Вы читаете книгу «Псих. Расплата» онлайн

Глава 1

Я шагнул к сцене. Вернее, шагнул – это громко сказано. Просто перенёс вес с одной ноги на другую. А потом остановился.

– Твою мать, – сказал вслух.

Обернулся.

Мужик лежал на боку, неудобно подвернув руку. Планшет валялся в метре от него, гарнитура болталась на проводе. Из носа продолжало течь, натекло уже прилично, тёмная лужа расползалась по доскам.

«Мозгоед. Я могу что-то сделать?»

Секундная пауза. Будто размышление, но не над моим вопросом, а – стоит ли отвечать и что вообще сказать?

«Можешь. Цветы на могилку принеси. Ты, кстати, весь день их таскал, у тебя теперь большой опыт».

«Я серьёзно. Штык же очнулся. И даже не совсем конченым психом. Я его вытащил».

«Штыка ты отправил в нокаут, придурок. Чистой воды случайность, потому что понятия не имел, что творишь. А тут – просто убил. Разница есть? Ты телепат, а не бог. Воскрешать простецов не умеешь. Никто не умеет».

«Я не хотел».

И вот тут телепат заржал. Тихо, ехидно, как он умеет.

«В этом и прикол Дара, Псих. Никто не хочет быть говном. Все начинают одинаково – не хотел, случайно вышло, обстоятельства такие. А потом в твоих руках оказывается охренительная власть над реальностью и не менее охренительные возможности, и ты очень быстро перестаёшь ценить всякие мелочи. Например, никчёмную жизнь какого-то сраного администратора, который просто делал свою работу».

«Заткнись».

«Да на здоровье. Ты спросил – я ответил. Иди уже, кретин. Время. Мы опаздываем на пять минут. Твоя задержка – это подстава для Гнуса и остальных. Ты забыл, что не один?»

Я смотрел на мёртвого мужика ещё пару секунд. Что-то меня один хрен держало.

У него на запястье болтались часы с потёртым ремешком, а на планшете виднелось расписание мероприятия, где половина строк была отмечена галочками. Аккуратными такими, ровными. Он ставил их весь вечер.

Ладно. Ничего. Идём.

«Вот и умница», – одобрил Мозгоед.

Я двинулся к свету.

Со стороны кулис по-прежнему доносился счастливый женский голос.

– …с огромным удовольствием приглашаю на эту сцену человека, которого представлять не нужно! Символ нашей эпохи, гордость Конфедерации – Аркадий Воронцов!

Зал взорвался. Это были не просто аплодисменты. Полторы тысячи человек орали, свистели, топали ногами. Кто-то визжал, кто-то натурально рыдал и бился в припадке. Где-то в глубине зала завели скандирование: «А-по-гей! А-по-гей!»

Я вышел из-за кулис.

Свет ударил сразу, со всех сторон, белый и плоский. Он был такой яркий, что первые пару секунд вообще ни хрена не видел, только слепые пятна. Пришлось остановиться, иначе полетел бы носом вперёд на глазах у всех присутствующих. Зашибись получилось бы фееричное появление великого телепата.

Потом глаза привыкли.

Сцена оказалась огромной. Метров пятьдесят в ширину и не меньше ста в длину, с чёрным полукруглым задником и здоровым экраном наверху. На противоположном её конце стояла прозрачная трибуна. За ней – ведущая в длинном красном платье, кинозвезда с плакатов.

А посередине, на приличном расстоянии от меня, замер Апогей.

Выглядел предводитель Девятки до блевотины празднично и нарядно. Всё та же белая курточка, но с гораздо большим количеством золотых нашивок, растрёпанные волосы. Их явно укладывали руки профессионала. Белые брюки, белая футболка, белые туфли.

Воронцов стоял с разведёнными в стороны руками, будто физически принимал всю ту любовь и обожание, которые переполняли зрителей.

Внизу, за краем сцены, – зрители. Море лиц, уходящее в темноту.

В первом ряду сидели девять человек в дорогой одежде, с дорогими украшениями. Все… как бы это сказать… немного староваты. Я узнал только двоих, но и этого хватило. Вполне понятно – на козырных местах расположился Совет в полном составе.

Там же устроились члены Девятки. Дальше шли ряды с обычными одарёнными, которые трудятся в Авангарде. И только с середины зала, за специальной перегородкой, начинались места для зрителей.

Между сценой и первым рядом стояли камеры. Три штуки на штативах. Ещё одна, на длинной стреле, как раз плыла над залом.

Апогей меня не видел – он был развёрнут лицом к публике.

Зато меня увидела ведущая. Улыбка на её лице продержалась ещё секунду, а потом медленно начала трансформироваться в удивлённое выражение.

Я сделал ещё несколько шагов вперёд. Перед Апогеем стоял микрофон, и он был мне нужен. Вопрос в том, как убрать Апогея от микрофона. Ну или второй вариант, отнять у ведущей. Только это будет смотреться мандец как по-идиотски. Значит, всё-таки Апогей.

Полторы тысячи человек продолжали орать, хлопать над головами, топать. Кто-то в проходе прыгал. Они ещё не поняли, что всё их праздничное мероприятие полетело к чертям собачьим.

Но уже в следующее мгновение что-то начало меняться. Сначала замолчали те, кто сидел ближе. Они наконец увидели ошарашенное лицо ведущей и парня в рабочей форме, которого на сцене быть не должно. Дальше пошло волнами, как круги по луже. Скандирование сбилось. Кто-то не попал в ритм, за ним ещё один, потом ещё.

Хлопки стали реже. Где-то слева хохотнули. Коротко, неуверенно. Типа, ну а чего, наверное, так и надо по сценарию.

Вот на этот сбившийся восторг Воронцов и отреагировал, как на фальшивую ноту в симфонии всеобщего обожания. Он обернулся.

Руки предводитель Девятки опустил уже в развороте.

Мне почему-то всё происходящее казалось ненастоящим. До этого, когда в фургоне прокручивал своё появление, Воронцов, согласно моим фантазиям, должен был повести себя определённым образом. Удивиться, разозлиться, позвать охрану.

Ни хрена подобного.

Апогей сразу узнал меня, но его лицо не изменилось. Вообще. Улыбка так и сияла на этой смазливой роже, как приклеенная. Однако при этом изменился взгляд.

Воронцова надо читать по глазам, это я ещё в ювелирном понял. И вот сейчас в них появилось что-то весьма неожиданное и даже настораживающее.

Он обрадовался. Реально. Смотрел на меня, как на подарок, который положили под ёлку. Но уже в следующую секунду во взгляде предводителя Девятки появилась ещё одна эмоция. Лёгкое раздражение. Подарок вручили не в том месте и не в то время. Апогей вспомнил, где мы находимся и что у нас очень до хрена свидетелей, в том числе Совет Старейших.

Его челюсть немного, совсем чуть-чуть, выступила вперёд, зубы сжались. Улыбка всё ещё была на месте, но сейчас она выглядела более фальшивой, чем обычно. Я вдруг отчётливо понял: белобрысый ублюдок сейчас применит Дар. У меня есть максимум пара минут.

Не убьёт меня. Нет. Ему это не надо. Но вырубит и постарается утащить со сцены. Только фишка в том, что Дар блондинчику придётся применить так, чтобы не обосраться на глазах у зрителей.

Я сделал ещё несколько шагов в сторону Воронцова, соображая, как поступить лучше. Подбежать и схватить эту грёбаную стойку с микрофоном? Обычная деталь, а я её не продумал. Всё спланировал. Откуда выйду, что скажу. Но как отнять микрофон у мальчика в белой курточке, не просчитал. Идиот, блин.

Апогей поднял ладонь. Снова этот идиотский жест – «никто не упадёт».

Полторы тысячи человек выдохнули разом. Отвечаю, я этот выдох услышал.

Воронцов вытащил микрофон из подставки.

– Друзья, – произнёс он.

Голос ушёл в колонки. Мягкий, домашний, тёплый и родной. Как он, сучонок, ухитряется это делать?

– Вы вообще в курсе, что этот зал сегодня готовили двести человек?

Пауза. По секундомеру, не иначе.

– Свет, звук, сцена. Все они сейчас стоят за кулисами и ждут, когда мы разойдёмся, чтобы прибраться. И ни один из них никогда не выходил на сцену. Но сегодня мы решили сделать нечто особенное.

Он повернулся ко мне. Улыбка стала шире.

– Я хочу, чтобы вы увидели тех, кто обеспечивает нас технической поддержкой. Вот, друзья, один из людей, кому мы должны быть благодарны за сегодняшний вечер.

Зал взорвался. Люди снова мгновенно сошли с ума. Повскакивали со своих мест, принялись орать и хлопать. И никому не пришло в голову, что один рабочий на сцене – это немного странно. Если бы приглашали персонал и хотели поблагодарить прилюдно, то вышло бы как минимум человек десять.

Но всем было насрать на адекватное восприятие происходящего. Народ бесновался. На экране под потолком крупным планом дали мою физиономию, и от вида собственной рожи высотой в четыре метра меня чуть не перекосило.

Гениально, конечно. За восемь секунд Воронцов из внештатной жопы сделал цирковой номер. Завтра об этом напишут все газеты Конфедерации. Апогей вытащил на сцену простеца. Апогей, мать его, человечный.

Я двинулся дальше. Медленно, без резких движений. До микрофона оставалось шагов десять, но проблема была в том, что Воронцов теперь держал его в руке. Чёрт, всё-таки ведущая…

Однако в следующее мгновение Воронцов снова меня удивил. Он вернул микрофон в стойку. Потом развернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

«Витя. Не здесь».

Я так охренел, что меня буквально подкинуло на месте. Голос, прозвучавший в моей голове, принадлежал Апогею.

«Он что, твою мать, телепат?!»

Это был уже мой мысленный крик, предназначенный только Мозгоеду.

«Не плети, – отозвался тот. – Зато теперь он на сто процентов убедился, что ты телепат. Иначе ты бы не припёрся на это мероприятие и не пошёл бы на сцену. Думаю, он даже понял твою задумку. Апогей это Апогей. Он просто дал тебе возможность услышать свои мысли».

«Я могу слышать мысли?! Да ну на хрен!»

«Третья ступень, которую ты перескочил. Псих, сейчас вообще не время. Ок? Давай разберёмся с твоим выступлением, пока нас тут не заластали».

Я медленно двинулся в сторону грёбаного микрофона. При этом смотрел прямо на Воронцова. Надеюсь, он по моему настрою поймёт ответ – да пошёл ты на хрен, белобрысый кретин.

«Витя, – снова прозвучало в моей башке. – Ты меня слышишь? Я открыт для тебя. Я хочу, чтобы ты меня слышал. Уходи сейчас. Ты задумал ерунду. Уходи и жди меня за сценой».

То есть он даже не понимает, слышу я его или нет. Просто очень активно думает в мою сторону и надеется, что услышу. Забавно.

Я продолжал двигаться к микрофону.

Внезапно взгляд Апогея метнулся от меня к первому ряду в зрительном зале. Я машинально сделал то же самое. Посмотрел в партер. Туда, где сидела сильно охреневшая Девятка и старейшие.

Из всех членов Девятки, которые пялились на происходящее круглыми глазами, только Панацея выглядела человеком, который понимает, что происходит. Но при этом она явно была зла. На меня, само собой.

А вот Старейшие вообще не шевелились. Они изучали представление, развернувшееся прямо под их носами, без каких-либо эмоций. Единственное – ровно в тот момент, когда мы с Воронцовым посмотрели в зал, рука Раменского скользнула в карман. Он вытащил мобильник и что-то в него сказал.

Чуть ли не в то же мгновение по залу пошло движение.

У дальних стен, там, куда не доставал свет, началась суета. Я плохо видел детали, но и без того было понятно: это активизировалась охрана и мои друзья-инквизиторы. Раменский, в отличие от простецов-зрителей, прекрасно знает, что в сценарии никаких электриков не было. Он отдал псам команду «фас!».

Внезапно всё это перестало иметь значение. Я почувствовал тяжесть. Будто меня накрыло бетонной плитой, резко и неожиданно. Будто вес моего собственного тела увеличился в разы.

