Вы читаете книгу «Попаданец 1942. Я забрал то, что искало Аненербе» онлайн

Глава 1. Октябрьский ветер

Дорога на запад была разбита в хлам.

Колонна из трех полуторок ползла по бывшему шоссе, которое превратилось в месиво из грязи, воронок и щебня. Справа и слева тянулись черные остовы сгоревших деревень — печные трубы торчали, как надгробья. Небо висело низкое, свинцовое, и ветер гнал с полей запах прелой листвы, смешанный с чем-то сладковато-тошнотворным. Я знал этот запах. Все фронтовики знали. Так пахнет, когда земля не успела переварить мясо.

— Товарищ старший лейтенант, курить есть? — спросил водитель, парень лет восемнадцати с обветренным лицом.

Я молча протянул кисет. Пальцы слушались плохо — не от холода, от другого. От того, что я знал то, чего не мог знать.

Восемнадцатого октября тысяча девятьсот сорок второго года.

Я родился в две тысячи первом. И это знание висело во мне, как заноза в мозгу, — каждая дата, каждое сражение, каждый приказ, который вот-вот отдадут. И каждый приказ, который уже привел к смерти.

— Далеко еще? — спросил я, сворачивая цигарку.

— К обеду будем, — водитель чиркнул спичкой. — Если фрицы не накроют. Говорят, в районе Вязьмы они окопались крепко.

Я кивнул. Вязьма. Я знал, что будет с Вязьмой. И с Ржевом. И со Сталинградом, который сейчас пылал, как огромная печь.

Попаданцы.

Это слово звучало почти насмешкой в моей голове. Я читал такие книжки в прошлой жизни — той, где были интернет, кофе с собой и бесконечная суета московского офиса. Там попаданец всегда знал, что делать. Доставал автомат Калашникова, учил летчиков штопору или, на худой конец, уводил Сталина из-под удара.

А здесь я сидел в кузове полуторки, в гимнастерке, которая натирала воротом, с наганом на боку и с десантными нашивками, которых у меня никогда не было. В кармане — предписание в штаб такой-то армии. В голове — двадцать первый век.

И никакого автомата Калашникова.

— Слышь, командир, — водитель вдруг притормозил. — Глянь.

Я выглянул из кабины.

На обочине стояла девчонка. Лет двенадцати, не больше. В платке, в драном пальто, босая — в октябре-то босая. В руках — узелок. Глаза — абсолютно пустые. Такие бывают у тех, кто перестал ждать чего-то хорошего.

— Из блокадных, наверное, — сказал водитель глухо. — Эвакуировали, а она отстала.

— Стой.

Я вылез из кабины, хлюпая сапогами по грязи. Девчонка не шелохнулась. Смотрела сквозь меня.

— Как звать? — спросил я.

— Маша, — голос — тонкая ниточка.

— Маша, садись в машину. Подбросим до города.

Она покачала головой.

— Мне туда нельзя. Они сказали — всем на восток. А я на запад иду.

— Зачем?

— Там брат. Ему восемнадцать. Он в сорок первом ушел. Говорят, их под Вязьмой окружили. Я пойду, найду.

Я сглотнул комок, которого не должно было быть у советского командира. Потому что знал — в сорок первом под Вязьмой попали в котел сотни тысяч. Восемнадцатилетние мальчишки, которые уже тринадцать месяцев либо в земле, либо в лагерях.

— Садись, Маша, — сказал я мягко, как умел. — Мы тебя в тыл отправим. А брата… брата поищут.

Она посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом. Не детским.

— Не ищут их, — сказала она. — Никто не ищет.

И тут я почувствовал это впервые.

Как будто кто-то провел холодным пальцем по позвоночнику. Не мороз — нечто иное. Волна. Или прилив. Как будто под землей что-то шевельнулось, услышав мое желание — безумное, невозможное желание все изменить.

Я обернулся.

Поле за дорогой было пустым. Только ветер гнал перекати-поле, и где-то далеко-далеко, у самого горизонта, чернела полоска леса.

— Что там? — спросил водитель, высовываясь из кабины.

— Не знаю, — ответил я, хотя знал.

Я знал, что где-то там, в глубине этой промерзшей земли, лежит то, о чем не пишут в учебниках. То, что немцы ищут уже второй год. То, что заставило «Аненербе» рыть свои туннели в самых гиблых местах.

