Вы читаете книгу «Пелагеевы сны. Книга первая. Пока я сплю» онлайн

Пролог Наследие

Картонная крышка застряла на стыке и не поддавалась; Ирише пришлось поддеть её ножом. Картон хрустнул, и по комнате поплыл сухой, слоистый запах - сперва старая бумага и пыль, потом застарелый табак, а затем нечто, чему точного имени не находилось: то ли дешёвое мыло, то ли самая суть бабушкиного шкафа, где десятками лет лежали выглаженные платки, недописанные письма и вещи, давно утратившие назначение, но не утратившие права занимать место.

Коробка обнаружилась на верхней полке отцовской кладовки - в той её зоне, куда рука тянется в последнюю очередь и куда свозят всё, до чего ещё не дошли руки вынести приговор. После смерти Эдуарда квартиру разбирали долго и через силу. Каждая извлечённая вещь требовала суда: оставить, выбросить, кому передать. Родственники утомлялись, начинали ссориться, откладывали до следующей недели - и снова сходились среди сервизов, выцветших снимков и одежды, которую некому уже носить.

На крышке, отцовским почерком - крупным, с ровным наклоном вправо, - было выведено:

«МАМА. ТЕТРАДИ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».

Последние два слова подчёркнуты дважды.

Ириша усмехнулась. При жизни отец выслушивал рассказы бабушки с тем раздражённым недоверием, с каким слушают привычную байку, - и всё же сберёг её записи. Читал ли он их, Ириша так никогда и не узнала.

Внутри лежали школьные тетради в клетку, толстые общие - в серых и синих обложках, протёршихся на сгибах до белизны, - несколько блокнотов, пачка листов, перевязанная выцветшей тесьмой, и старый календарь за тысяча девятьсот восьмидесятый год. Там же, завёрнутая в пожелтевший носовой платок, лежала тяжёлая стеклянная пепельница - бабушкина, любимая. На полях календаря бабушка записывала всё, чего боялась упустить: когда заплатить за свет, кому вернуть три рубля, сколько соли класть на банку помидоров, в какой день ждёт Людмилу и когда Эдуард опять обещал приехать.

Подле одной из дат стояло, крупно:

«ЗАПИСАТЬ СОН. СРАЗУ. НЕ ЛЕНИТЬСЯ!»

Ириша провела пальцем по продавленной бумаге.

Пелагея Поликарповна гнала перо с таким нажимом, что иные буквы пробивали страницу насквозь и отпечатывались на обороте следующей. Строка сперва шла вверх, будто набирая воздуха, а потом резко обрывалась вниз. Важное подчёркивалось, особо важное обводилось в тщательную рамку, а подле иной записи вспыхивало сердитое, приписанное наискось: «Глупость», «Не так было», «Уточнить в следующий раз».

Почерк менялся вместе с годами. В первых тетрадях - крупный, уверенный, почти учительский размах. В последних буквы дрожали и теснились, будто им стало тесно на странице. Но голос оставался тем же.

Ириша открыла первую тетрадь.

На внутренней стороне обложки было написано:

«Если кто-нибудь когда-нибудь станет это читать, прошу не делать поспешных выводов. Я сама их делала достаточно».

Ниже, уже другими чернилами, добавлено:

«И почти всегда ошибалась».

Ириша улыбнулась. Именно так бабушка и разговаривала вслух: сперва объявляла что-нибудь с безапелляционной твёрдостью, а через минуту, не дожидаясь возражений, сама себя поправляла.

На первой странице стоял заголовок:

«Немного обо мне, чтобы было понятно, кому всё это приснилось».

Дальше начинался текст.

«Меня зовут Пелагея Поликарпова. Люди моего возраста обычно представляются с отчеством, потому что после шестидесяти имя без отчества звучит так, будто тебя либо собираются отругать, либо уже записали по уму в младшую группу детского сада.

Итак, я - Пелагея Поликарповна, шестьдесяти шести лет. За окном тысяча девятьсот восьмидесятый год. Живу одна. Дети взрослые, занятые, у каждого из них свои дела, неприятности и уважительные причины не приезжать. Телефона у меня нет, здоровье капризное, а потому разговоров в моей жизни стало так мало, что я начала разговаривать сама с собой.

Сразу предупреждаю: с ума я не сошла. По крайней мере, окончательно.

Старость вообще устроена несправедливо. Внутри человек иногда думает почти так же, как в тридцать лет, а тело каждое утро сообщает ему свежие новости: сегодня не сгибается колено, завтра тянет спину, послезавтра сердце решает напомнить, кто в доме хозяин. И всё-таки старость - это не только болезни. Это ещё привычка ничего не выбрасывать, никому сразу не верить и заранее знать, чем закончится разговор, который собеседник только собирается начать.

Но со снами я ошиблась. Они начались один за другим и очень быстро перестали походить на обычные. Я просыпалась, а потом при следующем засыпании или через некоторый промежуток времени возвращалась туда же, где всё оборвалось. Там были места, которых я никогда не видела, существа, о которых ничего не читала, и слова, смысла которых поначалу совершенно не понимала.

Одно из этих мест называлось Налойя. Звучит нелепо. Я знаю. Ещё нелепее то, что во сне оно казалось настоящим».

На этом месте Ириша остановилась.

Налойя.

Помнился ей и тот вечер, когда это название впервые прозвучало за семейным столом. Эдуард расхохотался, мать одёрнула его - не дразни пожилого человека - и тотчас заговорила о чём-то постороннем. Одна лишь Ириша потребовала рассказать всё с самого начала.

Ей было четырнадцать. Она носила юбку, которую отец находил возмутительно короткой, металась между призваниями - то актриса, то археолог, то писатель - и свято верила, что взрослые ровно половину самого на свете интересного попросту не замечают.

Позже, когда родные разбрелись по комнатам, Ириша осталась с бабушкой на кухне. Пелагея Поликарповна расставляла вымытые чашки по полкам и ворчала: зря, ох зря она вообще завела разговор о снах - лишь людей смешить.

- А мне интересно, - сказала тогда Ириша.

- Тебе сегодня всё интересно.

- Конечно, потому что ты нормально не рассказываешь. Начинаешь с одного, потом перескакиваешь на другое.

- Я не перескакиваю. Я забываю.

Бабушка водрузила чашку на полку и сердито воззрилась на собственную руку - точно та и была во всём виновата.

- Просыпаюсь - всё помню. И комнату, и музыку, и что мне говорили. А пока встану, пока лекарства приму, пока чайник поставлю - половина рассыпалась.

- Так записывай.

- Что записывать?

- Всё. Как проснулась - хвать тетрадь и пиши.

Внучка изобразила весёлую пантомиму, и они с бабушкой рассмеялись.

- Ой, и приставленная ты у меня, - вытирая выступившие от смеха слёзы, сказала бабушка. Ну, ты представь, - человек еле глаза разлепил, не понимает, на каком он свете, а ты ему сразу: пиши.

- Положи тетрадь возле кровати.

- Она у меня там мешаться будет.

- Тогда на табуретку.

- На табуретке лекарства.

- Лекарства подвинь.

Бабушка посмотрела на внучку поверх очков.

- Легко тебе распоряжаться моими лекарствами.

- Ба, ты же сама говоришь, что потом половину забываешь.

- Не половину… Треть.

- Сейчас была половина.

- Сейчас память хуже.

Ириша рассмеялась и, не дождавшись согласия, убежала в комнату. Через минуту вернулась со школьной тетрадью и положила её на стол перед бабушкой.

- Вот. Начинай.

- Сейчас?

- Сейчас напиши то, что ещё помнишь.

- И кому это нужно?

Прозвучало это без обычного ворчания. Ириша перестала улыбаться. Тон был знакомый: так бабушка говорила, когда заранее ждала, что от неё отмахнутся.

- Мне нужно, - сказала Ириша. - Я прочитаю.

- Ты сегодня прочитаешь. Завтра тебе другое понадобится.

- Неправда.

- Правда. В твоём возрасте каждый день новая жизнь.

- Тогда я всем своим будущим «я» прикажу это прочитать.

- Ишь, какая настойчивая, - фыркнула бабушка. - Вся в отца.

- Не-а. В тебя.

- Не льсти, - сказала Пелагея Поликарповна, но довольную улыбку скрыть не сумела.

- Я вырасту и напишу книгу.

- Про старуху, которой инопланетяне снятся?

- Почему нет?

- Потому что над такой книгой будут смеяться.

- Пусть смеются. Главное, чтобы читали, - заявила Ириша и для убедительности даже топнула ногой.

Бабушка долго смотрела на неё. Потом взяла тетрадь, повертела в пальцах и недовольно заметила:

- В клетку неудобно. У меня от этих клеточек мысли строем ходить начинают.

На другой день Ириша привезла ей две толстые тетради в линейку…

Воспоминание лопнуло. Под пальцами взрослой уже Ириши хрустнула ветхая страница.

Она снова сидела в отцовской квартире. За стеной переговаривались родные, в коридоре передвигали мебель.

Ириша перевернула страницу. В первых записях - россыпь разрозненных деталей, обрывки разговоров, названия. Дальше проступали уже целые сцены. Когда-то давно именно она надоумила бабушку писать о себе как о героине повести - ибо от первого лица Пелагее писать было неловко. Сначала она, помнится, возмутилась, а после всё же попробовала.

На первых страницах борьба с местоимением была особенно видна. Бабушка начинала с «она», потом, незаметно для себя, соскальзывала на «я», сердито зачёркивала целые строки и помечала на полях: «Опять полезло Я». Порою посреди самой серьёзной сцены всплывало замечание, к происходящему не имевшее ни малейшего касательства:

«Здесь Пелагея, вероятно, выглядела ужасно. Но поскольку зеркала рядом не было, утверждать не берусь».

Ириша листала медленно, узнавая знакомые интонации прежде, чем смысл. На одной странице бабушка возводила объяснение; через несколько - сама же его и рушила. Потом возвращалась к прежней мысли, но уже с оговорками. По этим страницам решительно нельзя было понять, во что Пелагея верила сама.

На одной странице стояло:

«Вчера решила, что всё придумала. Сегодня увидела место, которое не успела рассмотреть в прошлый раз. Оно было именно там, где я и ожидала. Не знаю, что это доказывает. Возможно, только то, что моё упрямство действует даже во сне».

Подле одного из незнакомых слов было приписано:

«Не уверена в произношении. Переспросила. Замолчал дольше обычного, а потом заявил, что уже объяснял. Видимо, опять недоволен, что я забыла. Вероятно, мужчины одинаковы везде».

Ириша фыркнула и машинально оглянулась - словно бабушка могла расслышать. За столом напротив - никого. Тетрадь лежала у неё на коленях. И вдруг Ириша поймала себя на том, что ждёт ответа: вот сейчас бабушка скажет «не выдумывай» либо сердито одёрнет руку, если её начнут поддерживать без спросу. Она помнила, как та щурилась, когда не верила, как ворчала на детей - и всё равно готовила больше, чем они были в силах съесть.

