Вы читаете книгу «Смерть. Ад или рай» онлайн
Глава 1.
Кабинет
Стены были белыми. Не больничная стерильность и не молочная мягкость – скорее белизна ожидания, когда лист чистой бумаги смотрит на тебя, и ты ещё не знаешь, что на нём напишешь. Чёрный стол, чёрное кресло, чёрный стул для посетителей – единственные твёрдые предметы в этой пустоте, если не считать картин.
Их было семь. Разного размера, в простых деревянных рамах, развешанные без строгого порядка. На одной – мальчик лет восьми кормит бездомного пса у помойки, снег падает ему на шапку. На другой – старуха держит за руку мужчину в больничной палате, и его лицо наполовину скрыто тенью. Третья изображала девушку, которая читает книгу на подоконнике, а за окном – салют. Смерть не знала, что это за салют: война или праздник. Она помнила только то, что девушка улыбалась, а через два часа умерла от разрыва аневризмы. Та улыбка осталась на картине.
Смерть сидела в чёрном кресле. Капюшон был накинут глубоко, и из-под него не было видно лица – только сгусток темноты, легкая дымка, которая колыхалась, когда она двигала головой. В этой тьме нельзя было угадать черт, но те, кто работал рядом, знали: она видит всё.
Она перелистывала подшивку. Тени называли это «текучкой». Дела, которые не требовали её вмешательства: отчёты чтецов, подтверждения приёмки душ, несколько запросов от вышестоящих – из Пустоты приходили только изредка, и каждый раз Смерть внутренне собиралась, хотя голос за дверью с надписью «Пустота» никогда не повышал тона.
Руки, которые держали бумаги, были человеческими – бледными, с длинными пальцами, без колец, без украшений. Тени привыкли. Они вообще ко многому привыкли.
В дверь постучали.
– Да, – сказала Смерть. Голос у неё был женщиной лет тридцати восьми – с хрипотцой, как если бы она много говорила или много молчала, и то и другое истиной.
Вошел Феликс. Тень с узнаваемой походкой: он всегда чуть пританцовывал, даже когда просто нёс бумаги. Его силуэт был обычным – мужской, среднего роста, без деталей, но двигался он так, что любой узнал бы в нём того, кто любит свою работу.
– Привет, начальница, – он положил на стол три серые папки. – Принял. Две в рай, одна в ад. Чтецы молодцы, чётко разобрали.
– Спасибо, – Смерть взяла верхнюю папку, открыла. Фотография женщины лет пятидесяти, краткое заключение: «Добрых дел: 142, злых: 8. Направление: рай». Она поставила подпись, отложила.
– Как там на Земле? – спросила она без особого любопытства, скорее по привычке поддерживать разговор.
– Слякоть, – Феликс сел на чёрный стул, откинулся. – Осень. Ты бы видела, что творится в Париже в этом году. Дожди, люди бегут, а я стою, душу забираю. Мне одна старушка сказала: «Ну наконец-то, а то всё дождь и дождь». Я чуть не засмеялся.
– Смеяться при душах не рекомендуется, – заметила Смерть.
– А я и не смеюсь. Я профессиональный.
Она промолчала. Феликс был хорош в своей работе – быстр, точен, и души уходили с ним спокойно. Это главное.
В дверь снова постучали, но на этот раз не дождались ответа. Вошёл Марк – тень, которая всегда казалась чуть ниже, чем была, потому что сутулился. Его силуэт словно бы всё время пытался свернуться калачиком, но работа не позволяла.
– Опять чтецы напутали, – сказал он вместо приветствия. – Прислали мне душу с пометкой «ад», а у неё там, – он потряс листом, – сорок три добрых дела против тридцати восьми злых. Какой ад, скажи мне?
– Перепроверили? – Смерть протянула руку.
– Перепроверил. Я всегда перепроверяю, потому что они…
– Хорошо, – она взяла лист, пробежала глазами. – Ошибка чтецов. Перенаправь в рай. И напиши им замечание.
– Напишешь им, – буркнул Марк. – Они в своей картотеке сидят, как сычи, ничего не видят…
– Марк, – голос Смерти не изменился, но в нём появилась та самая нотка, после которой спорить переставали. – Сделай.
– Сделаю, – он забрал лист и вышел, бросив на Феликса взгляд, который должен был означать «ты ещё здесь?».
Феликс улыбнулся (если тень может улыбаться, то он улыбнулся) и тоже поднялся.
– Ладно, пойду. У меня ещё два забора в очереди.
– Два?
– Ну, два человека. Один в Нью-Йорке, другой в Киото. Разница в двенадцать часов, но я управлюсь. Времени же нет, – он сделал движение, похожее на подмигивание, и вышел.
Смерть осталась одна.
Она посмотрела на картину с мальчиком и псом. Снег на той картине никогда не таял. Она помнила этот момент: холод, запах мокрого картона, мальчик отламывает кусок хлеба от буханки, которую нёс матери, и бросает псу. Пёс сначала боится, потом берёт. Мальчик смеётся. Через три дня он умрёт от воспаления лёгких. Смерть тогда была рядом, но мальчик не боялся. Он спросил: «А собачка будет жить?» Она сказала: «Да». Пёс действительно прожил ещё пять лет.
Она перевела взгляд на другую картину: мужчина и старуха в больнице. Мужчина был её сыном. Он пришёл прощаться, но старуха уже не узнавала его. Он плакал, а она гладила его по голове и говорила: «Тише, тише, мальчик мой». Она думала, что это её отец. Смерть тогда долго не могла вынести приговор – слишком много боли было в этом моменте, слишком много любви. В итоге отправила старуху в рай. А мужчину потом встретила через сорок лет, и он тоже пошёл туда же. Наверное, они встретились.
Смерть вздохнула. Иногда она позволяла себе такие минуты – просто смотреть на картины и вспоминать. Это не влияло на работу. Работа была превыше всего.
В дверь постучали в третий раз. Стук был другим – не уверенный, как у Феликса, и не раздражённый, как у Марка. Тот, кто стучал, был спокоен и сосредоточен.
– Войдите.
Дверь открылась, и вошла тень. Смерть узнала её – Мира. Одна из самых внимательных, одна из тех, кто подолгу сидит в картотеке, перепроверяет каждую деталь. Её силуэт был женским, чуть выше среднего, и двигалась она плавно, без суеты.