Просто в моей прошлой жизни я видел документы.

Те самые документы, которые были грифованы «уничтожить» и все же сохранились в одном закрытом архиве, куда я случайно получил доступ по студенческой практике. Я тогда думал — бред. Фантастика. Оккультный бред нацистов.

Теперь я был здесь. В сорок втором.

И чувствовал, что тот бред — вовсе не бред.

— Трогай, — сказал я. — К обеду должны быть.

Маша залезла в кузов к бойцам. Я сел обратно в кабину, закрыл дверцу.

Водитель бросил быстрый взгляд на меня.

— Вы какой-то, товарищ старший лейтенант, странный. Будто знаете чего.

— Знаю, — тихо сказал я. — Езжай.

Полуторка чихнула мотором и покатила по разбитой дороге — туда, где дымились горизонты, где каждый день умирали тысячи, где было мое место в этой проклятой и великой войне.

В голове стучало: артефакт.

Он там. Ждет.

Или — не ждет. Потому что такие вещи не ждут.

Они зовут.

А октябрьский ветер гнал по полям первые снежные заряды, заметая следы и вопросы, на которые у меня не было ответов.

Только холодная решимость: найти раньше, чем они.

Глава 2. Приказ «Аненербе»

Штаб армии размещался в уцелевшем здании бывшей школы. Внутри пахло махоркой, щами и тем особым запахом военной канцелярии — сургучом, промокашкой и усталостью. Дежурный капитан с бинтом вместо левой руки молча ткнул пальцем в карту на стене: моя часть стояла в двадцати километрах юго-восточнее, у полуразрушенной деревни с не выговариваемым названием.

— Документы получите у майора Громова, — сказал он равнодушно. — Он в третьей комнате по коридору.

Громов оказался плотным мужиком лет сорока с умными, цепкими глазами. Он взял мое предписание, прочитал, отложил. Потом снял очки, протер их — специально медленно, разглядывая меня.

— Старший лейтенант Соколов, — произнес он. — Из резерва. С необычной биографией.

— Так точно, товарищ майор.

— В анкете указано, что вы владеете немецким. Свободно.

— Свободно.

Он кивнул, достал из сейфа тонкую папку. Положил передо мной. На обложке — пусто. Ни грифа, ни пометок. Но я знал: такие папки просто так не показывают.

— Читайте, — сказал Громов.

Я открыл.

Внутри лежала машинописная копия. Немецкий текст, довольно свежий — видно, что перехватывали недавно. Лист был мятым, в пятнах — то ли крови, то ли грязи.

Первая фраза заставила сердце ухнуть в пятки.

«Совершенно секретно. Только для руководства. Аненербе — отдел «Наследие».

Дальше шли координаты. Район Вязьмы — точнее, местечко в двадцати километрах от города, где сейчас и располагалась моя часть. Подробное описание ориентиров: старый колодец, три березы, полуразрушенная часовня. И приписка, от которой похолодели ладони.

«Объект «Колыбель» предположительно находится на глубине 12-15 метров. Активация возможна при наличии носителя соответствующей генетической метки. Выслать группу извлечения в течение десяти дней. Приоритет — абсолютный».

— Откуда это? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Сегодня ночью взяли «языка» в разведке, — Громов говорил тихо, почти шепотом. — Майор СС. При нем был этот документ. Фриц перед смертью нес такую чушь, что наши решили: тронулся умом. Говорил о силе, которая может переломить ход войны. О древних богах. О том, что мы — не хозяева на своей земле.

Майор помолчал, побарабанил пальцами по столу.

— Обычно я таких бумажек не показываю. Но вчера к нам приезжал один полковник из Москвы. Особый отдел. Спрашивал, не замечали ли мы странных немецких активностей в районе. Ночных раскопок. Геологических партий с охраной.

— И что вы ответили?

— Правду. Видели. Две недели назад наши разведчики доложили: у деревни Духово немцы выставили оцепление, внутри что-то копали. Потом свернулись и ушли. Оставили после себя яму и пустые гильзы.

Громов подвинул ко мне карту, карандашом обвел кружок.

— Вот здесь. В трех километрах от вашей дислокации.