Голос вспоминался легко - но ответить было некому.

Ириша закрыла глаза, затем снова опустила их на страницу. Провела большим пальцем по продавленным буквам. Бумага, кляксы, кольцо от чашки - всё на месте. Вот только человека рядом давно не было.

После смерти бабушки тетради долгие годы оставались при Эдуарде. В семье о них почти не говорили: одни почитали записи чудачеством одинокой старухи, другие - попыткой отвлечься от хворей, третьи предпочитали вовсе о них не вспоминать. Ириша не раз просила отца отдать их ей - но он отговаривался: сперва сам разберусь.

Что именно успел понять отец, Ириша уже не спросит. Но коробку он надписал крупно и дважды подчеркнул: «Не выбрасывать».

Ириша взялась за вторую тетрадь, за третью. Заголовки тянулись чередой: сон первый, сон второй, сон третий. Названия мест повторялись. Разговоры подхватывались с той самой точки, где обрывались прежде. На полях проступали уточнения, вписанные дни спустя:

«Коридор был не белый, а почти прозрачный».

«Не уверена, что это музыка. Скорее звук, который почему-то вспоминается как музыка. Но ни одного знакомого инструмента услышать не могу».

«Сегодня увидела это снова. Значит, в прошлый раз не показалось».

Чем глубже уходило чтение, тем труднее становилось от записей отмахнуться. Слишком многое кочевало из тетради в тетрадь. Но и поверить было сложно. Пелагея сомневалась, раздражалась, шутила, винила собственную память, а то и прямо писала: «Возможно, всё это бред».

И всё-таки - продолжала.

На каждом шагу: «Не уверена», «Не так было», «Уточнить». Бабушка исправляла даже то, чего, кроме неё, проверить был не властен никто.

Вот что и тревожило Иришу.

Ириша снова разыскала первую тетрадь, поправила потрескавшуюся обложку и перелистнула на несколько страниц назад.

В верхнем углу бабушка вывела:

«Начинать отсюда. Всё предыдущее - разговоры и оправдания».

Ниже стоял аккуратный заголовок:

«Сон первый. Странное место».

Ириша провела ладонью по странице - словно разглаживала не бумагу, а расстояние между тем вечером и собой нынешней.

Потом придвинула лампу - и начала читать.

ЧАСТЬ 1. Голос Налойи

Глава 1. Сон первый. Странное место

Первое, что удивило Пелагею, - отсутствие боли. Правда, поняла она это не сразу. Открыв глаза, по многолетней привычке прислушалась к собственному телу, ожидая знакомой тяжести в груди и ломоты в пояснице: двух верных часовых, что являлись каждое утро без опоздания и приглашения. Тело почему-то молчало. Часовые не пришли.

Она осторожно приподнялась и села. Ничего не кольнуло, не потянуло, не заставило задержать дыхание и переждать первый болезненный толчок нового дня.

- Это что ещё такое? - пробормотала Пелагея, машинально проведя рукой по лицу в поисках очков.

Их тоже не оказалось, а когда она огляделась, то окончательно поняла, что находится не у себя дома.

Вокруг было светло, но определить источник света не удавалось. Он исходил не из окна или лампы, и не с потолка, а присутствовал в самом воздухе - мягкий, ровный, рассеянный, без теней и резких переходов. Белизна помещения светилась изнутри; стены казались почти прозрачными; углов не было видно, как не было двери и даже намёка на неё. И в этой округлой белизне крылось какое-то тихое насилие: комната не сообщала о себе ничего определенного, будто считала, что ей незачем объясняться перед той, что в ней очнулась.

Пелагея опустила ноги с низкого широкого ложа и медленно поднялась. Легко - не ища рукой опоры, не замирая перед первым движением. Вот это и насторожило. Не доверяя собственным ощущениям, она осторожно присела и снова выпрямилась.

Колени послушались без боли.

- Господи… - вырвалось у неё почти испуганно.

Порадоваться она этому не смогла, ибо от давно забытого состояния - оторопела. И в этом, если вдуматься, была вся Пелагея. Боль давно стала такой же привычной, как утренний чай, старый халат или таблетки на тумбочке; она была частью того порядка, которым Пелагея держалась последние годы, - частью, в сущности, её самой. А теперь исчезла - и вместе с ней куда-то делся привычный порядок вещей. Оставшись без боли, Пелагея на миг не поняла, кто она такая и на что, собственно, ей теперь опереться.

Она сделала несколько шагов по тёплому гладкому полу, едва заметно пружинившему под ступнями. Прохладный чистый воздух входил в лёгкие свободно, словно грудную клетку кто-то осторожно освободил от тугой повязки.

- Так, - сказала Пелагея, прислушиваясь к собственному дыханию. - Это уже интересно.

И тут пришла мысль попроще. И куда менее приятная.

- Неужто померла?

Она перекрестилась и снова огляделась, теперь уже пытаясь определить, похоже ли это место на загробный мир. Покойная Валентина Ивановна из соседнего подъезда, пережив однажды клиническую смерть, уверяла весь двор, что видела тоннель, яркий свет и что-то вроде ангелов. Здесь свет имелся, зато ни тоннеля, ни ангелов Пелагея не обнаружила, как не обнаружила и приличной лавочки, на которую можно было бы присесть, спокойно осмотреться и решить, что делать дальше.

Подойдя к ближайшей стене, она осторожно коснулась её ладонью. Под пальцами пробежала серебристая рябь, похожая на круги по воде, и Пелагея немедленно отдёрнула руку. Рябь исчезла. Подождав, она снова приложила ладонь. Поверхность посветлела прямо под пальцами, и в этом её отклике было что-то непривычно-живое, будто стена не стояла, а дышала, и дыхание это угадывалось под тонкой, как кожа, оболочкой белизны.

- Нет, - решила Пелагея. - Если это рай, то какой-то чересчур затейливый.

Помещение было почти пустым. Всё вокруг выглядело новым, чистым и совершенно безличным, будто здесь никогда не жили, не ели, не спали и не оставляли предметов не на своих местах, - и именно эта вылизанность, это отсутствие какого-либо человеческого беспорядка действовали угнетающе.

Пустота сама по себе её не пугала. Хуже было другое: она всё сильнее чувствовала на себе чужое внимание. Не ночной шорох в одинокой квартире, не шаги этажом выше - настоящее чужое присутствие. От него становилось не по себе.

Она резко обернулась, но за спиной были только ровный свет, прозрачная поверхность стены и едва заметное отражение, в котором невозможно было различить черты лица.

Это Пелагее не понравилось. Раз уж её занесло неизвестно куда, хотелось хотя бы убедиться, что она по-прежнему остаётся собой.

В тишине протянулся тонкий звук. Сначала Пелагея приняла его за звон в ушах. Потом он повторился, стал глубже, наполнил комнату - и всё равно было непонятно, откуда идёт.

Мелодией это назвать было трудно. Уж точно не песня, - скорее далёкий зов, который слышался не только ушами. Ничего знакомого, а внутри почему-то отзывалось.

И вдруг одно за другим вернулись три воспоминания, которые Пелагея прежде никогда не связывала.

Сначала возникли холодные мамины пальцы в переполненной теплушке, запах мокрой шерсти и тяжёлого человеческого дыхания, стук колёс. Тогда казалось, что весь мир движется куда-то во тьму, а мать держит её так крепко, словно одним этим ещё можно что-то спасти.

Потом - сырой подвал: колючая солома под щекой, далёкий гул, похожий то ли на взрыв, то ли на ветер, и ощущение, что мир может закончиться в любую минуту, а никто даже не успеет этого заметить.

Последним вспыхнул в памяти допрос в гестапо, где пахло табаком и холодной кожей, где задавали вопросы и долго смотрели в лицо, ожидая ответа, которого она не знала или не хотела давать. Именно тогда у Пелагеи был жар. Она почти не понимала, что происходит, а потом провалилась в темноту. Странный звук тогда пришёл неизвестно откуда, заглушил панику и увёл её в сон, где были свет, непривычная тишина и место, не похожее ни на деревню, ни на больницу, ни на церковь, ни на смерть.

Тот сон Пелагея много лет не вспоминала: мало ли что привидится в бреду и страхе. Но сейчас она узнала не мелодию, а скорее, само ощущение. И от этого становилось не по себе. Что, если то место никуда не исчезло и всё это время оставалось где-то рядом, за тонкой преградой? Что, если память, которую мы мним сброшенной в колодец, на самом деле лишь ждёт на дне, пока кто-нибудь не опустит ведро?

Музыка стихла. Пелагея осталась стоять, прижав ладонь к груди. Незнакомая комната теперь пугала меньше, чем мысль о её связи с тем давним сном.

- Этого ещё не хватало, - пробормотала она.

Загадок без разумного объяснения Пелагея не любила. А прошлого, которое возвращалось без приглашения, - тем более.

В этот момент раздался мужской голос:

- Пелагея…

Она вздрогнула и обернулась, хотя голос шёл сразу со всех сторон. Он был негромким, слишком ровным и почти лишённым привычной человеческой интонации, но за этой ровностью чувствовалось напряжение, будто говорящий тщательно контролировал каждое слово.

- Кто здесь? - спросила Пелагея.

Ответа не было. Потом голос спросил всё так же сдержанно:

- Ты меня слышишь?

- А ты как думаешь?

- Контакт установлен, - произнёс незнакомец с такой точностью, будто подтверждал результат наблюдения.

- Ты сейчас со мной разговариваешь или рапорт сдаёшь?

- Прости. Я должен был убедиться, что ты действительно меня слышишь.

- Убедился?

- Да… Наконец-то.

«Наконец-то» прозвучало тише, почти с облегчением. Пелагея насторожилась ещё сильнее. Так не говорят человеку, которого видят впервые.

- Мы, что ли, знакомы? - спросила она.

- Да, - ответил он слишком быстро. - Я был уверен, что ты этого не вспомнишь. Но мы знакомы, Пелагея.

- Ты, может, и знаком, а я тебя даже не вижу.

- Сейчас это невозможно.

- Очень удобно.

Пелагея медленно повернулась, пытаясь определить хотя бы направление, откуда доносится голос, но тот продолжал звучать отовсюду.

- Ну и кто ты такой?

- Меня зовут Лагей.

Имя ничего ей не сказало.

- Не помню никакого Лагея.

- Я знаю.

- Тогда зачем говоришь, что мы знакомы?

- Потому что это правда, даже если ты её не помнишь.

Ответ прозвучал настолько серьёзно, что Пелагея невольно поморщилась. Не нравились ей люди, которые с первых слов принимались разговаривать загадками и при этом делали вид, будто объяснили всё предельно ясно.

- Хорошо, Лагей, - сказала она. - Теперь объясни, где я нахожусь.

