Либрусек

Много книг

Вы читаете книгу «Дети волков» онлайн

Цвет текста

Шрифт

- +

Высота строки

- +

Серия «Объявлено убийство»

Vera Buck

WOLFSKINDER

Перевод с немецкого Анастасии Старостиной

Пролог

Черные стены. Черный пол. В воздухе витает запах плесени, грибка и мокрого камня. Я дышу судорожно, прерывисто.

Найди выход.

Я снова ползу на четвереньках, борясь с клаустрофобией. Что-то скользит по моей руке, и я так резко отдергиваю ее, что ударяюсь о камень. Боль пронзает пальцы до самых ногтей, и я судорожно встряхиваю кистью, пытаясь убедить себя, что оно уползло. Чем бы оно ни было. Наверное, сороконожка. Или таракан. Или многоножка. Ничего удивительного. Или необычного.

Но я понимаю, что это ложь, призванная защитить меня от сводящей с ума паники. А правда в том, что я ничего здесь не знаю. Я в незнакомой мне пещере. Посреди подземного лабиринта, из которого мне непременно нужно найти выход.

Найди выход.

Простая задача. Ведь даже крысы могут выбраться из лабиринта. Но вокруг меня лишь чернота, и не важно, в каком направлении я двигаюсь, – непроглядная чернота. Где-то стекают капельки воды.

Внезапно что-то дергает меня за ноги, за лодыжки. Пока лишь слегка.

«Только не сейчас», – мысленно молю я.

Второй рывок такой сильный, что от ужаса я забываю закричать. Лишившись опоры, я падаю лицом вперед, на живот, и меня засасывает назад. Сквозь туннель, по которому так тяжело было ползти. Я пытаюсь закрыть голову руками. «Слишком быстро, – думаю я, – слишком быстро». И с силой бьюсь боком о торчащий в темноте выступ. Крик все же срывается с моих губ, меня за ноги утягивает за угол, в ответвление туннеля, и швыряет о стену. Я кричу все громче, шарю по земле, пытаясь за что-нибудь ухватиться. Но камни слишком скользкие, и меня держат слишком крепко. Я знаю, что меня ждет там, что тянет меня за собой, а еще – что не смогу вырваться.

Колени, живот, все мое тело горит. Я снова обхватываю голову руками, больше не сопротивляясь. Даю тащить себя назад, словно куклу.

Какая ирония судьбы: я хотела сбежать с горы.

А теперь я в самом ее центре.

Смилла

Я никому ничего не сказала. Это будет еще одной нашей маленькой тайной, Джули. Можешь считать меня легкомысленной или глупой, но я всеми силами пытаюсь воссоздать все так, как было раньше. Как будто окружающие меня лес и скала – часть научного эксперимента.

Я взяла с собой спальный мешок и термос с какао, разбавленным рюмкой амаретто. Помнишь, как раньше мы с тобой добавляли амаретто во все подряд? Амаретто с апельсиновым соком, с вишневым, с горячим шоколадом. Всего по наперстку, но мы всегда делали вид, что пьяны. Хотя нет, мы не притворялись, мы верили. Джули, раньше мы во многое верили. Верили, что только летние каникулы могут закончится, а мы будем жить вечно. Что поступим в один университет, что когда-нибудь выйдем замуж за Зака Эфрона[1]. Обязательно вместе, ведь подруги делятся всем. Мы верили, что все это будет продолжаться вечно: ты, я и «Классный мюзикл»[2], у которого, казалось, каждый год будет выходить продолжение. Но после твоего ухода все закончилось, Джули.

Ско упустила из-за меня. Твой первый раз, выпускной, студенчество. У тебя так и не появился смартфон, WhatsApp, Tinder, Spotify. Ты пропустила бесчисленные вечеринки и танцы под песни, которые больше никогда не услышишь. И пусть по отдельности ни одна из этих вещей не характеризует мир во всей его полноте, это все равно мир, в котором ты должна была жить. А из-за меня ты так и не познала молодость.

Я расстелила спальный мешок на том же месте, где ты спала в ту ночь. По крайней мере, так мне кажется. Может быть, ты лежала левее или правее. Я не знаю наверняка, потому что я помню окружающие скалы лишь из кошмаров, а в них все пропорции обычно исковерканы. Никто не поставил крест, отмечая место твоего последнего вздоха. Креста вообще не существует. Хотя твои родители наверняка надеются, что когда-нибудь у них будет шанс его поставить. Крест принесет им покой, хоть мне этого никогда не понять, потому что я не успокоюсь, пока не поймают ту свинью, что вырвала тебя из моей жизни. Или еще лучше: пока не смогу тебя найти, Джули.

Я села на спальный мешок в ожидании. Даже не знаю, чего именно. Может быть, я ждала, что скала окажется частью каменного круга, в котором пропадают люди. Пропадают и появляются вновь в строго определенное время, спустя десятилетие, с точностью до дня. Или что кто-то придет и за мной.

Знаешь, Джули, возможно, какая-то часть меня хотела именно этого. Чтобы кто-то пришел и забрал меня, как он и должен был поступить. Меня, а не тебя. Почему же тебя он забрал, а меня оставил спать?

Я налила себе какао из термоса и подняла за тебя тост в надвигающейся темноте, как будто играла в извращенной версии «Ужина на одного»[3]. Даже погода подыгрывала абсурдной постановке. Где-то в горах бушевала летняя гроза, но здесь небо по-прежнему оставалось чистым. В пару́ от моей чашки чувствовался запах амаретто. Мне стало плохо. Но я все равно заставила себя сделать глоток. Удивительно, насколько сильно запах из прошлого может повлиять на человека. Джули, я ведь не притрагивалась к амаретто с самого дня твоей пропажи.

Сегодня темнота не подкрадывалась, а будто бы одним скачком запрыгнула на окружающие меня скалы. И вот уже весь лес накрыло сумерками. Деревья, окружающие поляну, вытянулись, застывая словно темные часовые. Со всех сторон слышалось щебетание птиц, крики животных и неразборчивые шорохи. Думаю, когда люди говорят о тишине леса, они на самом деле имеют в виду тишину, которая царит в местах, безвозвратно истоптанных многочисленными пешеходами. На самом деле дикий лес никогда не молчит. Он полон звуков и всего того, что оживляет мои кошмары.

Я чувствовала пульсацию крови в висках. И да, я прекрасно понимала, что не сомкну сегодня глаз. Где-то неподалеку истошно закаркала ворона, и я испуганно вскочила, проливая какао на толстовку. Глубоко вздохнув, я снова села. В голове мелькнула мысль, что все это было похоже на те страшные истории, что мы рассказывали друг другу. Да, я все еще их помнила. Все, как и тогда, Джули. Однако мы с тобой прекрасно знали, что мой приезд сюда никакой не эксперимент, не попытка переиграть прошлое в мельчайших подробностях, чтобы получить тот же результат. И смысл не в том, чтобы понять, что же на самом деле с тобой произошло, хотя я, наверное, до конца жизни буду размышлять об этом. Нет. Я здесь ради самобичевания.

Потому что это была моя идея. Это я тебя уговорила. И когда на нас надвигались тучи, именно я успокаивала тебя, сказав, что до нас они наверняка не доберутся. Потому что единственное, чего ты опасалась в своей подростковой невинности, был ливень, который мог обрушиться на нас, пока мы спим. Боже, Джули, как же мы были наивны!

Я подняла свой стакан.

– Выпьем, – сказала я темноте, лесу и всему, что притаилось в нем. Пусть оно придет. Ну что, Джули, ты готова к первой страшной истории?

Эдит

Внутренности были разбросаны по всему лугу. Они виднелись среди влажной травы, словно позабытые кем-то игрушки. Я могла разглядеть кровавые ошметки даже у леса Вольфстан, уже затянутого плотными сумерками. Оторванная от тела голова висела на веревке, привязанная к столбу. Выглядело это немного странно, но можно было по крайней мере не волноваться, что голова куда-нибудь укатится.