«Вот гнида, – восхитился Мозгоед. – Белобрысый ублюдок собирается тебя вырубить Даром. И это в присутствии Совета с их колечками. Блондинчика сейчас выворачивает от боли на самом деле. Он выступал-то через силу. Но даже при этом готов рискнуть».

Я почувствовал, как мои колени начинают сгибаться. Сами.

Сука!

Перенёс вес назад, доски под кедами скрипнули. Со стороны, наверное, выглядело так, будто пацан из обслуги оробел от софитов и приседает от смущения.

Всё происходящее на сцене заняло от силы несколько минут, хотя мне казалось, что прошла целая вечность.

Тяжесть росла. Стало тяжело дышать. Кровь ушла куда-то вниз, в ступни, ноги стали чужими. Секунды через три я перестал чувствовать пальцы.

А народный герой, который сейчас давил меня Даром, стоял в трёх шагах и улыбался залу.

Зато с рожей у него творилось нечто весьма интересное.

По виску сползла капля. Одна, вторая. В правом глазу лопнул капилляр, там теперь появилась тонкая красная ниточка. Апогею реально с трудом давалось всё это. Абсольвиум Старейших, которые находились неподалёку, глушил его Дар, и Воронцов действовал чисто на волевом усилии.

Вырубить упрямого телепата для него было важнее всего. Вырубить и, так понимаю, спрятать от остальных. А что? Парню поплохело от счастья, вот он и упал прямо на сцене. Предводитель Девятки подхватит меня за шкирку, утащит за кулисы. А там – ищи ветра в поле.

Зал ничего не замечал. Зрители орали и ждали продолжения, искренне считая, что всё идёт по сценарию.

Что делать? Твою ж мать!

Мой идеальный план, который казался таким простым, на самом деле и правда полная срань. Зубов был прав.

«Не тупи, Псих! – голос Мозгоеда донёсся откуда-то издалека. – Он открыт. Это охренительный шанс поджечь ему немного мозги. Ныряй!»

«Ты говорил, нельзя прочесть одарённого!»

«Я говорил, нельзя без подготовки. Но у тебя нет на неё времени. Ты у нас грёбаный самородок, вундеркинд. Ныряй!»

Я закрыл глаза и шагнул. Образно говоря, конечно. Прыгнул в сознание Апогея как в воду.

Первый слой – гул. Как приложить ухо к тонкой перегородке в коммуналке: понятно, что там люди, но ни слова не разобрать.

Потом пошли картинки. Свет, счёт до трёх, чужая рука на плече, номер кресла, чистые манжеты, чистые манжеты, чистые манжеты. Он их проверял весь вечер. Раз двадцать.

Пусто. Не то.

«Глубже, кретин!»

Погрузился ниже – всё выстроилось по линеечке. Расписание, порядок, ритуал. Никаких людей. Ни одного лица.

«Ещё!»

Рывок – я упёрся в стену. Настоящую, плотную, как бетон в бункере. Так человек прячет то, к чему сам не прикасается по своей воле.

«Стой. Здесь. Бей!»

Я ударил.

И провалился.

Это было помещение, похожее на больничную операционную. Кафель. Белый, до половины стены, с тёмными швами. Лампа под потолком в железной сетке.

Стол – металлический, с ободранными углами, поцарапанный. Интересно, как можно поцарапать металл да ещё так глубоко?

На столе – здоровенный камень. Булыжник килограммов на пятьдесят, с размеченными маркером боками: цифры, стрелка, крестик посередине.

Перед столом пацан. Лет девяти, может, десяти. Худой, в чём-то вроде больничной пижамы, светлые волосы отросли и лезут в глаза. Рожа смазливая и очень знакомая. Апогей.

Вокруг – четверо в белых халатах.

Какого хрена я вижу картинку со стороны? Обычно меня швыряло прямо в главное действующее лицо. Я видел всё глазами объекта, как в игре.

И вот тут меня накрыло. Чужими эмоциями и мыслями.

Эти люди в белых халатах. Они не были злыми. Совсем. Никто из них не орал, не бил пацана. Один зевал в кулак. Второй читал что-то в папке. Третья, женщина, поглядывала на часы – по-моему, у неё заканчивалась смена.

Им было скучно.

– Подними, – сказал четвёртый из-за плеча мальчишки. Ровно, без выражения.

Пацан смотрел на камень и не двигался.

Голос снова повторил:

– Подними.

Пацан не мог. Отвечаю, я чувствовал его опустошённость – он выгреб себя досуха, у него просто нет сил. А ещё упрямство. Ему надоело быть обезьянкой в цирке.

– Подними, сказал же. Зачем ты всё усложняешь?

Из-за спины пацана появился мужик. Четвёртый в белом халате. Он поднял руку с палкой, похожей на «стрелу», и приложил конец к шее мальчишки. Тот вскрикнул, его скрутило от боли.

Камень медленно начал подниматься над столом.

– Прогресс, – сказал доктор-садист.

Женщина посмотрела на часы и записала.

Тут меня накрыло второй волной ощущений. Они больше не походили на усталость или на страх.

Это была ненависть. Сильная, невыносимая. Такая, от которой сводит зубы и хочется орать в голос.

Пацан ненавидел всех этих уродов в белых халатах. Они мучают его, заставляют работать на пределе возможностей. Заставляют менять гравитацию у всего. Начиная от камней, заканчивая грузовиками.

И ещё он знал, что однажды, когда станет совсем сильным, когда получит необходимые инструменты, всё изменится. Каждого, кто причинил ему боль, ждёт мучительная смерть.

Глава 2

Я не думал, как именно отправить это воспоминание обратно Апогею. Не примерялся, не рассчитывал силу, не выстраивал в голове какие-то стратегии. Просто сгрёб в комок всё сразу – кафель, скучающие рожи, палку у детской шеи, ненависть – и вбил Воронцову обратно в башку.

О, да… Оно того стоило.

Сначала Воронцов отшатнулся. Совсем немного. Буквально на шаг отступил назад. Потом его физиономия разом изменилась. Блевотная, до трясучки бесячья улыбка исчезла. Во взгляде появилось недоверие. Такое… детское, что ли. Мол, этого не может быть, потому что не может быть никогда. А потом пришёл страх.

Я залез слишком глубоко. Туда, куда не залезал никто. Куда сам Апогей старался не заглядывать. Достал то, чего в Конфедерации не знает ни одна живая душа. И Воронцов сейчас лихорадочно соображал – сколько воспоминаний я успел утащить с собой. Не попало ли ко мне что-то более опасное и больное.

Молодец, Аркаша. Больше мне ничего и не требовалось.

Я рванул вперёд. Тяжесть, которая придавливала к земле, ломала меня изнутри и внешне, – исчезла. В тот момент, когда Апогей получил своё же собственное воспоминание, его невидимая хватка ослабла и моё тело снова получило возможность нормально двигаться.

Да, из носа потекла тонкая струйка. Но из ушей-то нет. Учитывая, что за последние пять минут я дважды применил телепатию, – это прямо прогресс.

«Жги, Псих! Давай!» – радостно заорал Мозгоед.

Я в несколько шагов преодолел расстояние до микрофона, при этом оттолкнув с дороги предводителя Девятки. Реально. Просто отпихнул его как неудобную помеху, а он даже не сопротивлялся. Подскочил к стойке, обхватил микрофон руками. В большей мере, чтобы обрести хоть какую-то опору. В башке один чёрт звенело, а перед глазами всё плыло.

Зал гудел, но уже чуть тише. Пауза затягивалась, простецы хотели продолжения спектакля.

– Меня зовут Виктор Рубин. Мне семнадцать лет, и я телепат. Мой Дар проявился около недели назад.

В одно мгновение стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в фойе суетится персонал – готовят фуршет. Больше тысячи глаз с недоверием уставились на меня. Они не могли осознать услышанное.

Я выдержал паузу ровно на два вдоха, а потом закончил:

– Теперь, когда у меня есть эта сила, которой нет ни у кого, я хочу приносить пользу Конфедерации и прошу принять меня в Девятку Авангарда.

Всё.

Микрофон и камеры, направленные в мою сторону, разнесли сказанное по залу, вынесли в фойе, протащили по кабелям в аппаратную, где сидел Гнус, и дальше – в три миллиона телевизоров. Если Толик, конечно, справился со своей задачей. А я почему-то был уверен – он не подвёл.

Полторы секунды не происходило ничего.

Потом Дворец Конфедерации сошёл с ума.

Зрители натурально взвыли, заорали от восторга так, что мне показалось, будто потолок и стены трясутся. Серьёзно. Люди топали ногами, свистели, лезли на кресла. Какая-то дамочка в четвёртом ряду визжала так, что перекрывала половину зала.

Их можно понять. Для них всё сложилось идеально. Авангард придумал новый Дар и подал его как спектакль: сначала работяга на сцене, потом бах – телепат. Да ещё эта странная история с поздно проснувшимся Даром. Значит, чудо возможно.

Лучший финал за всю историю церемонии. Завтра будут пересказывать на работе.

Одарённые вели себя иначе.

Ряды за Девяткой загудели, зашевелились. Члены Авангарда, которых тут было не меньше сотни, начали оборачиваться друг к другу. Кто-то поднялся с места. До меня долетали обрывки – «чего он сказал», «это как», «а такое вообще бывает».

Они не боялись. Не паниковали и не были в шоке. Ни капли. Потому что не знали. Вот в чём прикол. Они просто не знают, что такое телепат. Слово им ничего не говорит. Огневик – понятно. Кинетик – понятно. А это что-то новое, забавное, свалилось на голову посреди праздника. Как если бы объявили, что открыли новую планету.

Значит, информацию выскребли не только из архивов, доступных простецам. Её вычистили отовсюду. Даже у своих. О существовании телепатов знают только в Совете, и то не факт, что все. Из Девятки – Апогей и Панацея. Остальные под вопросом. Ещё инквизиторы, но этим по работе положено.

Девятка в первом ряду хлопала и радовалась вместе со всеми.

Горнило ржал, как придурок, и стучал ладонью по подлокотнику. Бастион вертел головой, что-то говорил Пульсу, сидящему рядом. Ещё двое или трое улыбались с тем недоумением, с каким смотрят фокус, который не разгадали.

Не хлопали только двое.

Первая – Панацея. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела на меня.

Без злости. Совсем. Злость я в ней видел вчера, у зала Совета, когда она держала меня за горло. Сейчас на её лице было совсем другое выражение.

Блондиночка смотрела с жалостью. Как на дурака, который влез в жир ногами и до сих пор этого не понял. Как на человека, которому уже подписали смертный приговор.

Второй, кто не хлопал, сидел через три кресла от неё. Его я узнал не сразу. Секунды три соображал, кто это вообще такой. Потом в памяти всё-таки всплыла эта вытянутая рожа.

Вектор. Одарённый, который прыгает сквозь пространство.

Про него известно меньше, чем про остальных. Дар у мужика скучный – прокол пространства. От пары километров до нескольких сотен. Ни огня, ни полёта, ни спасения миллионов. Курьер Конфедерации, если по-простому. Как кузнечик, прыгает от точки к точке. Возит донорские органы в другой конец страны, пока их не угробили. Вытаскивает людей из завалов. Появляется первым там, где рвануло или обвалилось, и уходит в тень, когда появляются нормальные супергерои или обычные спасатели.

Самый слабый в Авангарде – так, по крайней мере, о нём говорят.

И вот что интересно. У Апогея – книги, плакаты и фильмы. У Горнила – реклама энергетиков, мотоциклов, приличные контракты. У Панацеи – её личный фонд. У Стикса вообще своя передача про высокую культуру. У всех есть какая-то фишка, которая делает их не просто героями, а настоящими звёздами.

У Вектора нет ни хрена. Ни рекламы, ни реалити, ни мерча. Его физиономию я вспомнил только потому, что раз в год её показывают в сводке подвигов Авангарда – тридцать секунд между Миражом и Пульсом.

В Инкубаторе никто не хотел быть Вектором. Все хотели быть Апогеем.

Но именно он из всех членов Девятки выглядел как человек, который понимает всю суть происходящего. Он и Панацея. Остальные, похоже, не в курсе. Забавно. И очень любопытно.

Совет Старейших вообще сидели как истуканы. Даже как будто не шевелились. Их лица, моложавые, не соответствующие реальному возрасту, оставались всё такими же вежливо внимательными, как и десять минут назад. Словно ничего не происходит.

