Вы читаете книгу «Попаданец. Июнь 1944. Исчезнувший батальон» онлайн
Глава
Боль.
Первое, что вернуло меня к жизни — боль. Не та ноющая, с похмелья, а острая, режущая, будто кто-то вбил раскалённый гвоздь в левый висок.
Я лежал лицом в чём-то мокром и вонючем. Холодная жижа просочилась сквозь ткань на груди, заставив дёрнуться.
— Твою мать где я?
Память взорвалась калейдоскопом: тёплый диван, ноутбук на коленях, кружка остывшего кофе. Я читал статью о потерянных частях Красной армии в 1944-м. Потом мигнул свет и всё.
— Кх-х-х
Я перевернулся на спину и открыл глаза.
Надо мной висело низкое, свинцовое небо. Никакого потолка. Вместо стен — мокрые комья земли и переплетение корней. Канава. Я лежал в грязной канаве.
— Не может быть
Рядом, в полуметре, уткнувшись лицом в глинистый откос, замер человек в серо-зелёной форме. Я сразу узнал этот мышиный цвет. Фельдграу. Немецкая форма.
Труп немца.
Я попятился, упираясь спиной в противоположную стену, и наткнулся на что-то твёрдое. Оружие. Мосинка. Трёхлинейка с длинным штыком, вся в грязи.
— Бред у меня галлюцинации
Я поднёс руки к лицу и замер.
Руки были не моими. Чище, моложе, с коротко остриженными ногтями. На правом запястье — грубые, свежие следы от ремешка часов. Часов не было. Зато был компас на шнурке и командирская планшетка.
Я опустил взгляд на грудь.
Гимнастёрка защитного цвета. Петлицы с кубиками. Две шпалы.
— Лейтенант? Чёрт я лейтенант
Рука сама потянулась к левому карману гимнастёрки. Твёрдый прямоугольник. Красноармейская книжка. Фотография — тот же человек, чьё лицо я чувствовал своими щеками, но снятый до войны. Имя и фамилия.
Я прочитал и не понял. Никогда такого не слышал. Чужое имя. Чужое звание. Чужое тело.
— Это розыгрыш меня кто-то вырубил и переодел
Я попытался встать и едва не рухнул обратно. Ногу сводило судорогой. Я взглянул на правое бедро — через разрыв галифе сочилась кровь. Осколочное. Неглубокое, но грязное. Начало воспаляться.
А в метре от меня лежал немец. Совсем молодой, лет семнадцати. Раскрытые глаза смотрели в небо. В левой руке он всё ещё сжимал фотографию девушки с косичками.
— Чёрт чёрт, чёрт, чёрт
Меня вырвало.
Когда спазмы прекратились, я вытер губы рукавом и заставил себя думать. Не паниковать. Анализировать.
Первое. Моё тело. Это не моё тело. Но я чувствую его как своё. Значит, либо полное помешательство, либо попаданец. Слово из дешёвых книжек. Теперь оно звучало как приговор.
Второе. Время и место. Немец в летней форме, грязь после дождя, характерный запах пороховой гари и гниющей листвы. Лес. Канава у проселочной дороги. Где-то рядом фронт. Июнь. Чувствуется по низкому солнцу и траве.
Третье. Год. Я вытащил из планшетки мятую газету. «Правда» от 12 июня 1944 года. Всё верно. Второй фронт только-только открыли. Наши гнут немцев по всей линии.
— Двенадцатое июня чёрт
Я знал эту дату. Через десять дней начнётся операция «Багратион». Грандиозный разгром группы армий «Центр». Самая успешная операция за всю войну.
Я знал, чем она закончится. Знал, где немцы поставят дивизии. Знал даже фамилии командармов.
И это знание теперь было единственным моим оружием.
— Так лейтенант как тебя там
Я посмотрел на книжку ещё раз.
Лейтенант Андрей Георгиевич Ветров. 189-й отдельный сапёрный батальон. 49-я армия. Западный фронт.
— Ветров значит, теперь я Ветров.
Я кое-как замотал рану куском порванной рубахи, подобрал винтовку и полез из канавы.
Лес стоял стеной. Ни звука. Ни стрельбы, ни птиц. Только ветер шевелил кроны.
И в этой тишине я вдруг осознал главное.
Я один.
Нет ни моего батальона, ни даже тех, с кем я, судя по документам, пришёл сюда. Просто я, мёртвый немец и ни одной живой души на километр вокруг.
Но в планшетке, помимо газеты, лежал ещё один документ. Нестандартный. Без печатей. Пожелтевший листок с карандашной схемой.
На схеме был обозначен квадрат леса и в центре него — круг с надписью, сделанной дрожащей рукой:
«Здесь не стреляют. Здесь пропадают»
Я медленно поднял глаза на лес.
— Вот, значит, откуда начинается та история об исчезнувшем батальоне.
Июнь 1944 года принял меня в свои объятия.
А где-то в глубине леса уже ждала тайна, которую я должен был раскрыть.
Любая ошибка — смерть.
Глава 2. Мёртвая тишина
Лес встретил меня настороженной тишиной.
Я шёл уже около часа, ориентируясь по компасу и смутным воспоминаниям о карте из планшетки. Нога ныла, но кровь остановилась. Повезло — осколок лишь распорол кожу, не задев мышцу.
Немецкую флягу я забрал. Вода отдавала ржавчиной, но пить хотелось зверски.
Главное, что я понял за этот час: здесь нет войны.
Ни разрывов, ни очередей, ни даже отдалённого гула канонады. Только ветер в кронах, хруст собственных шагов и иногда — тревожный крик птицы, которой тоже казалось, что вокруг слишком тихо.
— Куда я попал? Фронт должен быть в десяти километрах отсюда
Я проверил компас. Стрелка плясала, как бешеная, потом замерла, указывая прямо на землю.
— Отлично. Просто отлично.
Я двинулся дальше, придерживаясь гребня невысокого холма. По всем канонам военной логики, здесь должны были быть позиции. Высота, командование над лощиной, просёлочная дорога внизу — идеальное место для обороны.
Первый окоп я заметил, когда споткнулся о проволочную растяжку.
Противотанковая мина. Советская. ТМ-41. Я замер, разглядывая едва заметные следы.
Растяжка была цела. Но вокруг — никого.
— Эй! Есть кто?
Голос прозвучал глухо, словно лес выпивал звук.
Я перешагнул через растяжку и вышел на бруствер.
И остановился.
Передо мной было расположение батальона.
Окопы полного профиля, ходы сообщения, пулемётные гнёзда, землянки с накатами из брёвен. Всё как в учебнике тактики. Идеальный узел обороны.