Наш священник стоял неподалеку. Он всегда приходил, когда кто-то умирал. Он подтолкнул изуродованное тело носком ботинка. Потревоженный рой мух тут же поднялся в воздух. Они сердито зажужжали, разлетаясь в стороны, но быстро вернулись обратно, копошась на теле, глазах, забираясь глубже в разодранное горло. Мухи упрямы. Они не слушаются нашего священника. Даже моего отца. В хижине нам всегда приходится накрывать все тряпками, чтобы не дать им пробраться внутрь. Больше всего мухам нравится мясо. И гниющие фрукты. Их привлекает все мертвое. Они чувствуют вкус своими лапками, откладывают везде свои яйца. Стоит съесть хоть одно, и сразу начинает болеть живот. Все из-за личинок, которые вылупляются из яиц мух. Когда смотришь на белую, безликую личинку, трудно представить, что она превратиться в черную муху. Но так и происходит. Я сама видела.

Кроме того, мухи не умеют кусать, они умеют только пить, поэтому они покрывают мясо своей слюной, чтобы ткани хорошенько размягчило а потом всасывают получившийся сок своими маленькими хоботками. Я много знаю о мухах. Я еще много чего знаю, хоть окружающие и думают, что раз я, Эдит, так мало говорю и не хожу в школу, то значит, я глупая. На самом деле все с точностью до наоборот. Я не говорю, потому что все прекрасно понимаю. Чтобы быть умной, совсем не обязательно ходить в школу.

Священник обернулся и посмотрел на мачту антенны. Затем он сплюнул на землю. Прямо себе под ноги, где лежало тело мертвого козла. Как будто он и сам был мухой, добывающей себе мясо.

– Антенна, – сказал он. – Только из-за этой чертовой антенны твари так близко подбираются к Лестнице Иакова. Я предлагаю ее снести, пока не погибло еще больше твоих коз.

Отец Иессея долго молчал, потому что он тоже не любил разговаривать. Но потом он зло прорычал сквозь зубы:

– Сначала я пристрелю это чертово животное.

– Волка? – спросил священник. – Но он лишь часть твоей проблемы! Неужели ты не понимаешь, Габриэль? До тех пор, пока не исчезнет эта чертова антенна, волки так и будут сходить с ума. Один за другим. Эту штуку нужно убрать, пока мы сами не превратились в свору псин.

Я внимательно наблюдала за ними. Я знала, что значит «превратиться в свору псин». Даже здесь, на горе, люди часто использовали собак для охоты, потому что они очень быстрые. Они подкрадываются к добыче и набрасываются на нее, разрывая на части. Мне и самой бы хотелось иметь собаку, но папа говорит, что нам она не нужна, потому что у него есть винтовка и зоркие глаза. А еще у него есть я. Я часто хожу с ним на охоту, потому что умею красться очень тихо. Я даже к нему могу подкрасться тише всех остальных. Я умею быть тихой, как мышка. Иногда я сбегаю в Альменен и проверяю, как долго я смогу следовать за кем-то, прежде чем человек заметит. Я подхожу так близко, что при желании могу похлопать человека по плечу. А потом они внезапно оборачиваются, хватаясь за шею, но никого не видят у себя за спиной, потому что я уже давно успела спрятаться за угол какого-нибудь дома. Мне нравится Альменен – там много мест, где можно спрятаться. Почти как в лесу.

Священник снова сплюнул себе под ноги густой крупный комок слизи. Лежащая там голова козла его нисколько не смущала. Он снова сказал:

– Габриель, зверюга порешит нас всех.

Смилла

На востоке разгорался рассвет. Предрассветные часы всегда казались какими-то жуткими. Солнце еще не показалось из-за горизонта, но небо уже окрасилось всполохами света. Холодно. Все вокруг мокрое от дождя, включая меня. В конце концов ливень все-таки дошел до поляны, но я так и осталась сидеть. Люди неправы, называя лес убежищем. Для тебя, Джули, он им стать не смог.

Пока я сидела на спальном мешке, время от времени меня, может, и одолевала дремота, но, по ощущениям, я бодрствовала уже тридцать шесть часов. Какао в термосе было еще теплым, поэтому я налила его себе в чашку, чтобы согреть дрожащие от холода пальцы. Мое дыхание облачками растекалось по воздуху в рассветных лучах. Солнце наконец добралось до скал Фаунфельсена, словно демон облизывая камень длинным языком рассветных лучей. А я неотрывно смотрела на дыру в скале. Глаза наливались тяжестью от усталости. Я чувствовала себя разбитой, словно танцевала и пила всю ночь напролет, вот только приятных воспоминаний у меня так и не осталось. Я прищурилась, ослепленная яркими лучами солнца, льющимися сквозь отверстие в скале. Я сидела в правильном месте. В самом центре дьявольского круга. Я огляделась, узнавая формирующуюся фигуру. Но все не так, как нас учили, Джули. Дьявол – не тень, он – свет.

И вдруг я увидела его.

Фигура стояла над ослепительным кругом утреннего света на скале и спокойно смотрела на меня. Я застыла в полной неподвижности с кружкой какао в руках. Конечно, я знала, что в этих местах водятся волки. Те, у кого есть домашний скот, пытаются их отстреливать, другие вывешивают плакаты в их защиту. Мы же, прохожие, иногда слышали, как они выли по ночам. Но я впервые видела волка вживую. Мы смотрели друг на друга, он и я. Кровь бурлила у меня внутри, пульсируя на шее нервной жилкой. Мое тело готово было сорваться с места, страх терзал изнутри, но из того немногого, что я слышала о волках, люди, оказавшиеся в моей ситуации, обычно не имели шансов на победу. Мы властвуем над миром только из созданных нами убежищ. Но природа, лес, горы – все это дикая сторона мира.

Мои мысли бешено метались в голове, а волк спокойно стоял и смотрел на меня со скалы, словно хотел что-то сказать. Но что? Джули, не мог же тебя и вправду утащить волк? Тогда тебя нашли бы где-нибудь. Точно остались бы какие-нибудь следы. В конце концов, жизнь не сказка про семерых козлят. У настоящих волков желудок не вместит семь козлят и целую бабушку. И волк не дьявол, чтобы схватить тебя и утащить в свое подземное логово. А может, это именно он? Я снова бросаю взгляд на овал света, окружающий меня. Внезапно меня охватывает странное спокойствие. Я раскидываю руки в стороны в пригласительном жесте.

– Ты все-таки пришел за мной, дьявол?

Иессей

Я лежал на мху рядом с Ревеккой и смотрел на небо. Мы расстелили свои куртки поверх мягкой лесной подстилки, потому что мох все еще был влажным от ночного ливня. Он так сильно пах лесом, что мне хотелось наполнить им легкие до краев и сделать запасы на зиму. Темные ели выделялись на фоне синего неба, словно вырезанные из бумаги силуэты. Бунтарь обнюхал мое лицо, и я оттолкнул его в сторону, как только он начал лизать мой подбородок. Он тоже лег на траву рядом со мной и перекатился на бок. Мне было достаточно лишь немного повернуть голову, чтобы использовать его теплый живот вместо подушки.

Лето здесь, в Лестнице Иакова, короткое, этот сезон уже подходил к концу. Обычно большую часть года, за исключением пяти месяцев, в лесу лежал снег. Погожий денек, как сегодня, выпадал нечасто. Им стоило наслаждаться. Но Ревекка думала о другом. О городе, в котором никогда не была, но откуда родом был парень, передавший ей роковую записку. Она взяла ее с собой. Я видел, что она сжимала ее в ладони. Записка была сложена во много раз и успела вся пропитаться потом. Надеюсь, что текст на ней уже невозможно прочитать.

