Вы читаете книгу «Попаданец 1943. Машина времени рейха» онлайн
Глава 1. Берлин, весна 1943. Несбывшаяся судьба
Я умер дважды.
Первый раз — в апреле 1945 года, под Зееловскими высотами, от осколка «фаустпатрона», который прилетел туда, куда не должна была прилететь ни одна железка. Меня звали тогда Пауль Бергер, мне было девятнадцать, и я ненавидел форму, которую носил.
Второй раз — здесь. В марте 1943-го. Задолго до того, как меня должны были убить в первый раз.
Я стоял у закопчённого окна на Фридрихштрассе и смотрел, как женщина в сером пальто обходит воронку от бомбы. Она несла хлеб, прижимая его к груди, будто младенца. Я знал эту женщину.
Не по имени. По судьбе.
Через два года её дом раздавят гусеницы ИС-2. Сама она успеет выскочить в подвал, но потеряет дочь — девочку с косичками, которую я никогда не видел, но почему-то чётко представлял. Коричневые глаза. Рваный рукав. Плач, перекрываемый артналётом.
Я знал это будущее. Все будущее. От первой до последней страницы.
Проблема была в том, что с этой минуты будущее переставало быть книгой.
— Герр Бергер, — голос за спиной прозвучал ровно, без интонаций, как у человека, который привык, что ему подчиняются. — Вы опоздали на сорок три минуты.
Я не обернулся. В зеркале трюмо, потрескавшемся по углам, отражался мужчина в чёрном мундире без опознавательных знаков. Только серебряная «молния» на воротнике. SS-Obersturmbannführer. Мой куратор. Мой надзиратель. Мой билет в ад.
— Изучал город, — ответил я. — Должен же я знать, куда меня привезли.
— Вы привезли себя сами.
— Не помню такого.
Он усмехнулся — одними уголками губ.
— Пройдёмте. Машина ждёт.
Мы вышли на улицу, где пахло гарью, мокрым бетоном и страхом. «Мерседес» 770K с тонированными стёклами стоял у тротуара, мотор работал на холостых — водитель не глушил его даже на минуту, будто готовился к рывку. Внутри уже сидел второй — молодой, с блокнотом на коленях. Он не поднял головы, когда я сел. Только царапнул карандашом по бумаге.
«Объект Крона», — подумал я, читая заголовок вверх ногами. — «Протокол № 7. Психофизическая совместимость: положительная. Риск ментального сдвига: высокий. Рекомендация: наблюдение в усиленном режиме».
— Куда едем? — спросил я, хотя знал ответ.
Штурмбаннфюрер посмотрел на меня так, будто проверял, не шучу ли я.
— Туда, откуда не возвращаются. Или возвращаются — но уже не теми, кем были.
Машина тронулась. Берлин поплыл за окном — руины, флаги со свастикой, колонны пленных русских, которых гнали куда-то на восток. Я сжал кулак. Внутри всё кипело, но лицо оставалось спокойным.
Я знал, что произойдёт через час. Через день. Через месяц.
Я не знал только одного — сколько из этих знаний спасут меня, а сколько убьют.
Потому что там, куда мы ехали, правда была хуже лжи. А знание будущего — тяжелее свинца.
— Вы дрожите, герр Бергер, — заметил штурмбаннфюрер.
— От холода.
— От страха, — поправил он. — Это нормально. Под землёй страха будет больше.
Я промолчал.
Впереди, за поворотом, уже ждал въезд в подземный город «Зирке». И машина времени, которой не должно было существовать.
Моя несбывшаяся судьба осталась на Фридрихштрассе, в сером пальто женщины с хлебом.
Теперь начиналась новая.
Глава 2. Подземный город «Зирке» — объект «Крона»
Машина нырнула под землю через туннель, которого не было на картах Берлина.
Я проверил потом — специально. В генштабовском атласе 1943 года на этом месте значился обычный жилой квартал с бомбоубежищем. Но мы ехали уже пять минут под прямым углом к поверхности, и «Мерседес» не сбавлял скорости.
— Глубина? — спросил я.
— Сорок метров, — ответил штурмбаннфюрер. — Местами — шестьдесят. Британские «Ланкастеры» не достанут. Американские «Летающие крепости» — тем более.
— А советские?
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Мы строили этот город для войны с теми, кто ещё не пришёл.
Я промолчал. Не стоило говорить, что советские уже пришли. Что через два года они будут стоять в Рейхстаге. Что всё это — сорок метров бетона, километры кабелей, сотни учёных — превратится в груду металлолома, если не раньше.
Туннель расширился. По стенам побежали лампы дневного света — неестественно белые, не мерцающие. Таких в 1943 году не существовало. Я узнал эту технологию. Слишком хорошо узнал.
— Откуда свет? — спросил я, хотя уже догадывался.
— Вы умный человек, герр Бергер. — Впервые за всё время в голосе штурмбаннфюрера промелькнуло нечто похожее на уважение. — Догадайтесь сами.
Я не ответил. Потому что ответ был страшным.
Они притащили свет из будущего.
Мы въехали в шлюз — герметичные ворота толщиной с мою руку. За ними открылось пространство, которое нельзя было назвать бункером. Это был город.
Я видел улицы. Настоящие улицы с разметкой, тротуарами и указателями. Трёхэтажные здания из серого бетона — казармы, лаборатории, столовая, даже нечто похожее на больницу. Воздух здесь был принудительно осушенным, пахло озоном и машинным маслом.
И всюду — люди.
В синих халатах. В чёрной униформе. В серых робах без знаков различия. Они шли по своим делам, не глядя по сторонам, не разговаривая. Я насчитал больше сотни за минуту. Внутри кольнуло: сколько же их здесь? Тысяча? Две?
— Добро пожаловать в «Зирке», — произнёс штурмбаннфюрер. — Основан в 1941-м. Действующий персонал — 2743 человека. Ещё 890 — расходный материал.
— Расходный?
— Доноры. Испытатели. Те, чьё время истекло.
Он сказал это так же спокойно, как другой сказал бы «у нас закончился кофе».
Машина остановилась у здания с огромной буквой «К» на фасаде. Объект «Крона». Я вышел первым, даже не дожидаясь, пока водитель откроет дверь. Ноги слушались плохо — не от страха, от напряжения. Каждая клетка тела кричала: беги. Но бежать было некуда.