Пустой.
Я спустился в траншею. Под ногами хлюпала вода. На дне валялись гильзы — много гильз. Трёхлинейные, ППШ, даже пара крупнокалиберных от «Дегтярёва».
Но ни одной капли крови.
— Странно
Я прошёл дальше. В ходу сообщения, за поворотом, стоял станковый пулемёт «Максим». Полный, с лентой. Дульный срез смотрел в сторону леса. На стволе — рукавица. Такая, какую надевают после интенсивной стрельбы, чтобы не обжечься при смене позиции.
Я тронул ствол пальцем.
Холодный.
Пулемёт не стрелял минимум сутки. Может, больше.
Я двинулся к блиндажу. Дверь из горбыля была открыта. Внутри — сколоченные из досок нары, пустые консервные банки, окурки. На столе — развёрнутая карта с карандашными пометками. Командирская.
Я поднёс карту поближе к свету, сочащемуся из входа.
На ней был отмечен квадрат. Тот самый, с которого начиналась схема в планшетке. Но поверх — новые значки. Кружки, стрелки, и одно слово, написанное крупно и с нажимом, почти продавившее бумагу:
«ВЫХОД»
Выход куда? Откуда?
Я сунул карту в планшетку и вышел из блиндажа.
Вторая странность бросилась в глаза сразу, как только я поднялся на поверхность.
Воронки.
Их было много. Десятки. Может, сотни. Они покрывали пространство между окопами и лесом — идеально круглые, с аккуратными, будто по циркулю очерченными краями.
Я подошёл к ближайшей.
Метра два в диаметре, глубина около метра. Дно сухое, без единого намёка на воду, хотя последние дни должны были быть дожди — грязь-то осталась.
Я спрыгнул внутрь.
Дно твёрдое, утрамбованное. Ни осколков, ни кусков металла, ни следов пороховой гари.
Такие воронки не оставляют снаряды. После взрыва всегда есть россыпь шрапнели, характерный налёт на грунте. Здесь — ничего. Будто кто-то взял гигантскую ложку и аккуратно вычерпал землю.
Я выбрался и пошёл к следующей. Потом к третьей, к десятой.
Все одинаковые.
Идеально ровные. Абсолютно пустые.
— Что за херня?
Я остановился на краю одной из воронок, разглядывая окопы.
И тут меня пробил холод.
Не тот, от ветра. Глубокий, внутренний, когда тело понимает раньше, чем мозг.
Я посмотрел на расположение воронок. Они не были хаотичными. Они образовывали рисунок. Слабый, едва уловимый, но явно неслучайный.
Дуга.
Воронки выстраивались дугой, охватывающей позиции батальона с трёх сторон. Словно кто-то или что-то обошло окопы и отметило границу.
Я медленно повернулся вокруг своей оси.
Лес молчал.
Ветер стих. Птицы тоже.
Тишина стала плотной, почти осязаемой. Она давила на уши, заставляя слышать собственное сердцебиение.
И в этой тишине я вдруг осознал, что слышу ещё кое-что.
Дыхание.
Чьё-то дыхание. Сзади. Совсем близко.
Я резко обернулся, хватаясь за винтовку.
Никого.
Пустая траншея, пустые воронки, пустой лес.
Но дыхание не исчезло. Оно стало тише, но осталось. Прямо за моей спиной.
Я стоял, не двигаясь, и медленно, очень медленно поднёс руку к планшетке. Расстегнул клапан. Нащупал тот самый листок с карандашной схемой.
Надпись на нём изменилась.
Теперь там было не «Здесь не стреляют. Здесь пропадают».
Там было другое. Написанное тем же почерком, но свежими, ещё не высохшими чернилами:
«Оно уже здесь. Беги.»
Я выронил листок.
Дыхание за спиной стало громче.
И в этот момент я увидел, что дно воронок шевелится.
Не вода, не трава. Сама земля. Она дышала. Медленно, ритмично, как гигантские лёгкие.
Окопы больше не были пустыми.
В них стояли солдаты.
Прозрачные, бесформенные, но явственно различимые силуэты. Они смотрели на меня. Все. Сотни глаз, которых не было.
Один шагнул вперёд.
Я узнал его по планшетке. По лейтенантским кубикам. По разрыву на галифе — там, где у меня была рана.
Это было моё лицо. Моё новое лицо. Но глаза — пустые, как те воронки.
— Ты не должен был вернуться, — сказал он голосом, похожим на шорох падающих листьев. — Никто не возвращается.
Я не помнил, как побежал.
Помню только, что нёсся через лес, ломая ветки, не разбирая дороги. Винтовку бросил. Планшетку прижимал к груди.
За спиной не было погони. Там вообще ничего не было — только та же мёртвая, давящая тишина.
Но я бежал.
И бежал до тех пор, пока не рухнул на опушке другого леса, выдирая ртом воздух.
Солнце уже клонилось к закату.
Я поднял голову и увидел вдалеке дым. Трубный, чёрный, военный — такой бывает только от сожжённого топлива или взрывов.
Фронт.
Живой, настоящий, гремящий фронт.
Я попытался встать и вдруг заметил, что сжимаю в кулаке не планшетку.
Я сжимал солдатский медальон. «Смертный» медальон. Чёрная капсула из эбонита, какие выдавали всем бойцам.
Я открыл её дрожащими пальцами.
Внутри был вкладыш. На нём — имя, фамилия, год рождения.
И дата смерти.
Сегодняшнее число.
Я перечитал трижды.
Потом закрыл медальон и сунул в карман.
Нога болела. Голова раскалывалась. А в лесу за моей спиной по-прежнему не было ни звука.
Я поднялся и пошёл на дым.
Нужно было доложить командованию об исчезнувшем батальоне.
Хотя я уже знал, что скажут мне в ответ.
«Каком ещё батальоне, лейтенант? Не было здесь никакого батальона.»
И будут правы.
Потому что батальон действительно исчез.
Вместе с телами. Вместе с кровью. Вместе с боем.
Остались только идеально ровные воронки и тишина.
Мёртвая тишина.
Глава 3. Первая запись в блокноте
Фронт оказался ближе, чем я думал.
Я вышел к нему через час, когда небо на западе уже начало багроветь. Не от заката — от пожаров. Где-то за перелеском горело то ли село, то ли склад горючего. Чёрный дым стелился низко, как траурный флаг.
Но стрельбы не было.
И это пугало больше всего.