Несколько дней назад я заметил, как Ревекка и тот парень-антеннщик смотрели друг на друга. Он был несильно старше нас и не сказать, что особо привлекательный. Но в деревне у него не было конкуренции, а Ревекке просто не с кем было его сравнивать. С ним приехал его коллега – мужчина, как мне показалось, лет сорока, бородатый и пузатый, с большими пятнами пота в подмышках, которые появились еще до того, как он приступил к работе. Они поднялись на вышку и начали рассказывать о системах «Умная ферма»[4] и «Точное Земледелие»[5], но, когда мы все выстроились вокруг них с нашим оборудованием: лопатами, граблями и кирками – инструментами, далекими от цифровых технологий, они быстро замолчали. Мы стояли вокруг антенны, словно толпа линчевателей, наблюдая, как мужчины молча и все более нервно занимались своей работой. Работой, о которой никто из нас их не просил. Даже антенна сопротивлялась, не желая крепиться на положенное ей место, отчего рабочие потратили на возню с ней довольно много времени.

До сих пор часовня в Лестнице Иакова была самой высокой точкой региона. И вот ей стала антенна. Обгоняли ее только горы, массивные пики, возвышавшиеся на три тысячи метров над землей и всегда покрытые снегом. Поэтому часовню и выбрали для установки антенной мачты. По словам фрау Бендер, учительницы в деревенской школе, антенна должна была обеспечить интернетом все в радиусе пятнадцати километров. То, что Альменен находился как раз в озвученном радиусе, особенно радовало женщину. Мне нравилась фрау Бендер, поэтому я дал антенне маленький, крохотный шанс. Вдруг она окажется далеко не такой плохой, какой считал ее священник. Но это было до того, как парень, установивший ее, вскружил Ревекке голову.

Спустя несколько часов, когда мачта была, наконец, установлена, монтажников одолевали голод и жажда, но никто, вопреки сложившейся традиции, не пригласил их на обед или даже на бокал шнапса после работы. Эти люди были чужаками. Они были «оттуда», из города, а значит, являлись воплощением всех бед, о которых нас всегда предупреждали. Но Ревекка все равно взяла ту записку и нервно, украдкой запихнула ее в карман юбки, пока, по ее мнению, никто не видел. Остальные тем временем глазели на антенну, словно на инородный предмет. Да, именно так: там, где тишина ценится превыше всего, ей было не место.

Я смотрел на Ревекку со стороны. Могу поспорить, что в записке был указан номер телефона, и оттого она была совершенно бесполезна, ведь в Лестнице Иакова даже звонить было не с чего. Но Ревекка все равно теребила бумажку пальцами, словно та была ее билетом в новую жизнь. Она уже давно хотела уехать, и вот у нее появился шанс. Не важно, номер телефона или адрес написал ей монтажник, записка олицетворяла собой свободу и приключения, и теперь Ревекка знала, что можно было сделать. Но мне сложно было понять ее мятежный дух.

Бунтарь поднял голову, отчего его тело зашевелилось подо мной. Наверное, услышал или почуял кого-нибудь в зарослях. Кролика, например. Я положил руку ему на морду, успокаивая.

– Ш-ш-ш, – проговорил я.

Бунтарь замер на пару секунд, затем снова опустил голову на передние лапы. Я не сдержал вздоха – хотелось бы мне обуздать его инстинкты охотника.

Восемь месяцев назад мой отец застрелил волчицу, родившую Бунтаря. Она подошла слишком близко к поселению, слишком близко к нашим козам, поэтому однажды ночью мы отправились охотиться на волков. Отец протянул мне винтовку, но что я мог с ней сделать? До этого я стрелял только по консервным банкам у нас за домом и ни разу не охотился по-настоящему. Конечно, именно отец в итоге и нажал на курок. В отличие от меня, он всегда попадал в яблочко. А еще он ненавидел волков. И я могу его понять, все же наша жизнь зависела от наших коз. Но в то же время и волки являлись частью такой жизни, поэтому я не мог так же слепо их ненавидеть. После выстрела животное лежало перед нами, кровь заливала устилающий землю мох. В темноте кровь казалась черной, словно черная дыра, разверзшаяся под телом. По выпуклым соскам я понял, что мы поймали волчицу и что где-то неподалеку должны прятаться ее волчата. Два дня спустя я нашел их нору. Выжил только один из них.

Бунтарь.

Кличку придумала Ревекка. Бунтарь, потому что душа волка не похожа ни на духов гор, ни на духов долин – ему нигде нет места, и поэтому, по мнению Ревекки, он был нарушителем границ. Но на самом деле я понимал, что она и сама хочет быть такой же свободной духом бунтаркой.

Я достал из сумки кожаный браслет, который сплел накануне ночью.

– Я тут кое-что для тебя сделал, – сказал я, протягивая браслет. Я надеялся, что она узнает маленькую резную подвеску. Но она лишь сказала «спасибо», все еще пребывая в раздумьях. Когда я повязал браслет на ее руку, она даже не разжала кулака, сжимающего записку. Она провела рукой по шерсти Бунтаря, и ее пальцы оказались рядом с моим лицом, темные волосы упали вперед, и я уловил знакомый запах мыла. Все в деревне пахли одинаково, потому что мылись одним и тем же хозяйственным мылом. Даже впитавшись в землю, оно не отравляло ее, потому что было натуральным. «Биоразлагаемым», сказали бы в городе. Но в деревне все было биоразлагаемым, и мне сложно было понять, зачем люди мылись чем-то иным. Чем-то токсичным.

– Это волк. Надеюсь, похоже. – По растерянному взгляду Ревекки я понял, что она не сразу осознала, о чем именно я говорю. – Подвеска. Я пытался сделать ее похожей на волка.

Она кивнула.

– Бунтарь, – сказала она, а затем без каких-либо пояснений добавила: – Кстати, я больше не верю в духов долины.

Слова Ревекки прозвучали дерзко, как будто она долгое время размышляла о чем-то и вот решилась наконец поведать окружающим. Но меня не удивили ее слова. С тех пор как мы пошли в школу, мы узнали, что истории о духах долины на самом деле были не более чем страшилками, которые взрослые придумали, чтобы дети не убегали далеко от поселения. Да, это были лишь истории, но они не могли изменить того, что случилось с моей матерью в долине, в городе. Кто-то что-то сделал с ней. И если духов долины не существовало, значит, виновником был кто-то из города. Однажды вечером она не вернулась домой, и мы несколько дней искали ее в лесу. Когда отец нашел ее и привел назад, ее было не узнать – что-то помутилось у нее в голове. Больше я не слышал ее лучистого смеха, ее кристально чистого голоса. Словно само ее существо стерлось. С тех пор мы с отцом заботились о ней, как о маленьком ребенке. Мама не могла даже в туалет сходить самостоятельно. Она больше не сказала ни слова и даже иногда не узнавала меня.

Ревекка понимала, как и все мы. В течение многих лет моя мама была живым воплощением истории о духах долин, доказательством их правдивости.

– Это были духи долины, – сказал мой отец после того, как принес маму в дом. И он повторял это, пока я не стал старше. Позже, когда я подрос, история изменилась, словно выросла вместе со мной. Жестокая история о том, как кто-то проломил маме голову, стала подробнее, словно она была темной фигурой в тумане, едва видневшейся издалека, но проступающей четче, стоило лишь подойти ближе.

Может оказаться, что духов долины и правда не существует, а значит, в мире есть хорошие и плохие люди. А где живут какие, становилось понятно, стоило лишь взглянуть на мою мать.

Ревекка завела прядь за ухо и, наконец, посмотрела на меня. В ее глазах отражались лес, горы и еще что-то трудноразличимое. Но мои глаза всегда были устремлены на горы и лес. И ни на что другое.

– Нам не нужен мир там, – сказал я. Мой голос звучал твердо и решительно, и я поймал себя на мысли, что говорю как мой отец.

Исаия

Наш Иессей сбежал в лес вместе с Ревеккой. Я представлял себе, что именно он с ней делал. Грязная свинья. Как бы невинно он себя ни вел, ему было уже семнадцать, а то, как повзрослела Ревекка, успели заметить все мы.