– Спорное дело, – сказала Мира и положила на стол папку, перевязанную серой лентой.
Смерть взяла её. Серый цвет означал, что чтецы не смогли определить однозначно. Это случалось нечасто – примерно раз в год, иногда реже.
– Кто?
– Алексей Соколов, 1923–1943. Солдат, Великая Отечественная война. Погиб от ран в госпитале.
Смерть открыла папку. Краткая выписка: добрых дел – 43 балла (по предварительной оценке), злых – 35. Но примечание чтецов гласило: «Оценка может быть пересмотрена в связи с неоднозначностью мотивации. Рекомендуется личное рассмотрение Смертью».
– Перевес в пользу добра, – сказала Смерть. – Почему спорное?
– Потому что самое тяжёлое зло, – Мира кивнула на папку, – убийство невинного старика во время разведки. Чтецы поставили 10 баллов, но они не учли контекст.
– Какой контекст?
– Если бы старик закричал, погибла бы вся группа. Алексей убил его, чтобы спасти товарищей. Но старик был не причастен к войне, просто пас овец. Чтецы видят факт, а не причину.
Смерть помолчала. Потом закрыла папку.
– Хорошо. Я пойду сама.
– Можно с вами? – спросила Мира. – Я провела с этим делом много времени. Может, смогу помочь.
Смерть посмотрела на неё. Из-под капюшона нельзя было прочитать выражение – только дымка, тьма, которая смотрела в ответ. Но Мира чувствовала, что начальница оценивает её.
– Почему нет, – сказала Смерть. – Пошли.
Она встала, и комната вдруг показалась меньше – Смерть была почти два метра ростом, и даже в белых стенах её силуэт казался единственным тёмным пятном, провалом, который движется. Она взяла со стола блокнот и ручку, сунула их в складки балахона.
– Подожди, – сказала она Мире, остановившись у двери. – Мне нужно сначала зайти к Пустоте. Доложить о спорном деле. Это займёт минуту.
Мира кивнула и осталась в кабинете. Смерть вышла в коридор, который не имел ни начала, ни конца – просто серый тоннель с множеством дверей. Тени сновали туда-сюда, неся папки, обмениваясь короткими фразами. Никто не обращал на неё внимания. Они привыкли.
Она остановилась перед дверью, на которой не было таблички, но все знали, что здесь написано «Пустота». Даже если приглядеться, букв не было – просто гладкая поверхность, но каждый, кто подходил, читал это слово у себя в голове.
Смерть постучала.
– Войдите, – сказал голос изнутри. Спокойный, точный, без лишних интонаций. Мужской, но не низкий – такой голос мог быть у человека, который никогда не повышает тона, потому что в этом нет необходимости.
Она вошла.
Комната была белой. Всё – стены, пол, потолок – сливалось в одно сияющее пространство без углов и граней. Посередине стоял простой деревянный стул. А напротив, там, где должна быть стена, зияла бездна. Чёрная, глубокая, но не страшная – скорее бесконечная. Из этой бездны и шёл голос.
Смерть села на стул. Никто не предлагал ей сесть – это было частью ритуала.
– Спорное дело, – сказала она. – Алексей Соколов, 1923–1943, солдат.
– Я знаю, – сказала Пустота. – Продолжай.
– Предварительный баланс: 43 против 35 в пользу добра. Но последнее зло – убийство мирного старика – требует личного разбирательства. Чтецы не смогли оценить мотивацию.
– Что ты думаешь?
Смерть помолчала. Вопрос был не о фактах, а о её ощущении. Пустота всегда спрашивала именно это: не цифры, не правила, а то, что сама Смерть считает важным.
– Я думаю, что этот человек не заслуживает однозначного ада, – сказала она. – Но и рай без разбирательства был бы ошибкой. Я пойду к нему.
– Хорошо, – сказала Пустота. – Возьми с собой ту, которая принесла дело. Наблюдай. И помни: твоя оценка – последняя.
– Я помню.
– Свободна.
Смерть встала, вышла из белой комнаты, закрыла за собой дверь. В коридоре её уже ждала Мира.
– Ну что? – спросила тень.
– Идём, – сказала Смерть. – Время не ждёт. Хотя для нас его и нет.
Она взяла Миру за руку – холодную, как всегда бывает у теней, – и сделала шаг.
Коридор исчез.
Вместо него появился запах карболки, керосина и старой крови.
Они стояли в палате военного госпиталя.
Глава 2.
Знакомство с Алексеем
Палата была длинной и узкой, как коридор. Вдоль стен стояли железные койки, покрытые серыми одеялами. На некоторых лежали люди – молодые, старые, с бинтами, с ампутированными конечностями, с лицами, которые даже во сне не могли разгладиться от боли. Запах карболки въелся в дерево, в ткань, в сами стены. Смерть знала этот запах. Она бывала здесь много раз.
Они стояли у третьей койки справа. На ней лежал парень лет двадцати – светлые волосы слиплись от пота, щеки ввалились, одна рука перебинтована и прижата к груди, другая вытянута вдоль тела. На тумбочке стояла кружка с водой и лежал потрёпанный конверт – письмо, которое не успели отправить. Алексей Соколов. Он не двигался. Только грудь медленно поднималась и опускалась под толстым слоем бинтов, и воздух выходил со свистом – госпитальная пневмония добивала то, что не смогли осколки.
– В коме, – тихо сказала Мира. – Врачи говорят, уже не очнётся.
Смерть кивнула. Она подошла к койке, села на край – железо жалобно скрипнуло под её весом, хотя веса в ней не было. Из-под капюшона всё так же тянулась дымка, но сейчас она казалась гуще, плотнее. Смерть протянула руку и коснулась лба Алексея.
Пальцы встретили горячую, влажную кожу. На секунду ей показалось, что она слышит его сон – обрывки, осколки: взрывы, крики, чей-то голос, зовущий «мама». Но она не стала вслушиваться. Это было нечестно.
– Пора, – сказала она.
Она взяла его за руку – ту, что лежала поверх одеяла, здоровую – и потянула на себя. Тело осталось на койке, но что-то поднялось из него, отделилось, как пар от чашки, и через секунду рядом с ней стоял он.