А вот охрана начала медленно сдавать назад, в темноту, в дальние углы. Вместе с инквизиторами. Кто-то дал им приказ отступить.

На моё плечо легла рука.

Я даже не услышал, как подошёл Апогей. Он успел прийти в себя и теперь снова радовал зрителей белозубой улыбкой.

Его пальцы сжали моё плечо через куртку – не по-дружески, а как берут за шкирку кота, который нассал в тапки. Но я чувствовал, как мелко дрожит его рука. Мелко и неконтролируемо.

Воронцов забрал микрофон. Я не сопротивлялся. Главное сделано. Теперь пусть трындит что хочет. Даже интересно, как они выкрутятся.

– Друзья, – сказал Воронцов.

Зал заткнулся мгновенно.

– Простите нас. Мы очень долго думали, как вам об этом рассказать. О появлении нового Дара, который станет для нас настоящим благословением. Можно было сухо, с трибуны, под протокол. Но, согласитесь, момент того стоил. Хотелось феерии, и вы её получили. Не так ли?

Апогей подмигнул зрителям, затем легонько тряхнул меня за плечо. Типа, ну что ты молчишь, тварина. Заварил – расхлёбывай.

– Позвольте представить вам первого в истории Конфедерации телепата. Вы уже слышали его имя. Витя. Витя Рубин.

Голос Воронцова буквально сочился елеем.

Чёртов кретин в белом сделал ровно то, что и ожидали зрители. Подтвердил их версию, что происходящее на сцене – драматическая история рождения телепатов, прописанная по сценарию.

В первом ряду поднялась женщина. Эту я тоже сразу узнал. В Совете других женщин просто нет. Маргарита Лозинская.

Сколько ей лет, я бы не взялся сказать. Восемьдесят? Шестьдесят? Тёмный костюм, гладкие седые волосы, уложенные волосок к волоску, тонкие очки на цепочке. Двигалась она очень даже бодро, без всяких скидок на возраст. Хотя, если прикинуть, что после Года Ноль прошло полсотни лет, дамочке должно быть не меньше восьмидесяти. На момент катастрофы все Старейшие были вполне уже взрослыми и успешными людьми.

Из темноты выскочил охранник, обычный, не инквизитор. Попытался подать ей руку, чтобы помочь подняться на сцену. Она коротко отмахнулась и поднялась сама.

Шла к нам не торопясь, походкой грёбаной королевы.

Апогей передал ей микрофон. При этом правую руку с моего плеча так и не убрал.

– Дорогие мои, – сказала Лозинская.

Голос оказался тихий, чуть надтреснутый. Тем удивительнее, что зал снова замолчал.

– Сегодня вы стали свидетелями события, которого Конфедерация ждала много лет. К нам вернулся Дар, о котором мы не слышали со дня появления одарённых. Телепаты были в числе первых, но потом эта ветвь умерла. Мы думали, он ушёл навсегда. Виктор – юноша из простой семьи. Не из династии. Обычный мальчик, каких в стране миллионы.

Мадам повернулась ко мне и улыбнулась. По-доброму так, тепло.

– Это значит, что каждый из вас, ваши сыновья или дочери, могут тоже стать одарёнными при том, что прежде такого в вашей семье не случалось, – закончила она.

Зал в очередной раз взорвался овациями. Твою мать. Неужели они не устали орать и хлопать?

– Совет Старейших рад сообщить, – продолжила Лозинская, когда рёв немного просел, – что с сегодняшнего дня Виктор Рубин находится под опекой Авангарда. Он получит всё необходимое. Наставников. Защиту. Лучших специалистов страны. Мы благодарны Аркадию Воронцову, который первым его нашёл и привёл к нам.

Лозинская повернула голову и посмотрела на Апогея. Это был взгляд любящей мамочки, которая восторгается хорошими оценками обожаемого сыночка. Воронцов кивнул в ответ. С таким же дебильно-радостным лицом. Не подкопаешься, сплошные именины сердца.

И только я, стоящий рядом с ними, понял, что происходит на самом деле. Лозинская, как и остальной Совет, врубилась, в чём суть. По реакции Апогея, когда он только увидел меня, сообразили – он знал. Знал мою рожу, знал, что я телепат. Но утаил это от Старейших.

Пу-пу-пу… кого-то сегодня поставят в угол.

Мой взгляд скользнул к ауре Старейшей. Она выглядела точно так же, как и у Раменского. Полыхала так, что хоть жмурься. Внутри, под этим огнём, что-то ползало, извивалось и наблюдало за мной.

Что за срань? Члены Совета простецы. Это точно известно. Иначе они бы не носили свои колечки из абсольвиума. Но при этом, зуб даю, в их дымках словно живёт какая-то дрянь.

Я медленно потянулся к Лозинской. Прятаться больше не от кого. Ей известно, что рядом стоит телепат. Почему бы не попробовать?

«Ну если очень интересно – действуй конечно, – хмыкнул Мозгоед. – Ты, главное, обопрись на своего нового дружка Апогея».

К чему это было сказано, я не понял. И, если честно, вникать не стал. Нырнул в дымку Старейшей.

И тут же чуть не взвыл в голос.

Ощущение было такое, будто меня целиком, полностью окунули в кипяток. Огненная волна боли прокатилась от макушки до самых пяток, мне даже показалось, что реально обжёгся, что кожа сейчас пойдёт пузырями и начнёт слазить клочьями.

Это было настолько адски больно, что мои ноги снова подкосились, но уже не из-за нарушенной гравитации, а потому что тело охренело от столь неожиданных ощущений.

Перед глазами всё побелело, потом пошло пятнами. Благо Апогей ещё держал моё плечо и сразу почувствовал, как меня ведёт вниз. Поддержал, подхватил, чтобы я не упал.

Твою мать. Твою же мать.

Из носа хлынуло второй раз за вечер. Теперь уже нормально так, обильно. Я почувствовал, как потекло по губе и закапало на серую куртку.

«Ну как? – с наслаждением поинтересовался телепат. – Понравилось? Я предупреждал».

«Ни хрена ты не предупреждал, тварь».

«Предупреждал. Когда ты заинтересовался Раменским. У этих сволочей особая аура. Вот туда точно без подготовки лучше не соваться. Но если проскочишь… Ммммм… Как много интересного можно узнать. Представляешь, что там вообще есть, если они это так прячут».

Апогей, надо отдать ему должное, на одной поддержке не остановился. Он развернулся вполоборота, подхватил меня под локоть и притянул к себе, прикрывая от камер белой курткой. Со стороны – трогательная забота. По факту – я стоял только потому, что он держал.

– Возьми себя в руки, – сказал Воронцов одними губами. – Пара секунд, и мы уходим.

Лозинская опустила микрофон. Никаких пояснений больше не последовало. Сказала ровно столько, сколько требовалось, и замолчала.

– Аркадий, – произнесла мадам, не поворачивая головы.

Только имя, и всё. Но Апогей, судя по его физиономии, сразу сообразил, чего от него требуется.

– Разумеется, – отозвался он.

Зашибись поговорили. Хозяйка свистнула, пёс гавкнул. Все друг друга поняли без слов.

Микрофон вернулся на стойку. Ведущая сразу же залопотала про то, что церемония продолжается, впереди награждение и сюрприз для гостей, оставайтесь с нами, друзья.

Пальцы на моём плече развернули меня на сто восемьдесят.

– Идём, – тихо сказал Воронцов.

Мы двинулись к той же кулисе, из которой я вылез. Апогей поддерживал меня за локоть. Я не сопротивлялся. Сам не дойду. К откату присоединились последствия моего любопытства, стало совсем хреново.

Свет остался позади. Апогей провёл меня мимо кулисы. Я приготовился к очень хреновой реакции Воронцова. А она должна быть, когда предводитель Девятки увидит мёртвого администратора. Потому что топаем мы ровненько к покойному бедолаге.

Ещё несколько шагов прочь от сцены, и мы остановились. Вернее, остановился я, у Апогея не было выбора, он по сути держал меня в вертикальном положении.

Пятак перед выходом на сцену был пуст. То есть вообще пуст. Никаких мёртвых администраторов там не валялось. И самое нелепое – кровь тоже исчезла.

Тут же из коридора появились четверо инквизиторов. Ни один из них не держал на виду «стрелу». Значит, им приказали вести себя прилично и не тыкать своими палками в «новорождённого» телепата.

При этом у парней в чёрном были такие недовольные рожи, будто их заставили жрать помои. Особенно у старшего – квадратного мужика с коротким седым ёжиком на голове. Думаю, мои успехи на поприще уничтожения инквизиторов и обведения их вокруг пальца стали известны всем. Они теперь меня ненавидят не по приказу, а от всей души, искренне.

– Господа, – сказал Апогей ровным голосом, продолжая улыбаться. – Мне нужно вернуться на сцену. Церемония ещё идёт.

Он аккуратно передал мой локоть седому. Тот принял, не сказав ни слова.

– Доставьте нового члена Авангарда в офис. Я подъеду, как только освобожусь, – взгляд Воронцова переместился ко мне. – Поговорим в башне, Витя.

Он двинулся обратно на сцену, но через два шага резко остановился, обернулся.

– Да… чуть не забыл… Если вы чем-то расстроите моего друга, я вас убью. Если он случайно упадёт или ударится, я убью вас особо извращённым способом.

Сказал это спокойно. Обыденно так, будто попросил не хлопать дверью.

Инквизиторы молчали. Я тоже.

Все присутствующие прекрасно поняли: Воронцов не шутит и не пугает. Он просто сообщил о факте, который непременно случится.

Апогей кивнул сам себе и ушёл к свету. Через две секунды из зала долетел рёв – предводитель Девятки вернулся к своим прихожанам.

– Идём, – сказал седой.

Меня подхватили с двух сторон, под локти, и повели прочь от сцены, по тому же коридору. Ноги я переставлял, но заслуги моей в этом было немного. В большей мере мотылялся на инквизиторах и совершенно не испытывал угрызений совести. Эти парни мне, так-то, должны. Да, я немного проредил их количество, но они принесли больше проблем. Так что пока ещё мы не квиты.

Кровь из носа продолжала капать. Один раз попала на рукав седому. Он глянул и промолчал.

Когда добрались до развилки, где остался Зубов, я немного сбился с шага. Но никто не понял причины. В моём состоянии это выглядело вполне нормально.

Цербер сидел на корточках возле распределительного шкафа, спиной к нам, и активно делал вид, что работает с проводкой. Только в последний момент, буквально перед тем как мы с инквизиторами скрылись в глубине коридора, он поднял голову и обернулся. Посмотрел на меня.

Взгляд у Зубова был мрачный. Слишком мрачный для благополучного исхода этой аферы.

Глава 3

Проснулся я от того, что было слишком тихо. Непривычно тихо.

Не помню такой тишины в Инкубаторе. Там всегда кто-то храпел, кто-то шаркал по коридору, из сортира и обратно. Где-то капал прохудившийся радиатор. В гараже Зубова тоже постоянно присутствовал гул. Шумел генератор, работала вытяжка. А здесь – ничего. Ровная, плотная тишина, будто уши заложило.

Открыл глаза. Проморгался.

Прямо передо мной был потолок. Высокий, метра три, не меньше. По периметру этого потолка – подсветка. Сотни маленьких лампочек, сейчас погашенных. Не бетон, не побелка, а какая-то матовая штука, которая выглядит, словно молочный бархат.

Минут пять просто лежал и пялился в этот потрясный, шикарный потолок. Заодно соображал, где я вообще нахожусь и почему на мне из одежды только трусы.

Воспоминания пришли не сразу, кусками.

Церемония во Дворце Конфедерации, мёртвый администратор, моё сольное выступление. Потом была машина. Чёрная, с тонированными стёклами. Один инквизитор вёл тачку, двое сидели со мной на заднем сиденье. Зажали с двух сторон, будто мы килька в банке. Чуть не окуклился от их близости, честное слово. Четвёртый, с седым ёжиком, устроился на пассажирском.