- Тебе не следует бояться. Контакт установился, но стабилизация ещё не завершена. Ты можешь видеть и слышать меня, а выйти из помещения пока не сможешь.

- Из какого помещения?

- Из инкубатора.

Пелагея фыркнула.

- Из какого ещё инкубатора? Я тебе что, цыплёнок?

В голосе возникла короткая запинка. Лагей явно пытался понять, какое отношение птица имеет к помещению.

- Нет. Это условное название.

- Название дурацкое.

- Вероятно, оно действительно неудачно.

Пелагея даже удивилась. Спорить незнакомец не стал.

- А само место, значит, удачное? - спросила она.

- Для своей цели - да.

Пелагея ещё раз огляделась. Белое помещение по-прежнему казалось слишком пустым и странным, но отрицать его красоту было бы нечестно.

- Красивое, - признала она неохотно. - Только непонятное.

- Ты видишь всё достаточно ясно?

- Всё, кроме тебя.

- Пока я не могу появиться рядом.

- Не можешь или не хочешь?

- Не могу.

- Ну конечно, - пробормотала Пелагея. - Я здесь как на ладони, а он не может.

Она собиралась задать следующий вопрос, но одна из стен дрогнула и стала терять молочную белизну. Поверхность не распахнулась и не исчезла, а медленно сделалась прозрачной, точно из воды уходила муть, и сквозь эту уходящую плотность проступало нечто такое, чему полагалось быть скрытым за камнем и облицовкой, но что теперь обнажилось разом - нагое, огромное и до странности спокойное в своей красоте.

Пелагея отступила на шаг и замерла. За стеной был город - хотя на человеческий он походил мало.

Под огромным прозрачным Куполом простиралась светлая равнина, и равнина эта лежала так плоско и вылизано, что казалась не землёй, а застывшим молоком, поверх которого, как гладкие раковины, выступали невысокие полупрозрачные сооружения, сросшиеся с основанием столь плотно, будто не были поставлены, а выросли из него. Дальше поднимались серебристые башни, расщеплённые в верхней части на тонкие пластины, - каждая башня венчалась этим расходящимся, острым, почти болезненно-хрупким гребнем, похожим на корону из расколотых рёбер; иные пластины дрожали на ветру, которого здесь, впрочем, не было. Между башнями бесшумно скользили странные капсулы, как светящиеся семена, что плыли по невидимым жилам воздуха, не касаясь ничего и никого. За прозрачной оболочкой Купола темнели фиолетовые горы: тяжёлые, крутые, и синева их казалась цветом старых чернил; а над ними, над всем этим, реяла огромная розовая планета -скорее даже нависала, как второе, более близкое и более безучастное небо, и от её розового света вся равнина под Куполом отливала слабым, нездоровым румянцем.

Но сильнее всего взгляд притягивали Нити. Они выходили из башен, пересекали высоту и терялись вдали - и тянулись эти нити не прямо, а с той ленивой, почти органической увертливостью, с какой тянутся в теле кровеносные сосуды или корни в почве: ни одного случайного изгиба, но и ни одной прямой линии. По одной Нити свет двигался длинными и короткими промежутками; затем тот же рисунок подхватила другая. Пелагея уже не слышала музыки, но вдруг узнала её ритм. Не мелодию, не отдельные звуки - тот самый порядок, от которого в памяти поднялись теплушка, подвал и допрос.

Она подошла к прозрачной поверхности и прижала ладонь. Под пальцами пробежала серебристая рябь, но город не исчез. Пелагея сделала шаг в сторону. Ближайшая башня сместилась относительно дальней, между ними открылся ещё несколько летящих капсул, а более крупная Нить, уходила широкой дугой за Купол. Это означало, что перед ней была не плоская картинка.

- Это не Земля, - произнесла она.

- Нет, - подтвердил Лагей.

- И на рай не похоже.

В его голосе послышалось недоумение.

- Почему ты решила, что это может быть рай?

- Потому что боли в теле у меня нет. А где ещё больной старухе проснуться здоровой?

Незнакомец не нашёлся с ответом. И Пелагея решила, что понятие рая придётся объяснять ему отдельно, если разговор продолжится.

- Как называется это место?

- Налойя.

Слово было незнакомым и всё-таки цепляло память. Где-то очень давно она уже его слышала - или ей так сейчас казалось.

- Налойя, - повторила Пелагея, проверяя название на слух. - И ты здесь живёшь?

- Да.

- В одной из этих банок?

- Если под банками ты понимаешь жилые капсулы, то да.

- Ну конечно. Банкой назвать нельзя, обязательно капсулой.

- Если тебе удобнее, называй их банками.

- Ещё бы ты запретил.

Она снова посмотрела на город. Свет продолжал переходить с Нити на Нить с неравномерными промежутками.

- Ты ждал, что я узнаю это место?

- Надеялся.

В этом одном слове не осталось ничего от прежнего рапорта.

- Почему?

- Потому что ты уже была здесь.

- По-твоему, была.

- Я хотел, чтобы ты увидела Налойю.

- Увидела. Красиво. Дальше что?

Голос Лагея стал тише.

- Я хотел, чтобы ты увидела дом.

Пелагея нахмурилась.

- Чей дом?

- Когда-то он был твоим.

Ей показалось, что она ослышалась.

- Ты меня с кем-то путаешь.

- Нет.

- Значит, врёшь.

- Нет, Гея…

Пелагея напряглась.

- Что ты сказал?

- Пелагея, - сразу поправился он.

- Нет уж, подожди. Сейчас было другое имя.

- Я ошибся.

- Ишь ты как просто. Ошибся он. Меня мать Пелагеей назвала, и другой я никогда не была.

- Пелагея, - повторил Лагей медленнее, уже без прежней уверенности.

Она смотрела на чужой город и чувствовала, как первоначальное удивление сменяется упрямством. Ей не нравилось, когда незнакомец сообщал, кем она была или должна быть, особенно если сам прятался неизвестно где и разговаривал загадками. Была, впрочем, в этом упрямстве и своя тихая оборонительная хитрость: легче отказать чужому имени, чем допустить, будто вправе существует где-то ещё одна, неведомая тебе Пелагея.

- Слышишь меня? Никакой Геи я не знаю.

- Слышу.

- Тогда запомни.

- Я постараюсь.

Странный ответ. Нормальный человек сказал бы «хорошо» или «прости». А этот - «постараюсь». И ведь говорил серьёзно, как о задаче, которую ещё предстояло решить.

В этот момент свет на ближайшей Нити сбился с прежнего ритма. Прозрачная поверхность под ладонью Пелагеи дрогнула, башни потеряли чёткость, а розовая планета за Куполом начала меркнуть.

- Подожди, я ещё не закончила.

- Пелагея, связь слабеет. Слушай меня, - быстро произнёс Лагей, впервые перебив её. - Не сопротивляйся.

- Чему не сопротивляться?

Но стены уже расплывались. Свет уходил, голос Лагея едва доносился.

- Мы продолжим, Пелагея.

- Это я сама решу.

Ей показалось, что Лагей хотел ответить, но слова не дошли. Последнее, что она успела увидеть, - несколько тонких нитей в прозрачной высоте и одну далёкую капсулу, в которой погас свет.

А между тем…

Пелагея проснулась от резкой боли в груди.

В комнате было темно, за окном едва серел летний рассвет, на серванте размеренно тикал будильник, а из приоткрытой форточки тянуло тёплой утренней сыростью. Под боком сбилось старое одеяло, и сердце колотилось так сильно, будто её только что заставили пробежать через весь двор.

Пелагея лежала, зажмурившись и сжав зубы. Больно было, конечно. Но ещё обиднее: совсем недавно это же тело слушалось без единого возражения, а теперь снова напоминало о себе каждой жилкой, точно обиженное возвращением. И в этой обиде, если быть честной, был свой тайный стыд: неужто и в самом деле тоскуешь по боли лишь потому, что она - твоя?

- Ну вот, - прошептала она. - Всё на месте.

Она нащупала тумбочку, стакан, пузырёк с лекарством. Таблетка выскользнула из пальцев и укатилась под кровать. Пелагея сердито выругалась, достала другую, положила под язык и прижала ладонь к груди. Оставалось ждать, пока боль хоть немного отпустит.

Постепенно дыхание выровнялось, и Пелагея смогла оглядеться.

Комната была самой обыкновенной и знакомой до последнего пятна на обоях: стул с наброшенным халатом, шкаф, сервант, фотографии детей, горшок с засохшим алоэ на подоконнике. На тумбочке рядом с лекарствами стояла тяжёлая стеклянная пепельница с двумя окурками, от которых шёл привычный горький, сыроватый запах. В дальнем углу зеленоватым светом мерцала флуоресцентная фигурка орла, привезённая несколько лет назад из Пятигорска: она светилась слабо и ровно, как гнилушка, и в её неживом зелёном огоньке было что-то упрямо-безутешное. По потолку скользили длинные полосы света от фар проезжавших по улице машин.

Никаких прозрачных стен, огромного купола и светящихся нитей не было и в помине. Всё находилось на своих местах, и только сердце продолжало биться слишком быстро.

- Приснится же такое, - сказала она и сама себе не поверила.

После ночного приступа ей обычно уже не удавалось уснуть. В голову лезло всё подряд: дети, деньги, поликлиника, хлеб на утро. До рассвета она ворочалась и сердилась, что не может заставить голову замолчать.

На этот раз в памяти удерживались совсем другие вещи: белая комната, странная музыка, имя Лагей, нелепое слово «инкубатор» и чужое имя, которым он назвал её по ошибке.

- Гея, - негромко повторила Пелагея и сразу поморщилась. - Выдумал тоже. Нашёл кого перепутать.

Она снова легла и закрыла глаза, пытаясь собрать увиденное заново. Обычный сон уже через несколько минут начинал путаться и расползаться. А этот неожиданно цепко держался в памяти.

Пелагея помнила не только общий вид города, но и расстояние между «банками», медленное движение капсул, серебристые башни и нити, уходящие в прозрачную высоту. Ей казалось, что, снова оказавшись там, она сумела бы узнать это место моментально.

Вот это и тревожило. Сон помнился слишком хорошо - и, что ещё хуже, Пелагее не хотелось его забывать. Впервые за много месяцев мысли были не о боли, покупках и том, кто опять не приехал навестить. Ей хотелось знать, что будет дальше.

Лагею она не верила. Геей себя не считала, чужой город домом - тем более. Но снова увидеть Налойю хотелось: потребовать объяснений и понять, почему та давняя музыка спустя столько лет привела её именно туда.

И с этой мыслью Пелагея неожиданно легко уснула.

Глава 2. Сон второй. Встреча

С того первого сна минуло несколько недель, и за все эти недели Налойя больше Пелагее не снилась. Этого, по здравом размышлении, следовало ожидать: сны, в отличие от инсультов, редко являются дважды.