Сорок метров бетона над головой. Один вход. И охрана, которая, я был уверен, получила приказ стрелять без предупреждения.
Внутри «Кроны» пахло старым деревом и.… временем. Я не умею объяснить этот запах. Что-то пыльное, сладковатое, как в бабушкином сундуке, где девяносто лет лежали письма с фронта. Но здесь этот запах душил — он был слишком плотным, слишком настоящим.
Коридор привёл нас в зал.
Я остановился на пороге.
Посреди зала, занимая добрую половину пространства, стояла конструкция, которую я не мог описать ни одним известным мне словом. Не цилиндр. Не сфера. Не капсула. Что-то среднее, составленное из тысяч колец разного диаметра, вращающихся вокруг невидимой оси. Кольца двигались. Медленно. Неумолимо. Словно жили своей жизнью.
В центре конструкции пульсировал свет — не белый, не голубой. Серебряный. Как ртуть, если бы она могла светиться изнутри.
— Машина времени, — сказал я. Это был не вопрос.
— Нет, — раздался голос откуда-то слева. — Пока что это просто самая дорогая безделушка в истории человечества.
Я повернул голову.
В кресле-качалке, из которого торчали пружины, сидел старик в мятом лабораторном халате. На коленях — раскрытая тетрадь, на носу — очки с треснувшей дужкой. Лысину пересекал свежий шрам, ещё розовый, незаживший.
— Профессор Эрвин Клаус, — представил штурмбаннфюрер. — Руководитель проекта «Крона». Ваш новый начальник.
Старик оторвался от тетради. Взгляд — быстрый, цепкий, совершенно безумный — прошёлся по мне с ног до головы.
— Бергер, да? — Он сплюнул на бетонный пол. — Надеюсь, вы умнее предыдущего. Тот продержался три недели. Потом его размазало по временной петле.
— Размазало? — переспросил я.
Профессор улыбнулся. У него не хватало трёх зубов.
— В прямом смысле, голубчик. В прямом. Его часть осталась в прошлом среде. Часть — в будущем четверге. А та, что вернулась... — Клаус постучал пальцем по своему шраму. — Мы собрали её в банку. Хотите посмотреть?
Штурмбаннфюрер кашлянул.
— Потом, профессор. Сначала — инструктаж.
— Ах да. — Клаус отложил тетрадь и встал — выше, чем я ожидал. — Инструктаж. Правило первое: не трогать кольца. Правило второе: не задавать вопросов о том, откуда взялись лампы. Правило третье...
Он шагнул ко мне почти вплотную.
— ...никому не верьте. Даже себе. Потому что «вы» из другой временной линии может оказаться здесь и сказать не то, что нужно.
— Откуда вы знаете? — спросил я.
Профессор Клаус развернулся к машине в центре зала.
— Потому что мы уже получали привет из будущего. Трижды. И каждый раз — с разными предупреждениями.
— О чём?
— О конце света, — старик зевнул. — О победе. О поражении. О том, что мы должны немедленно всё взорвать. И о том, что мы должны работать быстрее.
— И какому верить?
— Никакому, — Клаус похлопал меня по плечу. — Поэтому вы здесь, герр Бергер. Мы наняли человека со стороны. Человека, которого нет в архивах. Который не родился и не умрёт. Чтобы он решил, какому будущему верить.
Он вернулся в кресло-качалку.
— Через час — первый запуск. Вы будете в капсуле наблюдения. Если повезёт — просто увидите свет. Если нет...
— Что?
— Если нет, то мы встретим вас в следующей главе учебника истории. Как примечание к параграфу «Неудачные эксперименты Третьего Рейха».
Кольца за спиной профессора ускорились. Серебряный свет в центре стал ярче.
Я стоял посреди подземного города, построенного безумцами для войны со временем, и понимал одно:
Моя жизнь кончилась ровно в тот момент, когда я переступил порог «Кроны».
А то, что началось сейчас — даже не смерть.
Это был эксперимент.
И я в нём — главная крыса.
Глава 3. Группа «Норд»: физики и палачи
Инструктаж, который мне обещали, начался не через час, а через пятнадцать минут. И проводил его не профессор Клаус.
Меня привели в комнату без окон. Только бетон, лампы дневного света и длинный стол из некрашеного дерева. На столе — графин с водой, стопка папок и пистолет «Люгер». Не спрятанный, не выставленный напоказ — просто лежащий, как канцелярская принадлежность.
За столом сидели четверо.
Я запомнил их сразу. И навсегда.
Первый. Гражданский. Лет сорока, в сером костюме, который сидел как влитой. Волосы зачёсаны назад, лицо гладкое, без морщин — будто его никогда не касались ни возраст, ни эмоции. Доктор Франц Хубер. Физик-теоретик, выпускник Гёттингенского университета, ученик самого Гейзенберга. В официальном мире он числился «пропавшим без вести» с 1941 года.
В неофициальном — создал математическую модель временного сдвига.
— Бергер, — сказал он, не поднимая головы от папки. — Двадцать семь лет. Не женат. Никаких связей с партией. Служил в вермахте рядовым, после ранения комиссован. Вопрос: как вы попали в «Крону»?
Я не знал ответа. Честно. В моей памяти — той, что я помнил, как «свою» — меня просто привезли. Без объяснений. Без выбора.
— Меня отобрали, — ответил я.
— Кто?
— Не знаю.
Хубер поднял глаза. Серые, прозрачные, как лёд на Эльбе.
— Здесь не знать — смертельно опасно. Запомните.
Второй. Военный. Штандартенфюрер СС Фридрих Кальтенбруннер. Не родственник того самого Эрнста, но с такой же фамилией и такой же репутацией. Высокий, сутулый, с длинными руками, которые он постоянно прятал под стол — будто стеснялся их длины. Лицо — крупное, мясистое, с маленькими глазами-щелочками.
Кальтенбруннер отвечал за безопасность. И за «расходный материал».
— Вы знаете, что такое «временной резонанс»? — спросил он.
— Нет.
— Это когда тело не выдерживает перехода. — Он достал из-под стола руку и нарисовал пальцем в воздухе спираль. — Оно начинает существовать во всех секундах одновременно. Не живёт. Не умирает. Просто... присутствует.
— Такое часто бывает?
— Часто, — кивнул Кальтенбруннер. — Среди неподготовленных. Среди тех, кто не прошёл отбор.