Потом были стоянка, холл, арка из абсольвиума – я через неё прошёл и снова ни хрена не почувствовал. Дальше – лифт. Вот в лифте стало совсем плохо. Кабина поползла вверх, а меня потянуло вниз. Захотелось просто лечь на пол, выстланный красным ковровым покрытием, закрыть глаза и уснуть.

Седой еле успел поймать меня за шиворот. Наверное, вспомнил обещание Апогея. Сейчас я для парней в чёрном самый ценный груз.

По-моему, что-то сказал ему. Послал то ли в жопу, то ли на хрен. Тут уже не уверен. Воспоминания путаются.

Следующая картинка – мы идём по двадцать пятому этажу, а дальше пустота. Куда меня привели, кто раздевал и укладывал, не помню вообще. Прекрасно. Просто прекрасно.

Сел на кровати, посмотрел на неё. Пощупал бельё.

Кровать оказалась огромная, королевских размеров. На ней спокойно поместились бы я, Гнус, Люк и ещё Зубов для комплекта. Простыни чёрные, гладкие. Но не шёлк. Слава богу. Никогда не понимал, как вообще можно спать на шёлке, он же скользкий и холодный. Одеяло похоже на приплюснутое облако, тоже чёрное. Оно было объёмным, рыхлым, но невесомым.

Покрутил головой по сторонам.

Ну… судя по всему, это спальня. Метров тридцать, не меньше. Слева – гардеробная за раздвижной дверью, справа – окно во всю стену от пола до потолка. За окном – город. Крыши, серое утреннее небо и низкие тучи. В принципе логично, если меня определили на двадцать пятый этаж. Оттуда вид именно такой должен быть.

У кровати – тумбочка светлого дерева, на ней – графин с водой и стакан. Пол – не линолеум, не плитка. Дерево. Тёплое. Я спустил ноги, тронул его пальцами. Реально тёплое, с подогревом.

Медленно поднялся с постели. Прислушался к собственным ощущениям. Да вроде бы всё норм. Башка больше не гудит, в глазах нет пятен, слабость тоже ушла.

В следующую секунду прилетела мысль, острая, как молния, – где, твою мать, моя форма? Та, в которой я был в концертном зале?! Там в кармане остался телефон, который дал Зубов.

Я рванул к гардеробной, поскользнулся босыми пятками и едва не улетел башкой в стену. Отодвинул дверь. Замер, изучая содержимое.

Формы там не оказалось, но посмотреть было на что.

Во-первых, гардеробная выглядела как отдельная комната. С зеркалом в полный рост и автономным освещением. Вдоль стен, выше уровня плеч, шли металлические перекладины, на которых висели шмотки. Ниже, сантиметрах в пятидесяти от пола, – полки с обувью.

Одежда вся, как на подбор, чёрного цвета. Брюки. Футболки. Толстовки. Куртки. Что-то вроде тренировочного костюма.

Я снял одну футболку, развернул. Ткань плотная, приятная, явно недешёвая. На левой стороне груди – знак. Небольшой, вышитый нитками чуть светлее основного цвета, почти незаметный, если не приглядываться.

Не эмблема Авангарда. Её я знаю с детства. Что-то другое. Геометрическая фигура, типа треугольника, и внутри неё глаз.

«Скажи, абсолютное ублюдство, – хмыкнул Мозгоед. – Главное, Апогей весь в белом, Панацея тоже. У Горнила крутецкие кожаные штаны, у Стикса вечные его смокинги. Бастион всегда в клетчатых рубахах и джинсах, типа простой парень из народа. А тебе, телепату, – чёрное шмотьё приготовили. Угадай, кто у нас теперь главный злодей?»

«Это что, мне?» – удивился я.

«Нет, мляха-муха, мне. Вот думаю, не надеть ли футболку на своё несуществующее тело и вон те прикольные ботинки».

Я закрыл дверь гардеробной, вернулся к кровати, сел.

«Погоди, но как? Моё признание прозвучало в восемь вечера. Сейчас…»

Поднял взгляд, поискал часы. Нашлись. Висели на стене, прямо возле гардеробной.

«Сейчас десять утра. Прошло чуть больше двенадцати часов. И для меня уже готовы вещи? Типа форма телепата? За ночь такое не сошьёшь. Значит, шмотки заказали заранее».

«А ты думал, тебя тут ждали с распростёртыми объятиями только со вчерашнего вечера?» – лениво поинтересовался Мозгоед.

Я в ответ промолчал. Потому что эта чёртова пиявка удолбала меня своими стоумовыми комментариями и саркастическими издёвками. Неужели нельзя нормально ответить?

В любом случае сучоныш прав. Телепата здесь ждали и готовились. Вопрос – кто именно готовился? Апогей или Совет?

Что-то мне подсказывает, первый вариант ближе к истине. Иначе Лозинская не намекала бы Воронцову на плохое поведение. Типа – фу, злой мальчишка! Скрывал от дедушек и бабушки пацана с таким Даром.

Я поднялся с кровати, снова прошёлся по комнате. Остановился возле ещё одной двери. Эта не отодвигалась, а выглядела именно дверью. Толкнул её.

А там – вторая комната. Апартаменты, оказывается, двухкомнатные. Хрена себе я поднялся. Из интерната переехал в гараж промзоны, оттуда сразу в люкс.

Соседнее помещение выполняло роль гостиной. Диван, два кресла, низкий стол. Кухонный угол с плитой, столешницей и холодильником. Тут же обнаружилась ванная комната.

На стене – телевизор. Здоровенный, чёрный, выключенный. Под телевизором тумба. На тумбе лежал телефон Зубова. Просто лежал. Ровненько, посередине, экраном вверх. Рядом – карта гражданина и визитка Апогея. Всё аккуратно, в рядок.

Мобильник оказался включён. Зарядка чуть меньше ста процентов. Цербер был прав, телефон проверяли. Смотрели записную книжку, звонки. Ни хрена не нашли. Но при этом не стали скрывать факт проверки. Мне оставили не телефон, а сообщение.

«Мы знаем, что у тебя есть связь. Мы её не трогаем. Звони кому хочешь».

Чёрт… Велика вероятность, что мобильник теперь на прослушке. Через восемь часов позвонит Зубов, и как я с ним буду говорить?

Положил телефон обратно на тумбу. Пусть пока остаётся тут.

В дверь постучали. Вежливо.

– Войдите, – крикнул я.

Створка открылась, на пороге появилась девчонка лет двадцати, в тёмной форме с белым воротничком и таким же белым передником. Катила перед собой сервировочный столик. На столике под металлическими крышками стояли тарелки с едой. Тут же заварник со свежим кофе, чашка, стакан и кувшин с соком.

Горничная прошла вперёд, потом подняла на меня глаза и тут же споткнулась. Прямо на ровном месте. В её взгляде был неприкрытый интерес, смешанный с восторгом и восхищением.

– Ой, – сказала девчонка. – Ой, простите.

Она покраснела до самых кончиков ушей.

Я стоял посреди комнаты в одних трусах и понятия не имел, как себя вести.

«Ты звезда вчерашнего вечера, придурок, – хмыкнул Мозгоед. – Привыкай».

Дымка у горничной полыхнула таким ярким оранжево-жёлтым, что мне даже неловко стало. Твою мать. Она вроде как меня… ну… хочет?

– Завтрак, – выпалила девчонка. Потом зачем-то уточнила: – Вам завтрак. Я оставлю?

– Оставляй.

А что ещё сказать? От еды отказываться не собираюсь. Жрать хочется, аж желудок сводит. Да и потом, может, так она побыстрее уйдёт. Мне, конечно, приятно внимание симпатичной девушки, но сейчас это как бы неуместно. И дело даже не в трусах. Разобраться бы сначала, что происходит и каких сюрпризов ждать дальше.

Горничная подкатила столик к дивану, развернула его ручкой в сторону. Принялась зачем-то поправлять тарелки. При этом каждые три секунды бросала в мою сторону игривый взгляд из-под ресниц.

Мне вдруг вспомнилась та девушка из персонала, которая сидела возле стиральных машин и мечтала переспать со Стиксом. Твою мать… Не позавидуешь Девятке в этом смысле. Вернее, позавидуешь, но только в начале. Если на меня будут все дамочки из обслуги так пялиться, я начну раздражаться.

– А… ещё… – Горничная выпрямилась, набрала воздуха, будто перед прыжком в воду. – Мне велели передать. Господин Воронцов сейчас в бассейне. Там же ещё несколько членов Авангарда. Он просил сказать: если вы проснётесь, то приходите.

– Куда приходить? Где искать этот бассейн? – уточнил я.

– Пятнадцатый этаж. Вам надо спуститься. Выйдете из апартаментов, потом прямо по коридору, и слева будет лифт. – Она помолчала, затем добавила: – Там указатели есть.

– Понял.

Девчонка потопталась, явно собираясь что-то ещё сказать, потом снова покраснела. Крутанулась на месте и рванула к двери.

– Стой, – окликнул я её.

Она обернулась так быстро, что чуть шею не свернула.

– Вещи мои где? Форма серая, в которой привезли.

– Забрали в стирку. – Помолчала мгновение. – Наверное. Я не знаю, честное слово. Мне не говорили.

Не врёт. По дымке видно.

– Ладно. Иди.

Горничная вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

Стало даже как-то спокойнее, если честно. Всё понимаю, но когда пусть даже очень симпатичная девчонка пялится на меня, как на порцию охренительно вкусных пельменей, залитых натуральной сметаной, это, мягко говоря, нервирует.

Я плюхнулся на диван, быстро перекусил. Было вкусно, однако насладиться едой в полной мере не получилось. Надо найти этого чёртова Апогея и выяснить, в каком я теперь статусе.

Метнулся в душ, смыл остатки вчерашнего дня. На физиономии остались следы засохшей крови, волосы почему-то выглядели присыпанными пылью. Да и вообще… Впервые с того дня, как мы сбежали из Инкубатора, появилась возможность нормально постоять под душем. С шампунем, мочалкой и гелем. Чего бы ею не воспользоваться.

Вылез, вытерся. Посмотрел на себя в зеркало. Рожа помятая, под глазами круги. Ладно, сойдёт.

Вернулся в спальню. Пару минут пялился на гардеробную с её чёрным содержимым.

Нет.

Не сегодня.

Форму мне выдали заранее, ещё до того, как я вообще решил выйти на сцену. Кто-то сидел и придумывал, во что одеть телепата, которого ещё нет. Натягивать это на себя в первое же утро – значит согласиться со всем сразу. Пошли на хрен.

Вместо этого натянул плавки, махровый халат и тапки, затем пошлёпал к выходу. Уже переступил порог, когда сообразил – а как закрывать комнату? Хлопнул дверью – раздался тихий щелчок. Зашибись. То есть вопрос, как закрыть дверь, решился быстро. Непонятно только, как её теперь открыть обратно. Так и буду ходить по Башне в халате и тапочках как идиот.

Постоял, потупил, потом решил – что толку пялиться на закрытую дверь? Хрен с ней. Думаю, не оставят же меня в таком виде на потеху персоналу. Я теперь член Авангарда. Вроде бы. Репутация, все дела.

Двинулся вперёд, в сторону, где теоретически должен быть лифт. По крайней мере, указатель возле комнаты об этом говорил весьма конкретно.

На двадцать пятом этаже ничего не изменилось. Белый ковёр от стены до стены. Звук шагов тонет в его мягком ворсе, будто иду по ватной подстилке. Стены светлые, лампы встроены в потолок. Двери все одинаковые. Без номеров и опознавательных знаков, через каждые метров пятнадцать.

Единственное, что мог сказать наверняка, – я нахожусь где-то в другом конце коридора. Не там, где расположены апартаменты Апогея и зал совещаний.

Шагов через десять оказался возле лифта. Он выглядел совсем неприметно. Если бы не красивая табличка с надписью «Лифт», я бы скорее всего проскочил мимо. Совсем не похоже на тот, в котором мы в прошлый раз поднимались с Воронцовым. Да и с инквизиторами тоже. Значит, их тут, этих лифтов, как минимум два.

Обернулся назад. Отсчитал двери до своей комнаты. Моя, получается, четвёртая слева. Надо запомнить. Как они вообще тут ориентируются?

Кабина открылась сразу, будто ждала. Внутри зеркала со всех сторон, панель с кнопками до двадцать пятого и чёрный шарик камеры в углу под потолком. В зеркалах отражался светловолосый пацан в махровом халате, который ему явно великоват. Сразу в трёх экземплярах.