В Лестнице Иакова есть только три молодые женщины, и две из них ни на что не годятся: одна постоянно пьяна, другая сошла с ума. А Ревекка, хоть ей и было всего шестнадцать, успела округлиться и стать по-женски мягкой. Я посмотрел на лес и почесал яйца через рясу священника. Ненормально, что мы живем тут почти исключительно среди мужчин.

Я представил, как они занимаются этим в лесу. Спрятавшись за поваленным деревом или прижавшись к шершавому стволу ели. Не успел я просунуть руку под мантию, как порыв ветра принес с собой зловонный запах из пристройки рядом с часовней. Желание тут же испарилось. Кто-то наверняка не смыл за собой в уборной после последней мессы. Придется проверить список дежурных, чтобы выяснить, кто именно. Все здесь полные придурки. Да и сама деревня насколько дерьмовое место, что иногда я спрашиваю себя, зачем вообще я с ними вожусь. Я развернулся и двинулся к своей хижине, но наткнулся на Авеля, внезапно появившегося за моей спиной. Помяни черта.

Авель протягивал мне что-то мокрое и склизкое, стекающее по его пальцам, словно сперма.

– Исаия, – проговорил он, увидев мой взгляд, полный отвращения.

Как ни крути, мне придется с ним поговорить. Только присмотревшись, я понимаю, что он протягивает мне куриные яйца.

– Ни одного цыпленка, – говорит он в своей глупой детской манере. Авелю около тридцати, но он один из тех людей, которые никогда не взрослеют. Из тех, кому до сих пор нужно, чтобы мама вытирала им задницу и напоминала застегнуть ширинку. Я совершенно не понимал, зачем он притащился на гору, но никогда не расспрашивал его, потому что меня это не сильно интересовало.

Сильнее, чем нужно, я сжал его запястье и присмотрелся к разбитым яйцам. Они действительно были пустыми и совершенно безжизненными. Ничего, кроме яичного белка.

Меня не удивило, что Авель притащился с этим вопросом ко мне, ведь именно этому я обучал своих овец. Они всегда приходили ко мне и спрашивали обо всем подряд. В этом богом забытом месте без моего ведома ничего не происходило. Я обладал лидерскими качествами, они у меня всегда были. Быть хорошим лидером – дар. Ты должен излучать силу, уметь манипулировать и сеять страх. Если ты умеешь посеять страх и в то же время выглядишь надежным, как скала, то к тебе обязательно прибегут, когда почва уйдет у них из-под ног. С Авелем у меня никогда не возникало проблем, потому что у него был мягкий и ласковый характер. Он только и ждал того, чтобы кто-то вроде меня указал ему дорогу.

Я показал на антенну.

– Излучение, – проговорил я. – Вам стоит снести эту штуковину.

Я не сказал «вы должны» или «вы обязаны», потому что тогда мои слова прозвучали бы как заповедь, а мужикам на это плевать. В Лестнице Иакова нет запретов, нет законов, по которым мы бы здесь жили. На мессе я перестал говорить о десяти заповедях и проповедую вместо этого очищение души, спасение и муки. Так толпе было понятнее.

Авель, идиот, смотрит на меня тупым вопросительным взглядом.

– Эта антенна, – продолжал я, чтобы точно стало понятно, что именно я имел в виду. Чтобы посеять в нем сомнение. К следующей воскресной проповеди семя прорастет, и мне останется только снова полить его. – Излучение от антенны делает ваших кур бесплодными. Всех вас сделают бесплодными, если мы ничего не сделаем. Авель, просто подожди и сам все увидишь.

Я развернулся и пошел прочь, оставив его наедине с его яйцами. Они – меньшая из моих проблем. Яйца Авеля и козлы Габриеля – да всем насрать. Конечно, они ничего не понимали. Настоящим врагом были не волки и не излучение, а то, что антенна собой символизировала. Настоящее подкрадывалось к нам. Нам не нужен был интернет. И нам не нужны были монтажники, чтобы его чинить.

Только люди, живущие в прошлом, оставались невидимы для современного мира.

Эдит

Я засунула листок и карандаш в задний карман штанов, опустилась на четвереньки и поползла по узкому проходу пещеры. На самом деле это была не пещера, а туннель. Длинный и запутанный, хоть со стороны и не скажешь. Вряд ли кто-то еще, кроме меня, знал об этом. Я и сама обнаружила выход с другой стороны совершенно случайно, когда, играя в пещере, так увлеклась, что заблудилась и думала, что уже никогда не выберусь наружу. Хоть и считала себя очень умной, в тот день я повела себя немного глупо, потому что решила залезть внутрь, когда на улице уже темнело. Если пещера представляет собой лабиринт, то лучше забираться в нее, когда светло. Тогда можно догадаться, где находится выход, по оттенкам черного. Внутри пещеры обычно настолько темно, что невозможно ничего разглядеть, даже саму себя. Если забраться в центр, кажется, что пещера поглотила весь мир, и остается только двигаться на ощупь. Но ближе к выходу из лабиринта тьма становится более размытой, и можно уже различить на земле очертания своих рук. А еще можно услышать тихий свист. Он напоминает звук, который возникает, если приложить губы к горлышку бутылки с водой и подуть. Только гораздо тише. И чем ближе к выходу из пещеры, тем отчетливее становиться свист, постепенно перетекая в протяжный вой. А еще можно почувствовать сквозняк. В тот день именно ветер помог мне выбраться с другой стороны пещеры. Сначала мне показалось, что я вернулась, откуда залезла. Но когда я встала и огляделась по сторонам в лунном свете, я не поняла, где находилась. Все равно что проснуться в постели вверх ногами и, встав, попытаться пойти не в ту сторону. Только когда облака рассеялись я смогла хоть что-то разглядеть. Я стояла в ущелье, трещиной разрывающем толщу горы. Именно тогда я поняла, что пещера на самом деле была туннелем. Ветер был моим другом, а ущелье – тайным убежищем. Весной в него было не попасть, потому что его заливали воды Обер-Шверце, но пока оно почти полностью пересохло. Лето было жарким.

Я выползла из туннеля и пропрыгала по камням к тому месту, где увидела новый цветок. Никто, кроме меня, не видел этот редкий цветок. Я точно знаю, потому что его нет в толстой книге растений, которую Иессей принес мне из школы. Мне нравится книга о растениях. Я спрятала ее, чтобы не отдавать Иессею, когда он попросил ее обратно. Вообще-то ему нужно было ее вернуть, но не думаю, что она так уж нужна школе. У них там так много книг. Одной больше, одной меньше. Кто вообще заметит ее пропажу? Иессей пригрозил мне, что если я не верну книгу, то больше он ни одной мне не принесет, но мне было все равно. Мне не нужны были другие книги. Ведь у меня была книга о цветах. Мне не нужна была книга о море, кораблях или африканских животных. Все равно у нас не было ничего подобного.

Если растения или цветка не было в книге, значит, никто, кроме меня, его никогда раньше не видел. А человек, открывающий что-то новое, обязательно должен дать имя своей находке. Вот почему у многих цветов в ущелье есть имена, которые знаю только я. В том-то и особенность моего ущелья. В нем милостивый Господь создает растения, которых раньше нигде не было. Поэтому ущелье – его мастерская.

Я села на корточки. Мне хочется раскрасить цветок, дать ему название и подарить картинку Иессею. Несколько дней назад у него был день рождения. В Лестнице Иакова не проводят шумных празднований, как в Альменене, где люди иногда собираются на деревенской площади, играют музыку и танцуют. Праздники и музыка создают шум, заставляют людей перекрикиваться друг с другом и громко смеяться, а это не вяжется с идеей о том, что нужно вести себя тихо. Я всегда тихая. Тише всех остальных. Не только потому, что молчу, но и потому, что умею двигаться тише всех остальных. Здесь нужно быть тихим и милым, если хочешь выжить. Женщины и девушки в моем тайном убежище этого не понимали.