Намерение навестить Зинаиду Семёновну, жившую через два дома, оформилось у Пелагеи к полудню и до самого вечера не нашло себе оправдания. Оправдания, впрочем, имелось в достатке - столько, сколько полагается порядочной женщине её круга: во-первых, они давно не виделись; во-вторых, Зинаида всё ещё не отдала выкройку домашнего халата, обещанную ещё в прошлом месяце; в-третьих, следовало наконец выяснить, вернулась ли зинаидина дочь из Сочи. Ни одно из этих соображений не объясняло, зачем она идёт. Настоящая причина была проще и стыднее: Пелагея провела день одна, и к вечеру собственный голос, единственный, звучавший в квартире, начал её утомлять.

Короткие седые волосы она причесала с той тщательностью, какую полагалось тратить только на похороны и паспортное фото, и надела лёгкое платье - то самое, что после многочисленных стирок держалось в переходном состоянии: цвета ещё не утратило окончательно, но и прежним его уже назвать нельзя было. Некоторое время Пелагея изучала себя в зеркале с тем отстранённым любопытством, с каким разглядывают чужую вещь, случайно попавшую в дом. Результат был обыкновенный: старше, чем хотелось бы, но и лучше, чем она имела право ожидать после почти бессонной ночи. Тени под глазами залегли привычно, щёки слегка осунулись - зато волосы лежали идеально, а это, по опыту Пелагеи, уже немало. Перед выходом она привычной рукой проверила содержимое сумки: ключи, носовой платок, пачка сигарет, спички. Всё на месте; можно было идти.

- Сойдёт, - решила она. - Не на смотрины же.

Но слово «смотрины», сорвавшись с языка, потянуло за собою всё остальное - голос из сна, белую комнату без углов и то нелепое имя, которое все эти дни всплывало в памяти Пелагеи, как всплывает в реке то, что забыли вытащить из воды. Имя было незнакомое, нескладное и, что хуже всего, не желало забываться, словно прилипло.

Пелагея поморщилась, будто отведала чего-то кисловатого.

- Чего только ночью не привидится, - пробормотала она, обращаясь к зеркалу, которое, как водится, не ответило.

Заперев квартиру, и проверив дверь дважды, она медленно двинулась вдоль длинного многоэтажного дома. Вечер выдался тёплый, из открытых окон неслось всё то, чем обыкновенно наполняется вечерний двор: голоса, звон посуды, где-то надрывно плакал ребёнок, а из дальней квартиры басил телевизор, передававший, судя по интонациям, нечто патриотическое. На лавке у подъезда две женщины обсуждали чью-то невестку с такой осведомлённостью и такой безжалостной точностью в деталях, словно обе состояли при ней личными секретарями и давно уже вынашивали мысль о собственной отставке. Невдалеке несколько мальчишек гоняли мяч между бельевыми столбами, не обращая ни малейшего внимания на возмущённые крики взрослых. Всё это было знакомо, обыкновенно и надёжно, как старая обувь, к которой давно привыкла нога.

Пелагея свернула на аллейку, зажатую между высокими тополями и разросшимися кустами сирени. Сирень уже отцвела, но в густой листве ещё держался слабый сладковатый запах - тот самый, что бывает только в определённые вечера, когда цветение прошло, а память о нём ещё осталась; к нему примешивались пыль, нагретый асфальт и дым от чьего-то вечернего костра, над которым, без сомнения, уже сейчас ссорились из-за шашлыка.

До дома Зинаиды Семёновны оставалось, по существу, рукой подать, однако ноги уже начали тяжелеть. Раньше Пелагея прошла бы такое расстояние, не задумываясь и, возможно, не заметив. Теперь всякое расстояние приходилось заранее делить на приемлемые части: сперва дойти до угла, потом пересилить себя до следующей лавки, а там уж можно сделать остановку у школьной ограды и постоять, притворяясь, будто остановилась посмотреть на детей, - хотя дети её давно не интересовали и притворялась она, по чести, перед самой собой.

- Отличная жизнь, - проворчала Пелагея, обращаясь к сирени. - Главное - всё правильно рассчитать, как наступление.

Она как раз примеривалась к остановке - найти бы лавку или хотя бы тень от ограды - когда услышала музыку.

Пелагея остановилась так резко, что протестующе заныло колено. Первой явилась самая простая догадка: музыка доносилась из какого-нибудь окна. Однако же ни радио поблизости не было, ни магнитофона, ни тех доморощенных гитаристов, что по вечерам терзают слух до поздней ночи. Музыка возникала не столько в воздухе, сколько внутри самой тишины - тонкая, протяжная, лишённая привычного земного ритма, словно кто-то вытягивал длинную ноту там, где следовало бы молчать.

И она её уже слышала. Не нечто похожее - нет, ту же самую; Пелагея была в этом уверена. Узнавание пришло прежде испуга, точно кто включил свет, в памяти вспыхнула светлая комната, без углов, - прозрачная стена и мужской голос, который назвал её чужим именем: Гея.

Музыка была тиха, но отозвалась на неё Пелагея раньше, чем успела решить что-либо сознательно. Боль в ногах отступила - подалась, как подаются, уступая дорогу; дышать сделалось легче, и вечер вокруг утратил прежнюю плотность, словно из него вытянули какую-то тяжесть. Шум двора отдалился, голоса приглушились - и это при том, что люди продолжали разговаривать, дети кричать, а вдали по улице всё так же проезжали машины; мир ещё держался, но ощущения от него были совсем другие. Пелагея оглянулась. Аллейка была пуста - нереально пуста для этого часа, когда по ней обыкновенно ещё бродят собачники и неторопливые соседи.

- Значит, опять сон, - произнесла она с деланой уверенностью, но собственного голоса почти не узнала: он прозвучал глуше, чем она ожидала, словно доносился из какой-то глубины.

Сон - если только это был сон - начался без предупреждения. Ни темноты, ни падения, ни пробуждения в незнакомом помещении; ничего из того, что полагается по всем правилам сновидения. Только что она шла к Зинаиде Семёновне - и вот уже всё вокруг сделалось каким-то другим, причём Пелагея не могла бы сказать, когда именно совершилась эта перемена.

Музыка тянулась со стороны школьного стадиона. Пелагея глянула туда, где за сиренью виднелась низкая металлическая ограда. Разумеется, можно было развернуться, дойти до Зинаиды, выпить чаю, обсудить чужих детей и сделать вид, что ничего не слышала, - то есть поступить так, как пристало здравомыслящей женщине её лет. Но одна мысль о том, чтобы пройти мимо, вдруг привела её в раздражение, и раздражение это было тем сильнее, что причины его она не могла бы объяснить.

Ведь все последние дни ей хотелось понять, что, собственно, означал тот странный сон с музыкой. И вот теперь, когда ответ, возможно, лежал в нескольких десятках шагов, с её точки зрения, испугаться было бы непростительно глупо.

- Ну, хоть во сне можно позволить себе безрассудство, - сказала Пелагея и, немного подумав, добавила с тем здравым смыслом, который не оставлял её даже в сновидениях: - В разумных пределах.

Узкая тропинка между кустами - утоптанная, с бледной пылью по серединке - вывела её к школьной ограде. Калитка, как всегда, была не заперта. И стадион предстал перед нею во всём своём привычном убожестве: вытоптанное, с проплешинами голой земли футбольное поле; ворота - облупленные, без сетки, перекладина у одной из них заметно просела; бледные, почти стёршиеся полосы разметки; два турника, из которых один изрядно покосился; и шеренга скамеек на обочине поля, сиденья которых давно уже были источены дождями и солнцем до состояния старого дерева, что крошится под пальцем. У дальнего края поля лежал забытый кем-то мяч. В неглубокой луже возле беговой дорожки, окружённой растрескавшейся резиной, мутно отражалось вечернее небо. Всё здесь было до боли знакомо и буднично. Но, вот посреди этого привычного убожества лежало нечто, чему здесь не было места.

Сперва Пелагея приняла это «нечто» за каплю - громадную, гладкую, стёкшую на вытоптанную землю и застывшую на полдороге, или за выплеснутый из невидимого огромного ковша металл, который успел остыть, но не успел потерять форму. Однако его поверхность не держала отражений: ни школы, ни тополей, ни темнеющего неба. Местами она казалась матовой и плотной, как старая кость; местами - почти прозрачной. Стоило задержать на ней взгляд, как по поверхности медленно проходил свет, не отбрасывая тени, словно что-то ворочалось внутри - невидимое и недовольное чужим вниманием.

Пелагея не нашла на нём ни одной щели, за которую глаз мог бы зацепиться.

«Нечто» не гудело, не сверкало и не дымило. Лежало посреди школьного поля с такой спокойной, безучастной тяжестью, что облупленные ворота и покосившаяся ограда при нём казались чем-то наносным - недолговечным, едва державшимся на земле.

Пелагея машинально стиснула ручки сумки - привычный жест, посредством которого она обыкновенно приводила себя в чувство.

- Вот теперь, - сказала она сумке, - уж точно сумасшествие.

Она даже, на секунду, всерьёз подумала, не позвать ли какого-нибудь проходящего мимо соседа, чтобы тот, так сказать, разделил с нею ответственность. Затем вспомнила, что всё ещё считает происходящее сном, и почувствовала себя ещё глупее. Звать людей на помощь во сне было занятием примерно столь же полезным, как жаловаться соседям на собственные разговоры вслух: в лучшем случае не помогут, в худшем - заподозрят неладное.

Музыка оборвалась - не стихла, а как бы моментально обрезалась. На гладкой поверхности сооружения проступила вертикальная линия - тонкая, словно царапина, проведённая изнутри ногтем. Она раздалась вширь, превратилась в тёмный проём, и из этого проёма, как язык изо рта, выдвинулась полупрозрачная площадка. Под нею пространство дрогнуло, сгустилось и вылепило несколько широких ступеней - словно из невидимой глины.

В тёмном проёме обозначился силуэт - высокий, узкий, возникший не сразу, а проступивший по частям: сперва плечи, потом голова, потом ноги. Незнакомец сошёл на траву и остановился в нескольких шагах от огромной капли. На школьном стадионе, по соседству с мятым мячом и неприличным словом, намалёванным на стене, он выглядел тем более невероятным, что был слишком высок, слишком прям и слишком спокоен.

Сложён он был, как пловец: широкие плечи, длинный ровный корпус и длинные ноги - и при этом никакой выпуклой мускулатуры, никаких тех рельефов, которыми обыкновенно щеголяют мужчины, желая понравиться. Светлая сиреневая одежда, в которую он был одет, выглядела цельной - ни застёжек, ни пояса, ни единого заметного шва, словно ткань эту не сшили, а вырастили прямо на нём. Воротник стоял высокой твёрдой стойкой, напоминая обод, надетый прямо на шею, и по нему, как по сосуду с протекающей внутри жидкостью, пробегали световые полосы.