Он посмотрел на Хубера. Тот чуть заметно кивнул.
— Вы прошли, Бергер. Поздравляю. Теперь вы ценный кадр.
— И что это значит?
Кальтенбруннер улыбнулся. Зубы у него были мелкие, острые, как у хорька.
— Что вас будут беречь. Не как человека. Как оборудование.
Третий. Молодой. Лет двадцати пяти, в форме лейтенанта люфтваффе, но без знаков различия на рукавах. Тёмные вьющиеся волосы, быстрые руки, нервная улыбка. Гауптман Рольф Бреннер. Пилот-ас, сбивший семнадцать самолётов на Восточном фронте. Потом его самого сбили. Он выжил — и попал в «Крону».
— Первый успешный оператор, — представил его Хубер. — Совершил три прыжка. Вернулся целым.
— Почти целым, — поправил Бреннер. Он расстегнул воротник. Под ним, на шее, тянулся шрам — от кадыка до ключицы. — В первый раз я вернулся без голоса. Месяц не мог говорить. Во второй раз — без памяти. Три дня не помнил, как меня зовут. В третий...
Он замолчал.
— В третий он вернулся с гостем, — закончил Хубер.
— С кем? — спросил я.
Бреннер посмотрел на свои руки. Они дрожали.
— В моей голове теперь живёт кто-то ещё. Из другой линии. Мы разговариваем по ночам. Он учит меня русскому. Я учу его — немецкому.
— Вы его выдумали, — сказал Кальтенбруннер без тени сомнения.
— Возможно, — Бреннер пожал плечами. — Но он знает дату моей смерти. Называет её каждую ночь.
— Какую? — спросил я.
— Восьмое мая 1945-го. День капитуляции.
В комнате повисла тишина. Хубер отставил графин. Кальтенбруннер замер. Даже стены, казалось, перестали дышать.
— Он сказал, — продолжил Бреннер, — что война закончится через два года. Что мы проиграем. Что «Крону» взорвут свои же, чтобы не досталась русским.
— Заткнитесь, — тихо сказал Кальтенбруннер.
— Я просто отвечаю на вопросы новенького.
— Я сказал — заткнитесь, Бреннер.
Лётчик улыбнулся. Нехорошо. Слишком спокойно.
— Я уже мёртв, штандартенфюрер. Мне нечего терять. А ему — есть. — Он кивнул на меня. — Пусть знает, куда попал.
Четвёртый. Женщина. До этого момента я её даже не заметил — она сидела в дальнем углу комнаты, в тени, и не проронила ни слова.
Она встала.
Лет тридцати. Простое серое платье, без украшений. Волосы собраны в пучок. Лицо — красивое, но уставшее. Глаза — слишком внимательные для гражданского человека.
— Доктор Эльза Фогель, — представил Хубер. — Наш психиатр. Следит за состоянием операторов.
— Следит, чтобы они не сошли с ума, — поправила она. — Или чтобы сошли — но предсказуемо.
Голос — низкий, спокойный. Так говорят люди, которые видели слишком много, чтобы удивляться.
— Вы будете работать с ней, — добавил Кальтенбруннер. — Раз в неделю — обязательный сеанс.
— Зачем? — спросил я.
Эльза Фогель подошла ко мне почти вплотную. Запах — мыло, йод, чуть-чуть табака.
— Потому что через месяц вы перестанете понимать, где реальность, а где — отголоски чужих жизней. Я буду вашим якорем. Держитесь за меня.
— А если не удержусь?
— Тогда я напишу рапорт. И вы отправитесь к профессору Клаусу в качестве «расходного материала».
Она улыбнулась. Первая улыбка, которую я увидел в «Кроне». Она не была тёплой. Она была точной. Как лезвие скальпеля.
Инструктаж закончился через два часа. Я узнал:
— Группа «Норд» — это семьдесят три человека: физики, инженеры, операторы, медики, охрана.
— Временные прыжки возможны только на ±72 часа. Дальше — нестабильность.
— Внешний мир не знает о «Кроне». Даже Гитлеру докладывают в общих чертах.
— Здесь есть своя иерархия. И свои войны. Физики ненавидят военных. Военные ненавидят физиков. Психиатры ненавидят всех. И все ненавидят Кальтенбруннера.
— Кроме одного человека, — добавил Бреннер, когда мы вышли в коридор.
— Кого?
— Клауса. Клаус никого не ненавидит. Ему просто всё равно.
Мы шли по подземной улице мимо серых зданий. Где-то вдалеке гудела машина «Кроны» — низко, на грани слуха, как больной зуб.
— Бреннер, — спросил я. — Тот голос в вашей голове... Он прав?
Лётчик остановился. Посмотрел на меня долгим взглядом.
— Я не знаю, — сказал он. — Но каждое утро я просыпаюсь и проверяю: мир ещё здесь. Лампы горят. Кольца крутятся. Значит, день прожит не зря.
Он похлопал меня по плечу.
— Добро пожаловать в Группу «Норд», Бергер. Здесь физики спорят с палачами. А такие, как мы — просто пытаемся дожить до ужина.
И ушёл.
А я остался стоять в коридоре подземного города, слушая гул машины времени, и думал:
Четверо. Физик. Эсэсовец. Лётчик с голосом в голове. Психиатр с глазами хирурга.
Из них я не доверяю никому.
Но врать буду всем.
Глава 4. Первое включение — я свидетель
Меня не предупредили. Никто не сказал: «Через десять минут начнётся». Никто не надел на меня защитный костюм. Не отвел в бункер.
Я просто шёл по коридору «Кроны» с Бреннером, который рассказывал, где выдают чистые простыни, — и вдруг свет погас.
Не весь. Тот, обычный, дневной — да. Но вместо него вспыхнул другой. Серебряный. Пульсирующий. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно, заполняя пространство, как вода заполняет трещины в тонущем корабле.
— Началось, — выдохнул Бреннер. — Чёрт, не сегодня же.
Он схватил меня за рукав и потащил за собой.
— Быстрее. Если мы не будем в зале наблюдения, Кальтенбруннер пришьёт нас за дезертирство.
— Я не подписывал никаких контрактов!
— Это здесь никого не волнует.
Мы бежали по коридорам, которые за секунду до этого казались обычными, а теперь превратились в лабиринт из серебряных теней. Лампы дневного света мигали, пытаясь перебороть чужеродное сияние, но проигрывали. Пол под ногами дрожал. Мелко. Часто. Как пульс испуганного зверя.