Пока я кралась по лесу и забиралась на дерево, меня услышал только Бунтарь. И не удивительно. Волк слышит в два раза лучше человека и может учуять запах на расстоянии двух километров.

Возможно, если я нарисую рисунок и подарю его Иессею, то он сделает и мне такой же браслет, как для Ревекки. Я подслушала их разговор в лесу и видела, как он подарил его ей. Я бы тоже хотела такого резного волка. А вот Ревекке явно не понравилось. Так что, думаю, она не заслуживает такого подарка.

Я достала из-за пояса карандаши и бумагу и сосредоточилась на рисунке. Рисовать нужно всегда сосредоточенно, иначе можно пропустить цветок или листочек, и в итоге рисунок получится неправильным. Я прорисовывала даже маленькие волоски, покрывающие листы растения, а затем осторожно вытащила цветок из разложившегося тела, чтобы нарисовать корни. Тела – вот причина, почему милостивый Господь превратил ущелье в свою лабораторию. Я давно это поняла. Только благодаря большому количеству мертвой материи Он может создавать здесь так много новых, особенных цветов. Мертвые тела очень важны для природы.

Например, на мертвой древесине растут грибы, мхи, папоротники, роятся жуки. Тридцать килограммов туш обеспечивают землю питательными веществами на сто лет. Так сказал мой отец, когда объяснял мне, зачем после охоты мы закапываем в лесу те части туш, что не можем использовать в хозяйстве. Наш лес настолько здоров, что падальщики за четыре дня обгладывают тушу до костей.

Закончив раскрашивать, я приложила карандаш к губам. Обычно этот жест призывает собеседников замолчать, но я так делаю, когда задумываюсь. Мне нужно было придумать хорошее имя для цветка, и я, сама того не осознавая, начала грызть кончик карандаша. Иессею не нравится, когда я так делаю. Например, когда он объяснял мне, что такое галлюцинации, я вместо ответа задумчиво грызла ручку, и он вынул ее у меня изо рта. Но сейчас Иессея со мной не было, а мне легче думать, когда я жую. Я еще раз провела рукой по листку, разглаживая его на камне, и написала название недавно обнаруженного мною цветка. Старалась писать как можно аккуратнее. «Желтый рябчик» – написала я. Хотела, чтобы название отражало внешний вид цветка и место, где я его нашла.

Иессей

От Лестницы Иакова до школы было семьсот пятьдесят метров вниз с горы или около часа пешком. К единственной школе в округе шла не дорога, а скорее извилистая тропа, протоптанная самими жителями деревни и оттого едва заметная в густых лиственных и еловых зарослях. И все равно в деревне решили принять меры предосторожности и установить предупреждающие знаки. Они должны были отпугнуть любителей пеших прогулок от этой стороны горы. «Осторожно, камнепад. Опасно для жизни», – гласил знак, установленный в том месте, где тропинка вела к осыпному склону. А чуть ниже, в Шварцальме: «Осторожно. Бык на свободном выгуле». На самом деле после смерти старика Яноша тут больше не водилось коров и быков. От конюшни и дома Шварцальма остались лишь обгоревшие руины. Несколько лет назад Ревекка, Эдит и я играли в прятки среди обугленных балок. Но это было до того, как Ревекка начала вести себя как другие девчонки в школе, став совершенно на себя не похожей.

Только два знака предупреждали о реальных опасностях: один о сходе лавин, а второй – о волках. Именно из-за волков наш лес назвали Вольфстан[6]. В отличие от других регионов, здесь они жили испокон веков. Как и мы.

Может быть, потому я и чувствовал особую связь с волками? Они тоже прятались и оставались самими собой, в то время как остальные дали себя поймать и одомашнить. Мы были последней сохранившейся в Европе общиной старых анабаптистов[7]. Наши предки пережили гонения, насильственное обращение в другую веру, мародерства и депортации. Мы выжили, скрываясь в горных пещерах, а потом и в Лестнице Иакова, нашем поселении. Возможно, с течением поколений наша вера и ослабла, однако память о преследованиях и отвержении обществом до сих пор объединяла нас. Оставшиеся в поселении жили хорошо в сравнении с нашими предками. Жаль лишь, что Ревекка этого не понимала.

Мы вышли на опушку леса. Под нами распростерся Альменен – небольшая деревня посреди темных лугов и возделанных полей. Приземистые дома теснились вокруг центра деревни, как измученный жаждой скот вокруг корыта. Все будто старались жить как можно ближе к почте, ратуше, аптеке, продуктовому магазину и чуждой нам церкви. В Альменене всего было по одному. Потому что этого было достаточно. И мне хотелось напомнить Ревекке, что нам всегда всего хватало, пока она не начала мечтать о незнакомых ей местах. Местах, расположившихся далеко за пределами узкой, темной долины.

Я обернулся и помахал Эдит, которая с недавних пор следовала за нами по пятам, пока мы шли в школу. Она ждала нас, бродя по лесу, пока не заканчивались уроки, а потом шла за нами обратно к деревне. Думаю, Эдит тоже хотела бы ходить в школу, ведь ей уже исполнилось девять лет, но отец ей не разрешал. Со временем я понял, что так было лучше для нее. Нашим одноклассникам даже мы с Ревеккой казались странными. Что уж говорить об Эдит. Она никогда не говорила, подражала в поведении животным и даже среди нас, чужих для жителей Альменена, казалась чужой. Школа точно стала бы для нее адом.

Эдит отреагировала на мой жест и, словно по приказу, остановилась, но не стала махать мне в ответ. Я ободряюще улыбнулся ей, подумав, что, может быть, стоило пообещать ей еще одну книгу в утешение? Но потом я вспомнил, что больше не хочу этого делать. Она так и не отдала мне последнюю книгу, которую я ей принес, и мне пришлось выплатить школе ее стоимость. И расплачиваться пришлось деньгами, которых не было ни у меня, ни у моего отца, потому что того, что мы зарабатывали на козах, хватало только на самые необходимые продукты в супермаркете. И то только в успешные года.

– Я потом расскажу тебе обо всем, что мы сегодня узнаем, – пообещал ей я, а затем попытался нагнать Ревекку с рюкзаком, которая быстрым ритмичным шагом пересекала луг. В тот день ее походка казалась более решительной, чем обычно, словно девушка маршировала. Я смог догнать ее только у школьных ворот, но вопреки обыкновению Ревекка направилась в центр города.

– Куда ты? – спросил я. Она посмотрела на церковные часы.

– Иди первым, а мне нужно кое-что купить.

Я пошел за ней, не отставая. Продуктовый магазин открывался в восемь, в то же время, когда начинались занятия в школе. Вот почему мы всегда ходили за покупками после школы.

– Прямо сейчас? – спросил я и перевел взгляд на ее руку, чтобы проверить, не держит ли она в ней злосчастную записку.

– Ты не поймешь. Это женское, – процедила она, зачесывая прядь волос за ухо, и я почувствовал, что краснею, как рак. И из-за ее покровительственного тона, и из-за того, что понял, что именно она, наверное, хотела купить. Я остановился, а она двинулась дальше. Странно. Я знал Ревекку с детства. Мы вместе играли в прятки и купались голышом в реке Шварцбах. Мы искали таинственные пещеры, скрывавшиеся в леднике, потому что нам рассказывали, что там когда-то жили наши предки. Однажды мы провалились в глубокую расщелину и, плотно прижатые друг к другу, провели так целый день, пока нас не отыскал мой отец. Обер-Швeрце был суровым, опасным ледником, на который не забредали даже альпинисты, что уж говорить о нас. Застряв там на целый день, мы были вынуждены дышать друг другом и мочиться друг на друга. Как после такого между нами вообще могло остаться место для стыда?

Я молча понаблюдал, как она скрылась за поворотом, а потом вошел в школу. На самом деле в ней было всего три комнаты: непосредственно класс, кладовая для учебных материалов и учительская, на двери которой уже давно висела табличка «Фрау Бендер» вместо «Фрау Уолш».