Нижнюю часть лица закрывала полупрозрачная маска - она прилегала к коже плотно, как вторая кожа, и матово мерцала. От скул к ушам и вниз, по шее, тянулись слабые световые линии, тоньше волоса, придавая лицу сходство с дорогим манекеном, у которого сквозь щели пробивается внутреннее освещение. Пелагея смотрела во все глаза, совершенно забыв о приличиях - но, впрочем, какие приличия полагаются при встрече с инопланетянином, навряд ли кто-нибудь вообще знал.

Он, в свой черёд, смотрел долго и сосредоточенно; Пелагее даже показалось, что он сравнивает с чем-то, как сравнивают полученную посылку с описанием, данным отправителем.

- Пелагея, здравствуй, - произнёс он. - Вот мы и встретились. Я - Лагей.

Она тотчас узнала этот голос - тот самый, из белой комнаты. Теперь он принадлежал существу, стоявшему перед нею на вытоптанной траве, и оттого пугал сильнее, чем пугает разговор с пустотой, ибо пустота, по крайней мере, не имеет лица.

- Ну, здравствуй, коль не шутишь, - сказала Пелагея, стараясь не выдать волнения, хотя волнение, надо признать, было из тех, что не очень-то скроешь.

Пришелец не шелохнулся, но в самой его неподвижности обозначилось нечто настороженное - так настораживается человек, ожидавший одного и заставший другое.

- Ты сохранила память о первом контакте?

- Контакте? - переспросила Пелагея. - Хм. Помню белую комнату, музыку, инкубатор ваш, Налойю. И ещё помню, как ты назвал меня чужим именем.

Лагей поднял руку к шее, за левое ухо, и коснулся её двумя длинными пальцами. Только тут Пелагея заметила, до чего непривычно узкими были его кисти - тонкокостными, словно он никогда не знал тяжёлой работы. Жест этот выглядел почти машинальным; в тот же миг на тёмной симметричной вставке, помещённой в центре груди, вспыхнули геометрические фигуры - словно внутри вставки, под стеклом, кто-то чертил быстро и точно.

- Стало быть, память сохранилась полнее, нежели я рассчитывал, - заключил он тоном человека, подводящего итог скорее себе, чем ей.

Пелагея поджала губы.

- Опять рапорт сдаёшь? - осведомилась она. - Ты уж разговаривай со мной, ежели начал, а не со своими расчётами.

Лагей чуть склонил голову - и этим маленьким движением сразу стал казаться не таким уж неприступным; так громадное здание отступает и кажется меньше, стоит отойти от него на несколько шагов.

- Прости. Я не предполагал, что ты удержишь последовательность контакта.

- А я, - возразила Пелагея, - не предполагала, что встречу на школьном стадионе двухметрового инопланетянина. Нынче, видно, у всех сюрпризы.

Лагей задержал на ней взгляд. Страху отчего-то поубавилось, зато неловкости прибавилось, и Пелагея не могла бы сказать, что её смутило больше. Давно - очень давно - ни один мужчина не смотрел на неё так: так, словно за морщинами и сединой он различал что-то, чего не различала уже и она сама.

Маска на лице инопланетянина посветлела; тонкие симметричные полосы сложились от центра к краям и бесшумно ушли к ушам, а затем воротник словно втянул их в себя.

Механизма этого Пелагея не успела разобрать; она лишь увидела теперь его лицо целиком - впервые.

«Красивый мужчина, нечего сказать, - подумала она с тем спокойным признанием очевидного, какое бывает у женщин, давно переставших льстить мужчинам. - Только красив как-то непривычно: не той красотой, что складывается из удачных черт и живого выражения, а слишком уже спокойной - словно нарисованной, и нарисованной, притом, очень искусно».

Лицо было зрелым, но на нём не оказалось ни единой из тех отметин, какими годы обычно метят человека: ни морщин у глаз, ни складок у рта, ни усталости, что проступает в лице ближе к сорока. Скулы проступали отчётливо, гладкая кожа с лёгким оливковым оттенком. Тёмно-пепельные волосы были убраны назад и не двигались, словно схваченные невидимым гребнем.

Взгляд его был почти человеческим - почти, но не совсем; и это «почти» обнаружилось лишь тогда, когда Пелагея заметила, что зрачок у него меняет форму не плавно, как у человека, а отдельными, едва различимыми сегментами, точно внутри глаза работал какой-то скрытый механизм. После этого смотреть ему в глаза сделалось труднее; впрочем, и отвести взгляд она почему-то уже не могла.

- Так, значит, ты и есть Лагей, - сказала она наконец, словно разрешая самой немного расслабиться.

Он едва склонил голову в знак согласия.

- А я, стало быть, по-твоему, всё-таки Гея?

- Я нашёл тебя там, где искал её.

- Это не ответ.

- Другого у меня пока нет.

- Я ведь, кажется, в прошлый раз уже говорила: меня зовут Пелагея.

- Я помню.

- Тогда уж говори со мной, а не с той, которую ты надеешься во мне отыскать. Я, уж точно, вижу тебя впервые и ничего тебе не должна.

Световые линии на шее Лагея вспыхнули неровно: справа ярче, нежели слева, и Пелагее показалось - хотя, быть может, она и придумала, - что в этом неравенстве выразилось нечто вроде замешательства.

- Гея тоже ничего мне не должна. Перед её исчезновением мы были по разные стороны. Искать её решил я.

Мысль о том, что кто-то искал её - не кого-то, а её саму, - проникала туда, куда разумные возражения не достигали. Можно было не верить ни единому его слову, но от этого чувства, что она кому-то нужна, отмахнуться уже не удавалось.

- Ты искал Гею. А нашёл меня. Так?

- Я искал ту, с которой не успел закончить разговор.

- Вот и разговаривай с ней, когда найдёшь. А перед тобой пока Пелагея, и с неё, я думаю, достаточно.

Сегменты в его зрачках перестроились с некоторым запозданием - будто аппарат внутри глаза сработал не сразу.

- До сегодняшнего дня я не видел между вами различия.

- А теперь? - допытывалась Пелагея.

Лагей перевёл взгляд на странное сооружение и лишь затем ответил, словно ответ требовал от него некоторого усилия.

- Теперь не знаю.

Любопытство в Пелагее победило привычное желание сказать колкость.

- И долго ты искал?

- Почти две тысячи лет.

Она помолчала. Цифра была из тех, что не укладываются сразу.

- Сколько?

- Почти две тысячи лет, - повторил Лагей тем же тоном, каким, вероятно, назвал бы расстояние от одного берега до другого.

- Стало быть, и тебе самому - за две тысячи?

Он кивнул. А Пелагея окинула его взглядом. На вид Лагею нельзя было дать больше сорока пяти; она видела мужчин, которые к пятидесяти выглядели куда хуже.

- Хорошо сохранился, - сказала она. - Подозрительно хорошо.

По лицу Лагея нельзя было понять, отличил ли он похвалу от упрёка.

- И всё это время продолжал искать? - спросила она уже серьёзнее.

- Да.

Для яви всё это было, разумеется, нелепо. Для сна - напротив, чересчур уж последовательно: сны редко бывают так логичны. Ей хотелось уйти - и в то же время расспросить его обо всём, и эти два желания спорили между собою, не уступая одно другому. Лагей не уговаривал; он просто смотрел. И почему-то это беззвучное ожидание удерживало её сильнее всяких уговоров.

- Итак, - подвела итог Пелагея, - зачем я здесь? Только уж объясни по-человечески, без твоих научных слов.

- Чтобы удержать контакт дольше и понять, почему он вообще возник, - произнёс Лагей и указал на мерцавшее в сумерках сооружение. Оно занимало, добрую половину школьного поля, и от того, что глаз к нему привык, - перестало казаться чем-то пугающим.

- Это твой корабль?

- Мы называем его линзой.

- То есть ты на ней прилетел?

- Не совсем так. Скорее она формирует и удерживает контакт с тобой.

- Вот оно что, - изумилась Пелагея. - И что же эта твоя линза со мной делает?

Лагей опустил взгляд к тёмной вставке на груди. Геометрические линии внутри неё менялись быстрее, чем прежде, - так меняются показания прибора, которому задали трудный вопрос.

- Я рассчитывал только на устойчивый контакт. Он получился. Как именно - пока не знаю. Есть гипотеза: линза переводит… - он помедлил, словно подбирая слово, - возможно, переводит точку твоего присутствия с Земли на Налойю. Земное тело должно оставаться там, где ты уснула.

- Должно? - переспросила Пелагея, цепляясь это слово.

- Я не могу наблюдать его отсюда, поэтому не стану утверждать наверняка.

- А что же тогда находится здесь и сейчас? - допытывалась она. - Сознание? Память? Душа?

- Я не знаю точного земного определения. Ты сохраняешь память, волю, чувства и способность выбирать. Пока это всё, что я могу установить. Для этого нужно, что бы ты вошла в линзу.

От открытого признания в неведении Пелагее сделалось тревожнее, нежели от всех его объяснений: объяснения хотя бы давали ощущение, что кто-то знает, что делает.

- А это безопасно для меня?

- Не скажу, насколько. Но если связь станет опасной, я постараюсь её прервать.

- Хорошо, что сказал сейчас, - заметила Пелагея с мягкой иронией. - Хотя подозреваю, для начала ты решил заинтересовать меня настолько, чтобы риск уже не остановил.

Лагей и не подумал возражать.

- Мне необходимо понять, почему контакт стал возможен и почему ты сохранила память о Налойе. Но продолжать без твоего согласия я не стану.

- Тогда начни с того, чтобы не решать за меня, кто я.

Пелагея снова взглянула на линзу. Страшно было - слов нет, страшно. Но уйти сейчас означало бы потом изводить себя вопросами без ответа, а это, по её опыту, пострашнее любого разового испуга.

- Я войду. Не потому, что доверяю тебе или поверила в эту твою Гею. Мне самой любопытно, что со мной происходит и зачем ты меня нашёл.

Пелагея поставила ногу на прозрачную ступень. Ступень была твёрдой - твёрже, чем выглядела, - и под весом тела слегка замерцала, будто под ней что-то отозвалось. Лагей шёл на шаг позади; обувь его - открытая, похожая на римские сандалии - не издавала ни звука, и Пелагея то и дело оглядывалась, чтобы убедиться, что он всё ещё идёт, а не исчез. Помощи он не предлагал, но и не торопил, и это почему-то раздражало.

Внутри не оказалось ни коридора, ни кабины - ничего из того, что, по мнению земной женщины, полагается иметь внутри космического корабля. Светлое, почти пустое пространство развернулось сразу, целиком, словно Пелагея шагнула не в помещение, а в нутро чего-то живого. Стены меняли прозрачность вслед за её взглядом - делались то матовыми, то сквозными, - а в центре, не касаясь пола, висели два сиденья.

- А как ты управляешь этой штукой, - спросила она, - если здесь нет ни приборов, ни рычагов, ни хоть какой-нибудь кнопки?