Ткнул в пятнадцатый.

Ехал секунд двадцать. Потом двери разошлись, и в лицо ударило теплом.

Бассейн не находился на этом этаже, ни хрена подобного. Весь этаж был бассейном. Бассейном, сауной, хамамом и чёрт ещё знает чем. Я, как только вышел, успел разглядеть только это.

Во всю длину огромнейшего помещения тянулась стеклянная стена. За ней – те же крыши и те же тучи. Вдоль бортика лежаки, столики, растения в кадках по пояс высотой, пальмы. Твою мать… Реально пальмы!

Чуть дальше виднелась барная стойка. Думаю, Девятка коллективно прибухивает. Иначе зачем им на каждом шагу бар с алкоголем?

Народу здесь было немного. Трое, если говорить точно.

Апогея узнал по растрёпанным мокрым волосам, которые даже в грёбаном бассейне выглядели как специальная укладка. Он висел на бортике в дальнем конце, лицом к стеклу, по плечи в воде, и разглядывал город. Локти на кафеле, сам расслаблен. Человек отдыхает, чего ему напрягаться.

Рядом, прямо над Воронцовым, на бортике стояла женщина.

Чёрные волосы собраны и заколоты, только пара прядей прилипла к шее. Красные губы – это при том, что дамочка так-то ныряет в воду и купается. Охренительная фигура, которую в Конфедерации знает каждый пацан старше двенадцати, потому что она, эта фигура, – сексуальная мечта любого половозрелого парня. И длинные, просто какие-то бесконечные ноги. Как у модели.

Штиль.

Мозгоед сказал про неё коротко и по существу, когда я залип на тот экран у торгового центра. Самая ушлая из всех Девятерых. Апогей спит с ней втихаря, а официально числится в паре с Панацеей, потому что у спасителя человечества должна быть соответствующая подружка.

«Не пялься так, – оживился Мозгоед. – Эта сучка сразу чувствует, когда на неё пускают слюни. Задурит тебе голову за пару часов, хрен успеешь опомниться. Дрянь хороша не только в своём Даре. Она мужиками вертит как марионетками».

Был ещё третий, он сидел на бортике, свесив ноги в воду. Единственный, кто заметил меня сразу.

Худой, жилистый, кожа бледная до синевы. Волосы обесцвеченные и подстрижены криво, будто нарочно. На левом предплечье татуировка, но не картинка, а строчки. Мелкие, ровные, ряд за рядом, от локтя вниз. Отсюда не прочитать.

В правом ухе наушник. Один. Второго нет.

Пульс. Или Никита Соломин. Золотой мальчик из золотой семейки. Родители то ли дипломаты, то ли просто политики. Не помню. Его отец родился с Даром. Вроде так. Пульс второй в поколении. Ему что-то около двадцати пяти, по-моему. Молодой ещё.

Этого я узнал раньше, чем разглядел. Кибер-идол, который управляет электрическими импульсами, ведёт стримы на миллионную аудиторию и является предметом обожания молодёжи.

Вчера в первом ряду он хлопал вместе со всеми.

Пульс оглядел меня целиком, с головы до ног: халат, тапки, мокрую после душа башку. Не удивился. Не заржал. Вообще ничего. Потом поднял руку и помахал.

– Эй! – крикнул Соломин. – Телепат! Ты чего там встал?

Голос разнёсся по всему этажу, отскочил от стекла и вернулся обратно. Вода плеснула о бортик. Хрена се. У него, похоже, какой-то особенный тембр. От него пошла волна, реально.

Апогей тут же обернулся.

Секунду он меня просто разглядывал. Потом на его лице появилась и медленно растеклась та самая дежурная улыбка, по которой фанатеет вся Конфедерация.

Я охренел, если честно. Белобрысый мудак просто смотрел на меня и улыбался со счастливым видом. Будто ничего между нами не происходило. Будто я не ковырялся в его мозгах, не вытащил из воспоминаний кафельную комнату с камнем на столе. А он не давил меня Даром на глазах у полутора тысяч человек.

– Витя! Проснулся. Отлично, – «обрадовался» Воронцов.

Ни следа вчерашнего. Ни в лице, ни в голосе. А вот глаза оставались прежними. Внимательные, цепкие.

Штиль оглядела меня сверху вниз, не спеша, задерживаясь там, где считала нужным. Потом подняла взгляд к лицу, и вот тут я понял, что Мозгоед не преувеличивал ни разу.

Она смотрела в упор. Без стеснения, без вежливости, откровенно настолько, что внутри всё перевернулось, а потом полыхнуло огнём. Кончик языка одарённой прошёлся по нижней губе. Медленно. Прямо по красной помаде.

Твою мать…

«Говорил же, – ехидно протянул Мозгоед. – Ты уже покраснел, кретин. Она это видит. Она за этим и облизывалась».

Я отвёл взгляд первым. Ноль – один в её пользу. Отлично начали.

– Симпатичный, – сказала Штиль.

Голос низкий, спокойный. Эта фраза предназначалась конкретно Воронцову, будто я здесь в качестве мебели.

Апогей рассмеялся. Легко, по-домашнему.

Потом оттолкнулся от бортика, развернулся ко мне всем корпусом и хлопнул ладонью по воде.

– Скидывай халат, лезь сюда, – сказал он. – Разговаривать будем по-взрослому. В бассейне нет прослушки, я позаботился.

Глава 4

Я снял халат, бросил его на ближайший лежак. Специально развернулся спиной, чтобы не пялилась Штиль. Хотя она, конечно, пялилась. Затылком чувствовал, как темноволосая одарённая смотрит на меня. Её явно прикалывал этот процесс. Не лицезрение семнадцатилетнего парня, там-то ни хрена интересного, а моя реакция.

Подошёл к бортику, завис на пару секунд, а потом нырнул. Прямо с места, щучкой.

Вода оказалась тёплая. Не прохладная, как я почему-то ожидал, а именно тёплая, градусов под двадцать пять. Проплыл под водой, вынырнул у того бортика, возле которого маячил Апогей. Приблизился к нему, облокотился руками. Головы старался не поднимать. Потому как стоит глянуть наверх, сразу упрусь в стройные ноги Штиль.

Самое поганое – у этих чёртовых одарённых нет ауры. Придётся считывать эмоции по старинке, только по лицам. Не сомневаюсь, мне сейчас что-то будут впаривать. Не просто так Воронцов позвал для разговора. И сто процентов будут врать. В последнее время вокруг меня все врут или что-то скрывают.

– Ну рассказывай, – произнёс Апогей.

Сказал так, будто это мне больше всех надо.

– Что рассказывать? – спросил я.

– Как проявляются твои способности. – Он помолчал мгновение, потом уточнил: – Спрашиваю не ради праздного любопытства. Я должен понимать, что ты из себя представляешь.

«Говори осторожно, – тут же вылез Мозгоед. – Ему лучше не знать, на что ты реально способен».

«Спасибо за совет, но я начну снова прислушиваться к твоим подсказкам, когда ты перестанешь скрывать от меня правду. Например, на кой чёрт тебе надо было, чтобы я оказался в Девятке».

«Псих… не начинай».

«Да мы ещё с прошлого раза хрен закончили. Всё. Отбой. Ты меня отвлекаешь. Не могу одновременно тебя слушать, врать и пытаться понять мотивы Воронцова».

Апогей смотрел на меня с участливым интересом и ждал ответа.

Я быстро прикинул, что он и так знает, о чём можно говорить спокойно – про инквизиторов в бункере мог слышать от самих инквизиторов, про то, как вырубил наркомана в ювелирке, по любому догадался ещё тогда, при нашей первой встрече. Тогда и заподозрил, что я телепат. Ну и ещё вчера я залез к нему в башку. Это, пожалуй, самое палевное.

– Эмоции чувствую, – сказал уверенно. – Вижу цвета, чувствую запахи.

– Так, – кивнул Апогей.

– Могу ударить. Ну… по башке. Изнутри. Но это пока всё получается стихийно. Плохо контролирую, – тут не соврал ни на грамм. – Всё. Пока больше ничего.

Воронцов развернулся ко мне лицом и почти минуту молча смотрел мне в глаза. Наверное, прикидывал – сразу обвинить меня во вранье или ещё послушать, что расскажу.

– А вчера? – спросил мягко.

– А что вчера? – я искренне вытаращился на предводителя Девятки.

– Вчера ты сделал то, чего в твоём списке нет.

Забавно. Он не сказал конкретно. Размазал свою мысль как тарелку по каше. Чтобы Штиль и Пульс не поняли, о чём речь.

Я пожал плечами. Точнее, попытался – в воде это выглядит по-дурацки.

– Слушай, вчера сам не понимал, что творил. Меня к полу придавило, дышать стало тяжело. С перепугу что-то сделал. Само вышло. Раньше такого не случалось ни разу. Даже не знаю, смогу ли повторить.

Апогей с умным видом кивнул. Хотя мне показалось, не поверил.

– Бывает, – сказал он. – Стресс. У всех в первый раз выходит через жопу. А до этого много было эпизодов, связанных с телепатией?

– Да чёрт его знает… – я изобразил задумчивость. – В ювелирке испугался и того грабителя вырубил, до этого в интернате…

– В интернате? – перебил меня Воронцов. – Так вот почему туда явились инквизиторы. Ты наследил, Витя. У них сканеры работают в круглосуточном режиме. Похоже, выплеск был достаточно сильным, раз они его зацепили.

– Псих, – коротко поправил я Апогея.

Тот явно моей ремарки не понял. Посмотрел удивлённо.

– Называй меня Псих. Так привычнее. Когда говорят «Витя», мне так и кажется, что сейчас поставят в угол или оставят без обеда.

– Аааа… – рассмеялся Воронцов. – Вот ты о чём. Ну хорошо, Псих. Вполне подходящее прозвище. Давай вернёмся к твоему рассказу. Значит, в интернате был первый выплеск, потом ты оттуда сбежал, второй случился в ювелирке. Понимаю, – он снова кивнул. Как китайский болванчик, честное слово. – Только можешь объяснить одну вещь? После двух эпизодов ты решил, что готов служить Конфедерации? Вот так резко?

Ах ты чёрт. Белобрысый сучёныш копает в верном направлении.

– Да, – я снова небрежно пожал плечами. – Слушай, мне семнадцать, скоро совершеннолетие. Я не ребёнок. И тут вдруг на голову свалился этот Дар. Не готов провести пару лет в Центре Реабилитации, а потом где-нибудь на краю географии по медвежьему говну гонять нарушителей закона или разгребать завалы после схода селя.

– Хм… – Штиль прошлась по бортику в мою сторону, соскользнула вниз, в воду, пристроилась рядышком. Теперь я оказался между ней и Апогеем. – Да мальчик у нас с амбициями. Хочешь популярности, малыш?

– А кто не хочет? – усмехнулся я.

Одарённая только что подала мне отличную идею. Сама того не ведая. Пусть они считают меня интернатовским пацаном, который заполучил Дар и теперь рвётся к деньгам, к славе, к рекламному билборду с моей физиономией.

«Молодец, – хмыкнул Мозгоед. – Отличная тактика».

– Ой, ну как скучно, – Штиль капризно надула губы. – Я думала, ты этакий революционер. Безбашенный пацан, который решил сломать систему.

– Ольга, отстань от человека, – подал голос Пульс. – Он без году неделя как заполучил Дар. И кстати, парень прав. На кой чёрт ему этот центр, если он уже взрослый? К тому же, судя по тому, что я услышал, способности у него проявились сразу рывком. Аркадий, – Соломин повернулся к Воронцову, – это же его ты искал через телевидение?

– Его, – согласился Апогей. – Ещё во время ограбления заподозрил наличие Дара, но не понял какого именно. Смотрю – стоит пацан у витрины. Один грабитель уже лежит. Ну я и подумал, тут не всё чисто. Визитку оставил, на всякий случай. А он через пару дней позвонил. Инквизиторы чуть не забрали, пришлось вмешаться.

Штиль и Пульс на слове «инквизиторы» многозначительно переглянулись. Мне показалось, они прекрасно поняли суть сказанного Воронцовым. Значит, им известно – попасть в руки инквизиторов для неучтённого одарённого хреновая перспектива.