Я двигался вдоль кромки поля, держась теней. Нога распухла, каждый шаг отдавался тупой болью в поясницу. Гимнастёрка промокла насквозь — то ли от пота, то ли от росы, то ли от того, что я никак не мог согреться после того, что видел в расположении батальона.
Тени в окопах. Земля, которая дышит. Моё лицо на прозрачном солдате.
— Психичка, — прошептал я, чтобы хоть что-то услышать. — Черепно-мозговая. Ударился головой при падении.
Но медальон в кармане с сегодняшней датой смерти говорил обратное.
Я обогнул подбитый грузовик — ЗИС-5, кабина смята, колёса спущены — и вышел на поляну.
Здесь стояла тишина другого рода.
Полевая кухня. Остывшая, с открытыми котлами. Внутри ещё оставалась каша — серая, застывшая жижей. Рядом — ящики с патронами, россыпь гильз, носилки с брезентовыми ремнями.
И ни одного человека.
— Да что ж это такое
Я прошёл дальше. Между деревьями виднелись палатки. Медицинская рота — судя по красному кресту на обгоревшем тенте. Внутри — хирургический стол с инструментами. Скальпель так и лежал на марле, будто хирург отлучился на минуту.
На марле — бурое пятно. Кровь. Свежая.
Я провёл пальцем. Липкая. Ещё не высохла полностью.
— Врач, мать твою, где врач?
Ответа не было.
Вокруг было как минимум две роты — может, больше. Оружие, техника, амуниция. Всё на месте. Даже вещмешки лежали аккуратными рядами у входа в палатки.
Но людей не было.
Они исчезли так же, как батальон в окопах. Без боя. Без следов. Без крови.
Только на этот раз — ещё горячая каша и ещё липкая кровь на марле.
Кто-то был здесь полчаса назад.
Максимум час.
Я выпрямился и медленно огляделся.
Лес вокруг поляны был обычным. Сосны, берёзы, густой подлесок. Ничего необычного, никаких воронок, никаких теней.
Но в центре поляны, прямо между палатками, стоял столб.
Металлический, около двух метров высотой, врытый в землю. На нём — петля для флага и приваренная коробка. Герметичная, с ручкой-затвором, как у армейских ящиков.
Я подошёл ближе. Открыл.
Внутри лежала тетрадь в коричневой кожаной обложке. Полевой дневник. На обложке — выдавленные буквы: «Капитан А. С. Морозов».
Я взял дневник в руки.
И в этот момент услышал шаги.
Сзади. Мягкие, осторожные. Не солдатские — солдаты топают. Это были шаги человека, который умеет ходить бесшумно.
Я замер, медленно сжимая пальцами обложку дневника.
— Руки вверх, лейтенант. Медленно. Без глупостей.
Голос низкий, с хрипотцой. Свой.
Я поднял руки. Повернулся.
На краю поляны стоял мужчина лет сорока. Без формы. В телогрейке, перетянутой ремнями, и в кирзовых сапогах. В руках — ППШ, смотрит прямо мне в грудь.
Лицо обветренное, глубокие морщины, глаза — выцветшие, но цепкие. Такие бывают у людей, которые пережили три зимы на передовой.
— Откуда взялся? — спросил он. — Докладывай.
— Лейтенант Ветров, 189-й отдельный сапёрный батальон, — ответил я, не опуская рук. — Заблудился после боя.
— Какого боя? — он не опустил автомат. — Тут три дня тихо.
— В том-то и дело, — я медленно кивнул в сторону пустых палаток. — Не должно быть тихо. Где все?
Он молчал несколько секунд. Потом опустил ствол.
— Я сам ищу ответ на этот вопрос, лейтенант. Второй день. — Он сделал шаг вперёд. — Зови меня Демьяныч. Ты что нашёл?
Я показал дневник.
— В железной коробке. На столбе.
Демьяныч подошёл ближе. Взял тетрадь, повертел в руках. Лицо его стало жёстче.
— Морозов — сказал он тихо. — Командир второго батальона. Пропал позавчера. Вместе со всеми.
— То есть и он исчез?
— Не «исчез», лейтенант. — Демьяныч посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел то, чего не ожидал увидеть у бывалого фронтовика. Страх. — Он ушёл. Сам. Ночью. Сказал дежурному: «Я скоро вернусь». И всё. Больше его никто не видел.
Он протянул мне дневник.
— Читай. Может, поймёшь что. Я за два дня — нет.
Мы сели у остывшей кухни. Демьяныч достал кисет, свернул цигарку, не спрашивая, курю ли я. Я открыл дневник.
Первые страницы — обычные армейские записи. Координаты, расход боеприпасов, потери. «12 июня — отражена атака, уничтожено три «Пантеры», убито двое, ранено семеро». Сухо, по-военному, без эмоций.
Потом почерк начал меняться.
Буквы становились мельче, строчки — нервнее. Исчезла казённая сухость.
«14 июня. Ночь. Не сплю вторые сутки. Комбат-1 говорит, что слышит шаги в лесу. Я думал — нервы. Сегодня услышал сам. Не шаги. Дыхание. Словно кто-то огромный дышит прямо за бруствером. Проверил — никого.»
Дальше — снова пропуск. Несколько дней, записанных убористым, спокойным почерком. Атаки, разведка боем, обычная война.
«18 июня. ЧП. Ушёл в разведку взвод лейтенанта Кравченко. Вернулись не все. Трое пропали. Говорят, просто исчезли в тумане. Какого тумана? Июнь, сухо, никакого тумана. Кравченко молчит. Глаза у него — как у бешеного.»
«19 июня. Утром нашли Кравченко. Стоял на посту, смотрел в лес. Не реагировал. Отвели в медсанбат. Врач говорит — кататония. Полная отрешённость. Всё утро бормотал одно и то же: «Оно смотрит. Оно смотрит. Оно смотрит».»
Я перелистнул страницу. Почерк снова изменился. Теперь он был крупным, почти детским. Буквы плясали.
«20 июня. Мы уходим. Я приказал сниматься с позиций. Штаб сказал — самовольное оставление. Пусть. Я не могу здесь оставаться. В лесу — не немцы. Я не знаю, что в лесу. Но оно знает нас всех. Поимённо.»
«Вчера ночью оно назвало моё имя. Голосом моей матери. Она умерла в сорок первом.»
Я поднял глаза. Демьяныч курил, глядя в темнеющее небо. Не перебивал.
Я читал дальше.
«21 июня. Мы не ушли. Не смогли. Дороги нет. Компас врёт. Карта врёт. Лес всё время поворачивается. Мы ходим по кругу. Солдаты молчат. Даже не матерятся. Просто идут. Как овцы.»