- Линза связана с моими внутренними системами и реагирует на намерение. Отдельный механизм управления ей не требуется.

- Значит, она слушается тебя почти как часть собственного тела?

- Не совсем. Скорее мы на время становимся частью одной системы.

Пелагея поглядела на тёмную вставку у него на груди. Ни руля, ни кнопок, ни приборной доски. И тут её осенила мысль, от которой стало не по себе: а вдруг и сам Лагей уже давно не замечает, где кончается его собственная воля и начинается работа линзы?

- Удобно, - сказала она. - Только я бы на твоём месте сначала выяснила, кто кем управляет.

Лагей указал на висящее кресло, и она с опаской села. Кресло мягко приняло форму тела - подалось под нею, обхватило и замерло, точно прежде бывало в иных формах и теперь привыкало к новой. Лагей сел рядом и прикоснулся к вставке на груди; по ней прошёл короткий серебристый импульс, похожий на предсмертную судорогу маленькой молнии.

- Сейчас тебе покажется, будто мы поднимаемся, - предупредил Лагей. - Линза показывает переход как движение. Означает ли это настоящее перемещение, я пока не знаю.

- Очень понятно объяснил, - пробормотала Пелагея. - Прямо как в яслях.

Никакого рывка не последовало - а жаль, рывок Пелагея ещё могла бы понять. Стены и пол сделались прозрачными, и стало видно всё: и стадион, и школу, и верхушки тополей, беззвучно уходившие вниз, - вниз, хотя сама Пелагея никакого движения не ощущала, словно двигалось всё вокруг, а не она.

- Господи, - прошептала она, заворожённая и не в силах отвести взгляд от мбыстро удаляющегося знакомого пейзажа.

Когда же город исчез под облаками, и над ними разверзлось темнеющее небо, Пелагея и вовсе, сжав зубы, вцепилась в сиденье. На вставке у Лагея проступило несколько новых световых линий.

- Линза может снизить интенсивность твоих эмоций до конца перехода, - сказал он.

Пелагея повернулась к нему.

- Каких именно эмоций?

- Страха, растерянности и других реакций, которые могут нарушить твоё внутреннее равновесие и устойчивость контакта.

Он говорил об этом с тем спокойствием, с каким говорят о настройке радиоприёмника или о поливе цветов, и это спокойствие было страшнее прочего. Пелагея поглядела на светящиеся линии у него на груди и только тут поняла: Лагей предлагал не утешить её словами - он предлагал добраться до самого чувства.

- И вы часто так делаете?

- Когда эмоция мешает работе системы, её стабилизируют.

- Мои чувства - не часть твоей системы, - отрезала Пелагея.

- Поэтому я и спрашиваю.

- Тогда вот мой ответ: нет. Что бы со мной ни происходило, чувствовать это я предпочитаю сполна, до последней капли, будь то страх или что другое.

Лагей погасил линии на вставке без возражений, и Пелагея не знала, считать ли это уважением к её воле или же простой отметкой: «отказалась».

В этот миг земной свет исчез - разом, как задувают свечу. Вокруг сгустилась темнота, густая и плотная, как войлок, а затем в ней проступили тонкие световые линии, переплетавшиеся во всех направлениях: они тянулись, сходились, расходились, и от всей этой паутины исходило ощущение древности и какого-то незаметного, но непрерывного движения. Ни скорости, ни перемещения Пелагея так и не чувствовала - и это отсутствие ощущений было самым тревожным, словно линза висела в некой точке, где движения не полагалось вовсе.

- Где мы? - спросила она в замешательстве.

- Линза показывает это как промежуток между точками контакта. Где мы находимся в действительности, я не знаю.

За стеной шёл свет, перемешанный с туманом, - густой, как сгущённое молоко, но ещё и слепящий. Впереди сияние разбухало, набирало массу, и из него выступала планета - медленно, как выступает из темноты гравюра, когда к ней подносят свечу: серебристые низины, тёмные, тяжёлые материки и Купола - прозрачные, как замёрзшее дыхание на стекле, и всё же весомые, словно выточенные из льда. Над ними было разлито розоватое сияние огромного небесного тела- спутника, которое висело рядом и освещало планету ровно, без теней, так, что всё на ней казалось одновременно освещённым и застывшим.

А вокруг, во все стороны, насколько хватало взгляда, тянулись Нити - бесчисленные; одни уходили к поверхности планеты, другие расходясь и сплетаясь вновь, терялись в пустоте. И от всей этой розовой паутины веяло чем-то не грозным и тревожным, а скорее древним и терпеливым - как от ветвей дерева, которое пережило уже несколько лесов.

- Это… - выдохнула Пелагея; далее слова ей изменили, как изменяют при встрече с тем, о чём долго только слышали.

- Налойя, - сказал Лагей. - Добро пожаловать.

- Какая же она… - начала Пелагея и осеклась.

Слово «красивая» было из тех, что годятся для открытки. Налойя же была огромна, спокойна и - Пелагея поняла это яснее всего - одинока; перед нею хотелось не любоваться, а молчать.

Лагей встал рядом. Приближались Купола - медленно, так, что глаз различал подробности: между ними двигались платформы, а Нити расходились перед линзой, образуя проход, - если только Пелагее это не мерещилось.

Ещё недавно она уверяла себя, что только посмотрит. Теперь уже и сама не верила, что на этом остановится, - и это недоверие к себе было, пожалуй, самым честным из всего, что она успела почувствовать за этот долгий день.

А между тем…

Жизнь, разумеется, шла своим чередом.

К овощному магазину Пелагея пришла несколько позже обычного и по одному только виду очереди поняла, что привезли помидоры.

Очередь начиналась от дверей, огибала угол здания и заканчивалась почти у мусорных баков. Люди стояли, снабжённые кто сумкой, кто авоськой, кто и вовсе эмалированным ведром, и на лицах у всех было выражение терпеливой обречённости, которое в советском человеке формировалась столь же успешно, сколь и грамотность. Очередь советского человека не удивляла; она была для него естественна, как дыхание.

Пелагея остановилась в самом хвосте и тяжело перевела дух. Она намеревалась взять килограммов шесть. Себе столько не требовалось - одной столько не съесть, - но хотелось закатать несколько банок для детей. Люда любила помидоры в собственном соку. Эдик же каждый год, категорично уверял, что никакие заготовки ему не нужны, и потом, как ни в чем не бывало, первым открывал привезённые банки.

- Вот ведь, - пробормотала она. - Не нужны, значит. Только исчезают почему-то чересчур быстро.

Стоявшая впереди женщина с объёмистой хозяйственной сумкой обернулась, окинула Пелагею взглядом и тут же потеряла к ней всякий интерес - решила, верно, что старуха разговаривает сама с собой, а таких в очереди полагалось игнорировать.

Очередь двигалась медленно, с тою мерной неторопливостью, какая бывает лишь там, где от стоящих ничего не зависит. Через десять минут у Пелагеи заныла поясница; ещё через десять начало тянуть колено. Она переносила вес с ноги на ногу, но легче не становилось, ибо и нога-то была, по совести, не лучше другой. Впереди, в голове очереди, спорили о том, сколько ящиков привезли и всем ли хватит, - спорили с той горячностью, какая полагается при решении таких серьезных вопросов. Мужчина в рабочей куртке попытался пройти без очереди, уверяя, что ему «только спросить», и немедленно вызвал общее возмущение, - которое, впрочем, было скорее ритуальным, нежели искренним, и угасло бы тотчас, до следующего «злоумышленника». Две женщины позади Пелагеи обсуждали, у кого из их знакомых муж больше пьёт, причём обе говорили об этом с такой гордостью, словно участвовали в соревновании, где первое место давало право на уважение.

Пелагея поглядела на лавку возле магазина. Та была занята тремя крепкими женщинами средних лет, которые, по всему было видно, вставать не собирались, - лавка в их понимании была завоёвана и теперь подлежала круговой обороне.

- Простите, можно я немного посижу? Ноги уж очень разболелись, - в слабой надежде обратилась к ним Пелагея.

- У всех болят, - ответила одна из них, даже не повернув головы. - Мы тоже с работы устали.

- Понимаю, - кивнула Пелагея. - Потому и спрашиваю, а не требую. Сидите уж. Я уж как-нибудь.

Она отвернулась прежде, чем раздражение успело перейти в ссору. Раньше, в прежние годы, она непременно отпустила бы что-нибудь резкое, - и, вероятно, сама бы от этого резкого потом страдала. Теперь же сил на праведный гнев ей было жаль почти так же, как и денег. Тем временем очередь продвинулась на несколько шагов, и Пелагея вместе с нею.

И тут, в этой очереди, среди запаха пота, дешёвых сигарет, Пелагея вдруг вспомнила не столько лицо Лагея, сколько-то внимание, с каким он слушал каждое её слово. Возможно, для него она была всего лишь непонятным результатом опыта или следом исчезнувшей Геи, - всё равно. Рядом с ним она впервые за много лет почувствовала себя не полезной детям и не больной старухой, а просто человеком, чей ответ действительно был интересен.

Когда-то, в давно прошедшие времена, ей казалось, что если мужчина вот так слушает тебя и ждёт ответа, то с этого-то и начинается любовь. Жизнь, впрочем, впоследствии отучила её верить в подобные вещи, и отучила основательно. Мало ли что стоит за вниманием: любопытство, жалость, собственная выгода, а то и просто вежливость. У Лагея же, по всем вероятиям, и вовсе был научный интерес, который любви не сродни ни в малой степени.

«В моём возрасте не выбирают», - привычно одёрнула она себя и тут же рассердилась на эту привычную мысль.

Но даже если за вниманием Лагея стоял один только научный интерес, - почувствовать, что она ещё способна кого-то удивить, всё равно было приятно.

- Совсем старая стала, - пробормотала Пелагея, на этот раз уже без всякой досады.

Очередь сдвинулась, и Пелагея вместе со всеми сделала несколько шагов к прилавку, причём каждый шаг давался ей дороже предыдущего. Наконец добрались до дверей. В магазине несло мокрыми ящиками, сырой землёй и кисловатым помидорным соком - запах, которому ни с каким другим не спутаешь. За прилавком продавщица устало перекладывала овощи, не глядя на покупателей, - впрочем, от продавщиц в таком состоянии ждать взгляда не приходилось.

- Сколько?

- Шесть килограммов. Детям закрою.

- Много берёте, - заметила продавщица, мельком глянув на Пелагею, и принялась бросать помидоры на весы.

Несколько штук оказались помятыми, один треснул и выпустил сок, - Пелагея было хотела попросить заменить его, но потом сочла за лучшее не «ввязываться в драку». Дома обрежет; всё одно пойдёт в банку. Она расплатилась, разложила помидоры по двум авоськам и, с трудом их подняв, медленно двинулась домой.