Алексей Соколов был молодым. На вид – те же двадцать, но сейчас, когда душа освободилась от тела, он выглядел почти здоровым: щёки округлились, дыхание стало ровным, только глаза были мутными, непонимающими. Он смотрел на свою руку, которую Смерть всё ещё держала, потом перевёл взгляд на койку, где лежал он сам – бледный, неподвижный, почти мёртвый.
– Что… – голос его сел, как у человека, который долго молчал. – Что происходит?
Смерть отпустила его руку.
– Ты умираешь, Алексей, – сказала она спокойно. – Твоё тело ещё дышит, но ненадолго. Я здесь, чтобы определить, куда ты отправишься дальше.
Он посмотрел на неё. На чёрный балахон, на капюшон, из которого не было видно лица, только сгусток темноты. Потом на Миру, которая стояла чуть позади – женский силуэт без черт, но с ощущением пристального внимания.
– Ты… смерть? – спросил он. В голосе не было страха. Только усталость и какое-то горькое любопытство.
– Да, – сказала Смерть. – Я и есть та, кого называют Смертью. Но моя работа – не только забирать. Я судья. Мировой судья, если хочешь. Разбираю спорные дела, когда мои помощники не могут решить.
Алексей хмыкнул. Внезапно он посмотрел на её руки, потом за спину, словно искал что-то.
– А где… ну, коса? – спросил он. – У вас же должна быть коса?
Смерть замерла на мгновение. Из-под капюшона дымка качнулась, и голос её стал чуть суше, чем обычно.
– Не было у меня никогда никакой косы, – сказала она. – Какой-то дурак ляпнул, и все зацепились. Теперь каждый второй спрашивает.
Алексей растерянно моргнул.
– А… извините.
– Ничего, – Смерть достала из складок балахона блокнот и ручку. – Ты не первый. Не будешь последним.
Он смотрел на блокнот с недоумением – он ожидал, наверное, чего-то более… торжественного.
– Так ты судья? – переспросил он.
– Я и есть Смерть, – терпеливо объяснила она. – Но сегодня я выполняю работу судьи. Впрочем, для спорных дел это всегда моя работа. Твоё дело спорное.
– Спорное? – Алексей поморщился, как от боли. – Я… я не…
– Не торопись, – сказала Смерть. – Я объясню.
Она села на край койки – рядом с его телом, которое больше не дышало так тяжело, потому что души в нём уже не было. Мира осталась стоять, скрестив руки на груди.
– У тебя есть пять хороших дел, – начала Смерть, открывая блокнот. – Те, которые ты сам считаешь самыми важными. Ты покажешь их мне. И пять плохих дел – тех, которые выберу я, из досье. Каждое дело мы оценим по десятибалльной шкале. В конце сложим баллы. Если сумма добра больше – ты отправишься в рай. Если зла – в ад.
– А если поровну? – спросил Алексей.
Смерть на секунду задержала взгляд на нём. Из темноты капюшона нельзя было понять, удивлена она вопросу или просто отмечает его.
– Если поровну, – сказала она, – ты вернёшься обратно в тело. Очнёшься. Проживёшь ещё столько, сколько я решу – год, два, три. Чтобы доделать то, что не успел.
Алексей молчал. Он смотрел на свои руки – молодые, целые, без ран. Потом на своё тело на койке.
– А если я не согласен? – спросил он.
– Ты можешь спорить, – ответила Смерть. – Можешь объяснять, почему я не права, когда буду показывать твои плохие дела. Можешь доказывать, что доброе дело стоит больше, чем я оценила. Это твоё право.
– И ты изменишь оценку?
– Если я пойму, что была не права, – да.
Алексей усмехнулся. Горько, безрадостно.
– А если я не хочу никуда идти? Ни в рай, ни в ад? Если я просто хочу остаться здесь?
– Это невозможно, – голос Смерти не изменился, но в нём появилось что-то – не жалость, скорее понимание. – Все куда-то идут. Это не я придумала.
Он посмотрел на Миру.
– А ты кто?
– Я тень, – сказала Мира. – Я следила за твоей жизнью, когда готовила дело. Теперь помогаю Смерти. Если хочешь, я тоже буду с вами.
– Следила, – повторил Алексей. – Значит, ты всё про меня знаешь?
– Не всё, – ответила Мира. – Только то, что написано в досье. Но я хочу понять больше.
Алексей долго молчал. В палате было тихо – только редкое дыхание других раненых, только скрип половиц, когда санитарка проходила по коридору. Потом он вздохнул.
– Ладно, – сказал он. – Что я должен делать?
Смерть встала. Она протянула ему руку – бледную, с длинными пальцами.
– Ты должен вспомнить, – сказала она. – Самое лучшее, что ты сделал в жизни. И показать мне.
Алексей колебался секунду. Потом взял её за руку. Пальцы его были холодными – души всегда холодные, пока не найдут покой.
– А как я покажу? – спросил он.
– Просто вспомни, – сказала Смерть. – Вспомни так, чтобы я могла увидеть. И мы отправимся туда.
Она повернулась к Мире:
– Держись за меня. И не вмешивайся, если не спросят.
Мира кивнула и взяла Смерть за свободную руку.
– Ну, – сказала Смерть, глядя на Алексея. – Какое твоё первое дело?
Алексей закрыл глаза.
Он не знал, с чего начать. В голове мелькали лица, даты, взрывы, тишина. Но потом – как будто кто-то открыл дверь – он увидел огонь. Деревня. Лето. И дети. Трое детей в горящем доме.
– Лето сорок второго, – сказал он. – Под Сталинградом.
Смерть кивнула.
– Тогда идём.
Она сжала его руку. Мира сжала её руку. И мир вокруг них – госпиталь, запах карболки, железные койки, тихие стоны – начал распадаться на серые полосы, как старая фотография, которую разрывают на куски. Вместо него появился жар. Запах гари. И крики.
Они падали в водоворот, и Алексей слышал, как Смерть говорит где-то рядом:
– Держись. Сейчас увидишь.
Глава 3.
Доброе дело первое: огонь
Они упали в жар.
Смерть держала Алексея за руку, Мира держалась за неё, и все трое стояли посреди улицы, которую огонь превратил в печь. Дома пылали. Небо было чёрным от дыма, но где-то внизу, у самой земли, копошились люди – выбегали из дверей, тащили узлы, звали друг друга. Крики сливались в один сплошной вой, и воздух дрожал от жара так, что у Алексея защипало глаза.