«Я видел сегодня капитана Морозова. То есть себя. Он стоял на опушке и смотрел на меня. Потом улыбнулся и ушёл в лес. У меня нет зеркала. Но это был я.»
Я перевернул ещё одну страницу. И замер.
Записей было всего три. На первой:
«22 июня. Год с начала войны. Сегодня исчезла связь. И рация, и посыльные. Мы одни. Вокруг — ни звука. Даже ветра нет. Только дыхание. Оно везде. Под землёй. В воздухе. В нас.»
На второй:
«23 июня. Осталось семнадцать человек. Остальные ушли. Сами. Просто вставали и шли в лес. Без оружия. Без еды. Я стрелял в воздух — не реагируют. Я стрелял в одного — он даже не остановился. Пуля прошла насквозь, а он не упал. Потому что он уже был не здесь.»
И последняя. Всего одна фраза. Написанная с таким нажимом, что грифель прорвал бумагу в нескольких местах. Фраза, от которой у меня заледенели пальцы.
«ОНО ДЫШИТ. ОНО ВСЕГДА ДЫШАЛО. МЫ ПРОСТО НЕ СЛЫШАЛИ. А ТЕПЕРЬ ОНО ПРОСНУЛОСЬ. И ОНО ГОЛОДНО.»
Дальше — чистые страницы. Штук двадцать. Все девственно белые.
Я закрыл дневник.
— Ну? — спросил Демьяныч. — Что скажешь, лейтенант?
Я хотел сказать, что это бред. Психоз. Массовое помешательство на почве недосыпа и артиллерийских контузий.
Но я вспомнил расположение батальона. Идеально ровные воронки. Прозрачных солдат с моим лицом. Дышащую землю.
И медальон с сегодняшней датой смерти.
— Скажу, Демьяныч, — ответил я, поднимаясь. — Что капитан Морозов был в здравом уме. И он пытался нас предупредить.
— О чём?
Я посмотрел на лес. За опушкой уже сгущались сумерки. Тени удлинялись, сплетаясь в причудливые узоры.
В одном из таких узоров мне снова почудилось лицо. Моё лицо. Без глаз. Без рта. Без ничего.
— О том, что мы здесь не одни. И, кажется, оно нас заметило.
Из леса донёсся звук.
Не выстрел. Не треск ветки.
Вдох.
Огромный, медленный, всепоглощающий вдох.
Будто сама земля набрала воздух в грудь.
Демьяныч выронил цигарку.
Я схватил его за рукав.
— Бежим.
И мы побежали.
А за нашими спинами лес выдыхал.
Медленно. Тяжело. Голодно.
Глава 4. Приказ «Забыть»
Штаб дивизии размещался в полуразрушенном кирпичном здании бывшей школы.
Я нашёл его к утру.
Всю ночь мы с Демьянычем пробирались через лес, обходя воронки и свежие воронки от недавних налётов. Демьяныч шёл молча. Он не задавал вопросов о том, что мы видели. Не спрашивал, откуда я взялся в гимнастёрке лейтенанта с чужим лицом. Он просто шёл и курил одну цигарку за другой.
Когда на востоке зарозовело, мы вышли к позициям артиллерийского полка. Живым, настоящим. Люди в грязных гимнастёрках возились у орудий, матюгались, грели воду в котелках. Пахло махоркой, соляркой и потом.
Нормальная война.
Демьяныч козырнул дежурному по КП, бросил короткое: «Лейтенант Ветров, 189-й сапёрный, доклад комдиву по срочному делу». Дежурный посмотрел сонными глазами, кивнул в сторону двери.
— Третий этаж. Но он не один. Совещание.
Мы поднялись по разбитой лестнице. На третьем этаже вместо крыши были только балки — налёт «Юнкерсов» пару дней назад снёс перекрытия. В большом зале, где когда-то был актовый зал, стояли складные столы. Карты, телефоны, жестяные кружки.
За центральным столом сидели трое в гимнастёрках с полковничьими погонами. Комдив — сухой, поджарый, с орденом Красного Знамени на груди. Начштаба — лысый, с мешками под глазами. И ещё один, которого я не узнал. Невысокий, плотный, в идеально выглаженной форме. Без знаков различия.
Когда я вошёл, разговор оборвался.
— Лейтенант Ветров, — отрапортовал я, стараясь держать спину прямо. — 189-й отдельный сапёрный батальон. Докладываю по выполнению задания.
Комдив поднял бровь.
— Какого задания, лейтенант? Ваш батальон в резерве. Третьи сутки. Без движения.
Я моргнул.
— Товарищ полковник, батальон выдвигался на позиции 11 июня. В квадрат 14-87. Я я был направлен в головную походную заставу. При возвращении обнаружил, что личный состав отсутствует.
— Отсутствует? — переспросил начштаба. — В смысле — отсутствует?
— В прямом, товарищ подполковник. Окопы, вооружение, техника — всё на месте. Личного состава — нет.
Наступила тишина.
Потом комдив засмеялся.
Не зло, скорее устало, как смеются над плохой шуткой подчинённого, который не выспался и несёт чушь.
— Слышь, лейтенант, — сказал он, качая головой. — Ты в каком звании?
— Лейтенант, товарищ полковник.
— А ведёшь себя как младший сержант после трёх суток без сна. Какой батальон? Какой квадрат? Ваш батальон стоит во втором эшелоне. Я вчера их построение принимал. Двести три человека. Все на месте.
У меня пересохло во рту.
— Товарищ полковник, я клянусь
— Не надо клясться, — перебил начштаба. — У нас тут не цирк. Скажи спасибо, что под трибунал не идёшь за дезертирство. Твой командир батальона, майор Селиванов, подтвердит. Хочешь, я его позову?
Я молчал.
Селиванов. Я не знал никакого Селиванова. В моих документах значился 189-й батальон, но фамилии командира там не было.
— Зовите, — сказал я тихо.
Комдив усмехнулся и кивнул адъютанту.
Через две минуты в дверях показался грузный майор лет пятидесяти. Короткая стрижка, мятое лицо, погоны с двумя звёздочками. Он посмотрел на меня без всякого удивления.
— Товарищ майор, — сказал комдив. — Вы знаете этого лейтенанта?
Майор Селиванов перевёл взгляд на меня, потом обратно на комдива.
— Впервые вижу, товарищ полковник.
— Он утверждает, что служит в вашем батальоне.
— В моём батальоне нет лейтенанта Ветрова. — Голос майора был спокоен, даже скучен. — У меня все офицеры на месте. Могу представить список.
Я чувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Это невозможно, — сказал я. — У меня документы. Красноармейская книжка. Командирское предписание.