Год за годом старшие дети шепотом рассказывали младшим, что в школе за двумя дверьми из трех стоял скелет, и тихо хихикали. Они, конечно, имели в виду школьный скелет в кладовке и фрау Уолш в ее кабинете. Но шутки прекратились после того, как в конце прошлого учебного года фрау Уолш ушла на пенсию, а ее место заняла фрау Бендер. Фрау Бендер была молода, красива, и, в отличие от фрау Уолш, у нее не торчали кости на бедрах и плечах от чрезмерной худобы. До сих пор взрослые в деревне относились к ней скептически, не понимая, чему нас могла научить такая молодая учительница. Да и мы сами не знали поначалу, как к ней относиться. В школе, где раньше работала фрау Бендер, детей разделяли по классам в зависимости от возраста. Она говорила, что в городе так делали всегда. Мы почти каждый день передвигали парты, выстраивая их подковой, полукругом и другими странными формами, отчего чувствовали себя словно римский легион. Но фрау Бендер выглядела счастливой, когда мы занимались каждый за своим групповым столом. По атмосфере в классе можно было понять, что втайне она нам всем нравилась. Не только потому, что была красивой, но и потому, что выбросила линейку, которой фрау Уолш била нас по пальцам.

Фрау Бендер приехала из большого города. Он находился так далеко от нас, что дорога пешком до него заняла бы 85 часов. Я нашел его на гугл-картах. Благодаря фрау Бендер у нас появился компьютер, а я узнал, что такое гугл-карты. Фрау Бендер многое в школе изменила. Некоторые даже думали, что именно ее стараниями в Лестнице Иакова появилась интернет-антенна. Ведь именно она в первые две недели постоянно жаловалась, что невозможно проводить уроки без нормального подключения к интернету. Но ведь раньше же люди как-то учились по книгам, разве нет?

Когда я вошел в класс, фрау Бендер уже была там. Она была одета в растянутые джинсы и ярко желтую футболку. Ее волосы были собраны в свободный пучок. Обычно я представлял себе учителя совсем по-другому. Фрау Уолш приходила только в черном строгом платье с туго забранными назад волосами. Каждый день точь-в-точь такая же, как в предыдущий. Словно она вечером ставила себя в шкаф, как куклу, а утром снова выходила из него.

Возможно, именно благодаря фрау Бендер Ревекка так сильно изменилась. Когда она пришла на урок с десятиминутным опозданием и проскользнула в дверь, бормоча извинения, фрау Бендер лишь понимающе посмеялась и попросила ее присесть. Она не укоряла ее, не позорила перед классом и не заставляла сидеть на стуле в углу, лицом к стене. В общем, хоть фрау Бендер и была городской жительницей, она совсем не соответствовала нашим представлениям о горожанах. Она была дружелюбна, добра, терпелива. Только иногда я замечал, что она выглядела испуганно, словно в ее прошлом она сталкивалась с жестокостью или насилием. Я замечал, что каждый раз, когда звенел звонок на урок, фрау Бендер вздрагивала, но потом на секунду ее лицо искажала недовольная гримаса – словно она упрекала себя за свой неуместный страх.

Я со стороны проследил, как Ревекка садилась на свое место. Ее щеки раскраснелись то ли от быстрого бега, то ли из-за смущающих взглядов одноклассников. В школе мы обычно старались не привлекать к себе лишнего внимания. И когда фрау Бендер перед всем классом похвалила мое сочинение о влиянии изменения климата на Альпы, я стыдливо опустил взгляд к столу.

На большой перемене Ревекка побежала в туалет для девочек, а я ждал ее в нашем обычном месте на школьной площадке. Мы выбрали его специально, потому что оно прекрасно просматривались из окна учительской, а значит, там мы чувствовали себя в безопасности. Гораздо страшнее было оказаться в отдаленных углах, где наши одноклассники могли бить и пинать нас незаметно для взглядов окружающих.

Я засунул руки в карманы, шаркая ногой по земле. Все остальные собрались на другой стороне площадки. По возбужденным голосам я понял, что они, наверное, что-то обнаружили. Честно признаться, мне тоже было интересно посмотреть, что же там такое, но я не решался подходить. Мне не стоило привлекать к себе лишнего внимания.

В этот раз Ревекка долго не возвращалась из туалета. Я подумал о том, как высокомерно она разговаривала со мной с утра, намекая на то, что я ничего не понимаю. Но на самом деле я наверняка понимал побольше нее самой. В конце концов, именно я долгие годы помогал отцу стирать мамину одежду. Каждый месяц я закапывал пропитанные кровью тряпки, которые отец выкидывал в ведро у пристройки, за загоном для коз. Я задавался вопросом, как давно у Ревекки начали приходить «эти» дни и кто объяснил ей, что делать, когда они начались впервые? У нее не было подруг в школе, а матери она бы вряд ли доверилась.

Я отвел взгляд от своих ботинок. К моему удивлению, Ревекка уже вернулась и стояла спиной ко мне на дороге в нескольких метрах от школьной площадки. Она смотрела в сторону, где ухабистая деревенская дорога изгибалась и уходила вниз, в долину. За границы деревни.

В детстве мне часто казалось, что та дорога вела в никуда, просто обрываясь. Как будто ее нарисовали на средневековой карте, оставив неизведанные области белыми пятнами, словно там ничего и вовсе не существовало. Людям всегда было легко не обращать внимания на то, что лежало за пределами их поля зрения и понимания.

И я мог так жить. А вот Ревекка – нет. Я осторожно подкрался к дороге, ведущей прочь из деревни, словно боялся попасться на глаза спящей собаке, которую не стоило будить, Ревекка стояла прямо посреди дороги. Ее взгляд не отрывался от горизонта. Почему ей было мало мира, в которым мы жили?

Я посмотрел на остальных школьников, но они были поглощены тем, что гонялись за кем-то по двору. За бродячей кошкой или, может быть, собакой. Некоторые деревенские мальчишки, чтобы развлечься, поджигали собакам хвосты. А однажды я видел, как они связали хвосты двум кошкам и подвесили их на бельевой веревке. В итоге, озверев от страха, животные выцарапали друг другу глаза.

Я незаметно прошел через школьные ворота к Ревекке. Она вздрогнула, стоило мне коснуться ее руки, и испуганно, почти растерянно посмотрела на меня. Словно ожидала увидеть кого-то другого.

– Эй, – сказал я и пнул камень. Он покатился, подпрыгивая на потрескавшемся асфальте, прочь из деревни. Мы проследили за ним взглядом, словно ожидали, что с ним что-то произойдет, что из ниоткуда появится клешня и схватит его. Но, конечно, ничего не произошло. Камень укатился из поля зрения, и остался лишь безобидный, измученный асфальт.

– У камня больше свободы, чем у нас, – мрачно кинула Ревекка, вызывая у меня новую волну раздражения.

Но прежде, чем я успел что-то ответить, у нас за спиной со школьного двора донеслись громкие крики. Мы обернулись. Я внезапно понял, вокруг кого собралась толпа учеников. Кого именно они гоняли по школьному двору, а потом и вовсе оттеснили в угол, подальше от окна учительской. Эдит. Дети стояли вокруг нее, смеялись и толкались. Но Эдит терпела. Даже когда Лоренц поднес зажженную зажигалку к ее волосам. Ее снова толкнули, и Эдит, пошатнувшись, упала прямо под ноги Рика. Тот, воспользовавшись случаем, пнул ее.

– Иессей, – попыталась остановить меня Ревекка, но я уже бежал к школьному двору, распахнув школьные ворота.

Дети сжимали круг. Остальные школьники тоже подтягивались к нам.

– Горная девчонка! – кричали они с каждым новым шагом. – Ты что, потаскуха, немая?