Я смотрел на кружок. Руки не дрожали — странное дело. Должны были. Но вместо страха пришло странное, холодное спокойствие. Тот самый артефакт. «Колыбель». Он был там, под землей, — и немцы уже знали о нем. Рыли. Искали.

— Что вы хотите от меня, товарищ майор? — спросил я.

— Вы владеете немецким. Вы — офицер разведки, пусть и из резерва. У вас нет фронтового опыта, — он усмехнулся, — но у вас есть голова на плечах. А главное — вы никому не доложите о том, что видели. Потому что любой нормальный человек в штабе решит, что это бред.

— А вы не решаете?

Громов посмотрел на меня тяжело.

— Я видел слишком много, старший лейтенант. Видел, как в сорок первом под Вязьмой исчезали целые полки. Без боя. Без трупов. Просто — нет людей, и все. Слышал от стариков в деревнях про места, где компас не работает, а собаки воют и отказываются идти. И знаете что?

— Что?

— Я не хочу, чтобы немцы нашли то, что ищут.

Повисла тишина. За стеной кто-то заговорил по телефону, отрывисто, командирским тоном. Где-то далеко, за окнами, прогудел самолет.

— Ваша задача, — продолжил Громов, — на месте разобраться. Проверить этот район. Если там действительно что-то есть — опередить немцев. Докладывать лично мне. И никому больше.

— У меня нет группы, — сказал я. — Только мое подразделение.

— Ваше подразделение получит пополнение. Завтра утром. Три человека. С особыми навыками.

Майор достал из сейфа второй документ. Протянул мне. Я развернул — и замер.

Фотографии. Три лица.

Первый — коренастый мужик с обветренным лицом и взглядом, который бывает у саперов, что всю войну прошли пешком. Второй — молодой парень, почти мальчишка, с умными, настороженными глазами. Третий — девушка. Да, девушка в военной форме. Лейтенант медицинской службы. Красивая, если не считать странной родинки у левого виска, похожей на иероглиф.

— Кто они? — спросил я.

— Лучшие, кого я мог найти, — ответил Громов. — Сапер, который чувствует взрывчатку за версту. Связист-криптограф, который взламывает немецкие шифры быстрее, чем вы печатаете. И врач, которая... — он запнулся, — у которой руки лечат то, что лечить не должно.

— То есть?

— Вы увидите. Если доживете.

Майор закрыл сейф, встал, протянул руку.

— Собирайтесь, старший лейтенант. Через два часа выезжаете в расположение части. Документ оставьте себе — может пригодиться. И помните: никто не должен знать истинную цель. Для всех вы — обычный офицер разведки, направляющийся в свою роту.

Я пожал руку. Ладонь у Громова была сухая и твердая.

— Товарищ майор, — спросил я на выходе. — А вы верите в то, что там под землей?

Он помолчал.

— Я верю в то, что немцы не тратят ресурсы на ерунду. А в этой папке — подпись самого Гиммлера. Это не ерунда, старший лейтенант. Это приговор. Для них или для нас — пока неизвестно.

Я вышел в коридор.

В кармане лежал немецкий документ. В голове стучало: «Колыбель». Активация при наличии носителя соответствующей генетической метки.

И странное, холодное чувство, что эта метка — у меня.

Снаружи октябрьский ветер срывал с деревьев последние листья. Пора было ехать — туда, где ждали бойцы, где чернела на карте опасная зона, где под землей спало то, что лучше было не будить.

Или — проснуться самому.

Глава 3. Колодец древних

Мы вышли на позицию за час до рассвета.

Деревня называлась Духово — от нее осталось десятка полтора почерневших изб да покосившаяся колокольня без креста. Мои бойцы заняли оборону по периметру: двадцать человек, винтовки, один ручной пулемет Дегтярева и тоска в глазах. Я представился как новый командир разведвзвода. Старшина, кряжистый сибиряк по фамилии Костенко, окинул меня цепким взглядом и сплюнул:

— Молодой больно.

— Зато зубы есть, — ответил я. — Докладывай обстановку.

Обстановка была паршивая. Немцы засели в двух километрах, на высотке. С ночи слышали шум моторов — что-то возили. И еще — копали. Стук лопат не стихал до полуночи.