Я полез в планшетку, вытащил документы, положил на стол.
Начштаба взял красноармейскую книжку, открыл, пролистал. Нахмурился.
— Бланк настоящий. Печать похожа. Но
— Что?
— Номер части не совпадает. Здесь написано 189-й отдельный сапёрный. А в моём списке — 189-й гвардейский стрелковый. Разные полки, лейтенант. Разные дивизии.
Я открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь открылась снова.
Вошли двое.
Гражданские? Нет. Форма военная, но без знаков различия. Черные гимнастёрки, хромовые сапоги, фуражки с малиновыми околышами. СМЕРШ.
Я узнал их не по форме — по взглядам. Холодным, оценивающим, как у патологоанатомов перед вскрытием.
— Товарищ полковник, — сказал старший, невысокий, с залысинами и цепкими серыми глазами. — Мы заберём лейтенанта. Вопросы особой важности.
Комдив побледнел.
— Какие вопросы? Он мой подчинённый.
— Был, — поправил особист. — Теперь — нет. Приказ подписан лично генералом армии.
Он вытащил из планшета сложенный лист, развернул, показал комдиву. Тот прочитал, и лицо его вытянулось. Он кивнул, не говоря ни слова.
Особист повернулся ко мне.
— Лейтенант Ветров, вы последуете за нами. Без разговоров. Без вопросов.
Демьяныч, стоявший в коридоре, шагнул вперёд.
— Я с ним. Я всё видел своими глазами.
Особист посмотрел на него так, будто увидел таракана на белой скатерти.
— Вы, гражданин, останетесь здесь. И забудете то, что видели. — Он сделал паузу. — Если вы, конечно, вообще что-то видели.
Демьяныч открыл рот, но я качнул головой. Бесполезно. Эти люди не спорили. Они исполняли.
Мы спустились на первый этаж, вышли во двор. У крыльца стоял чёрный эмка — «М-1», чистая, без единого пятнышка грязи. Водитель в такой же чёрной форме ждал с заведённым мотором.
— Садитесь, лейтенант, — сказал старший.
Я сел.
Машина тронулась. Мы выехали за пределы расположения дивизии, свернули на просёлок, потом — в лес.
Я молчал.
Особист молчал тоже.
Через полчаса машина остановилась на поляне. Здесь стоял брезентовый шатёр, вокруг — ещё трое в чёрных гимнастёрках. Автоматы. Никаких знаков различия.
— Выходите.
Меня провели в шатёр. Внутри — складной стол, два стула, керосиновая лампа. На столе — моя красноармейская книжка, предписание, карта из планшетки.
И тот листок. С карандашной схемой и надписью, которая менялась сама собой.
— Садитесь, лейтенант.
Я сел.
Старший особист устроился напротив. Второй встал у входа, скрестив руки на груди.
— Меня зовут подполковник Громов. То, что вы сейчас услышите, не подлежит разглашению. Вы будете говорить только тогда, когда я спрошу. Вы поняли?
— Понял.
— Хорошо. — Он вытащил из внутреннего кармана папку, открыл, достал один лист. — Лейтенант Андрей Георгиевич Ветров. Родился в 1921 году в городе Саратове. Призван в 1941-м. Служил в 189-м отдельном сапёрном батальоне. Верно?
— Верно.
— А теперь смотрите сюда.
Он положил передо мной другой лист. Официальный документ. С печатями. С подписями.
Я прочитал и перестал понимать, где реальность.
Это был приказ о расформировании 189-го отдельного сапёрного батальона.
От 8 июня 1944 года.
За четыре дня до того, как я, согласно своим документам, был направлен на задание.
— Вашего батальона не существует, лейтенант, — сказал Громов спокойно. — Его расформировали. Личный состав распределили по другим частям. Командир батальона майор Селиванов получил новое назначение. Всё по закону. Всё с бумагами.
— Но я только что видел Селиванова в штабе дивизии! Он сказал, что не знает меня!
— И он был прав, — кивнул Громов. — Потому что вы не можете служить в батальоне, которого нет. Вы понимаете, лейтенант?
Я понимал.
И от этого понимания становилось страшно.
— Тогда, где я служил последние три года? — спросил я. — Почему у меня документы на расформированную часть?
Громов помолчал. Потом сложил руки на столе, наклонился вперёд.
— Я отвечу вам честно, лейтенант, хотя обычно на такие вопросы мы отвечаем пулей. — Его голос стал тише. — Мы не знаем. Ваши документы — подлинные. Отпечатки пальцев совпадают. Но часть, в которой вы числитесь, была ликвидирована за четыре дня до вашего последнего задания.
— Как это возможно?
— Мы надеялись, что вы нам объясните.
Мы смотрели друг на друга. Я видел в его глазах не угрозу — усталую, тяжёлую настороженность человека, который столкнулся с чем-то, что не вписывается ни в какие инструкции.
— Я видел батальон, — сказал я наконец. — Не на бумаге. На земле. Окопы, оружие, позиции. И ни одного человека. Только воронки. Идеально ровные воронки.
Громов кивнул, будто ожидал этих слов.
— Мы знаем. У нас есть свидетельства ещё с сорок второго. Такие случаи повторялись.
— Что? — я не поверил своим ушам. — Повторялись? Это не первый раз?
— Не первый, лейтенант. И не десятый. — Он откинулся на спинку стула. — Где-то на фронте исчезают целые подразделения. Без боя. Без следа. Немцы, кстати, тоже сталкивались. У них это называют «Geisterwald» — Лес-призрак.
Он помолчал, давая мне переварить услышанное.
— У нас — другая формулировка. Приказ «Забыть». Вы его только что получили.
— Я должен забыть, что видел?
— Вы должны забыть, что вообще когда-либо существовал 189-й отдельный сапёрный батальон. Забудьте квадрат 14-87. Забудьте карту. Забудьте дневник капитана Морозова.
Он протянул руку. На столе лежал дневник в коричневой обложке. Я и не заметил, когда они его забрали.
— Но там правда
— Правда, лейтенант, — перебил Громов, — это то, что помогает нам выиграть войну. А всё, что мешает, — это дезинформация. Паника. Пораженчество. Вы понимаете, что будет, если узнают, что на фронте есть места, где исчезают советские солдаты?
Я молчал.
— Правильно. Паника. А паника — это поражение. А поражение в сорок четвёртом — это смерть миллионов. Так что вы забудете. Все. Даже имя капитана Морозова. — Он сунул дневник в свой планшет. — Вопросы есть?
— Один.
— Слушаю.