Он узнал это место. Хаты с соломенными крышами, колодец посреди улицы, покосившийся забор. Деревня под Сталинградом. Лето сорок второго. Здесь он был не один – рядом мелькали фигуры его взвода, они отступали, и немцы были уже где-то близко, но сейчас важно было другое.
– Вот, – сказал Алексей, и голос его дрогнул. – Смотрите.
Он указал на дом в конце улицы. Тот горел ярче всех – пламя вырывалось из окон, лизало крышу, и через секунду стропила рухнули внутрь с грохотом, выбросив сноп искр.
– Там дети, – сказал Алексей. – Я видел их. Мать выбежала, а они остались. Трое.
Он не ждал ответа. В сцене, которую они наблюдали, появился он сам – молодой, в гимнастёрке, без шапки. Живой Алексей, каким он был тогда. Он стоял у колодца, смотрел на горящий дом, и лицо его было бледным от ужаса.
– Я не думал, – сказал Алексей, глядя на себя со стороны. – Я просто побежал.
Видение – или воспоминание – развернулось перед ними, как театр, в который они попали из зрительного зала.
Молодой Алексей рванул к дому. Кто-то крикнул ему вслед: «Стой, дурак, рухнет!» Но он уже влетел в дверь, которая держалась на одной петле. Пламя лизнуло его, и гимнастёрка задымилась, но он не остановился. Через несколько секунд он вынырнул с первым ребёнком – девочкой лет пяти, которая зажимала лицо руками и кричала. Он сунул её в руки какой-то женщине, развернулся и снова нырнул в огонь.
Второй раз он выбежал с мальчиком – тот был младше, не умел ходить, просто комочек в одеяле, которое уже тлело. Алексей сбил пламя руками, обжёг пальцы, но не выпустил. Третий раз он вошёл, когда крыша уже начала оседать. Зрители замерли. Мира непроизвольно сжала руку Смерти.
Он вынес третьего. Девочку постарше, она вцепилась в него мёртвой хваткой, и он вывалился из дверей за секунду до того, как дом сложился, как карточный домик, и рухнул внутрь себя, подняв тучу искр и пепла.
Молодой Алексей стоял на коленях, кашлял, из носа текла кровь, руки были обожжены. Девочка сидела рядом, тряслась, но была жива.
Сцена замерла.
Смерть, Мира и Алексей – тот, который был душой, – стояли в трёх шагах от этой застывшей картины, как будто время нажало на паузу. Дым не двигался, пламя замерло оранжевыми языками, люди застыли в крике.
– Это оно, – тихо сказал Алексей. – Моё первое дело. Самое лучшее, что я сделал.
Смерть молчала. Она смотрела на застывшего в огне молодого Алексея, на детей, на обожжённые руки. Потом открыла блокнот.
– Почему ты считаешь это самым лучшим? – спросила она.
Алексей удивился вопросу.
– Я спас троих. Маленьких. Они бы сгорели.
– Да, – кивнула Смерть. – Но я спрашиваю не о результате. Я спрашиваю о том, что у тебя внутри было. Почему ты побежал?
Алексей помолчал. Он смотрел на свою молодую фигуру – грязную, обожжённую, но живую.
– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я просто увидел, что они там, и понял, что если я не побегу, то никто не побежит. Другие… они стояли. Боялись. А я… я не мог смотреть и ждать. Я бы потом не смог смотреть на себя в зеркало.
– Страха не было? – спросила Мира тихо.
Алексей усмехнулся.
– Был. Как только я забежал внутрь, я чуть не развернулся. Там было жарко, душно, и я ничего не видел. Я орал, звал их, а сам думал: «Господи, зачем я сюда полез?». Но потом я услышал, как плачет та, маленькая, и понял, что если я уйду, она умрёт. И я остался.
Смерть записала что-то в блокнот.
– Десятибалльная шкала, – сказала она. – Я ставлю девять.
– Девять? – Алексей повернулся к ней. – Почему не десять?
– Потому что ты не был уверен, – спокойно ответила Смерть. – Ты совершил геройский поступок, но внутри тебя была борьба. Страх. Желание убежать. Ты победил его – это важно. Но идеальный поступок, на десять баллов, требует не только результата, но и чистоты намерения. Чтобы человек шёл в огонь без сомнений, без ужаса, только с мыслью о других. Такое бывает, но редко.
– Но я же всё равно спас их! – голос Алексея стал громче. – Какая разница, что я боялся? Они живы!
– Разница есть, – сказала Смерть. – И ты это знаешь. Ты сам сказал: ты мог убежать. Но не убежал. Это делает твой поступок человечным, а не идеальным. Девять баллов – это очень высокая оценка, Алексей. Поверь, многие не получают и пяти.
Он замолчал, глядя на застывшую сцену. Потом перевёл взгляд на свои руки – сейчас, в облике души, они были целыми.
– Девять, – повторил он. – Ладно. Может, ты и права.
– Я не всегда права, – сказала Смерть. – Но здесь я права.
Мира, которая всё это время молчала, сделала шаг вперёд.
– Я видела это дело в досье, – сказала она. – Чтецы поставили ему восемь. Но они не видели, как он бежал обратно во второй раз. Там в бумагах просто запись: «Спас троих детей из пожара». Без подробностей.
– Поэтому спорные дела разбираю я, – сказала Смерть. – Бумаги не передают всего.
Она посмотрела на Алексея.
– Первое дело рассмотрено. Девять баллов в копилку добра. Готов показать второе?
Алексей кивнул. Но прежде чем закрыть блокнот, Смерть ещё раз взглянула на застывшую картину – на молодого солдата, стоящего на коленях с обожжёнными руками, на детей, которых он вынес.
– Это было храбро, – сказала она тихо. – Я помню этот день. Я тогда была здесь, забирала женщину из дома напротив. Она задохнулась дымом, не успела выбежать. Но детей я не забрала. Ты меня опередил.
Алексей посмотрел на неё с удивлением.
– Значит, я… спас их от тебя?
– От меня? – Смерть покачала головой, и дымка под капюшоном колыхнулась. – Я не забираю тех, кому рано. Я только провожаю тех, чей час настал. Ты дал им ещё много лет. Это твоя заслуга, не моя.