– Взрослый телепат в бегах, – Пульс присвистнул. – Ты хоть знал, какой у него Дар?

– Понятия не имел, – сказал Апогей. – Думал, кинетик слабенький.

Соврал. Легко, не задумываясь.

Забавно. Мозгоед утверждает, что Воронцов спит со Штиль, но ни она, ни Пульс не знают правды и всех планов предводителя Девятки. А Панацея знает. Интересно, кому ещё известно, что Апогей мечтает заполучить ручного телепата? Не для Девятки, а для себя лично. И самое главное – зачем он ему нужен?

– Слушай, – сказал я Воронцову. – А почему ты про прослушку заговорил? За вами что, следят?

Все трое переглянулись. Быстро, буквально на полсекунды.

– Следят, – ответил Апогей.

– Кто?

– А ты как думаешь?

Он оттолкнулся от бортика, лёг на спину и поплыл. Медленно, глядя в потолок. Сначала в одну сторону, потом обратно к нам. Всё это время Штиль, Пульс и я молча следили за предводителем Девятки.

Воронцов догрёб до бортика, снова повис на нём.

– Что ты знаешь о Совете Старейших? – спросил он вдруг.

– Что они спасли страну после Года Ноль. Что без них была бы задница, – выдал я укороченную версию из учебника.

– Верно. Почти, – усмехнулся Апогей. – Фишка в том, Вит… Псих, что они его и создали. Год Ноль.

– Аркадий, не надо, – одёрнула Воронцова Штиль.

– Почему? – удивился он. – Пусть пацан знает правду. Псих теперь один из нас.

– Мы не можем ему пока доверять, – снова возразила брюнетка.

Я наблюдал, как эти двое препираются, и у меня возникло странное ощущение. По-моему, кто-то весьма знатно звездит. Не словами, а всей картинкой в целом. Будто диалог был продуман и придуман заранее. Воронцов рвётся рассказать страшную правду, Штиль его удерживает.

«Да брешут, конечно, – спокойно высказался Мозгоед. – Насчёт Старейших нет. Так и было. Сразу скажу, подробности мне неизвестны. Одно помню наверняка – Год Ноль они сами и устроили. А вот всё остальное… Постанова, Псих. Тебя сейчас типа вербуют. Думаю, наша белобрысая звезда задумал скинуть поводок Совета. Остальные об этом знают. И делают ставку на внезапно появившегося телепата. Но вся глубина замысла ублюдка Апогея им неизвестна. Есть что-то посерьёзнее бунта против власти Старейших».

– Понятно, – сказал я вслух. – То есть вы хотите нагнуть Совет.

Пульс подавился воздухом от моей прямоты. Штиль насмешливо подняла брови. А Воронцов заржал. Громко, от души, запрокинув голову.

– Слушай, мы называем это немного иначе, – ответил он, просмеявшись. Затем провёл ладонью по лицу, стирая капли воды. – Но по сути – да. Ты прав.

– Аркадий, – снова попыталась остепенить его Штиль.

– Ольга, отстань, – отмахнулся Воронцов. – Псих сообразительный малый. Он всё уже понял.

Предводитель Девятки снова посмотрел на меня.

– Мы сильнейшие существа на планете. Реально сильнейшие. Я поднимаю в воздух что угодно, Никита говорит с электричеством, Панацея вытаскивает людей с того света. А девять стариков с кольцами на пальцах решают, куда нам ехать и что говорить в интервью. Понукают нами, как ломовыми лошадьми. Нормально тебе такое?

Я промолчал. Мне вообще никак не нормально. Можно было бы избавиться от Мозгоеда и телепатии – хрен бы задумался. Но знать об этом никому не стоит, особенно Апогею.

– Вот и нам ненормально, – он расценил моё молчание как поддержку. – Мы хотим кое-что поменять. Немного.

Слово «немного» предводитель Девятки выделил голосом. Дескать, скромные у нас запросы.

– И тут появляешься ты. – Апогей широко улыбнулся. – Очень вовремя появляешься. С твоей помощью мы сделаем всё быстрее и лучше. Будешь читать мысли Старейших…

– Так это невозможно без подготовки, – перебил я Воронцова и тут же прикусил язык.

Твою мать. Твою же мать.

«Ох и кретин…» – протянул Мозгоед.

По-моему, конкретно эта фраза предназначалась мне. И ведь не поспоришь. Реально кретин. Брякнул не подумав.

– Стоп, – Штиль оттолкнулась от бортика и подплыла вплотную. – А ты откуда знаешь?

Не Апогей спросил. Она.

– Почему знаю? – нахмурился я. – Предполагаю. Видел ауру Раменского. И Лозинской. У них она… кусается. Даже зацепиться не смог. Ни за эмоцию, ни за воспоминание, ни за что.

Штиль несколько секунд смотрела мне в глаза. Очень внимательно. Потом задумчиво произнесла:

– Интересный мальчик. Очень интересный.

Я не успел ей ответить. Звякнул лифт, створки разъехались в стороны. Из кабины вышла Панацея.

Выглядела одарённая, конечно, шикарно. Белые брюки, блузка, туфли на каблуках. Естественно, тоже белые. Волосы распущены и лежат красивыми локонами. Она двинулась вперёд, к нашей чудесной компании. По мокрому кафелю шла легко, но уверенно, ни разу не поскользнулась. Будто у неё под ногами паркет. Красивая, утончённая, воздушная.

А мне вдруг вспомнилось, как эта блондинка прижимала меня к стене возле зала Совета. Одной рукой. И как Зубов чуть не двинул кони от её прикосновения. Говорят, в женщине должна быть загадка и изюминка. Ну у Панацеи там целый килограмм изюма. С виду такая хорошая, а при желании грохнет – хрен задумается.

«Да, да, да, – хмыкнул Мозгоед. – Не обманывайся её невинным личиком. Большой вопрос, кто из двух сучек опаснее. Здесь никому нельзя верить, не забывай об этом».

Панацея подошла к бортику, остановилась.

Сначала посмотрела на Апогея. Коротко, серьёзно, как на мальчишку, который балуется. Тот моментально выпрямился. Что-то в нём мгновенно изменилось. Он не занервничал от её взгляда, но резко перестал изображать из себя улыбчивого кретина.

Вот так, значит. Любопытно.

Потом Панацея глянула на Пульса, её лицо чуть смягчилось.

– Привет, Никита.

– Здоров, – шутливо козырнул Пульс.

На Штиль блондиночка не посмотрела вообще. Ни разу. Будто в бассейне не было никакой темноволосой красотки в купальнике.

Штиль игнор Панацеи, естественно, заметила. Она отплыла к дальнему бортику и принялась разглядывать город за стеклом.

Выходит, команда Девятки не такая уж команда на самом деле. По крайней мере, эти дамочки явно недолюбливают друг друга.

– Совет собирает экстренное заседание, – сказала Панацея. – Через сорок минут. Ждут всех в зале.

– Всех? – Пульс приподнял брови. – Даже Вектора?

– Всех, – отрезала блондиночка.

Апогей нахмурился. Резко ударил ладонью по воде.

В следующую секунду я понял – что-то происходит. Вода вдруг резко потяжелела и загустела. Реально. Она оставалась всё такой же тёплой, но стала похожа на… на жидкий бетон. Не буквально, конечно, чисто по ощущениям. Меня вдруг потянуло вниз. Плечи ушли под воду. Я взмахнул руками, пытаясь удержаться на плаву – ни черта не вышло. Какая-то сила упорно тащила меня на дно. Причём быстро тащила. Ещё чуть-чуть, и скроется даже макушка.

Слева заорала Штиль. Пульс успел вцепиться в поручень ступеней обеими руками.

Это длилось секунды две, может, три. Потом отпустило.

Я вылетел на поверхность, ударился локтем о кафель, повис на бортике, закашлялся так, что глаза заслезились.

– Извините, – сказал Воронцов.

Спокойно сказал. Улыбка уже вернулась на место.

– Аркадий, твою мать! – Штиль трясло. – Я чуть не захлебнулась!

– Я же извинился.

«Ты гляди-ка, Псих, – тихо произнёс Мозгоед. – Наш герой разозлился по-настоящему. Похоже, ему всё труднее держать себя под контролем. Одно известие о том, что Совет снова отдал команду “к ноге”, и белобрысый дебил чуть не утопил вас всех. Ну кроме Панацеи, конечно».

– Аркадий, – поморщилась Панацея. – Возьми себя в руки. Раменский уже тут. Приехал двадцать минут назад. Сидит в зале.

– Один?

– С Лозинской и Куликовым. Остальные вот-вот прибудут.

Апогей молча подтянулся на руках, вылез из воды и пошлёпал босыми ногами к своему халату, который лежал неподалёку.

– А мне что делать? – спросил я. – Снова возвращаться в комнату?

– Не надейся, – взгляд Панацеи скользнул по моему лицу. В нём, в этом взгляде, отчётливо читалось – я говорила тебе: беги, кретин. А ты вернулся. – Твоя персона на повестке сегодняшнего совета. Телепату велено тоже явиться.

– Псих придёт вместе со мной, – вмешался Воронцов.

Он стоял возле лежака и завязывал пояс халата.

– Нет, – блондиночка глянула на него так выразительно, что даже Штиль тихонечко свалила в сторону, начала одеваться. – Если мальчишка придёт с тобой, ты подтвердишь подозрения Совета, что имеешь виды на телепата.

Панацея сказала это ровно, без нажима. Смотрела прямо на Воронцова. Он ей не ответил. Но при этом даже не подумал спорить.

Какие высокие, однако, отношения у этой парочки. Апогей спокойно перебивает Штиль, с Пульсом ведёт себя как с подчинённым, но стоило блондиночке сказать «нет», и он мгновенно заткнулся.

Соломин подтянулся, сел на бортик. Дотянулся до полотенца и принялся вытирать голову.

– Псих пойдёт со мной, – сказал он. – Меня точно никто ни в чём не заподозрит.

– Хорошо, – кивнула Панацея.

Она развернулась и пошла к лифту. Каблуки застучали по кафелю.

– Через двадцать минут жду тебя возле твоей комнаты, – сообщил мне Пульс и тоже начал одеваться.

– Так дверь захлопнулась, – сказал я.

Соломин завис с одной рукой, засунутой в халат.

– В смысле? – спросил он.

– В прямом. Когда вышел, дверь хлопнула. У меня ни ключа, ни хрена.

Апогей, Пульс и чёртова Штиль хором заржали. Как три дебила.

– Прикладываешь ладонь к панели справа, – сказал Воронцов, отсмеявшись. – Ладонь, не палец. Тебя вчера в систему завели, когда без сознания притащили.

Я молча кивнул, а про себя пометочку сделал. Зашибись. Пока я дрых, меня отсканировали. Что ещё?

Мы дружно загрузились в лифт, поднялись на двадцать пятый этаж и разошлись по своим комнатам.

Я приложил ладонь, как научили, дверь щёлкнула и открылась. Прошёл через гостиную. Телефон Зубова лежал на тумбе там же, где его оставил. До звонка часов шесть.

В спальне остановился перед гардеробной. Отодвинул дверь.

Утром на всё это посмотрел и послал на хрен. Красиво получилось. Гордо.

А теперь надо идти к девяти старикам, которые собрались решать, что со мной делать. В халате не пойдёшь. Голым тем более. Хотя было бы забавно.

«Ну давай, одевайся в свой супергеройский костюмчик, – сказал Мозгоед. – Чего застыл?»

Я снял с перекладины футболку. Вытащил штаны, кеды, спортивную толстовку на замке.

Все шмотки оказались мне по размеру, тютелька в тютельку.

– Ладно, – сказал я вслух. – Ладно.

Выключил свет в гардеробной и пошёл к двери. Посмотрим, что за совет устроили Старейшие.

Глава 5

Пульс уже ждал меня в коридоре возле апартаментов, при полном параде.

Выглядел его прикид, надо признать, впечатляюще. Тёмно-синий комбинезон, плотный, с матовым отливом. По рукавам, от плеча до запястья, шли тонкие светлые полосы – не вышивка, а что-то вроде вплавленных в ткань нитей. Они еле заметно тлели. Не мигали, не бегали, просто держали ровное свечение, будто Пульса подключили к розетке. Наверное, так и было. Он же чёртов повелитель электричества.