— Что будет со мной?
Громов посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Вы переведены в штрафной батальон. 8-й отдельный. Завтра утром вас отправят на передовую. Если выживете — возможно, мы ещё поговорим.
Он встал.
— А пока — запомните главное, лейтенант. Батальона, который вы ищете, никогда не существовало. Вас там не было. Вы ничего не видели.
— Приказ «Забыть».
— Именно.
Он вышел из шатра.
Я остался один под брезентовым пологом, глядя на пустой стол.
В кармане у меня лежал медальон с сегодняшней датой смерти.
Я вытащил его, открыл.
Надпись на вкладыше изменилась.
Теперь там было не число.
Там было имя.
«Громов».
Я закрыл медальон и убрал обратно.
Завтра меня отправляли в штрафбат.
Но сначала нужно было понять, почему особист, который только что приказал мне забыть всё, сам носит в кармане ключ от той же тайны.
И почему его фамилия появилась на моём «смертном» медальоне.
Завтра.
А сегодня была ночь. И где-то в лесу по-прежнему дышало то, чему не должно было быть имя.
Глава 5. Знание — фора
Штрафной батальон встретил меня запахом.
Не махорки и не пороха — чем-то кислым, сладковатым, тошнотворным. Запахом людей, которые уже не надеются выжить. Живые мертвецы в грязных гимнастёрках, без погон, с побритыми затылками. Они сидели на брёвнах, курили, смотрели в землю. Никто не разговаривал.
Конвойный — молодой сержант с лицом, которому война подарила уже три возраста — толкнул меня в спину.
— Шевелись, «смертник». Твоя землянка — крайняя.
Я шагнул вперёд.
И в этот момент услышал сзади знакомый голос.
— Ветров. Стоять.
Я обернулся.
Подполковник Громов стоял у крыльца штабной землянки. В той же чёрной гимнастёрке, без фуражки, с поджатыми губами. Рядом — второй особист, тот, что помоложе. У обоих в руках планшеты.
— Разговор есть, — сказал Громов. — Иди за мной.
Конвойный попятился, будто особист был заразным.
Мы зашли в землянку. Тесную, с одним окошком под потолком, коптилкой на столе и складными табуретами. Громов сел, указал мне на табурет напротив. Второй остался у двери.
— Ты везучий, лейтенант, — начал Громов без предисловий. — Обычно после приказа «Забыть» людей не переводят в штрафбат. Их расстреливают. Или отправляют в лагеря.
— Почему не расстреляли меня?
— Потому что Демьяныч за тебя поручился. Тот самый, с которым ты шёл. Он дал показания, что ты не врёшь. Что видел то же, что и он.
Я молчал.
— Но это не главное, — продолжал Громов. — Главное — твои карты.
— Какие карты?
— Те, что были у тебя в планшетке. — Он вытащил сложенный лист, развернул на столе. — Схема квадрата 14-87. Ты её рисовал?
Я посмотрел. Карандашная схема, набросанная торопливой рукой. Те самые кружки, стрелки, слово «ВЫХОД» в центре.
— Нет, — сказал я честно. — Она была в планшетке, когда я очнулся.
Громов прищурился.
— Интересно. Потому что эту схему мы сравнили с картами Генштаба. И нашли кое-что любопытное.
Он вытащил из планшета вторую карту. Настоящую, типографскую, с грифом «Секретно». Наложил её на схему.
— Смотри. Вот квадрат 14-87. По нашим картам — глухой лес, болота, ни одного населённого пункта в радиусе десяти километров. А вот здесь, — он ткнул пальцем в точку на схеме, — твой неизвестный автор обозначил «ВЫХОД». И указал координаты.
Он назвал цифры.
У меня внутри всё оборвалось.
Я знал эти координаты.
Не потому, что я был военным топографом. А потому, что я читал мемуары. Исторические работы. Документы, которые будут рассекречены только через пятьдесят лет.
— Здесь ничего нет, — сказал Громов, глядя на меня в упор. — Пустота. Лес.
— Нет, — выдохнул я. — Не пустота.
— Что?
Я поднял глаза.
Вот оно. Момент, когда знание будущего перестаёт быть проклятием и становится оружием. Или приговором.
— Товарищ подполковник, — сказал я медленно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — То, что я сейчас скажу, звучит безумно. Но вы обещали выслушать.
Громов усмехнулся.
— Лейтенант, я видел, как уходит под землю целый батальон. Моя планка безумия поднялась очень высоко. Говори.
Я сделал глубокий вдох.
— Эти координаты. Через три недели там будет передовой склад боеприпасов группы армий «Центр». Немцы перебросят туда почти миллион снарядов. Прямо в лес. Прямо в болото. Потому что, по их картам, это идеально скрытое место.
Громов не моргнул.
— Откуда ты это знаешь?
— Я — я запнулся. Сказать правду? «Я из будущего, я читал об этом в книжке, которую издадут в 1995 году»? Меня не просто расстреляют. Меня сожгут заживо как немецкого шпиона. — Я слышал разговор пленных. В медсанбате. Немецкий обер-лейтенант бредил. Называл координаты. Я запомнил.
Громов молчал. Потом медленно кивнул.
— Допустим. Допустим, это правда. Но при чём здесь исчезнувший батальон?
— А вы не понимаете? — я почувствовал, как во мне закипает что-то, похожее на отчаяние. — Батальон исчез не просто так. Он исчез здесь. В этой точке. А через три недели здесь будет немецкий склад. Если наши узнают координаты заранее — мы сможем уничтожить его. Артиллерией. Авиацией. Это изменит всё. Операция «Багратион» будет ещё успешнее.
Громов подался вперёд.
— Ты несёшь чушь, лейтенант. Даже если склад существует — наша разведка о нём ничего не докладывала.
— Потому что ваша разведка ищет там, где привыкла искать, — сказал я, переходя на «вы» от волнения. — А этот склад — он особенный. Немцы его построили с использованием трофейных советских карт. На наших картах там — болото. На немецких — твёрдая грунтовая дорога. Они нашли место, которое мы не проверяем, потому что считаем его непроходимым.
Я замолчал.
В землянке стало тихо. Коптилка чадила, отбрасывая танцующие тени на лица.
Второй особист — тот, что у двери — переступил с ноги на ногу.
Громов смотрел на меня не отрываясь.
— Допустим, — сказал он наконец очень тихо. — Допустим, я тебе верю. Что ты предлагаешь?
— Дайте мне 48 часов. И группу. Не штрафников — разведчиков. Мы проверим эти координаты. Если склада нет — вы меня расстреляете. Собственноручно. Если есть — вы получите цель, которая стоит дивизии.