Она протянула руку.
– Идём. Показывай следующее.
Алексей взял её за руку. Мира – за её. И застывшая деревня снова начала распадаться на серые полосы, чтобы через мгновение сложиться во что-то другое.
Воздух стал холодным. Запахло сырой землёй и порохом.
– Зима сорок второго, – сказал Алексей, когда они приземлились на новом месте. – Здесь я вынес командира.
Глава 4.
Командир
Холод ударил в лицо, как мокрая тряпка. Здесь не было огня – здесь была стужа, такая плотная, что она забиралась под одежду и сжимала кости. Поле, припорошенное снегом, чёрные стволы деревьев, разбитая дорога. Где-то вдалеке гремела канонада – глухо, равнодушно, будто кто-то перекатывал бочки по железному полу.
Они стояли у края неглубокой воронки. На дне её, скорчившись, лежал человек в офицерской шинели. Лицо его было белым, глаза закрыты, правая нога вывернута неестественно, и под ним расползалось тёмное пятно – кровь на снегу.
– Капитан Колесников, – тихо сказал Алексей. – Командир разведроты. Мы попали под миномётный обстрел, когда возвращались с задания. Осколок перебил ему бедренную артерию. Он истекал кровью, а до своих было ещё около километра.
Смерть смотрела на раненого. В реальности, которая сейчас застыла перед ними, капитан ещё дышал – слабо, прерывисто. Рядом, присев на корточки, суетился молодой солдат. Алексей. Тот самый, который только что выносил детей из огня. Сейчас он был другим – не таким решительным, скорее испуганным. Его руки дрожали, когда он пытался наложить жгут из ремня.
– Он приказал мне идти без него, – продолжал Алексей. – Сказал: «Я всё равно не жилец, спасайся сам, передай разведданные». А сам уже бледный, губы синие.
Сцена ожила.
Молодой Алексей слышит голос капитана: «Соколов, выполняй! Я приказываю!» Но он не уходит. Он перетягивает ногу выше раны, помогает командиру подняться. Капитан тяжелый, шинель промокла от крови, и земля под ними скользкая. Алексей подставляет плечо, тащит. Каждые десять шагов они падают, каждый раз поднимаются с трудом.
– Я знал, что если оставлю его, он умрёт, – говорит душа Алексея, глядя на эту сцену со стороны. – И я не смог бы потом смотреть в глаза его жене. Я видел её фотографию у него в планшете. Двое детей.
Мира смотрит внимательно, не отрываясь. Смерть записывает что-то в блокнот.
В воспоминании капитан теряет сознание, и Алексей тащит его уже один – перекинув руку командира через плечо, волоча по снегу, тяжело дыша. Он останавливается, перевязывает ногу снова, срывая рубаху. Пальцы у него синие от холода и крови. Немецкие автоматчики где-то справа, слышны очереди. Алексей знает это, но не сворачивает, не бросает ношу.
Наконец – свои. Часовые замечают их, выбегают навстречу, подхватывают капитана. Алексей падает лицом в снег и лежит, не двигаясь, несколько минут. Потом его поднимают, затаскивают в блиндаж. Капитана Колесникова отправляют в госпиталь, и он выживет. Через полгода напишет Алексею письмо – скупые строки: «Держись, Соколов. Я живу благодаря тебе».
Сцена снова замерла, как кадр киноплёнки.
– Я ставлю десять, – сказала Смерть, не поднимая глаз от блокнота.
Алексей удивлённо посмотрел на неё.
– Почему десять? Там не было огня, не было детей… Я просто тащил его.
– Ты рисковал собой, – ответила Смерть. – Капитан приказал тебе уйти. Ты ослушался. Под обстрелом, с риском нарваться на немецкий патруль, ты нёс раненого, который весил больше тебя. И ты не сомневался. Ни разу. Я вижу это.
– Я сомневался, – сказал Алексей. – Я думал: «Бросить его – и я быстрее доберусь, доставлю данные». Но потом понял, что данные я и так запомнил, а командир один. Если я брошу его, у меня не будет второго шанса.
– Именно, – кивнула Смерть. – Ты выбрал не лёгкий путь, а правильный. И в отличие от пожара, здесь не было паники. Было решение. Десять баллов.
Мира за спиной Смерти чуть слышно выдохнула – удовлетворённо.
– Десять, – повторил Алексей, словно пробуя слово на вкус. – Значит, уже девятнадцать.
– Девятнадцать, – подтвердила Смерть. – Пока что хороших дел больше, чем плохих. Но мы только начали.
Она убрала блокнот в складки балахона.
– Следующее доброе дело – или хочешь сначала посмотреть, что я тебе покажу? Мы можем чередовать.
Алексей покачал головой.
– Давай ещё одно моё. Я хочу, чтобы ты увидела, каким я ещё был.
– Хорошо, – Смерть протянула руку. – Третье доброе дело.
Он взял её за руку, Мира – за неё, и поле с застывшим раненым капитаном начало распадаться, уступая место новому воспоминанию. В воздухе запахло хлебом и дымом печных труб.
– Зима, – сказал Алексей. – Тоже сорок второй, но другая деревня. Здесь я делился пайком с детьми.
Глава 5.
Голодные дети
Запах хлеба был обманчивым. На самом деле здесь не пахло хлебом – пахло пустыми желудками, сырой глиной и дымом, который тянулся из труб низко над землёй, потому что дрова были сырыми и не хотели гореть. Деревня казалась вымершей. Несколько изб стояли с заколоченными ставнями, другие просто зияли чёрными провалами окон.
Они стояли посреди улицы, и Алексей указал на дом с покосившимся крыльцом.
– Здесь. Здесь они прятались.
Из-за угла выбежали дети. Трое – девочка лет десяти, мальчик помладше и совсем маленькая, которую старшая тащила за руку. Они были худыми до прозрачности, щёки впали, глаза слишком большие для таких лиц. Одеты в тряпьё, на ногах – лапти, перемотанные верёвками.