Зал «Кроны» встретил нас стеной звука.
Я не слышал его раньше — когда мы вошли впервые, машина гудела едва слышно. Теперь она кричала. Низкий, вибрирующий гул, от которого закладывало уши и начинало тошнить. Кольца вращались с бешеной скоростью — не медленно и плавно, как в прошлый раз, а рвано, с истеричным ускорением.
Серебряный свет в центре пульсировал в такт моему сердцу.
Или моё сердце билось в такт ему.
— Наблюдательный отсек — туда! — крикнул Бреннер, перекрывая гул. Он указал на возвышение у стены — за толстым стеклом, похожим на иллюминатор подводной лодки, виднелись фигуры. Хубер. Кальтенбруннер. Эльза Фогель. Ещё человек десять в лабораторных халатах.
Мы вбежали внутрь. Дверь за нами герметично закрылась. Гул сразу стал тише — не исчез, но перестал убивать.
— Опоздали на тридцать секунд, — бросил Кальтенбруннер, не оборачиваясь. — Запомните этот адреналин. В следующий раз я заменю его страхом.
Я не ответил. Я смотрел на машину.
Она изменилась.
Я готов поклясться — полчаса назад это была просто конструкция из колец. Металл, кабели, лампы. Теперь она дышала. Я не нашёл бы другого слова. Металлические кольца расширялись и сжимались, будто лёгкие. Свет в центре становился то плотным, как ртуть, то почти прозрачным, открывая пустоту.
Пустоту, в которой что-то было.
— Фаза стабилизации — семьдесят процентов, — произнёс один из учёных. — Временной градиент — в норме.
— Оператор на месте? — спросил Хубер.
— Да. Капсула «Эйнар» готова.
Я только сейчас заметил — рядом с машиной, чуть в стороне, стояла капсула. Маленькая. Похожая на гроб. Стальная, с крошечным окошком, за которым я разглядел лицо.
Человек внутри был молод. Лет двадцати. Бледный, с обритой головой. Он смотрел прямо перед собой, не мигая. На лбу — датчики. На шее — металлический обруч. Губы шевелились — я не мог разобрать слов, но понял: он молится.
— Кто это? — спросил я.
— Расходный материал, — ответил Кальтенбруннер. — Номер семнадцать. Доброволец из Заксенхаузена.
— Он не выглядит добровольцем.
— У него был выбор. Лагерь или «Крона». — Эсэсовец пожал плечами. — Он выбрал. Как и вы.
Я хотел ответить, но в этот момент машина взорвалась светом.
Не ярким. Не ослепительным. Хуже.
Свет был везде. Внутри меня. Под кожей. В каждом воспоминании, которое у меня когда-либо было. Я видел своё детство — но не так, как помнил. Сбоку. С высоты. Будто смотрел на себя со стороны.
Я видел своё будущее — то, которого ещё не случилось. Обрывки. Лица. Чьи-то руки на моих плечах.
Я видел другие жизни. Чужие. Не мои. Чей-то плач в тёмной комнате. Чей-то смех на кухне, пахнущей корицей. Чью-то смерть под колёсами поезда — быструю, почти безболезненную, но такую реальную.
— Отключите! — крикнул кто-то рядом. Голос Эльзы. — У него временной резонанс!
— Нельзя! — это Хубер. — Процесс идёт!
— Он сойдёт с ума!
— Это не моя проблема!
Спор доносился будто из-за толстой стены. Я стоял на ногах, но не чувствовал их. Я смотрел на капсулу «Эйнар». Стекло на ней запотело изнутри. Человек внутри — номер семнадцать, доброволец из Заксенхаузена — уже не молился.
Его тело сотрясалось. Не судороги — что-то другое. Будто его трясло на очень высокой частоте, слишком быстрой для глаза. Я видел его лицо, размазанное, словно фотография, сделанная на длинной выдержке.
Он был везде.
В прошлом. В настоящем. В будущем.
И нигде одновременно.
— Прыжок через три... два... один... — учёный за пультом не договорил.
Капсула исчезла.
Не взорвалась. Не рассыпалась. Просто перестала быть. На том месте, где она стояла секунду назад, висела серебряная дымка — как рябь над раскалённым асфальтом.
— Есть, — выдохнул Хубер. — Есть контакт.
— Сигнал? — спросил Кальтенбруннер.
— Через три минуты.
Мы ждали. В зале стояла тишина — только гул колец, который постепенно затихал. Свет серебряный потускнел, превратился в обычные лампы. Пол перестал дрожать.
Прошла минута. Вторая.
— Сигнал, — сказал учёный. — Он... господи...
— Что? — Хубер подскочил к пульту. — Что там?
— Он отправился на шестьдесят часов в прошлое. А вернулся... — Учёный замолчал. Потрясённо. — Он вернулся из будущего. Из две тысячи сорок третьего года.
— Этого не может быть, — тихо сказал Хубер.
— Но датчики показывают.
— Этого не может быть! — заорал физик. — Машина не настроена на прыжки вперёд! Это нарушает принцип причинности!
— Спросите об этом у него, — учёный указал на пульт.
На экране появилось изображение. Пятнистое, с помехами, но разобрать можно было.
Капсула «Эйнар» стояла посреди пустыни. Вокруг — руины. Не военные. Древние. И над всем этим — небо. Красное. Чужое.
А внутри капсулы, пристёгнутый к креслу, сидел номер семнадцать.
Он улыбался.
И у него не было глаз. На их месте — серебряные диски. Такие же, как свет в центре машины.
— Он видит время, — прошептал Бреннер у меня за спиной. — Он видит всё.
— Верните его! — приказал Кальтенбруннер.
— Не можем, — ответил учёный. — Он уже не здесь. Он... растёкся.
— Как «размазало по временной петле», — вспомнил я слова профессора Клауса. — В прямом смысле.
На экране номер семнадцать открыл рот. Серебряный свет хлынул из него наружу — и изображение пропало.
Зал погрузился в тишину.
Хубер стоял неподвижно, глядя на погасший экран. Кальтенбруннер медленно сжимал и разжимал кулаки. Эльза Фогель смотрела на меня — пристально, изучающе.
— Ну что, Бергер, — сказала она. — Первое включение. Вы всё ещё хотите здесь работать?