На груди – эмблема Авангарда. Не мой треугольник с глазом, а нормальная, всем известная. Слева, на уровне сердца, ещё один значок, поменьше. Логотип «Назаров-Технологии». С ними Соломин сотрудничает напрямую. Типа является их лицом.

Высокие ботинки на толстой подошве и перчатки без пальцев, заткнутые за пояс завершали образ.

Волосы он зачесал назад и чем-то намазал, отчего они перестали торчать во все стороны. Наушника в ухе не было.

Короче, стример из интернета исчез. Появился член Девятки Авангарда.

Соломин оглядел меня с ног до головы.

– Надел всё-таки, – констатировал он. – Мне сначала показалось, что ты припёрся в халате специально, чтобы показать свою независимость.

– Правильно показалось, – хмуро ответил я. – Не люблю, когда что-то решают за меня. Только сейчас не было другого варианта. Подумал, явиться на совет в халате и трусах – забавно, но никто не оценит.

– Не любишь, когда решают за тебя? – усмехнулся Пульс. – Странное заявление для пацана, который несколько лет провёл в интернате. Ладно. Пошли. Опаздывать не стоит.

Пока топали по этажу к залу совета, Соломин учил меня, как надо себя вести в присутствии Старейших.

– Молчишь, пока не спросят. Спросят – отвечаешь коротко. Стараешься не выглядеть особенно полезным. В Авангард ты в любом случае попадёшь, мы об этом позаботимся. Но если Старейшие сочтут тебя слишком сильным, ты автоматически станешь опасным для них. И не хами. Понял?

– Понял. Слушай, а вы реально намереваетесь свергнуть Совет?

Пульс посмотрел на меня как на идиота.

– Конечно нет. Старейшие занимаются всей административной работой. Не сами конечно, люди, которые работают в корпорациях. Если Совет совсем вычеркнуть из нашей жизни, нам придётся всё это решать самим. Не очень хочется. Мы просто избавимся от абсольвиумового поводка, на котором они нас держат. Это сильно нервирует. Скажем так… – Соломин усмехнулся, – сейчас мы работаем на Совет, а потом они станут работать на нас.

Я хотел ответить одарённому, что план сильно попахивает детскими мечтами. Уверен, Старейшие не просто так таскают абсольвиум на себе. Они изначально понимали – супергерои рано или поздно захотят скинуть крепкую руку Совета. Значит, к такому повороту эта девятка простецов готова. Вряд ли всё будет так просто, как кажется Пульсу, Апогею и остальным.

Однако мы уже подошли к дверям зала, и разговоры пришлось свернуть.

Соломин толкнул дверь, мы переступили порог и оказались внутри.

Зал, в котором проходят совещания Девятки, я уже видел. В прошлый раз меня привёл Апогей. Если честно, тогда малость охренел от обстановки.

Чёрный мрамор с белыми прожилками, серые стены с золотыми вкраплениями, потолок со звёздами – всё было на месте. Как и знак Авангарда с портретами одарённых. Бар тоже никуда не делся. В общем-то за пару дней ничего не изменилось.

Кроме одной детали. Раньше вокруг огромного стола стояли десять кресел. Девять для Апогея и его товарищей, одно – хрен его знает для кого.

Теперь же все эти кресла сдвинули на одну половину, плотненько. А напротив, с другой стороны, поставили ещё девять. Конкретно в данный момент их занимал Совет Старейших в полном составе.

– Обычно так не происходит, – тихо сказал Пульс у меня за плечом. – Они никогда не приезжали все вместе. Обычно один заглядывает. Ну два, если совсем что-то серьёзное. Приедут, посидят полчаса, спросят, как у нас дела, покивают и уедут. Чисто для галочки.

Он помолчал, а потом добавил:

– Я в Авангарде давно. Ни разу их всех вместе не видел. Только на церемонии.

«Слышал? – оживился Мозгоед. – Видишь, какой ты у нас крутой тип. Разворошил осиное гнездо».

Я промолчал. Был занят изучением обстановки.

Второй момент, который меня удивил, – Девятка уже собралась, все ждали меня и Пульса. Но одарённые не стали садиться. Каждый замер истуканом за своим креслом. Будто ждали разрешения.

Половину этой компашки я уже встречал ранее. Например Бастиона или Горнило. Последний снова был одет в неизменные кожаные штаны, в руке снова держал банку энергетика.

Тут же, естественно, были Апогей, Панацея и Штиль. На них я тоже долго задерживаться не стал. Нагляделся уже до тошноты.

А вот остальных членов Девятки, с которыми прежде сталкиваться не приходилось, принялся изучать с интересом.

Ближе всех ко мне стоял высокий тип в смокинге. Реально в смокинге. И это в одиннадцать утра. Тёмные волосы уложены волосок к волоску, худое породистое лицо, длинные пальцы. Он единственный из всех выглядел так, будто ему тут все по душе. С вежливым любопытством разглядывал Старейших, чуть склонив голову набок.

Стикс. Или Михаил Каверин. Кому как нравится. Тот самый, из-за которого молодая прачка сделала укладку, а он на неё даже не глянул. Любимец и любитель женщин. Возраст его было сложно определить. От двадцати семи до тридцати пяти. Вряд ли меньше и очень сомневаюсь, что больше. Просто у Стикса такой типаж – нестареющий ловелас.

Дар – гидрокинез.

Смешно, но он всегда появляется в смокинге. Даже если ему приходится вытаскивать людей из потерпевшего крушение морского лайнера с глубины в несколько сотен метров.

Рядом со Стиксом замерла женщина. Естественно, красивая до неприличия. Женская половина Девятки – это чёртова сексуальная мечта мужской половины всей Конфедерации.

И тем не менее она отличалась и от Панацеи, и от той же Штиль. Эта была какая-то вся отглаженная, что ли. С первого взгляда скорее похожа на какую-нибудь герцогиню или чёртову графиню. В дамочке чувствовалось нечто особенное, благородное, аристократическое. Тёмно-медные волосы были уложены в сложную причёску, на лице никакого макияжа.

Форма у неё оказалась под стать.

Не комбинезон, как у Пульса, и не тряпки в стиле «я просто зашёл», как у Бастиона с Горнилом. Длинное платье в пол, серебристо-серое, с высоким глухим воротом и рукавами до запястья. Ткань странная. Она не отсвечивала и не переливалась, а как будто гасила свет. Когда женщина чуть поворачивалась, край подола на секунду терялся из виду. Просто пропадал, а потом появлялся обратно.

Я зажмурился на мгновение, посмотрел ещё раз. Не показалось.

Знак Авангарда у дамочки был не вышит, а выложен по левой стороне груди чем-то вроде мелкого стекляруса. Раскрытая ладонь еле проступала на общем фоне, и разглядеть её получалось только под определённым углом.

Ева Ласкер, или Мираж. Кинодива, главная актриса Конфедерации.

Дар – иллюзии, голограммы, полная невидимость.

Стояла она неподвижно и смотрела в одну точку. Только пальцы рук еле заметно шевелились. Мелко, быстро, будто она что-то перебирала или играла на невидимом фортепиано. Раз, два, три, снова раз, два, три.

В самом конце стоял Вектор. Или Юрий Барсуков.

Форма на нём была самая простая из всех. Никаких смокингов и переливающихся платьев. Хотя с платьем было бы смешно, конечно. Вектор нарядился в тёмно-серый костюм наподобие военного, – плотная ткань, накладные карманы на свободных штанах, ботинки на шнуровке. Всё застёгнуто наглухо.

Знак Авангарда на груди у Вектора выцвел. Реально выцвел, из белого стал желтоватым, будто форму стирали раз двести. Ниже – логотип «Третьяков-Энерго», тоже потёртый.

Кожа у него отдавала серостью. Не бледная, а именно серая, как несвежая штукатурка. И на шее, у самого края водолазки, виднелось что-то тёмное. Пятно, не пятно – разглядеть не получилось, он как раз двинул плечом, воротник поднялся выше, закрывая обзор.

Пока я его изучал, Вектор широко зевнул. Прикрыл рот ладонью, но как-то лениво, для приличия. Ему было откровенно скучно.

Пульс подтолкнул меня в спину.

– Иди вперёд. Встань, где скажут.

Я двинулся к Девятке. Горнило тут же указал мне на то самое десятое кресло. Подошёл, замер, как идиот. Подумал, садиться, когда одарённые стоят, будет очень странно.

Теперь напротив меня оказался Совет Старейших. Весь.

Не могу сказать, что это радовало, но рассмотреть повелителей судеб было любопытно.

Раменского узнал сразу. Серый костюм, лицо будто вырезано из бруска старого мыла. Перед ним на столе лежала папка. Закрытая.

Справа – Лозинская. Гладкие седые волосы, очки на цепочке.

Остальных я вчера видел в первом ряду, но кто есть кто – сразу не разобрался. С Девяткой проще, они пялятся на нас со всех рекламных плакатов. А Старейшие другая история. Их портреты висят в школах и госучреждениях, однако никому обычно нет дела, как выглядят руководители девяти корпораций.

«Ну ты отсталый, конечно, – хмыкнул Мозгоед. – Смотри, вон тот справа, со здоровенными ручищами. Куликов. Рудники и металлургия. Абсольвиум, из которого делают перстни, арки и стрелы, добывает именно он».

Я посмотрел на Куликова. Он и правда был какой-то по-нелепому большой. Как медведь, которого разбудили прямо посреди зимы, – мятый, сонный и злой. Куликов разглядывал меня в открытую, не отводя глаз и не считая нужным это скрывать.

«Аккуратненький с очками – Берг, – продолжал свой экскурс телепат. – В его руках все деньги Конфедерации. Тихий, который в стол уставился, – Третьяков. Заведует всей энергетикой. Захочет – оставит три области без света, и никто ему слова не скажет».

Дальше сидел румяный мужик с добрыми глазами. Такого рисуют на упаковке майонеза. Этого я узнал и сам. Шварц. Его в Конфедерации знают побольше остальных Старейших. Корпорация Шварца заведует продуктовой отраслью. Всей.

В соседнем кресле устроился мужик, который выглядел старше остальных. Сухой, сгорбленный, с прозрачной штукой в ухе.

«Дроздов, – сообщил мне Мозгоед. – Поезда, порты, самолёты. Вся логистика Конфедерации».

Предпоследний из общей картины выпадал. Чисто на вид лет пятьдесят с небольшим, хотя такого точно не может быть. Хорошо сохранился, сволочь. Костюм без понтов, короткая стрижка.

«Назаров. Компьютеры, связь, вся цифра. Куратор твоего дружка Пульса. Самый опасный из этой компашки. Тем, что соображает быстрее остальных».

Последний, с краю, вообще выглядел как случайный человек с улицы. Мужик в костюме, каких в любой конторе по десять штук на этаж.

«Шейн, – выплюнул фамилию телепат. – Оружие. Танки, самолёты, пули с абсольвиумовым сердечником. Инквизиторов, которые за тобой гонялись, вооружал он».

Девять корпораций. Девять стариков, которые совсем не выглядят как старики. Я бы каждому дал навскидку не больше семидесяти, а некоторым и меньше. При этом все они пялились исключительно на меня и отнюдь не с добрыми намерениями.

– Присаживайтесь, – сказал Раменский.

И только после этого Девятка села. Все девять. Одновременно, как по команде. Реально – не супергерои, а дрессированные пудели. Пожалуй, конкретно сейчас мне стало вполне понятно желание одарённых избавиться от власти Совета. Это они ещё долго терпят.

Я плюхнулся в своё десятое. С интересом уставился на Совет.

«Мозгоед, – позвал телепата, – как думаешь, о чём пойдёт речь?»

«О тебе, ясен хрен, – хмыкнул мой невидимый кореш. – Сейчас будут решать, что делать с таким великим счастьем».

«Это нам грозит серьёзными проблемами?»

«Не думаю. Белобрысый парнишка жопу порвёт, чтобы оставить тебя рядышком».

Я покосился на Апогея. Тот, естественно, улыбался во все свои тридцать два зуба. Если не приглядываться, можно подумать, что он счастлив видеть Совет.