— Самое поганое, — добавил Костенко, — это колодец. За околицей. Местные говорили — там место гиблое. Еще до войны скотина обходила стороной. А неделю назад фрицы к нему ходили. Трое. Обратно вернулись двое.

— И третий?

— А третий, говорят, остался. Сам не вышел, и товарищи его забирать не стали.

Я посмотрел в сторону колодца. Серая мгла, редкие березы, черный провал среди пожухлой травы. Где-то там, на глубине, ждал «Объект Колыбель».

— Ждите сигнала, — сказал я. — Беру троих.

Сапер Стародубцев оказался тем самым коренастым мужиком с фотографии. Он прибыл с пополнением вместе с двумя другими — связистом Ковалевым и девушкой-врачом, лейтенантом Ветровой. Ковалев был молчалив и тощ, похож на гимназиста, которого война выучила щелкать немецкие шифры как орешки. Ветрова... Ветрова смотрела на меня странно. Как будто знала что-то, чего не знал я.

— Товарищ старший лейтенант, — сказала она тихо, когда мы шли к колодцу. — Если что пойдет не так — стреляйте сразу. Не пытайтесь меня тащить.

— Это приказ?

— Это совет. От врача.

Я не стал спрашивать, что она имела в виду.

Колодец был старым. Очень старым — сложенный из дикого камня, поросшего мхом, с деревянным срубом, который рассохся и покосился. Вниз уходила темнота. Я бросил камешек — звук упал через три, четыре, пять секунд. Глубоко.

— Там не вода, — сказал Стародубцев, опускаясь на корточки. — Воздух сухой. И пахнет... — он принюхался, — пахнет гарью. Только гарью древней. Как в заброшенной кузнице.

— Лестница есть? — спросил Ковалев.

— Была. Видишь скобы? Немецкие. Недавно вбивали.

Действительно, в камне темнели свежие следы от металла. Но сами скобы куда-то исчезли.

— Убрали, — сказал Стародубцев. — Чтобы никто не спустился. Или чтобы тот, кто внизу, не вышел.

— Ты суеверный, сапер, — усмехнулся Ковалев. Но усмешка вышла натянутой.

Я достал веревку. Крепкая, рыбацкая — дал Громов, сказал, пригодится. Привязали к стволу березы. Я проверил узел, потом наган, потом фонарь — трофейный, немецкий, с хорошим лучом.

— Я первый, — сказал я. — Стародубцев за мной. Ковалев — страхует наверху. Ветрова — на входе, если что, вытаскивать.

— Я иду с вами, — сказала Ветрова. И так посмотрела, что спорить не захотелось.

— Тогда Ковалев наверху.

Связист кивнул, но по глазам было видно — рад остаться.

Я перекинул ногу через край. Камень был холодным, склизким. Вниз — ни звука, ни отблеска. Только запах. Стародубцев был прав — гарь. И еще что-то. Мед? Старый воск? Ладан?

— Пошел.

Спускался долго. Веревка скользила, руки замерзли. Стены колодца то сужались, то расширялись, и на глубине метров пятнадцати я вдруг почувствовал — камень кончился. Нога повисла в пустоте. Я включил фонарь.

Свет выхватил свод.

Мы были не в колодце. Мы были в подземном зале — круглом, с высоким потолком, на котором едва угадывались следы росписи. Стены — из гладкого, отполированного камня, какого не бывает в природе. Пол — земляной, но плотный, утоптанный до состояния бетона.

И тишина. Абсолютная, ватная тишина, в которой даже собственное дыхание казалось чужим.

— Господи, — выдохнул сверху Стародубцев. — Что это?

— Спускайся, — сказал я. — Тихо.

Он спустился. Потом Ветрова — легко, почти бесшумно. Трое в круглом зале, под древним сводом. Я лучом фонаря обвел стены. Ни дверей, ни проходов. Только пол и потолок.

— Тупик, — сказал сапер. — Мы ошиблись?

Я покачал головой.

— Не может быть. Немцы копали здесь. Значит, есть что-то.

Ветрова вдруг положила руку на стену. Замерла. Глаза ее закрылись — и на секунду мне показалось, что родинка у виска начала светиться. Но это, конечно, был обман зрения. Слишком темно, слишком страшно.

— Здесь, — сказала она. — Слушайте.

Я прижал ухо к камню. Сначала ничего. Потом — едва уловимый гул. Как будто где-то далеко-далеко работал мотор. Или... билось сердце.