На улице было душно и жарко. Очередь по-прежнему тянулась вдоль стены, и уже другие женщины сидели на лавке, сменив прежних, которые, надо думать, добыли своё и ушли. Сумки оттягивали руки, колени болели, платье прилипло к спине. Никаких чудес: жара, тяжёлые сумки, больные колени - вот, собственно, и всё. Однако ожидание, что появилось в ней на школьном стадионе, не проходило. Пелагея сердилась на себя: одиночество, старость, слишком уж яркий сон - вот, кажется, и вся причина. Наверное.

Но вечером, когда банки стояли на столе и она перебирала помидоры перед закаткой, Пелагея несколько раз поймала себя на одной и той же мысли, упрямо возвращавшейся, как ни гони её прочь.

Ей хотелось снова увидеть Налойю.

Глава 3. Сон третий. Эксперимент

Лагей не снился до самой осени.

В этот раз Пелагея не заметила, как начался сон. Не было ни музыки, ни проваливающейся темноты, ни того лёгкого головокружения, какое обычно стоит на пороге между явью и забытьём. Мгновение назад она ещё лежала на диване, прислушиваясь к ровному гудению холодильника за стеной, - а теперь стояла на широкой светлой площадке, и перехода между двумя этими положениями как будто не существовало.

Лагей стоял рядом, и смотрел не на город, а на неё. В его неподвижности чувствовалось напряжённое ожидание, словно происходящее было проверкой, о которой её забыли предупредить.

- Это Налойя? - тихо спросила она.

- Да. Ты здесь. Связь установилась почти сразу после того, как ты уснула.

Понятнее от этих слов не сделалось. Скорее наоборот: выходило, что она вовсе не заснула в привычном смысле, а каким-то невнятным образом перешагнула через границу, которой нет на свете. Мысль эта мелькнула и тут же отступила - потому что перед ней лежал город, на который невозможно было смотреть и одновременно думать о чём-то ещё.

Он раскинулся широко и вольно, не складываясь ни в улицы, ни в кварталы - так, словно кто-то рассыпал по огромной светлой поверхности разрозненные части одной непонятной игры и позабыл их собрать. Редкие башни поднимались среди необъятных пустых пространств; невысокие полупрозрачные строения походили на раковины, выкинутые когда-то очень давно из какого-то невидимого моря и теперь полупогружённые в поверхность, а на их стенах ещё угадывался тусклый перламутр. Высоко над всем этим бесшумно проплывали вытянутые капсулы, медлительные и продолговатые, как рыбины в толще светлые воды. Над городом изгибался почти невидимый Купол. За ним висела огромная розовая планета и до самого горизонта тянулись тёмно-фиолетовые горы. На их фоне Налойя казалась защищённым островом посреди безжизненного мира. Тонкие розово-малиновые Нити пересекали небо, уходили в стены башен и возникали снова, уже выше. Было в них что-то от прожилок на просвечивающем листе: они шли куда хотели, а город, построенный явно с оглядкой на них, лишь уступал им дорогу. Создавалось странное впечатление, что именно Нити - настоящие обитатели этого места, а все башни и капсулы - не более чем наросты на их теле.

Пелагея смотрела и не находила ни сравнения, ни подходящего замечания.

- Ты ждал, что я узнаю это место? - только и смогла спросить Пелагея.

- Надеялся. Но отсутствие узнавания ничего не опровергает. За две тысячи лет память могла измениться.

- Очень удобно выходит, - сказала она с напускным спокойствием. - Вспомню - значит, я Гея. Не вспомню - всё равно Гея, только без памяти. То есть заготовлено оправдание на любой случай.

Лагей коснулся двумя пальцами шеи за левым ухом. Световые линии в месте прикосновения стали ярче.

- Я не считаю память единственным доказательством, - ответил он. - Важнее то, что контакт повторяется, а воспоминания сохраняются у тебя между снами.

В это мгновение под ногами возникла широкая световая полоса. Она протянулась от Лагея к дальней площадке, но перед Пелагеей остановилась, словно задумавшись, и раздвоилась. Две линии мягко обогнули её и снова соединились позади.

- О! - Пелагея слегка отступила. - Я что, ей дорогу загородила?

- Система распознала рядом со мной присутствие, которого нет в городском реестре, - попытался объяснить Лагей. - Она не смогла решить, считать тебя участником движения или препятствием.

Налойец посмотрел на световую полосу, огибавшую Пелагею, затем перевёл взгляд на город.

- Видимо, к твоему присутствию городу ещё придётся привыкнуть.

- Сначала ты сам привыкни, что я не Гея, - напомнила она, но уже без прежней резкости.

- Я постараюсь, - ответил Лагей после короткой паузы. - А пока хочу показать тебе Налойю. Не с высоты и не через прозрачную стену. Такой, какой вижу её я.

Световая полоса впереди стала ярче и потянулась к пологому спуску.

Пелагея ещё раз оглядела редкие башни, огромный Купол и розовую планету. Всё это было до того чужое, что поверить сразу не получалось; но и отмахнуться от увиденного, как от ночной блажи, она уже не могла - между нею и этим городом что-то успело произойти, пока она спала.

- Ну что ж, - сказала она, направляясь следом за Лагеем. - Показывай свой мир.

Они двинулись по световой линии.

- И куда ты собирался меня вести?

- Сначала в центральную часть города. Я долго представлял, что покажу тебе в первую очередь, когда ты вернёшься.

Лагей сказал это просто, без всякого нажима, и Пелагея вдруг почувствовала неловкость - ту особую неловкость. Ведь, вероятно, он и правда её ждал. Вдруг на тёмной вставке у него на груди вспыхнул геометрический рисунок. Лагей остановился.

- Что случилось?

Он не успел ответить. Над дальней частью площадки появилась жемчужно-сиреневая капсула, описала плавную дугу и начала снижаться.

Ещё мгновение назад Лагей казался почти счастливым - счастье у налойцев, видимо, выражалось в какой-то особой мягкости линий и едва заметной расслабленности. Теперь прежняя мягкость исчезла: он снова стал собранным и настороженным, и Пелагея подумала, что именно таков он, должно быть, всегда, когда не делает над собой усилия.

- Судя по твоему лицу, что-то пошло не так. Что, экскурсия откладывается?

Капсула опустилась на площадку. Верхняя часть оболочки сместилась, открывая проём. Из него вышла высокая налойка.

Пелагея первым делом отметила её рост: «Почти с моего Эдика, если не выше». Свободное светло-розовое платье падало от плеч ровной трапецией, без единой складки, без застёжки, без шва, - словно ткань эту вырастили разом, в один приём, и больше не касались. Голубые волосы узкой полосой тянулись от лба к затылку, оставляя виски открытыми; причёска была такой неподвижной и аккуратной, что Пелагея невольно заподозрила парик. Красивое лицо налойки оставалось спокойным - то спокойствие, которое даётся не самообладанием, а полным отсутствием повода для волнения. Только холодно-розовые линии у скул и на шее светились чуть ярче, чем у Лагея. В карих глазах возле зрачков проступали тонкие розовые сегменты, придававшие взгляду странную геометричность, будто он был собран из нескольких наложенных друг на друга изображений. Остановившись, она произнесла имя Лагея низким, ровным голосом - без приветствия, но с такой интонацией, что Пелагея сразу поняла: разговор будет неприятным.

- Мия, что не так? - спросил Лагей.

Мия перечислила всё одно за другим, с дотошностью, выдававшей профессиональную привычку. Итак, рядом с Лагеем появилось неизвестное присутствие; световой маршрут не смог определить его положение; несколько связанных устройств передали несовпадающие сведения. Выходило, что Лагей вывел контакт в открытый городской контур прежде, чем проверил, как тот действует на окружающие системы.

Мия говорила спокойно, почти без выражения, но световые линии на её шее становились всё ярче и ровнее - так, вероятно, у иного человека во время спора наливается кровью лицо, выдавая то, что голос старается скрыть.

Лагей выслушал, не перебивая.

- Контакт устойчив, - ответил он. - Пелагея сохраняет память, воспринимает среду и самостоятельно взаимодействует с ней. Никаких признаков вреда не возникло.

- Если пока не обнаружен вред, это ещё не значит, что контакт безопасен для нашей системы, - возразила Мия. - Ты не знаешь, каким образом земное сознание взаимодействует с системами Налойи. Не знаешь, почему город распознаёт его лишь частично. И всё же ввёл его без предварительного исследования?

Пелагея переводила взгляд с одного на другую. Мия ни разу не посмотрела на неё дольше мгновения, хотя говорила именно о её появлении. Выходило, что рядом с Лагеем обнаружилась неисправность, а сама неисправность по досадной случайности умела слушать и обидчиво молчала.

- Вообще-то я здесь, - напомнила Пелагея.

Мия повернулась к ней. Взгляд прошёл по лицу, одежде и рукам землянки с такой точностью, словно налойка уже производила первое измерение без всяких приборов - одними глазами.

- Я вижу.

- Тогда можно не говорить обо мне так, будто меня здесь нет.

Мия молчала. В её лице ничего не изменилось, но Пелагее показалось, что ответу пришлось сначала пройти проверку на соответствие каким-то внутренним правилам, и лишь после проверки его выпустили наружу.

- Ты способна понимать нашу речь и отвечать независимо от Лагея, - наконец произнесла налойка.

Это прозвучало не как признание ошибки, а как новый установленный факт.

Пелагея уже хотела сказать, что для подобного открытия никакого исследования не требовалось, - но промолчала. Похоже, Мия и вправду не собиралась её унижать. Просто у неё всё незнакомое полагалось сначала сделать безопасным, а уже потом разбираться, что оно, собственно, такое.

- Мия отвечает за безопасность исследований, - пояснил Лагей. - Она считает, что твоё присутствие необходимо проверить до дальнейшего перемещения по городу.

- Не считаю, а требую, - поправила Мия. - Пока мы не установим, как контакт взаимодействует с системами Налойи, оставлять его в открытом контуре недопустимо.

Пелагея снова посмотрела на жемчужную капсулу, затем на город, который только начала разглядывать. Обещанная прогулка закончилась, не успев толком начаться.

- И что вы собираетесь со мной делать?

Теперь Мия ответила непосредственно ей:

- Сопоставить то, что видим мы, с показаниями устройств и реакцией городских систем. Проверка не должна причинить тебе вреда.

- А если не проверять?

- Я потребую прекратить контакт.

Лагей едва заметно подался вперёд, но промолчал. Впервые решение осталось не за ним. Мия не пугала и не уговаривала - она просто сообщала порядок, как сообщают расписание; и в этой её невыносимой ровности было что-то более действенное, чем в любой угрозе. Не согласиться - означало проснуться и так ничего не узнать. А Пелагее уже слишком хотелось понять, как она сюда попала и почему этот город то замечает её, то нет.

- Ладно, проверяйте, - решила она. - Мне и самой интересно, что у вас получится.