Я хотел сказать «нет». Я хотел развернуться и бежать через весь подземный город к выходу, которого, возможно, не существовало.
Но вместо этого я спросил:
— Он сказал что-нибудь? Перед прыжком? Номер семнадцать?
— Молился, — ответил Бреннер.
— Нет. Перед самым концом. Когда капсула исчезла.
Бреннер подумал.
— «Машина врёт», — сказал он. — Он сказал: «Машина врёт».
Мы переглянулись.
А где-то в центре зала кольца снова начали медленное вращение.
Готовясь ко второму включению.
Глава 5. Исчезнувшая смена. Моя новая легенда
На следующее утро (если под землёй можно было называть это утром) не стало двенадцати человек.
Я узнал об этом, когда пришёл в столовую. Пустые тарелки на грязных столах. Недопитый кофе в жестяных кружках. Чьи-то очки, оставленные на подоконнике, — аккуратно сложенные, будто владелец собирался вернуться через минуту.
— Где все? — спросил я у женщины в синем халате, которая мыла пол.
Она подняла голову. Лицо — серое, без возраста, с глазами, которые уже ничего не боятся.
— Какая смена?
— Вторая. Техническая. Человек двенадцать.
— Ах эти, — женщина выжала тряпку. — Их не было.
— Как — не было? Они же вчера ужинали здесь. Вон кружки ещё стоят.
Она посмотрела на кружки. Потом на меня.
— Вы новенький, да?
— Да.
— Тогда запомните, сынок. В «Кроне» людей не убивают. Их не увольняют. Их просто... не было. Никогда. — Она вернулась к своему полу. — Утром приходит новый список. И в нём нет тех, кто был вчера. И никто их не помнит. Кроме таких, как вы.
— Почему — кроме меня?
— Потому что вы пришли извне, — женщина выпрямилась. — У вас память не подчиняется «Кроне». Пока не подчиняется.
Она ушла, оставив меня стоять посреди столовой с пустой кружкой в руке.
Я пересчитал тарелки.
Двенадцать.
Я помнил их лица. Парня, который жаловался на кашу. Девушку с рыжими волосами, читавшую книгу в углу. Старика, который чистил зубы над раковиной и напевал что-то по-французски.
Теперь их не было.
Никогда не было.
Меня вызвал Кальтенбруннер через час.
Его кабинет находился в дальнем конце «Зирке», за тремя герметичными дверями. Внутри — ничего лишнего: стол, стул, сейф, портрет Гиммлера на стене. И никаких окон — даже тех, что показывают искусственный свет.
— Садитесь, Бергер.
Я сел. Стол между нами был пуст — ни бумаг, ни пистолета. Только папка. Тонкая. С надписью от руки: «Бергер П. — Хронос-протокол».
— Вы знаете, что случилось с ночной сменой? — спросил он.
— Мне сказали — их не было.
— Правильно сказали. — Кальтенбруннер открыл папку. — Но «не было» — это для персонала. Для вас у меня другой ответ. Хотите услышать?
— Хочу.
— Их съела машина.
Я не ответил. Он смотрел на меня, проверяя реакцию.
— Вчера, после первого включения, «Крона» не вышла в нулевой режим. Кольца вращались ещё четыре часа. Серебряный свет не гас. — Он перелистнул страницу. — Ночная смена пыталась провести диагностику. В два часа пятнадцать минут машина дала обратный импульс. Временной сдвиг — локальный, в пределах этого помещения.
— И?
— И двенадцать человек сдвинулись на три секунды назад. Всего на три секунды. Но за эти три секунды их атомы разошлись с атомами окружающей среды. — Кальтенбруннер закрыл папку. — Понимаете, о чём я?
— Они не умерли. Их просто... не стало в этом времени.
— Именно. Они существуют. Где-то. Но не здесь. И не сейчас. И никто, кроме вас, не помнит, что они были.
— Почему я помню?
Кальтенбруннер откинулся на спинку стула.
— Потому что вы — аномалия. Мы проверили вашу кровь, Бергер. Ваши клетки ведут себя иначе, чем у всех остальных. Они сопротивляются временному дрейфу.
— Я — иммунитет ко времени?
— Вы — ошибка природы, которую мы пока не можем объяснить. — Он улыбнулся. — Но можем использовать.
Он достал из стола лист бумаги. Обычный. С машинописным текстом и сухой печатью.
— Подпишите.
— Что это?
— Ваша новая легенда. Отныне вы не Пауль Бергер, случайный прохожий из Берлина. Вы — доктор Пауль Бергер, специалист по квантовой хронометрии, выпускник Цюрихского университета, лично рекомендованный профессором Эйнштейном.
— Эйнштейном? — я чуть не рассмеялся. — Он же еврей. Он в эмиграции.
— Именно поэтому. Никто не сможет проверить. А те, кто смог бы — уже не здесь. — Кальтенбруннер постучал по папке. — В «Кроне» вы — гений. Вы — главная надежда проекта. Без вас машина не запустится.
— Но я ничего не смыслю в квантовой физике.
— Это неважно. Важно, чтобы другие думали, что смыслите.
Я посмотрел на лист. Текст был составлен грамотно — биография, научные работы, даже вымышленные публикации в несуществующих журналах.
— А если я откажусь?
Кальтенбруннер вздохнул.
— Тогда вы станете расходным материалом. Номер восемнадцать. И отправитесь в капсулу «Эйнар» уже сегодня.
Я взял ручку.
Эльза Фогель ждала меня в коридоре.
— Вы подписали, — сказала она. Не вопрос.
— А вы откуда знаете?
— У меня везде глаза. — Она пошла рядом, засунув руки в карманы белого халата. — Поздравляю. Теперь вы — вымышленный персонаж. Как в романе.
— Остроумно.
— Я серьёзно. — Она остановилась. — Послушайте, Бергер. Легенда — это не просто бумажка. Это клетка. Вы будете врать каждый день, каждую минуту. Скажете правду один раз — и всё. Кальтенбруннер лично свернёт вам шею.
— А вы? Вы тоже врёте?
Эльза помолчала.
— Я — психиатр. Моя работа — слушать чужую ложь и находить в ней правду.
— И вы нашли правду во мне?
Она посмотрела на меня долгим взглядом. В глазах — не тепло, не холод. Усталость.