— Это стена, — прошептал Стародубцев. — Но она не каменная. Она... она другая.

Он достал нож, поцарапал поверхность. Нож скользнул, как по стеклу.

— Керамика? — предположил я.

— Нет. Что-то более древнее. Я такого не видел.

И тут я вспомнил. Документы «Аненербе». Там была схема — набросок от руки, почти детский. И пометка на полях: «Die Wand öffnet sich nur für das Blut». «Стена открывается только для крови».

Я сглотнул.

— Отойдите, — сказал я.

— Что вы задумали? — спросила Ветрова.

— То, что заставило бы психиатра выписать мне справку.

Я достал нож. Полоснул по ладони — больно, но терпимо. Кровь потекла по пальцам, капнула на стену.

Сначала ничего не произошло.

Потом камень — или то, что казалось камнем, — вздохнул.

Это было единственное слово, которое подходило. Стена вздохнула. Пошла рябью, как вода от брошенного камня. Рябь побежала во все стороны, и в центре проступил контур. Человеческий. Точнее — почти человеческий.

— Твою мать, — выдохнул Стародубцев. — Твою же мать...

Стена раскрылась.

Не как дверь — как рана. Медленно, болезненно, с влажным, чавкающим звуком. Внутри открылась ниша. Темная. Глубокая.

И там, на каменном постаменте, лежало ОНО.

Я ожидал увидеть амулет. Кристалл. Свиток. Что-то магическое, древнее, величественное — как в кино.

Реальность оказалась страшнее.

Артефакт выглядел как... свернутый эмбрион. Человеческий эмбрион размером с кулак, свернутый калачиком, с крошечными ручками и ножками. Но кожа его была не розовой — черной, как обсидиан, и на ней пульсировали золотые жилки. Они горели. Живым, неровным, почти разумным светом.

— Не трогай, — шепнула Ветрова. Ее лицо побелело. — Пожалуйста, не трогай.

Но я уже протянул руку.

Потому что артефакт позвал. Не голосом — чем-то глубже. Он узнал мою кровь. Он ждал меня. Может быть, веками.

Пальцы коснулись гладкой, теплой поверхности.

И мир взорвался образами.

Глава 4. Прикосновение

Мир взорвался.

Я не увидел — я оказался везде и нигде одновременно. Пространство схлопнулось, время растянулось резиной, и сквозь меня прошёл поток образов, такой плотный, что захотелось закричать. Но голоса не было. Было только восприятие — чистое, беспощадное, чужое.

Земля под ногами исчезла. Я стоял на чём-то, что не было полом, летел сквозь что-то, что не было воздухом, и видел то, чего не могло быть.

Вот степи. Бескрайние, жёлтые, под низким солнцем. Идут люди. Не наши — не русские, не немцы, не люди вообще. Высокие, тонкие, с неестественно вытянутыми черепами. Они несут на руках что-то, завёрнутое в золотую ткань. Оно пульсирует. Так же, как сейчас в моей руке.

Вот горы. Гигантские статуи, вырубленные в скалах. Жрецы в чёрных балахонах склоняются перед алтарём. На алтаре — артефакт. Но другой. Больше. Злее. От него исходит пар — или дым. Жрецы поют на языке, которого нет ни в одном учебнике.

Вот война. Не наша война — другая. Танки с непонятными эмблемами, солдаты в форме, какой не было никогда. И среди них — человек. Он держит артефакт. И мир вокруг него искажается: пули летят в стороны, здания складываются как карточные домики, люди падают замертво без единой царапины.

— Хватит! — заорал я.

Но видения не прекратились. Наоборот — ускорились, закрутились калейдоскопом. Я увидел десятки, сотни рук, касающихся артефакта. Руки жрецов, королей, солдат, детей, стариков. И каждый раз — последствия. Пожары. Рождения империй. Гибель цивилизаций. Трупы. Много трупов.

«Ты чувствуешь?»

Голос пришёл не извне — изнутри. Из той точки, где пальцы сжимали артефакт.

«Ты чувствуешь, как плачет время? Каждый твой страх, каждое желание — это рычаг. А ты думал, это игрушка?»

Я попытался разжать руку. Не смог. Пальцы свело судорогой, будто приросли к чёрной, пульсирующей поверхности.