Сцена ожила. Молодой Алексей – тот же самый, из того же взвода, – сидел на завалинке и чистил винтовку. Он увидел детей, остановился. Достал из вещмешка кусок хлеба – чёрный, плотный, с опилками, положенный по фронтовой норме. Разломил на три части. Девочка подошла первой, взяла, не сказав ни слова. Мальчик схватил свой кусок и сунул в рот целиком, сразу закашлялся. Маленькая смотрела на хлеб и не понимала, что это.
Алексей отдал всё, что у него было. В вещмешке остался только сухарь, который он спрятал на дне, – и тот он достал через минуту, когда понял, что дети смотрят на него с надеждой. Сухарь он тоже разломал.
Сцена замерла.
– Они были голодные, – сказала душа Алексея. – Вся деревня. Немцы забрали всё, что можно было съесть. Эти дети питались корой и мёрзлой картошкой, которую выкапывали из-под снега.
Смерть смотрела на застывшие фигуры.
– Ты отдал свой паёк, – сказала она. – Что ты ел сам?
– Суп из капусты. В тот день в кухне была баланда. Я поел. А потом неделю недоедал, потому что паёк был рассчитан на каждый день. Но я справился.
– Почему ты это сделал?
Алексей пожал плечами.
– Я смотрел на них и думал о своих младших. У меня дома, в Смоленской, остались брат и сестра. Я не знал, живы ли они. Может, они тоже так сидят где-то голодные и ждут, что кто-то поделится. Я не мог пройти мимо.
Мира, стоявшая позади, тихо спросила:
– Ты вернулся туда потом? После войны?
Алексей покачал головой.
– Не успел. Я погиб в сорок третьем. Так что не знаю, что с ними стало.
Смерть открыла блокнот.
– Семь баллов, – сказала она.
– Семь? – Алексей нахмурился. – За спасение детей из огня ты дала девять, за командира – десять, а здесь семь? Я же отдал последнее.
– Ты отдал не последнее, – спокойно ответила Смерть. – У тебя оставался сухарь, который ты спрятал. Ты отдал его потом, но сначала спрятал.
Алексей открыл рот, чтобы возразить, но закрыл.
– Я… я хотел оставить его на случай, если сам не найду еды.
– Понимаю, – кивнула Смерть. – Это естественно. Ты сделал доброе дело, но ты не был готов отдать всё без остатка. Ты колебался. Ты думал о себе. Это нормально для человека, но для высшей оценки нужно больше.
– Но я всё равно отдал! – голос Алексея стал жёстче.
– Отдал, – согласилась Смерть. – После того, как увидел, что они всё ещё смотрят. Это делает твой поступок добрым, но не идеальным. Семь баллов – это твёрдая четвёрка по твоей, человеческой шкале. Не геройство, но и не мелочность. Просто человечность.
Алексей долго молчал, глядя на застывших детей.
– Ладно, – сказал он наконец. – Семь так семь.
– У тебя ещё два добрых дела, – напомнила Мира. – И пять плохих. Всё может измениться.
– Я знаю, – Алексей повернулся к Смерти. – Покажешь моё первое плохое?
Смерть убрала блокнот.
– Если ты готов.
– Готов. Но… – он посмотрел на застывшую картину, на детей, которые держали в руках хлеб. – Дай мне минуту.
Он подошёл ближе к воспоминанию, остановился перед замершей девочкой. Та смотрела на хлеб, который только что получила, и лицо у неё было нерадостное – скорее усталое, привыкшее к тому, что даже хорошее не приходит без боли.
– Я помню её имя, – сказал Алексей тихо. – Катя. Она сказала «спасибо» и убежала. Я потом хотел найти их ещё раз, дать что-то ещё, но нас перебросили.
Он постоял ещё мгновение, потом вернулся к Смерти.
– Всё. Показывай.
Смерть протянула руку, и он взял её. Мира, как всегда, взялась за руку Смерти. И деревня с голодными детьми начала распадаться, уступая место чему-то другому.
Воздух стал тяжёлым. Запахло порохом, потом и страхом.
– Осень сорок второго, – сказала Смерть. – Сталинград. Твой первый бой.
Глава 6.
Засада
Они не сразу шагнули в новый водоворот. Алексей всё ещё смотрел туда, где только что замерли дети с хлебом в руках, но картинка уже растворилась, оставив после себя серую дымку, которая медленно оседала вокруг них, как туман.
– Смерть, – сказал он. – Ты всё видишь. Ты знаешь, что стало с этими детьми? С Катей?
Смерть остановилась. Из-под капюшона дымка колыхнулась – она смотрела на него.
– Знаю, – ответила она.
– Они выжили?
Смерть помолчала. Мира, стоявшая рядом, опустила голову – она тоже знала, но не решалась говорить.
– Катя, старшая, выжила, – сказала Смерть. – Она закончила войну, стала учительницей в той же деревне. Прожила долгую жизнь, умерла в восемьдесят втором году. Воспитывала учеников, растила детей. Я забирала её сама – не спорное дело, просто старость. Она помнила солдата, который дал ей хлеб. Всю жизнь помнила.
Алексей выдохнул – с облегчением, с болью, с чем-то ещё.
– А двое других?
– Мальчик, Илья, умер в сорок пятом. Не на войне – в родной деревне, от болезни. Сказали, воспаление лёгких. Ему было тринадцать. Маленькую… её звали Нюра. Она пропала в сорок третьем, когда деревню снова заняли. Немцы угнали людей на работы в Германию. Нюра была в том обозе. Её больше не видели.
Алексей закрыл глаза.
– Я мог бы их спасти. Если бы остался, если бы…
– Ты не мог, – тихо сказала Мира. – Тебя перебросили на другое направление. Война не спрашивает.
– Я знаю. Но всё равно.
Смерть не стала его утешать. Она не утешала никогда. Но и не отворачивалась.
– Ты дал им то, что мог. Этого достаточно, чтобы они помнили. Катя помнила, – повторила она. – У неё на стене в доме висела иконка, а рядом – листок из блокнота, где ты написал ей своё имя, когда она спросила. «Соколов Алексей». Она молилась за тебя каждый день. Не знала, что ты погиб.
Алексей провёл рукой по лицу – жест живого человека, хотя сейчас он был только памятью.
– Спасибо, что сказала.
– Я говорю то, что нужно, – ответила Смерть. – Идём. Ты спросил про первое плохое дело. Готов?
Он кивнул.
– Готов.