— Я нашла, что вы боитесь. Не смерти. Потери себя. Вы боитесь забыть, кто вы на самом деле.
— Это страшно?
— Это единственное, что вас спасёт, — она развернулась и пошла прочь. — Не забывайте, Бергер. Легенда — это роль. А роль можно сыграть. И переиграть.
Я остался в коридоре один.
В кармане лежала бумажка с моей новой жизнью. Доктор физико-математических наук. Выпускник Цюриха. Личный друг Эйнштейна.
Чушь.
Но в «Кроне» чушь становилась правдой быстрее, чем я успевал моргнуть.
Вечером я зашёл в столовую снова.
Тарелки исчезли. Кружки вымыты и стояли на сушилке. Очки на подоконнике — чьи-то, незнакомые.
Женщина, которая мыла пол, увидела меня и улыбнулась беззубым ртом.
— А, доктор Бергер! Садитесь, сейчас кашу дам.
Я сел.
— Вы помните тех людей? — спросил я. — Ночную смену.
Она замерла. Посмотрела на меня с недоумением.
— Какую ночную смену, герр доктор? У нас одна смена. Утром. Всегда была одна.
— Конечно, — кивнул я. — Извините, обознался.
Она ушла на кухню.
А я сидел и смотрел на пустые стулья напротив.
Двенадцать человек. Которых не было. Которых никогда не было.
И только я один знал правду.
Или то, что я считал правдой.
Потому что в «Кроне» даже память была не надёжнее бумажной легенды.
Глава 6. Ментор — штурмбаннфюрер с сомнениями
Тот, кто привёз меня в «Зирке», не был моим врагом.
Я понял это на седьмой день. Когда проснулся в три утра от кошмара, в котором номер семнадцать с серебряными глазами говорил моим голосом, и не смог заснуть. Пошёл бродить по подземным коридорам — бесцельно, как призрак.
И наткнулся на него.
Штурмбаннфюрер без знаков различия сидел на полу у технического люка, прислонившись спиной к бетонной стене. В руках — кружка. В кружке — не кофе. Я унюхал запах через десять шагов: дешёвый шнапс, перебитый чем-то сладким.
— Герр Бергер, — он поднял голову. Глаза покрасневшие, но взгляд трезвый. — Не спится?
— А вам?
— Мне никогда не спится. — Он похлопал по полу рядом с собой. — Садитесь. Выпить хотите?
— Нет.
— Правильно. Здесь не пьют. Те, кто пьют, исчезают.
Он усмехнулся и сделал глоток.
Я сел. Не рядом — напротив. Так, чтобы видеть его лицо и руки. В «Кроне» не садились спиной к незнакомцам.
— Как вас зовут? — спросил я. — По-настоящему. Не по званию.
— Макс, — ответил он после паузы. — Макс Фельбер. Оберштурмбаннфюрер СС, отдел «Иностранные технологии». Но это ничего не значит.
— Почему?
— Потому что здесь, под землёй, звания отменяются. Остаётся только функция. — Он поставил кружку на пол. — Моя функция — быть вашим ментором. Обучать. Защищать. А если понадобится — ликвидировать.
— С последним, надеюсь, не понадобится.
— Надейтесь, — кивнул он. — Но не слишком.
Мы проговорили до «утра» — до того момента, когда динамики по всему «Зирке» выдавали механический голос, объявляющий начало нового дня.
Макс Фельбер оказался не тем, кем казался.
Он родился в Вене в 1909 году. Отец — школьный учитель, мать — портниха. В партию вступил в 1932-м — не из убеждений, а потому, что без этого не давали работу. В СС его перевели в 1938-м, после Аншлюса. Тоже не по зову сердца.
— Я не палач, Бергер. Я бюрократ. — Он говорил тихо, глядя в стену напротив. — Я умею составлять отчёты, организовывать логистику и делать вид, что не замечаю того, что происходит вокруг.
— Но вы заметили.
— Все заметили. Вопрос в том, кто молчит, а кто говорит. — Он повернулся ко мне. — Я молчу уже четыре года. С тех пор как попал в «Крону».
— И что вас здесь держит?
Он усмехнулся. Горько.
— Страх. Не перед начальством. Перед машиной. Я видел, что она делает с людьми. И я знаю, что если попытаюсь уйти, то исчезну. Не умру. Исчезну. Как ночная смена.
— Но вы же не оператор.
— Для машины неважно, кто ты — оператор или уборщик. Если она решит, что тебя не должно быть — тебя не будет. — Он допил шнапс. — Поэтому я здесь. Смотрю. Жду. Надеюсь на чудо.
— На какое?
— На такое, как вы.
Я замер.
— Вы — аномалия, Бергер. Ваше тело сопротивляется временному дрейфу. Вы помните то, что другие забывают. — Он поставил пустую кружку на пол. — Вы — мой билет на свободу. Если вы сломаете машину — я выйду. Если нет...
— Что?
— Если нет, то меня никогда и не было.
На восьмой день он начал моё обучение.
Не физике — той, что требовала легенда. Другой.
— Первое, — сказал Макс, когда мы зашли в пустой технический отсек. — Забудьте про честь, про долг, про родину. Здесь это расходный материал, как и люди.
— А на что опираться?
— На страх. Свой и чужой. Боитесь — значит, живы. Перестали бояться — значит, либо сошли с ума, либо стали частью машины.
— А вы? Вы боитесь?
— Каждую секунду. — Он показал на дверь слева. — Там живёт Кальтенбруннер. Он не боится. Поэтому он опасен. Запомните: в «Кроне» тот, кто не боится, уже мёртв. Просто ещё не знает об этом.
Второе занятие: как врать так, чтобы никто не проверил.
— Вы доктор наук, — говорил Макс, шагая по коридору. — Значит, вы должны использовать научные термины. Но не слишком сложные — чтобы никто не заподозрил, что вы их не понимаете. Вот ваш набор.
Он протянул мне листок. Там было десять слов и фраз:
«Квантовая запутанность».
«Временной градиент».
«Причинно-следственный барьер».
«Парадокс дедушки».
«Хроно-резонанс».
— Выучите. Вставляйте их в разговоры с Хубером. Он будет проверять вас. Если вы ошибётесь — он поймёт.
— А если поймёт?
— Тогда вас отправят в капсулу. Как номер восемнадцать.
Я выучил за ночь.