— Отпусти! — крикнул я. — Отпусти меня!

«Слишком поздно. Ты открыл дверь. Теперь ты — ключ. Или замок. Посмотрим».

Внезапно всё прекратилось.

Я стоял на коленях на холодном каменном полу подземного зала. Ладонь горела. Я посмотрел на неё — и замер.

Артефакт изменился. Из свёрнутого эмбриона он превратился в плотный чёрный шар, испещрённый золотыми прожилками. И эти прожилки тянулись к моей руке — нет, вросли в мою руку, пульсировали в такт сердцу.

— Убери это, — сказала Ветрова. Голос у неё был чужой — испуганный, почти детский. — Пожалуйста, убери это.

— Не могу, — выдавил я. — Оно... оно не отпускает.

Стародубцев стоял в двух шагах, сжимая нож так, что побелели костяшки. Лицо его было серым.

— Я видел, — сказал он хрипло. — Пока вы... пока это происходило. Я видел картины. Там, на стенах. Они засветились.

Я повернул голову. Стены круглого зала действительно изменились. Там, где была гладкая поверхность, теперь проступали изображения — фрески, выжженные прямо в камне, словно лазером. Битвы. Жертвоприношения. Фигуры в чёрном, преклонившие колени перед чёрным шаром.

И одна фигура, стоящая прямо. Та самая — с вытянутым черепом. Она смотрела с фрески прямо на меня. И улыбалась.

— Товарищ старший лейтенант, — голос Ковалева сверху, с поверхности, прозвучал как гром среди ясного неба. — У нас проблема. Немцы. Идут к колодцу. Много.

— Сколько? — крикнул я.

— Взвод. Может, больше. С собаками.

Собаки. Немцы привели собак. Значит, знали, куда идти. Чувствовали артефакт. Или меня — теперь уже не разберёшь.

— Надо выбираться, — сказал Стародубцев. — Быстро.

Я попытался встать. Ноги слушались плохо — как ватные. Артефакт на ладони пульсировал, и каждая пульсация отдавалась в позвоночник холодной волной.

— Отрежь, — сказал я сапёру. — Отрежь эту хрень от моей руки.

Стародубцев шагнул, занёс нож. Ветрова перехватила его запястье.

— Не смей, — сказала она. — Ты не понимаешь, что это.

— А ты понимаешь?

— Это не просто артефакт. Это... — она запнулась, подбирая слова. — Это симбионт. Он врос в кровеносную систему. Если отрезать — он выпустит то, что внутри. А внутри, — она посмотрела на меня, — внутри целый мир. Или смерть. Я не знаю.

Сверху донеслись выстрелы. Короткие, сухи — наши бойцы вступили в бой. Ковалев что-то кричал, но слов было не разобрать.

— Решай, старший лейтенант, — сказал Стародубцев. — Мы здесь или мы наверху?

Я посмотрел на свою руку. Чёрный шар пульсировал. Золотые жилки впивались в вены, поднимались к запястью, к локтю. Скоро дойдут до сердца.

И вдруг я понял.

Он не враг. Он — инструмент. Просто инструмент, который не знает добра и зла. Он реагирует на желание. На страх. На боль. Надежда или отчаяние — для него одно и то же топливо.

— Я знаю, как подняться, — сказал я.

— Как? — спросила Ветрова.

Я закрыл глаза. Представил — не выход, не лестницу, не спасение. Представил желание. Чистое, острое, как лезвие. Желание быть наверху. Желание выжить. Желание вытащить их всех.

Артефакт дёрнулся.

Мир качнулся — и через мгновение я стоял на краю колодца. Вокруг — стрельба, крики, лай собак. Рядом, пошатываясь, появились Стародубцев и Ветрова. Ковалев оторвал взгляд от оптики винтовки и вытаращился на нас.

— Как вы... — начал он.

— Потом, — оборвал я. — К бою!

Но бой уже шёл. Немцы подобрались близко — серые мундиры среди берёз, автоматы строчат короткими очередями. Мои бойцы залегли за мешками с землёй, пулемёт надрывался длинными. И вдруг — тишина.

Я не понял сразу, что произошло. Просто в какой-то момент звуки стали приглушёнными, будто я смотрел кино без звука. Пули летели, но я их не слышал. Собаки лаяли, но лай доносился откуда-то издалека.