Я схватился за первое попавшееся мне под руку плечо, плечо Рика. Ему было всего шестнадцать, но он уже перерос меня на целую голову. Он был одним из тех подростков, кому не помешал бы физический труд, потому что он не знал, что делать с проснувшейся в нем силой. Но в деревне детям не надо было работать, поэтому со скуки они носились по улицам. Рику нужна была отдушина, чтобы не взорваться. И мы, дети с горы, были его отдушиной.

Рик тут же отпустил Эдит, словно только и ждал, что я вмешаюсь. Он поставил мне подножку и повалил на землю. Ему было все равно, кого именно пинать, лишь бы выпустить пар. Мы оба прекрасно знали правила игры.

– Беги к Ревекке, – крикнул я Эдит, и та на коленях поползла между школьниками прочь из круга. Кто-то еще пытался схватить ее за голые ноги и втащить назад, но остальные уже поняли, что жертвой стал я, и оставили ее в покое. Я видел, как Эдит встала, побежала к школьным воротам и, остановившись рядом с Ревеккой, оглянулась на меня. Потом круг сомкнулся. Мне прилетело кроссовкой в лицо. Вздрогнув, я закрыл глаза и обхватил голову руками.

Меня побили сильнее, чем я ожидал. Я сплюнул кровь в раковину школьного туалета и провел языком по зубам, пересчитывая их. Больше всего я боялся, что однажды мне все же какой-нибудь выбьют. В деревне не было ни стоматолога, ни ортодонта, а в аптеке его точно не смогли бы вставить обратно. Все остальное зажило и отросло бы заново. Всегда заживало. Все, кроме зубов. Я вспоминал об этом каждый раз, когда кто-то из жителей горы открывал рот, демонстрируя дырки в зубных рядах.

Я снова сплюнул. Кровь во рту была вязкой, но кровоточили только десны. К счастью, ни один из зубов не шатался. Я выпрямился и вытер рот бумажным полотенцем. Небольшой порез над глазом уже начал опухать. Грудная клетка и почки тоже болели. Я включил кран, вымыл лицо и расцарапанные руки. Затем снова вытерся насухо. Я не торопился и, как обычно, задерживался в туалете дольше необходимого. Теплая проточная вода была для меня небольшой роскошью, а еще мне нравились бумажные полотенца, которые можно было достать из коробки рядом с умывальником. Их, конечно, тоже принесла фрау Бендер. Раньше у нас висело старое полотенце, но фрау Бендер посмотрела на него с нескрываемым ужасом, обозвав рассадником бактерий и вирусов. Я всегда вспоминал ее слова, когда наблюдал за отцом, вытирающим руки после работы о почти черное полотенце. В Лестнице Иакова фрау Бендер точно бы не понравилось.

Когда прозвенел звонок на урок, я бросил использованные полотенца в мусорную корзину и вернулся в класс. Я старался ни на кого не смотреть, особенно на фрау Бендер. Но краем глаза заметил, как она нахмурилась, увидев мое лицо, а потом сурово оглядела класс. Одной из проблем фрау Бендер была вера в то, что она может изменить все, что ее не устраивало, так же легко, как и полотенце в туалете. Но некоторые проблемы существовали задолго до прихода фрау Бендер. И продолжат существовать после ее ухода. Изоляция бывает не только в Альменене.

Я думал, что приду в класс последним, но место Ревекки все еще пустовало. Я протиснулся к своему месту, сел и посмотрел в окно на школьный двор. Лоренц, сидевший по другую сторону стола, с ухмылкой наклонился, загораживая мне обзор. Остальные захихикали.

– Т-с-с! – шикнула фрау Бендер, но даже ее «т-с-с» прозвучало совсем не как у фрау Уолш. Оно не имело ничего общего с шипением кипятка на конфорке. В нем было что-то успокаивающее. Она прошла по классу и раздала задания. Свои для каждого стола. Когда она подошла к нам, ее взгляд задержался на пустующем стуле Ревекки, а потом, вопросительно, на мне. Я лишь пожал плечами.

– Может, она в туалете, – тихо сказал я, и две девочки из младшей группы захихикали. Возможно, их рассмешил мой голос, который они так редко слышали.

Даже спустя десять минут Ревекка не пришла, поэтому фрау Бендер вышла из класса, оставив нас наедине с задачами. Я заерзал на стуле, оглядываясь по сторонам. Я ожидал, что меня ткнут локтем, ехидно усмехаясь, но все были сосредоточены на своих заданиях. Если одноклассники и обменивались взглядами, то только вопросительными. Некоторые, как и я, должно быть, прислушивались к шагам фрау Бендер, которые теперь снова приближались и звучали, казалось, еще более обеспокоенно, чем раньше. У меня зашлось сердце. В душе зашевелилось неприятное беспокойство. Фрау Бендер вернулась в класс. На лбу у нее пролегла глубокая складка. Она посмотрела на мое опухшее лицо, а затем оглядела строгим взглядом класс.

– Так, я хочу знать, что именно произошло на перемене, – сказала она. Я внимательно посмотрел на одноклассников. Пока я был в туалете, промывая ушибы, у них было достаточно времени, чтобы напасть на Ревекку. Сердце сжалось от беспокойства и провалилось к желудку. В голове возникли образы, как Ревекку утаскивают куда-нибудь и запирают. Но все молчали. Фрау Бендер скрестила руки на груди.

– Хорошо, я спрошу конкретнее, – продолжала она. – Где Ревекка?

Никто не отвечал. Как обычно, когда нужно было сказать что-то действительно важное, когда им, вечно кричащим глупости, давали шанс встать и высказаться, все как один сидели, захлопнув рты.

Эдит

Наш мир поделен на слои, которые лежат друг на друге, как этажи в доме. Границы этих слоев можно определить по деревьям и кустам, которые растут на каждом из них. Например, в самом низу, куда Иессей и Ревекка ходят в школу, расположились поля и фруктовые деревья. Над ними – лес, где некоторые деревья высотой достигают тридцати метров. И чем выше поднимаешься, тем становится холоднее воздух и ниже деревья, пока на самом верху не остаются только деревья и кусты с меня высотой.

Чтобы добраться из деревни до нашего поселения, расположенного на высоте тысяча восемьсот метров над уровнем моря, нужно пройти через все эти зоны. Я запомнила, что отсчет высоты нашего мира ведется от моря, но мне кажется странным, что люди решили считать от чего-то столь далекого. Я никогда его не видела и не могу сказать, действительно ли оно красиво. Однажды, когда в нашем корыте собралось много дождевой воды, папа попробовал показать мне, на что похоже море. Он наклонял корыто то в одну, то в другую сторону, отчего вода плескалась туда-сюда: шлеп-шлеп-шлеп. Папа сидел и тряс корытом все сильнее. Он рассказал, что море может не только шлепать, но и шуметь. Как листва на деревьях. Он зашипел, подражая шуму волн. Рассказал, что на берегу всегда много взрослых и детей. И все шумят и кричат. А из-за того, что море не любит шум, оно хватает детей и утаскивает их на глубину, и они там тонут. Я сидела очень тихо, но мой папа все равно схватил меня за голову, чтобы показать, какого это – тонуть. Он толкнул меня в ледяное корыто и держал под водой, как бы я ни брыкалась, ни кашляла и ни хрипела.

– Вот что значит быть на море, – сказал папа после того, как отпустил меня. – Ты должна быть счастлива, что живешь на горе.

С людьми все немного сложнее, чем с растениями, но и с ними станет все понятно, если представить, что человек относится к тому слою, где ему нравится больше всего. Взять, к примеру Иессея. Ему комфортнее всего в лесу. А мой папа любит находиться в нашем поселении. Ему там настолько комфортно, что он не готов сдвинуться ни на метр вверх или вниз. Поэтому, если нам что-то нужно в Альменене, то мы просим Иессея. Даже когда у папы сгнил зуб, его не смогли уговорить спуститься в город, чтобы пойти к врачу. Мой папа, он как пробка в воде, все время всплывает, как бы его ни пытались столкнуть вниз. В тот день он просто привязал себя одной рукой к скамейке и велел мне принести из сарая плоскогубцы. Потом он показал на свой гнилой зуб и сказал мне:

– Врачи – это глупость, Эдит. Мы с тобой сами справимся. Ты и я.