Третье занятие было самым важным.
— Кому здесь можно верить? — спросил Макс.
— Вам? — предположил я.
— Не торопитесь. — Он сел на ящик. — Я ваш ментор. Моя задача — сделать так, чтобы вы работали долго и эффективно. Если для этого нужно быть честным — я буду честным. Если нужно предать — предам.
— Вы предадите меня?
— Если машина прикажет — да. Но она не приказывает. Она просто... стирает. — Макс почесал подбородок. — Слушайте, Бергер. В «Кроне» есть только один человек, которому можно верить.
— Профессор Клаус?
— Нет. Клаус безумен. Он верит машине больше, чем людям.
— Хубер?
— Хубер верит только формулам.
— Бреннер?
— Бреннер верит голосу в своей голове.
— Эльза?
Макс помолчал.
— Эльза... она верит в спасение. В то, что можно вылечить любого, даже того, кто размазан по времени. Это делает её опасной. Она будет спасать вас даже тогда, когда вас уже не нужно спасать.
— Тогда кто?
— Вы, — сказал Макс. — Только вы можете верить себе. Потому что только вы помните то, чего не было. Только ваша память не подчиняется «Кроне».
— А если моя память врёт?
— Тогда нам всем конец.
На десятый день Макс Фельбер исчез.
На четыре часа.
Я пришёл на занятие — его не было. Прошёл в столовую — нет. Спросил у Эльзы — она посмотрела на меня с недоумением.
— Фельбер? — переспросила она. — Это кто?
— Штурмбаннфюрер. Мой ментор.
— У вас нет ментора, Бергер. Вы сами по себе.
У меня похолодело внутри. Я побежал к Кальтенбруннеру. Тот листал бумаги и даже не поднял головы.
— Фельбер? — он задумался. — Кажется, такой был. В сорок первом. Переведён в другой отдел.
— Он был здесь вчера!
— Вчера? — Кальтенбруннер поднял глаза. — Странно. По документам он числится в Берлине. С октября 1942-го.
Я выбежал из кабинета.
Я искал его четыре часа. Обыскал все коридоры, все технические отсеки, даже заглянул в машинное отделение «Кроны» — туда, куда запрещено ходить без допуска.
Ничего.
А потом, уже отчаявшись, я вернулся в тот самый коридор, где мы сидели в первую ночь.
Он лежал на полу.
Живой.
С открытыми глазами.
— Макс! — я подбежал к нему. — Где вы были?
Он смотрел в потолок. Потом повернул голову. Взгляд — стеклянный, пустой.
— Меня не было, — сказал он. Голос — чужой, механический. — Я был внутри машины. Она говорила со мной.
— О чём?
Он сел. Медленно. Как старик.
— Она сказала, что вы — не аномалия. Что вас создали. Что ваша память — искусственная. Что вы — первый успешный эксперимент.
— Какой эксперимент?
— Она сказала: «Вырастить человека, который не подчиняется времени, можно только вне времени. Бергер родился в капсуле. Его воспоминания — подделка».
— Это неправда, — сказал я. — Я помню своё детство. Я помню войну.
— Помните? — Макс посмотрел на меня. — Или вам кажется, что помните?
Он встал на ноги. Пошатнулся. Я поддержал его за локоть.
— Бергер, — сказал он. — Я видел ваше рождение. В петле времени. Вы вышли из машины семилетним ребёнком. Вас вырастили в «Кроне». А потом стерли память и отправили в Берлин. Чтобы вы вернулись.
— Зачем?
— Чтобы вы сломали то, что создали. — Он убрал мою руку. — Вы — не спаситель. Вы — оружие. И машина ждёт, когда вы это поймёте.
Он ушёл.
А я остался стоять в коридоре, чувствуя, как рушится всё, что я считал своей жизнью.
Детство. Мать. Отец. Улицы Берлина.
Всё это могло быть сном машины.
И единственный человек, который мог бы сказать правду — штурмбаннфюрер с сомнениями — сам не знал, чему верить.
Потому что в «Кроне» правду говорила только машина.
А она всегда врала.
Глава 7. Принцип «Лоскутного времени» (начальная экспозиция)
После того как Макс Фельбер рассказал мне о моём «рождении в капсуле», я не спал трое суток.
Не потому, что боялся. И не потому, что пытался вспомнить что-то, чего не было. А потому, что профессор Клаус назначил мне лекцию. Личную. О том, как на самом деле работает машина.
— Вы готовы, Бергер? — спросил он, когда я вошёл в его кабинет. Кабинетом была бывшая кладовка за машинным залом, заставленная книгами, схемами и пустыми бутылками из-под шнапса.
— Я готов, герр профессор.
— Врёте, — Клаус хохотнул. — Но это даже хорошо. Тот, кто готов к «Кроне», уже мёртв.
Он указал на табурет. Сам уселся в своё кресло-качалку, откуда торчали пружины.
— Сегодня я расскажу вам главное. То, что не знает даже Хубер. То, за что Кальтенбруннер пристрелил бы меня на месте, если бы узнал. — Он понизил голос. — Вы слышали о принципе «Лоскутного времени»?
— Нет.
— И правильно. Потому что его не существует. Я его только что придумал. — Клаус улыбнулся беззубым ртом. — Но слушать будете так, будто это священное писание.
Он встал, подошёл к доске — старой, заляпанной мелом — и начал рисовать.
Первое. Время не линейно.
— Забудьте про стрелу времени, — сказал Клаус, чертя на доске кривую линию. — Забудьте про прошлое, настоящее и будущее. Это иллюзия. Удобная. Как таблица умножения для первоклассника.
— А что тогда правда?
— Правда в том, что время — это одеяло. — Он нарисовал квадрат, поделил его на множество мелких кусочков. — Старое, драное, сшитое из лоскутков. Каждый лоскуток — это момент. Одна секунда. Один выбор. Одно событие.
— И что с ними происходит?
— Их можно вырезать. Переставить. Зашить обратно не в том порядке. — Клаус повернулся ко мне. — Представьте, что вы портной. У вас есть одеяло — история мира. Вы можете вырезать из него кусок, перенести в другое место и пришить. Одеяло станет другим. Но оно всё ещё будет одеялом.
— А если вырезать слишком много?
— Тогда одеяло расползётся. И вы получите то, что мы называем «временной коллапс». Все лоскутки разом — и ни одного целого. — Он чиркнул мелом, стирая рисунок. — Это случилось один раз. В 1941-м, когда мы впервые включили машину.