— 48 часов, — повторил Громов, пробуя слово на вкус. — Это мало.
— Если батальон исчез — значит, что-то там не так. Немцы могли найти способ маскировки, о котором мы не знаем. Или — я запнулся, — или это не немцы.
— А кто?
— Я не знаю. Но дневник капитана Морозова говорит, что это «Оно». И «Оно» голодно.
Громов резко встал. Прошёлся по землянке — три шага туда, три обратно.
— Ты понимаешь, чего просишь? Разведгруппа — это не игрушки. Если вы не вернётесь — я отвечу за потерю людей. Если вернётесь с пустыми руками — ты труп. Если вернётесь и окажется, что ты немецкий шпион — я лично буду присутствовать при твоей казни.
— Понимаю.
— И ты всё равно хочешь идти?
Я посмотрел на него.
Вспомнил медальон в кармане. Надпись «Громов», которая появилась там неизвестно откуда. Вспомнил прозрачных солдат в окопах. Дышащую землю.
Вспомнил, что моя дата смерти — вчерашняя.
Значит, я уже должен быть мёртв. А значит, терять мне нечего.
— Хочу, — сказал я. — Дайте мне 48 часов. И я найду ваш склад. Или умру.
Громов остановился.
— Идёшь на таран, лейтенант. — Он покачал головой, но в голосе не было насмешки. Было что-то похожее на уважение. — Ладно. 48 часов. Ровно.
Он повернулся к своему помощнику.
— Капитан, подготовьте приказ. Лейтенант Ветров временно прикомандировывается к разведывательному отделу. Выделить группу — пять человек. Лучших.
Потом снова посмотрел на меня.
— Но запомни, лейтенант. Если ты меня обманываешь — я тебя достану даже из могилы. У СМЕРШа длинные руки.
— Не обманываю, — сказал я. — Только одно условие.
— Какое?
— Демьяныч идёт со мной. Он видел то же, что и я. Он мне нужен.
Громов усмехнулся.
— Демьяныч уже сам написал рапорт. Он ждёт у входа.
Он махнул рукой, и дверь землянки открылась.
На пороге стоял Демьяныч. В телогрейке, с ППШ за спиной. Лицо спокойное, только глаза — слишком блестящие для человека, который идёт на верную смерть.
— Слышал, лейтенант, — сказал он. — 48 часов. Ну что, пошурудим?
Я встал.
— Пошурудим, Демьяныч.
Мы вышли из землянки.
Солнце только поднималось. Розовый свет ложился на грязные палатки штрафбата, на лица людей, которые уже ни во что не верили.
Я верил.
Не в то, что найду склад. И даже не в то, что выживу.
Я верил в то, что знание — это сила. А моё знание — это фора, которой нет ни у кого в этом времени.
И я собирался использовать её по полной.
Даже если для этого придётся снова войти в лес, где дышит земля и исчезают батальоны.
Глава 6. Группа «Изгой»
Демьяныч ввёл меня в барак штрафников как хозяин, который возвращается в собственный дом после долгой отлучки.
— Мужики, — сказал он, не повышая голоса. — Слушайте сюда. Есть работа. Те, кто пойдёт — могут отмахать срок. Те, кто не пойдёт — могут сдохнуть здесь от цинги и тоски.
Никто не засмеялся.
В бараке штрафного батальона не шутят. Там вообще не разговаривают громко. Говорят, шёпотом или молчат. Потому что каждый звук может стать последним.
Я оглядел помещение.
Длинные нары в два яруса, солома вместо матрасов, запах немытого тела, махорки и карболки. Человек сорок — пятьдесят. Разные. Молодые и старые, худые и опухшие от голода, с нашивками штрафников на рукавах — ромбы с буквой «Ш».
На меня смотрели. Без интереса. Без злобы. Без надежды.
Люди, которым уже нечего терять, не смотрят с надеждой.
— Кто ты такой, лейтенант? — спросил голос из дальнего угла.
Я повернулся.
Там сидел человек, которого я сразу запомнил. Не потому, что он был большим или страшным — наоборот, невысокий, жилистый, с лицом, покрытым сеткой старых шрамов. Глаза — чёрные, глубокие, как колодцы. В них не было ничего. Ни страха, ни злобы, ни боли. Только пустота.
— Лейтенант Ветров, — сказал я. — Будущий командир вашей группы.
— Какой группы? — спросил другой, помоложе, с рыжими, давно не стриженными патлами.
— Группы «Изгой», — ответил я. Название пришло само собой. Оно было точным. — Выходим через час. Задание — разведка в тылу противника. Те, кто пойдёт — получают помилование. Те, кто вернётся — восстановление в звании.
Тишина.
Потом шрамолицый усмехнулся.
— Красиво звучит. А правда?
— Правда, — сказал Демьяныч, садясь на корточки. — Я сам буду с вами. И этот, — он кивнул на меня, — тоже. Если обманет — можете убить его первым.
— А если убьют нас?
— Тогда какая разница? Вы и так трупы. Просто ходячие.
В бараке зашевелились.
Я знал эту психологию. Человек, который потерял всё, готов на любой риск, потому что ему нечего терять. Но если ему предложить шанс — пусть даже один из ста — он вцепится в него зубами.
Я вытащил из кармана планшетку, развернул карту.
— Слушайте задачу. В квадрате 14-87, по данным разведки, находится склад боеприпасов противника. Наша задача — выйти в квадрат, подтвердить или опровергнуть наличие склада, по возможности — скорректировать артиллерийский огонь.
— Одни? — спросил рыжий. — Без прикрытия?
— С прикрытием. Но основная работа — наша. Немцы этот квадрат считают безопасным. У них там нет серьёзных постов. Только патрули.
— Откуда знаешь? — спросил шрамолицый.
Я посмотрел на него.
— Знаю. Этого достаточно.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Потом он медленно кивнул.
— Меня зовут Егоров. Сержант Егоров. Штрафник по статье «Нападение на офицера». — Он усмехнулся. — Тот офицер был мразью. Я не жалею. Пойду с тобой.
— Почему?
— Потому что здесь я сгнию. А там — может, умру быстро. Или не умру вообще. Хрен его знает.
Он поднялся.
За ним — рыжий. Потом ещё один, тощий, с длинными руками, похожий на голодную цаплю.
— Пантелеев, — представился он. — Бывший разведчик. Статья — дезертирство. — Он помолчал. — На самом деле не дезертирство. Просто я пошёл в разведку с майором, а вернулся один. Меня сочли предателем.
— Ты предатель? — спросил я прямо.