Она протянула руку. Он взял её. Мира, как всегда, взялась за руку Смерти. Серая дымка сомкнулась вокруг них, и они упали в новый водоворот.
–
Здесь пахло сырой землёй, прелыми листьями и железом. Они стояли на опушке леса, где редкие деревья перемежались с кустарником. Вдалеке угадывалась дорога, разбитая колёсами, – грунтовка, ведущая к Сталинграду. Небо было низким, серым, и казалось, что даже воздух здесь боится двигаться.
Алексей узнал это место. Он сразу узнал, и лицо его стало жестче.
– Засада, – сказал он. – Мой первый бой.
Смерть кивнула. Сцена ожила.
Молодой Алексей – тот же, что и в прошлых воспоминаниях, но теперь без гимнастёрки, в одной рубахе, с винтовкой в руках – лежал за поваленным деревом рядом с другим бойцом. Тот был постарше, с усами, в помятой пилотке. Их взвод попал в окружение, и они вдвоём прикрывали отход остальных.
– Это был сержант Егоров, – глухо сказал Алексей. – Он воевал ещё с финской. Учил меня, как держать винтовку, как окапываться, как не бояться. А я…
Сцена разворачивалась безжалостно.
Немцы появились из леса. Сначала двое, потом ещё трое. Они шли цепью, прочёсывая местность. Алексей и Егоров открыли огонь. Двое немцев упали, остальные залегли. Перестрелка длилась несколько минут, но казалась вечностью. Потом Алексей услышал крик. Егоров лежал на спине, прижимая руку к животу, и сквозь пальцы сочилась кровь.
– Уходи, – прошептал сержант. – Я их задержу.
Молодой Алексей колебался. Он видел, как немцы перебегают от дерева к дереву, слышал свист пуль над головой. Егоров снова повторил: «Уходи, приказываю!» И Алексей побежал.
Он бросил винтовку, чтобы легче было, и рванул в кусты, в глубь леса, не оглядываясь. За спиной ещё звучали выстрелы, потом они смолкли. Он бежал долго, пока не кончилось дыхание, и упал на землю, захлёбываясь воздухом.
Сцена замерла. Молодой Алексей застыл в кустах, лицо его было искажено ужасом и стыдом.
– Я бросил его, – сказал Алексей, глядя на себя со стороны. – Он остался там один, раненый. Когда я вернулся со взводом через час, его уже не было. Ни живого, ни мёртвого. Немцы забрали. Я не знаю, что с ним стало.
Смерть открыла блокнот.
– Что ты чувствовал в тот момент? – спросила она.
– Страх. Я испугался. Я был зелёный, первый бой, я не знал, что делать. Он сказал «уходи», и я побежал. Я не думал. Я просто побежал.
– Ты думал о том, чтобы остаться?
– На секунду. Я подумал: «Если я останусь, мы оба погибнем». Но я не был уверен, что это правда. Может, мы бы отбились вдвоём. Может, я бы вытащил его, как потом тащил командира. Но тогда я побежал.
Смерть записала.
– Восемь баллов, – сказала она.
Алексей вздрогнул.
– Восемь? Это почти девять. Я бросил товарища, а ты ставишь восемь?
– Ты бросил его, – спокойно ответила Смерть. – Но ты не хотел этого. Ты испугался. Страх – не оправдание, но он смягчает вину. Ты был молод, неопытен, и сержант сам приказал тебе уходить. Ты подчинился приказу. Это не делает твой поступок хорошим, но и не делает его самым тяжким злом.
– А какое будет самым тяжким? – спросил Алексей с горечью.
– Увидишь, – сказала Смерть. – У нас ещё четыре плохих дела.
Она посмотрела на застывшую фигуру молодого Алексея, на пустую землю, где только что лежал раненый сержант.
– Восемь баллов, – повторила она. – Итог: добрых дел – двадцать шесть, злых – восемь.
– Пока я в плюсе, – сказал Алексей. – Но ты говорила, что самое тяжкое впереди.
– Говорила.
Она протянула руку.
– Следующее плохое дело. Или хочешь сначала показать мне ещё одно доброе?
Алексей взял её за руку.
– Показывай. Хочу видеть всё.
Серая дымка сомкнулась. На этот раз запахло картами, потом и кислым пивом – казарменный дух, тяжёлый и затхлый.
– Зима сорок второго, – сказала Смерть. – Блиндаж. Ты играл в карты.
Глава 7.
Карты
Они не сразу шагнули в новое воспоминание. Вокруг них сомкнулась серая дымка – то самое нейтральное пространство между сценами, где не было ни запахов, ни времени. Только лёгкое покачивание, как если бы они стояли на воде.
Мира отпустила руку Смерти и размяла пальцы.
– Ты часто так делаешь? – спросила она у Смерти. – Наблюдаешь за нами со стороны?
Смерть повернулась к ней. Из-под капюшона дымка колыхнулась.
– Я смотрю за всеми, – ответила она. – Не за каждым человеком, но за работой теней. Это моя обязанность. Если чтецы ошибаются, если тени теряют душу или путают направления – я должна видеть и исправлять.
– Ты следишь за нами? – спросил Алексей.
– Не за тобой, – сказала Смерть. – За ними. – Она кивнула на Миру. – Мои помощники – они умные, они стараются, но ошибки случаются. Недавно Марк… тот, которого вы не знаете, – принёс душу с пометкой «ад», а у неё было больше добрых дел. Я заметила это ещё до того, как он подошёл к кабинету. Просто смотрела, как он идёт по коридору, и видела его сомнения. Он чувствовал, что что-то не так, но не проверил. Пришлось мне.
– Значит, ты всегда рядом, – сказал Алексей.
– Я всегда рядом, – подтвердила Смерть. – Когда тени забирают душу, я часто стою в стороне. Не вмешиваюсь. Просто смотрю, чтобы всё прошло правильно. Как начальник, который доверяет подчинённым, но проверяет результат.
– И много ошибок? – спросила Мира.
– Мало. Но они есть. – Смерть помолчала. – В прошлом году одна тень перепутала близнецов. Они умерли в один день, в одной больнице, но в разных палатах. Он забрал душу того, кто должен был идти в рай, и отправил в ад, а душу другого – в рай. Я успела перехватить. С тех пор я стала смотреть чаще.
– А если бы ты не успела? – спросил Алексей.