А потом я увидел.

Каждая пуля. Каждая — как светящаяся нить, летящая от ствола к цели. Я видел траектории, видел, кто в кого целится, и — странное дело — мог предсказать, куда упадёт следующая очередь.

— Ложись! — крикнул я бойцу слева.

Он упал за секунду до того, как немецкий автоматчик прошил мешок, за которым он только что стоял. Боец обернулся, не понимая, как я узнал.

— Отходим к колодцу! — скомандовал я. — Всем! К колодцу!

Мы побежали. Я последним. Потому что артефакт показывал мне каждую пулю, и я знал — ни одна не попадёт. Знал. Чувствовал. Управлял пространством вокруг себя, даже не понимая как.

У самого колодца я обернулся. Увидел немецкого офицера — высокого, в чёрном мундире, с биноклем. Он смотрел прямо на меня. На мою руку. На чёрный шар, который уже почти добрался до локтя.

И улыбнулся.

Он знал. Он тоже знал, что это такое.

Я спрыгнул вниз, в темноту колодца. Артефакт пульсировал в такт сердцу — быстро, тревожно.

Мы выбрались из колодца с другой стороны. Не знаю как — артефакт сам нашёл путь, проломил землю, вывел нас к оврагу, где немцы нас не ждали. Мы бежали, спотыкаясь, поддерживая друг друга. Ветрова смотрела на мою руку и молчала.

Я тоже молчал.

Потому что понял главное: артефакт — не игрушка. Он исполняет желания. Но не спрашивает, хорошее желание или плохое. Не спрашивает цену. Просто делает.

А цена будет. Всегда будет.

Я чувствовал это каждой золотой жилкой, враставшей в мою кровь.

Глава 5. Эффект бабочки по-русски

Мы отходили до самого вечера.

Я не помнил, как мы пересекли линию фронта. Не помнил, как миновали немецкие посты, как перебрели ледяную реку, как вышли к своим. В памяти остались только обрывки: крики Ковалева, тихие проклятия Стародубцева, тяжелое дыхание Ветровой. И моя рука. Чёрная, с золотыми прожилками, которая пульсировала в такт сердцу.

Артефакт уснул.

Я не знал, как ещё это назвать. Он перестал жечь, перестал посылать видения, перестал влиять на пространство. Просто висел на руке мёртвым грузом — или делал вид, что спит. Я попытался содрать его ногтями. Бесполезно. Плоть вокруг артефакта стала чужой — не моей, какой-то металлической, что ли. Нож не брал.

— Оставьте, — сказала Ветрова, когда увидела мои попытки. — Сейчас это не снимешь. Может быть, потом.

— Может быть? — я усмехнулся. — Утешили.

Она ничего не ответила.

В расположении части нас встретил взволнованный Костенко. Доложил: из двадцати человек вернулось семнадцать. Двое раненых. Трое — убитыми. Немцы не преследовали — отошли сразу после нашего исчезновения, будто их интересовал только колодец.

— И ещё, товарищ старший лейтенант, — сказал Костенко, косясь на мою руку, которую я предусмотрительно спрятал в карман шинели. — Вам майор Громов приказал сразу же доложить. По рации. Лично.

Я кивнул и пошёл в блиндаж.

Рация была старой, американской — по ленд-лизу. Ковалев возился с ней, щёлкал тумблерами, ловил волну. Через пять минут сквозь треск и шипение пробился голос Громова:

— «Сокол», приём. Что нашли?

Я посмотрел на свою руку. Потом — на карту, висевшую на стене. Потом — на Ветрову, которая стояла в углу и делала вид, что перевязывает бойца.

— Объект у меня, — сказал я. — Но он... необычный.

— Конкретнее.

— Он живой. И он присоединился ко мне. Теперь это часть меня.

Пауза. Долгая. Треск помех. Потом Громов сказал:

— Понял. Держитесь. Завтра к вам выезжает группа. Москва заинтересовалась. — Ещё пауза. — Берегите себя, Соколов. Это теперь наше всё.

Связь оборвалась.

Я вышел из блиндажа. Ночь была холодная, звёздная — таких в двадцать первом веке уже не увидишь. Где-то далеко ухали орудия. Свои или чужие — не разобрать.