Пантелеев посмотрел на меня усталыми глазами.
— Если бы я был предателем, меня бы расстреляли. А я здесь. В штрафбате. Потому что командир полка решил, что девяносто дней штрафной — это гуманно.
Я кивнул.
Встали ещё двое. Братья-близнецы — такое бывает редко, но здесь, в этом аду, оказалось возможным. Оба рыжие, веснушчатые, с одинаковыми нашивками штрафников. Фамилия — Ковалёвы. Иван и Пётр.
— Статья? — спросил я.
— Самоволка, — ответил Иван. — Пошли в самоволку. На три дня. К девкам. Вернулись — а роты уже нет. Переформирование. Нас записали как дезертиров.
— Сколько дней?
— Девяносто, как у всех.
— Пойдёте?
Братья переглянулись.
— Вместе — да, — сказал Пётр. — Поодиночке — нет.
— Пойдёте вместе.
Они кивнули.
Пятым вызвался тот, кого никто не ждал. Старик. Лет пятидесяти, с седой щетиной и руками, покрытыми татуировками. Уголовник. Это читалось сразу — по посадке головы, по тому, как он держал пальцы, по взгляду.
— Ты кто? — спросил Демьяныч.
— Зовите Фомой, — сказал старик. — Статья — бандитизм. Только я не бандит. Я лесник. До войны. Меня посадили за то, что я не дал председателю колхоза вырубить делянку. А он написал донос.
— Ты лесник? — я почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. — В этих краях?
— Я тут каждый куст знаю. Каждую тропинку. — Фома усмехнулся беззубым ртом. — Я и в штрафбат попал потому, что сбежал из лагеря. Хотел домой. А домой — в этот самый лес.
Он ткнул корявым пальцем в карту.
— Сюда, значит? В квадрат 14-87?
— Да.
— Так я ж там был. Два года назад. Ещё до войны. — Он посмотрел на меня с любопытством. — Там болото. Гиблое место. Люди пропадают.
— Знаю, — сказал я. — Потому ты нам и нужен.
Фома кивнул.
— Пойду. Всё равно здесь делать нечего.
Группа собралась.
Семеро: я, Демьяныч, Егоров, Пантелеев, братья Ковалёвы и Фома-лесник. Плюс — обещанные Громовым разведчики. Три человека. Десять бойцов.
— Кто командир? — спросил Егоров.
— Я, — сказал я.
— А почему ты?
— Потому что я знаю то, чего не знаете вы. И потому что если мы ошибёмся — я умру первым. — Я посмотрел на каждого. — Вопросы есть?
Вопросов не было.
Мы вышли из барака.
На улице уже ждали трое разведчиков. Настоящих, не штрафников. В маскхалатах, с автоматами, с лицами, которые ничего не выражали. Профессионалы.
Старший — капитан Соболев. Сухой, поджарый, с жёстким взглядом.
— Лейтенант Ветров? — спросил он.
— Да.
— Мне приказано подчиняться вам. — Он сказал это без эмоций. Без уважения. Без презрения. Просто констатировал факт. — Но, если вы поведёте нас в мясорубку, я вас пристрелю и возьму командование на себя.
— Договорились, — сказал я. — Но мясорубка будет позже. Сначала — прогулка по лесу.
Соболев усмехнулся краем губ.
— Прогулка так прогулка.
Мы подошли к столу, где лежало оружие. ППШ, трёхлинейки, гранаты, ножи. Пантелеев взял снайперскую винтовку — старую, но ухоженную, с оптическим прицелом. Егоров — два автомата, набил карманы дисками. Братья Ковалёвы загрузились пулемётными лентами — один нёс «Дегтярёв», второй — ящики.
Фома-лесник взял только топор и охотничий нож.
— Оружие? — спросил Демьяныч.
— Моё оружие — голова, — ответил Фома. — И лес.
— В лесу, лесник, немцы.
— Немцы в лесу — чужие. Они шумят, как стадо. А я — свой.
Я застегнул планшетку, проверил компас. Стрелка больше не плясала — лежала ровно, указывая на север.
— Группа «Изгой», — сказал я. — Выходим через десять минут. Запомните: никакой самодеятельности. Идём в полной тишине. Любой шум — возвращаемся. Любая ошибка — труп. Я не буду вас хоронить. Не будет времени.
— Куда мы идём-то на самом деле? — спросил Пантелеев. — Не на склад же. Склад — это прикрытие.
Я посмотрел на него долгим взглядом.
Умный. Очень умный. Опасный человек в штрафбате.
— На склад, — сказал я. — Но это не главная цель.
— А какая главная?
Я помолчал.
— Мы идём искать батальон, которого не существует. И то, что его уничтожило. А склад — это предлог, чтобы нас туда пустили.
В тишине, наступившей после моих слов, было что-то тяжёлое, почти осязаемое.
— Ты сумасшедший, лейтенант, — сказал Егоров без осуждения. — Но мне это нравится.
— Пошли, — сказал я.
Мы двинулись к лесу.
Штрафники провожали нас взглядами. В их глазах я видел странную смесь зависти и облегчения. Зависть — потому что мы уходили. Облегчение — потому что не они.
Группа «Изгой» уходила на задание.
Десять человек, у которых нечего терять, кроме собственной смерти.
А лес уже ждал.
Там, где дышала земля и исчезали батальоны, нас ждала не только война.
Ждало то, от чего у капитана Морозова побелели волосы за одну ночь.
Я коснулся кармана, где лежал медальон.
Надпись «Громов» сменилась новой.
Теперь там было число.
Сегодняшнее.
— Значит, сегодня, — прошептал я. — Что ж, посмотрим.
И мы вошли в лес.
Глава 7. Компас сходит с ума
Первый час шли молча.
Лес встретил нас настороженной тишиной — не той, мёртвой, что была в расположении батальона, а обычной, фронтовой. Где-то далеко ухала артиллерия, иногда проносились самолёты, птицы кричали как положено.
Нормальная война.
Фома-лесник вёл группу, не сверяясь с картой. Он двигался легко, почти бесшумно, хотя его кирзовые сапоги были старше половины бойцов. Братья Ковалёвы шли за ним, переглядываясь и иногда перебрасываясь жестами — близнецовский язык, непонятный посторонним.
Соболев со своими разведчиками замыкал колонну. Он не доверял штрафникам — это читалось в каждом движении. Автомат на предохранителе, но палец — на спусковой скобе.
Демьяныч шагал рядом со мной.
— Слушай, лейтенант, — сказал он тихо. — Ты так и не ответил. Откуда ты знаешь про склад?