— Что вы увидели?
— Ничего. — Клаус сел обратно в кресло. — Именно это и страшно. Мы открыли дверь — а за ней не было ничего. Пустота. Ни прошлого, ни будущего. Только серебряный свет.
— А потом?
— А потом мы поняли, что свет — это и есть время. Не его носитель. Не его отражение. Само время. В чистом виде. — Он взял бутылку, отхлебнул. — И мы научились шить лоскутки заново.
Второе. Машина не перемещает вас во времени.
— Запомните это, Бергер. — Клаус ткнул в меня пальцем. — Вас никто не отправляет в прошлое или будущее. Машина перекраивает реальность вокруг вас.
— Какая разница?
— Огромная. — Он вскочил, забегал по комнате. — Если бы вы перемещались во времени, вы бы сохраняли свою личность. Свои воспоминания. Своё тело. Но «Крона» делает не так. Она берёт лоскуток реальности — тот, в котором находитесь вы — и пришивает его к другому лоскутку. Вместе с вами.
— То есть я не путешествую во времени. Время путешествует вокруг меня?
— Именно! — Клаус рассмеялся. — Вы — неподвижная точка. Игла. А машина — нитка. Она прошивает разные моменты, соединяя их в новую ткань.
— И что происходит с людьми, которые оказываются в этих перешитых лоскутках?
— А вы догадайтесь. — Профессор остановился. — Их память перезаписывается. Воспоминания о прошлом исчезают, потому что того прошлого больше нет. Появляются новые. Те, которые соответствуют новой реальности.
— А если человек сопротивляется? Как я?
Клаус посмотрел на меня долгим взглядом.
— Вы не сопротивляетесь, Бергер. Вы — бракованная нитка. Вас нельзя прошить. Вы застреваете между лоскутками. Видите и то, что было, и то, что стало. И то, что могло бы быть, если бы лоскуток пришили по-другому.
— Это проклятие?
— Это дар. — Клаус подошёл вплотную. — Вы — единственный, кто может видеть все варианты реальности. Все возможные миры. Все лоскутки, из которых сшита история.
— И что мне с этим делать?
— Выбирать, — сказал профессор. — Какой лоскуток оставить. Какой вырезать. Какой пришить заново.
— Я не портной.
— Станете.
Третье. Лоскутное время объясняет всё.
Следующие два часа Клаус рассказывал мне о том, что скрывали от остальных.
Об исчезнувшей смене.
— Их не стёрли. Их просто пришили к другому лоскутку. Они живут в реальности, где «Крону» построили в 1945-м. Или не построили вообще. Или построили, но русские. Они счастливы. У них есть семьи, работа, будущее. Которого у них не было здесь.
Об ошибках операторов.
— Номер семнадцать не умер. Он стал частью машины. Его сознание размазано по всем лоскуткам сразу. Он видит всё. Каждый вариант истории. Каждую возможную секунду. Он — глаза «Кроны».
О серебряном свете.
— Это не побочный эффект. Это цель. Мы пытаемся не перемещаться во времени. Мы пытаемся заглянуть в него. Увидеть все лоскутки сразу. Понять, как они сшиты. А потом — научиться шить самим.
О Группе «Норд».
— Они не знают правды. Хубер думает, что мы создаём оружие. Кальтенбруннер — что мы служим Рейху. Бреннер — что мы ищем спасение. Эльза — что мы лечим безумие. А мы... — Клаус понизил голос. — А мы просто хотим понять, что такое время. И почему оно вообще существует.
— Кто — мы? — спросил я.
Профессор улыбнулся. Впервые за всё время — не цинично, не безумно. Грустно.
— Мы — это те, кто понял, что Рейх умрёт. Что война будет проиграна. Что от Тысячелетнего Рейха не останется и следа. — Он погладил свою лысину. — Но время останется. И если мы научимся управлять им — мы станем богами. Не немецкими. Не русскими. Не американскими. Просто богами.
— Вы сумасшедший, — сказал я.
— Возможно. — Клаус кивнул. — Но сумасшедший, который прав.
Четвёртое. Правила для Бергера.
В конце лекции профессор вручил мне листок. На нём было четыре пункта.
Не пытайтесь изменить прошлое. Вы не можете. Оно уже пришито. Любая попытка создаст новый лоскуток, но старый останется.
Не верьте своим воспоминаниям. Они могут быть из другого лоскутка. Единственное, чему можно верить — серебряный свет. Он не врёт. Он просто показывает всё.
Не доверяйте Группе «Норд». Каждый из них шьёт свою реальность. Ваша задача — шить свою.
Не бойтесь машины. Машина — это инструмент. Как ножницы. Она не убивает. Ей всё равно. Бойтесь тех, кто ею управляет.
Я спрятал листок в карман.
— И последнее, Бергер, — сказал Клаус, когда я уже выходил. — Вы спросили, почему вы помните исчезнувших. Я отвечу.
— Я слушаю.
— Потому что их не было в исходной реальности. Они — лоскутки, которые мы пришили из будущего. А вы — единственный, кто помнит, каким было одеяло до нас. — Он зевнул. — Вы — память мира, Бергер. Не подведите.
Дверь за мной закрылась.
Я стоял в коридоре с листком в кармане и чувствовал, как мир вокруг меня распадается на лоскутки. Каждый человек. Каждая стена. Каждая лампа дневного света.
Всё это могло быть пришито вчера. Или завтра. Или никогда.
И только я один знал разницу.
Или думал, что знал.
Глава 8. Конвейер доноров для истории
На двенадцатый день Макс Фельбер показал мне конвейер.
— Вы готовы? — спросил он. Мы стояли у входа в запретную зону — за гермодверью с маркировкой «Sektor-7. Nur für Personal der Stufe 3».
— Что там?
— Правда о том, как «Крона» получает время.
Он набрал код. Дверь открылась с шипением, выпустив наружу запах — антисептик, старые тряпки, и под всем этим сладковато-тошнотворный дух, который я уже начинал узнавать. Запах машины.
Мы пошли вниз.
Коридор сужался. Лампы дневного света горели через одну — остальные были разбиты. Кто-то бил их специально, методично, с яростью. На стенах — чёрные подтёки. Я не хотел знать, чем они оставлены.