Лагей едва заметно расслабил плечи. Мия лишь повернулась и пошла к капсуле: для неё вопрос был решен. Лагей и Пелагея последовали за ней.

Внутри капсулы Лагей и Мия встали на тёмные пластины. Для Пелагеи из пола поднялось обычное сиденье.

- О, как! - Она огляделась. - Значит, я на особом положении?

- Твоя обувь не соединяется с удерживающими пластинами, - пояснил Лагей.

Молча кивнув, Пелагея села.

Оболочка сомкнулась, и модуль бесшумно поднялся. Над городом изгибался почти невидимый Купол. За ним медленно плыл край розовой планеты, а повсюду, насколько хватало глаз, тянулась лёгкая паутина Нитей. Одни изгибались, другие пересекались и снова расходились; по некоторым свет проходил ровной волной, точно солнечный зайчик по натянутой струне. В этой паутине было что-то неестественно живое - так выглядят сетчатые крылья стрекоз, когда те замирают в воздухе.

Пелагея запрокинула голову. От Нитей трудно было отвести взгляд: казалось, весь город подвешен к ним, как ёлочные игрушки к невидимой ёлке, и стоит им оборваться - всё разом рухнет вниз.

Мия сосредоточенно следила за световой схемой перед грудью. Лагей в неподвижности смотрел в даль. Капсула сама вела их над городом, но уже через несколько минут начала снижаться к низкому серебристому зданию и опустилась на световой овал на крыше. Оболочка раскрылась.

Лагей подал Пелагее руку. И они пошли следом за Мией к лифту, который опустил их в огромный зал.

Он был из тех помещений, какие встречаются только во снах и в государственных учреждениях: гладкий, пустой, холодный, с таким расчётом на пустоту, что присутствие человека в нём начинает казаться нарушением замысла. Ближе к центру в нем находились трое исследователей, стоящие у высоких узких столов необычной формы. Первый налойец смотрел мимо Пелагеи. Второй скользил взглядом где-то рядом, будто не мог определить, где именно она стоит. Третий не сводил с неё глаз.

- Рейн, - обратилась к нему Мия. - Насколько ясно ты видишь контакт?

- Полностью. Одежду, движения, выражение лица.

Мия подошла к высоким столам.

В трёх прозрачных пластинах одновременно возникло изображение круглой площадки в центре зала. Саму эту площадку Пелагея заметила только теперь: она была врезана прямо в пол и до этой минуты почти сливалась с гладкой поверхностью - ещё один предмет, устроенный так, чтобы не попадаться на глаза без надобности. По её краю вспыхнула тонкая световая разметка.

Лагей не сказал ни слова, только показал Пелагее на светящийся круг. Она поняла и шагнула внутрь, пытаясь по обыкновению не показывать растущую тревогу.

Изображения изменились.

На пластине Рейна Пелагея увидела себя почти такой же, какой привыкла видеть в зеркале: красное платье, седые волосы, руки, сложенные на животе. Изображение было прозрачным, но ясным.

На второй вместо её фигуры дрожало светлое пятно. Иногда в нём проступали плечи и голова, но тут же расплывались, - точь-в-точь как на экране телевизора, который никак не удаётся настроить.

Третья вообще показывала пустое место. Лишь поверхность под ногами Пелагеи казалась чуть темнее.

Она протянула руку в направлении своего самого четкого изображения. На пластине Рейна световая фигура повторила движение.

- А здесь я настоящая получилась.

- Наиболее полное совпадение, - ответил Рейн.

Пелагея перевела взгляд на пустую пластину.

- А там, значит, меня совсем нет?

- Прямого изображения нет. Но поверхность реагирует на изменение в зоне опоры.

Пелагея снова посмотрела на три изображения. Одно уверяло, что она стоит перед ними во всём своём земном виде. Второе показывало неясное пятно. Третье признавало только след на поверхности. Сопоставить эти три версии одной и той же Пелагеи было решительно невозможно, - а между тем она-то хорошо знала, что существует в единственном экземпляре и притом вполне определённого вида.

От края круглой площадки медленно поднялись световые полосы и прошли через неё от ног до головы. Пелагея почувствовала лишь лёгкое покалывание в ладонях. Изображения на пластинах не изменились.

Исследователи заговорили почти одновременно. Если верить их разговору, сама Пелагея приборам не мешала. Беда была в другом: каждый прибор видел её по-своему, и это несовпадение, судя по тону, беспокоило их куда больше, чем её собственное мнение о происходящем.

Пелагея повернулась, прошла несколько шагов и вернулась в центр. Пока всё это ещё с натяжкой походило на обычный медицинский осмотр.

Потом разговор ускорился и стал непонятным. Её имя исчезло из него. Остались «контакт», «проявление», «земной образ» и «устойчивость связи».

Пелагея стояла в центре круга, пока вокруг обсуждали её движения, голос и то, что показывали пластины. Она кашлянула. Никто не остановился.

- А мне можно узнать, что вы там обнаружили?

Мия коротко сообщила, что непосредственной угрозы пока не выявлено, и сразу повернулась к одному из исследователей.

«Пока», - отметила про себя Пелагея.

Световая полоса снова прошла по её телу и задержалась у груди. Пелагея почувствовала неприятное давление.

- Вот здесь уже не очень приятно.

Исследователь отметил её реакцию. Работа продолжилась.

Пелагея нахмурилась. Вредить ей никто не собирался, - это она понимала. Они просто делали свою работу, нужную и правильную с их точки зрения. Только ей от этого понимания было ничуть не легче. Стоишь тут посреди круга. Тебя разглядывают, измеряют, переговариваются поверх головы, а когда всё это, наконец, кончится, объяснять не собираются. Подопытный кролик, да и только, - с той лишь разницей, что кролик хотя бы не понимает, что с ним делают.

- Послушайте, - сказала она громче. - Мне здесь становится весьма неуютно.

Лагей сразу посмотрел на неё. Мия попросила продолжить наблюдение ещё немного.

Вот, значит, как. Даже её недовольство у них шло не за требование остановиться, а за очередное показание.

- Так! Хватит! - Она шагнула к краю круга. - Мне это уже не нравится!

На всех трёх пластинах одновременно возникла её фигура: одинаково ясная, плотная и неподвижная. Исследователь, который до сих пор не видел Пелагею вовсе, резко повернул голову и впервые посмотрел прямо ей в лицо. Второй теперь тоже смотрел прямо на неё.

В зале стало тихо.

- Изменение произошло именно в момент эмоционального напряжения. Нам необходимо… - начала было Мия.

- Она потребовала остановиться, - перебил её Лагей, подходя к краю круглой площадки.

Один из исследователей коснулся рабочей поверхности. Световые полосы погасли, следом исчезла световая разметка по краю круга.

Пелагея остановилась у края и не вышла. Теперь пусть сначала покажут, услышали ли они её - или опять записали всё в показания.

Рейн первым отошёл от своей рабочей поверхности.

- Пелагея Поликарповна, Вы хотите завершить исследование?

Он обращался к ней спокойно и смотрел в лицо, не поглядывая на пластину.

- Хочу, - ответила она. - На сегодня с меня достаточно.

- Тогда продолжать нельзя.

Мия перевела взгляд на Рейна.

- Она согласилась на проверку.

- На проверку, - подтвердил он. - Но не на то, чтобы её слова учитывали только как изменение показаний.

Рейн коснулся края своей столешницы. Изображение Пелагеи погасло. Два других исследователя после короткой паузы сделали то же самое. Лагей подал Пелагее руку, но она шагнула за границу круга, не воспользовавшись ею.

- Я сама, - сухо сказала она.

И он опустил ладонь. Световые линии у висков дрогнули. Что именно он почувствовал, Пелагея не поняла; заметила только, как на мгновение исчезла его прежняя уверенность, - и в этом исчезновении было что-то более живое, чем во всём, что она видела от него до сих пор. В этот момент на тёмной вставке его одежды вспыхнул уже знакомый геометрический рисунок. Почти одновременно такой же знак появился у Мии. Они замерли, прислушиваясь к неслышному сообщению.

- Нас вызывают, - произнесла Мия. - Уже начато разбирательство по факту вывода контакта в городской контур.

Лагей посмотрел на Пелагею.

- Я должен уйти. Это ненадолго.

- Иди, - ответила она. - Меня уже проверили. Теперь, видно, очередь за тобой.

- Рейн побудет рядом, - сказал Лагей.

- За мной не обязательно присматривать.

- Я только провожу Вас до выхода, - сказал Рейн.

Она посмотрела на нового знакомого внимательнее. В отличие от остальных налойцев, в его одежде и движениях оставалась какая-то неправильность: чуть опущенное плечо, выбившаяся прядь, неравная линия туники. Рядом с безупречным Лагеем и неподвижной Мией он казался почти небрежным - и оттого почему-то более понятным;

- Выйдем, - решила она. - Здесь на меня уже насмотрелись.

Лагей задержался ещё на мгновение, уже собираясь что-то сказать, но Мия направилась к выходу, и он последовал за ней.

А между тем…

К вечеру квартира наполнилась запахами еды и первых яблок. На столе теснились салаты, мясо под шубой, бутылки со спиртным и торт с неровной надписью: «Эдику - 45». Написано было явно детской рукой, с колеблющимся нажимом, и от этой неправильности надпись казалась дороже любого затейливого кондитерского вензеля.

- Мам, садись уже, - позвала невестка Лана, поправляя тарелки. - Всё готово.

Она всегда называла Пелагею мамой - легко и ласково, будто другого обращения между ними никогда и не существовало.

Эдуард сидел во главе стола, довольный всеобщим вниманием и законным, по случаю юбилея, правом выпить. Рядом устроилась Ириша, прижимая к коленям свёрток в цветной бумаге; внутри оказался толстый блокнот в коричневой обложке. На первой странице Ириша вывела старательными буквами: «Для самых важных мыслей».

- Значит, придётся завести важные мысли, - сказал Эдуард и поцеловал дочь в макушку. Гости весело рассмеялись.

После второго тоста разговор перескочил с работы Эдуарда на цены, знакомых и дачные хлопоты. Пелагея слушала вполуха. Перед глазами у неё всё ещё стояли три полупрозрачные пластины и её собственная фигура, возникшая на них в тот миг, когда она рассердилась, - словно гнев её оказался чем-то более вещественным, более настоящим, чем она сама.

- Мам, ты чего притихла? - спросила Лана.

- Снова была на Налойе, - невпопад ответила Пелагея.

Эдуард отложил вилку.

- И что на этот раз? - спросил он, и его взгляд потяжелел.

- Меня обследовали. Одни видели, другие нет. А потом начали обсуждать так, будто меня вообще рядом не было.

- И ты, конечно, возмутилась, - усмехнулся он.

- А ты бы не возмутился, если бы за тебя всё решали?

Эдуард посмотрел на мать внимательнее.

- Они тоже, наверное, были уверены, что лучше знают, как тебе надо. Да?