А еще он сказал, что я должна привязать его вторую руку к скамейке на всякий случай. Вдруг он вырвется и ударит меня, пока я буду его дантистом. Оказалось, что нужно очень много сил, чтобы вырвать зуб изо рта. Мне пришлось упереться ногой в скамью, к которой мой папа был привязан, как распятый Иисус. Но я сильная. И когда зуб, наконец, поддался и оказался у меня в плоскогубцах, я отшатнулась назад и с размаху упала на попу – вот как крепко держался гнилой зуб. Мой папа был прав. Врач – это полная ерунда, как и школа. Мы и сами справимся с ним. Он и я.

Ну так вот. Мой слой находится на самом верху, там, где много скал и льда, где растут грибы, мхи, очень редкие виды цветов и где очень тихо. Чтобы выжить, нужно всегда оставаться тихой и спокойной. Я нащупала листок, спрятанный у меня под футболкой и ремнем. Когда дети меня толкали, они его не заметили. Это хорошо, потому что мой рисунок был не для них. Но я все равно была недостаточно осторожной, когда пробралась в школу и подглядывала в окно. Я сжала руку в кулак и с силой ударила себя по голове три раза. Если делаешь что-то не так, то надо обязательно себя наказать. Раз! Два! Три! Если не будет больно, то все коту под хвост. Ничему ты так не научишься. Чтобы чему-то научиться, нужно бить со всей силы.

Иессей

Я встретил Эдит, когда поднимался по холму к опушке леса. Она стояла посреди тропинки на нашем обычном месте встречи. Мне стало легче от мысли, что хотя бы она не пропала. Все это время я цеплялся за слабую надежду, что Ревекка пойдет вместе с ней, но Эдит стояла одна.

Она вся была изранена после того, как ее побили на школьном дворе. Но ей было все равно, ведь обычно с ней обходились гораздо хуже. Она протянула мне ладонь, пытаясь взять меня за руку. Она хотела уйти, словно не понимала, что мы еще не нашли Ревекку.

– Постой, Эдит, подожди, – сказал я, все еще задыхаясь после подъема. Я дернул рукой, высвобождаясь, и согнулся пополам, опираясь одной рукой на колено, а второй придерживая ноющие ребра. – Ты видела Ревекку? Вы же были вместе. Ты знаешь, где она?

Конечно, Эдит ничего не ответила. Да я и не рассчитывал. Но она нахмурилась, и на ее лице застыло сосредоточенное выражение, поэтому, когда она снова взяла меня за руку, мне начало казаться, что, возможно, она знает ответ на мой вопрос и хочет отвести меня к Ревекке. Эдит потянула меня вверх по тропинке, в сторону поселения, настойчиво дергая за руку, стоило мне остановиться. Неужели она хотела сказать мне, что Ревекка уже вернулась на гору? Все еще сомневаясь, я смотрел на тропинку между деревьями, а потом снова обернулся на деревню. Я пытался придумать хоть одну причину, которая побудила бы Ревекку сбежать из школы на длинной перемене и вернуться домой, но не смог.

Я сел перед Эдит.

– Сначала мы поищем ее в деревне, а потом вернемся в поселение, ладно?

Эдит ничего не ответила, но послушно пошла за мной, когда я встал и начал спускаться вниз с холма.

Я не подумал о том, как к ней отнесутся в деревне. Обычно мы не брали ее с собой, поэтому, пока я не увидел ее утром на школьном дворе в окружении одноклассников, я и не думал, что она могла спускаться в Альменен раньше. Эдит больше нравилось коротать время вдали от людей. Где-нибудь высоко, среди скал и снега. Она возвращалась домой уже в сумерках, в ее спутанных косах обычно виднелись листья и мелкие веточки, а брюки оказывались вымазанными в грязи или мокрыми от снега. Иногда я ловил себя на мысли, что Эдит, наверное, лучше всех знала здешние горы и леса. Что она прыгала через расщелины Обер-Швeрце, словно это была детская забава. В то же время никто не знал, куда она исчезала на несколько часов. Может, она и правда спускалась в Альменен? Я посмотрел на свежие ссадины на ее щеках и голых руках. Почему я решил, что все они – результат утренней потасовки? Эдит всегда была покрыта ссадинами и синяками. Откуда мне было знать, правда ли она заработала их, играя в горах?

Все время, что мы шли через деревню, я крепко держал Эдит за руку и не отпустил, даже когда мы зашли в продуктовый магазин. Кассир смерила Эдит таким же неодобрительным взглядом, что и прохожие, которых мы встречали по пути. Взгляд женщины был так суров, что я задумался, а вдруг Эдит уже пыталась что-то украсть? Я крепче сжал руку Эдит, боясь, что та выскользнет из моих потных ладоней. Магазин был маленьким, так что одного взгляда хватило, чтобы понять: Ревекки здесь не было. Я зашел в аптеку, потом на почту. Мы обследовали лестницы, ведущие в подвалы домов, сараи и сеновалы. Нас часто облаивали собаки. Иногда хозяева кричали, чтобы мы шли прочь с частной территории.

Ревекки и след простыл.

Эдит следовала за мной, но не помогала в поисках. Я махал руками в разные стороны, спрашивая:

– Эдит, может, Ревекка пошла туда? Ты не помнишь? Или туда?

Она лишь пожимала плечами, не давая никаких вразумительных ответов. Наконец, я махнул в сторону горы. Как бы мне хотелось встряхнуть Эдит, чтобы добыть из нее хоть крупицу информации. Она наверняка видела, куда ушла Ревекка во время перемены! Они же были вместе! Но было нечестно так многого требовать от нее. Эдит отличалась от остальных людей. Она не могла этого изменить. Я отпустил ее руку.

– Ладно, идем домой, – сдался я.

Лора

Я не понимала эту гору. И этих детей. Я не понимала, как моя предшественница справлялась со своей работой тридцать восемь лет подряд. Тридцать восемь лет! Мне было столько же. С другой стороны, как я могла что-то требовать, если сама приехала в деревню только пару недель назад.

Мое лицо выглядело бледным и усталым в отражении окна, переплет которого был поделен на маленькие прямоугольные секции. Из-за них казалось, что на всех окнах в школе стояли металлические решетки.

Я солгала своей матери во время нашего последнего телефонного разговора. Я больше не принимала лекарства. По правде говоря, я не принимала их с тех самых пор, как переехала в Альменен. Я боялась, что таблетки сделают меня вялой и равнодушной. А я не хотела быть таким учителем.

– Фрау Бендер, вы еще здесь? – спросил меня голос из телефонной трубки, зажатой между ухом и плечом. Но не мамин, а директора школьного округа. Я устало провела рукой по лицу, беря себя в руки.

– Да, господин Зоммер, я вас слушаю.

– Надеюсь, вы понимаете, к каким выводам меня подталкивает наш разговор, фрау Бендер.

Я намотала телефонный кабель на указательный палец. Сложно поверить, что где-то еще остались проводные телефоны.

– Нет, директор, пожалуйста, поясните, – ответила я, хотя, конечно, понимала, на что он намекает. Как и все остальные, кто знает о моем прошлом, господин Зоммер после моего звонка наверняка подумал, что я себя накручиваю. Директор откашлялся. Я чувствовала, что ему неловко говорить прямо.

– Можно было бы предположить, исключительно для примера, что вы еще не оправились до конца от психологической травмы после инцидента. Особенно если учесть – по крайней мере, так мне сообщали, – что в прошлом молчаливость и замкнутость некоторых детей вы… – Он замолчал, пытаясь подобрать правильное слово.

Продолжить чтение

Вход для пользователей

Меню