На самом деле я снова заметил, как напряжён Воронцов. Думаю, дело в абсольвиуме. Кольца Старейших находятся слишком близко.

Остальных одарённых, кстати, тоже слегка приколбашивало. У Горнила опять блестела бритая башка, Бастион замер, как чёртова ящерица. Только глаза двигаются. Мираж начала быстрее перебирать пальцами, отстукивала ими какой-то ритм на столешнице. Думаю, так она пытается отвлечься от ощущений, которые вызывает абсольвиум. Стикс и Штиль просто сжали зубы так, что у первого ходили желваки, у второй заострились скулы.

Но самое интересное – все они очень старались, чтобы Старейшие не видели их слабости. Пожалуй, только Вектор реально чувствовал себя нормально. Он развалился в кресле и разглядывал потолок со звёздами.

В принципе логично, у него самый слабый Дар в Девятке. Я вообще не понимаю, на кой чёрт его тут держат.

«Ой, тоже мне секрет полишинеля, – хохотнул Мозгоед. – Он же стучит Совету».

«В смысле? А остальные знают?»

«Давно. Но делают вид, что не в курсе. Им так выгодно. Вектор доносит Старейшим ту информацию, которую ему специально сливают. Все довольны».

– Ну что ж, – Лозинская сняла очки с цепочки, повертела в пальцах и снова надела. – Начнём с простого. Аркадий, объясни нам, пожалуйста, одну вещь. Почему Совет узнал о существовании телепата из прямого эфира вместе с тремя миллионами граждан?

В зале стало очень тихо.

– Маргарита Львовна, – Воронцов развёл руками, – так я и сам узнал из прямого эфира. Стоял, между прочим, прямо перед вами, вы не могли не заметить моё удивление.

– Аркадий, – Лозинская закатила глаза.

Как училка, которая спалила ученика на списывании.

– Что «Аркадий»? – Улыбка Воронцова стала шире. – Мальчик появился на сцене. Я сразу понял, что-то пошло не так. Поэтому начал нести всю эту чушь про обслугу. Ну а потом вы сами видели, что произошло.

– Мы видели, – согласилась Лозинская. – Мы ВСЕ видели.

Она выделила это «все» так сильно, что намёк не заметил бы только идиот.

– Вот и я видел, – как ни в чём не бывало продолжил Апогей.

– И до этого вечера вы с ним не встречались? – ехидно прищурилась Старейшая.

– Встречались, конечно. – Воронцов даже удивился. – В ювелирном магазине на Смольной, там было ограбление. Я приехал по вызову. Мальчик оказался среди заложников. Славный такой, испуганный. Я оставил ему визитку. – Пауза ровно на такт. – Мы это в отчёте указывали. У вас должен быть отчёт. Или не дошёл?

Куликов заворочался в кресле, а потом выдал:

– Отчёт, конечно, дошёл. Просто в нём было написано «одарённый неустановленной специализации» или что-то в этом духе. Ты просто указал, что во время ограбления столкнулся со слабеньким одарённым, который потом сбежал. Именно поэтому мы разрешили тебе выступить на телевидении, чтобы найти сопляка. ты ведь именовал его не иначе как мальчиком.

– И что не так? – брови предводителя Девятки поползли удивленно вверх, – Он точно не похож на девочку.

– Аркадий, – вступил Раменский. Голос сухой, тихий, без нажима. – Степан Григорьевич прав. Ты упоминал некоего неучтённого одарённого юного возраста. А мы видим взрослого носителя. Он почти совершеннолетний. Ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю, – кивнул Апогей, а потом с серьёзной физиономией выдал: – Что чудеса случаются.

– Не паясничай! – тут же взвилась Лозинская.

– Да что вы?! Я абсолютно серьёзен. – Воронцов чуть склонил голову. – К тому же про чудо это ведь вы, Маргарита Львовна, сказали. Со сцены. Про то, что каждый может стать одарённым. Красивая была речь. Мне понравилось.

Воронцов глумился и делал это так, что подкопаться к его словам было практически невозможно. Каждое его слово звучало вежливо. Уважительно. И в каждом слове сидела шпилька, аккуратно спрятанная поглубже, чтобы не сразу заметили.

А ещё я понял, что Апогей в бешенстве. Реально. Не знаю даже, как объяснить, почему мне пришло это в голову. Наверное, чуйка. Ауры-то у него нет, не посмотришь.

Заметил состояние блондинчика не только я. Панацея, сидевшая рядом с предводителем Девятки, тихонечко накрыла своей ладонью его руку. Это не было похоже на романтический жест. Скорее на попытку успокоить.

Апогей и правда ненавидит Старейших. Всех девятерых.

– Хорошо, – сказал Раменский. – Оставим прошлое. Обсудим будущее.

Он положил ладонь на папку, которую пока так и не открыл.

– Виктор Рубин. Носитель уникального Дара. Дара, проявившегося у семнадцатилетнего парня, что противоречит официальной версии рождения одаренных. Первое и очевидное, что мы должны сделать, – отправить его в Центр Реабилитации.

– Стандартная программа, – добавил Берг. – Два года. Диагностика, наблюдение, инициация.

– Плюс дополнительные исследования, – поддакнул кто-то с дальнего края. Кажется, Шейн. – Случай беспрецедентный.

– Я бы сказал, не два, – заметил Куликов. – Тут двумя не обойдёшься.

Апогей быстро глянул на Пульса. Тот мгновенно подался вперёд и заговорил, как по команде:

– Прошу прощения. Насчёт Центра. Мы полагаем, что Авангард готов взять обучение на себя. У нас есть база, есть специалисты. Мальчик получит наставника из числа действующих членов Девятки. Это сэкономит время и ресурсы.

Заготовленная речь. Прямо слышно, как он её вчера учил.

– Ресурсы Совета вас пусть не беспокоят, – сказала Лозинская.

– И всё же, Маргарита Львовна… – попытался возразить Соломин.

– Никита, я вас услышала.

Дальше они заговорили между собой.

Про сроки. Про то, кому поручить первичное обследование. Раменский предложил свою клинику, Шварц зачем-то спросил про питание. Кто-то сказал «объект», кто-то поправил «носитель». Апогей вставил, что мальчик слишком заметен, чтобы прятать его на два года. Куликов ответил, что мальчика никто прятать и не собирается, а вот изучить обязаны.

Мальчик. Носитель. Объект. Случай.

Я сидел в своём десятом кресле и слушал, как восемнадцать человек делят меня, словно грёбаный товар. Будто меня в этой комнате вообще нет. Кусок дерьма без права голоса, который любезно посадили за общий стол, чтобы удобнее было обсуждать.

«Псих, – предупредил Мозгоед. – Тихо».

«Ага. Конечно, тихо. Громко никто и не собирался», – ответил я телепату.

Потом резко встал, со скрипом отодвинув кресло, упёрся руками в стол, обвёл взглядом всех присутствующих и отчётливо поинтересовался:

– Эй, господа. А не охренели ли вы?

Глава 6

Тишина повисла такая, что я услышал, как в баре гудит холодильник.

Восемнадцать человек все разом повернулись ко мне, тридцать шесть глаз уставились на мою хмурую физиономию.

Пульс медленно провёл ладонью по лицу, прямо всей пятернёй. Оно и понятно. Полчаса назад он учил меня не хамить, а я, значит, старательно выполнил его наказ с точностью наоборот.

Первым не выдержал Горнило.

Здоровяк заржал. Громко, раскатисто, на весь зал. Хлопнул ладонью по столешнице так, что банка с энергетиком подпрыгнула.

– Не, ну а чё, – выдал он сквозь смех. – Пацан дело говорит.

– Заткнись, – прошипел Бастион. – Ты вообще заткнись, Дим.

Круглая физиономия Бастиона как-то вытянулась и поменяла свой цвет. Побледнела, что ли. В довесок к сказанному он ещё принялся вращать глазами в сторону Горнила. Типа – молчи, дурак.

Мираж перестала барабанить пальцами по столу. Стикс склонил голову набок и разглядывал меня с интересом, будто перед ним появилось что-то незнакомое, но весьма любопытное. Штиль улыбалась уголком рта.

Панацея не шевелилась вообще. Так и сидела с каменным лицом.

А вот Апогей…

Улыбка у Воронцова стала шире. На этот раз она была реально искренней. Сопляк в чёрной толстовке встал и сказал старикам ровно то, что белобрысый мечтает сказать лет пятнадцать.

Зато реакция Совета была совсем иной. Мягко говоря, теперь они действительно охренели. Но совсем в другом смысле.

Куликов начал багроветь. Медленно, от шеи вверх. Здоровенные лапищи легли на стол.

– Ты кто такой… – начал он, медленно поднимаясь с кресла.

Раменский поднял два пальца. Просто поднял, сантиметров на пять от столешницы.

Куликов мгновенно заткнулся и вернул свой зад на место.

Раменский секунд пять помолчал, разглядывая папку, которая лежала перед ним. Никакого возмущения или удивления с его стороны не последовало. Будто мальчишка, орущий на Совет, – это плановый пункт повестки.

«Ну ты и кретин, – сказал Мозгоед почти ласково. – Ну что уж… начал, так продолжай».

«Слушай, давай честно, я не могу читать ауру Старейших, но вот если по чесноку, получится ли размотать этих простецов в кашу? Если сильно напрягусь».

Телепат помолчал немного, буквально мгновение, а потом ответил:

«Если по чесноку, я не знаю. Ты не обычный телепат. Возможно, это связано с нашей синхронизацией, возможно, в тебе изначально была поломка. В любом случае на абсольвиум тебе плевать, это мы уже знаем. Сможешь ли размотать? Я скорее скажу да, чем нет. Другой вопрос, что будет с тобой после этого. Боюсь представить силу отката».

«Ну вот и всё, ты сказал главное. Могу, – резюмировал я. – Поэтому не собираюсь терпеть, как грёбаные Старейшие ведут себя со мной, будто я вещь».

– Итак… – наконец заговорил Раменский. – Наш телепат решил высказаться сам. Хорошо. Давайте послушаем.

Я глянул на него, стараясь не показать удивления. Надо же, всё так просто. Требовалось всего лишь стукнуть кулаком по столу, и они сразу одумались? Сомневаюсь.

«Всё проще, Псих. Они много лет не видели телепата, тем более взрослого, но прекрасно помнят, что может натворить злой одарённый с такими способностями. Тебе это польстит, они немного подсыкивают».

Я убрал руки со стола. Выпрямился. Сейчас пошла игра по-взрослому. От того, как поведу себя дальше, зависит практически всё.

– Ну, хорошо, – небрежно пожал плечами, – раз послушаете, тогда объясню.

Сел обратно в кресло. Специально не спеша. Пусть подождут.

– Вчера я сам заявил о себе на всю Конфедерацию. Хотя мог бы спокойно отсидеться в уголке…

«Ну ты не перебарщивай, – развеселился Мозгоед. – В каком уголке, если за тобой охотилась куча инквизиторов наперегонки с пристукнутым парнем, у которого завышенное эго и сотня белых курточек».

– По крайней мере, мог точно уйти в тень, и хрен бы меня кто разыскал. Телепату не так сложно стать невидимым при желании, – исправился я, хотя утверждение все равно было на троечку. – Вместо этого вышел на сцену и представился. Сам заявил о себе.

– Мы заметили, – сухо прокомментировала Лозинская.

– Ага. Вся страна заметила. – Я откинулся на спинку. – Так вот, в мои планы точно не входило два года сидеть в каком-то там центре в обществе хрен его знает кого. Понятия не имею, что происходит на вашей этой инициации, но она мне не нужна. дар уже активен. Возможно пока не так силен, как хотелось бы, но инициировать его в любом случае не надо. Не имею не малейшего желания тусоваться в какой-нибудь лаборатории Центра Реабилитации и ждать, пока мне разрешат вернуться к обычной жизни.

– Программа обязательна для всех, – вставил Берг. – Ей уже несколько десятилетий. Все одаренные проходят через Центр.

Он снял очки и посмотрел на меня отеческим добрым взглядом. Искренности ровно на ноль процентов, но играет неплохо. Можно даже поверить.

– Для всех – да. Но я не все, – в моём голосе появилось высокомерие.