Смерть не ответила. Дымка под капюшоном стала чуть гуще.
– Не будем об этом, – сказала она. – Ты готов к следующему делу?
Алексей кивнул. Но перед тем как протянуть руку, он спросил:
– А ты… ты когда-нибудь ошибалась сама?
Смерть замерла. Мира тоже замерла, глядя на начальницу с неожиданным интересом.
– Я стараюсь не ошибаться, – сказала Смерть. – Но я не идеальна. Пустота следит за мной так же, как я слежу за тенями.
– И что было? – не отступал Алексей.
Смерть снова помолчала. Потом сказала:
– Однажды я отправила женщину в ад. Она убила своего мужа. Он её годами избивал, она не выдержала и зарезала его во сне. Чтецы насчитали много зла – убийство есть убийство. А я не стала вникать глубже. У меня тогда была очередь из спорных дел, и я решила быстро.
– А потом?
– Потом её душа кричала в аду. Не от боли – от несправедливости. Я услышала. Я пришла к Пустоте и сказала, что ошиблась. Пустота спросила: «Что ты будешь делать?» Я сказала: «Верну её». И Пустота разрешила. Но с тех пор я не тороплюсь. Даже когда дел много.
Алексей смотрел на неё с уважением, которого раньше не было.
– Значит, ты тоже можешь меняться?
– Я не камень, – сказала Смерть. – Я просто выполняю работу. Иногда я учусь. Как и все.
Она протянула руку.
– Идём. Покажу тебе, что ты сделал в ту зиму.
–
Серая дымка сгустилась, запахло сыростью, табаком и кислым пивом. Они оказались в тесном блиндаже, нары вдоль стен, коптилка из гильзы на ящике, колода карт, разложенная на одеяле.
Было холодно. Люди в шинелях сидели кружком, и в центре, с картами в руках, сидел молодой Алексей. Лицо его было напряжённым, пальцы сжимали края карт, и он смотрел на лежащие перед ним бумажки – деньги, совсем немного, но для солдата на фронте это было много.
Сцена ожила.
– Ва-банк, – сказал Алексей и выложил карты на одеяло. Рядом сидевшие солдаты выдохнули: кто-то с восхищением, кто-то с досадой. Напротив него, сгорбившись, сидел молодой парень с веснушками. У него на коленях лежала фотография – Смерть разглядела: женщина с двумя детьми.
– Проиграл, – сказал парень глухо. – Всё проиграл.
Алексей собрал деньги, не глядя на него.
– В следующий раз повезёт, – бросил он равнодушно.
– Какое там, – парень спрятал фотографию за пазуху. – Я ж им хотел послать… А теперь…
Алексей уже перетасовывал колоду. Кто-то хлопнул парня по плечу, кто-то отвернулся. А Алексей смотрел только на карты.
Сцена замерла.
– Это я, – сказал Алексей-душа, глядя на себя молодого. – Я выиграл у Ивана Кузьмина последние его деньги. Он хотел отправить их семье, жене и двум детям. А я не отдал.
Смерть записала в блокноте.
– Пять баллов, – сказала она.
– Только пять? – удивился Алексей.
– Это мелкое зло, – ответила Смерть. – Ты не убивал, не калечил. Ты просто оказался жадным и бесчувственным. Но это не делает тебя злодеем. Пять баллов – середина шкалы.
– Я мог бы вернуть ему деньги, – сказал Алексей. – Я знал, что у него семья. Но я не вернул.
– Ты мог, – согласилась Смерть. – И это было бы добрым делом. Но ты выбрал оставить. Пять баллов.
Мира подошла ближе.
– Ты потом отдал ему? – спросила она.
– Нет, – Алексей покачал головой. – Его убили через неделю в разведке. Я так и не успел.
– Тогда пять, – повторила Смерть. – Итог: добрых дел – двадцать шесть, злых – тринадцать.
– Всё ещё в плюсе, – заметил Алексей.
– Да. Но самое тяжёлое ещё впереди.
Она посмотрела на застывшую сцену – на себя молодого, который уже снова тасовал карты, не глядя на проигравшего.
– Готов?
– Давай, – сказал Алексей. – Показывай.
Она протянула руку, и блиндаж начал распадаться. Запахло кровью и железом.
– Весна сорок третьего, – сказала Смерть. – Разведка перед наступлением. Ты убил старика.
Глава 8.
Пастух
Весна сорок третьего пахла весной. Здесь, в нейтральной полосе между своими и немецкими окопами, земля была изрыта воронками, перемешана с гнилыми корнями и прошлогодней листвой. Но самое сильное, что ударило в ноздри, – кровь. Свежая, горячая, железная.
Они стояли на опушке небольшого перелеска. Впереди расстилалось поле, а за ним – тёмная полоска немецких позиций. Слева, у самого леса, виднелась землянка, сложенная из дерна, и загон для овец – несколько жердей, обмотанных колючей проволокой. Овец не было. Зато был старик.
Сцена ожила, и Алексей, глядя на неё, побелел.
Старик сидел у землянки на перевёрнутом ящике и чистил картошку. Ему было лет семьдесят, может, больше – лицо в морщинах, руки трясутся, борода седая. Овцы, видимо, были съедены или угнаны, но он остался. Может, некуда было идти. Может, просто не хотел уходить из дома.
В кустах, в двадцати шагах от землянки, затаились трое. Алексей – молодой, с винтовкой, с наганом на поясе – лежал впереди. За ним – двое других разведчиков. Они ждали темноты, чтобы перейти линию фронта, но старик их заметил.
– Он нас увидел, – сказал Алексей-душа, глядя на сцену со стороны. Голос его был сухим, как прошлогодняя трава. – Мы лежали в кустах, а он встал и посмотрел прямо на нас. Я видел его глаза. Он не испугался. Просто понял, что мы там.
В воспоминании старик медленно поднялся. Картошка выпала из рук, покатилась по земле. Он сделал шаг к землянке, и тогда молодой Алексей выскочил из кустов.
Сцена разворачивалась быстро, но каждое движение казалось замедленным, как в страшном сне. Алексей схватил старика за плечо, зажал рот ладонью. Старик дёрнулся, попытался вырваться, но силы были неравны. Алексей прижал его к земле, и в руке у него блеснул нож.
– Я не хотел, – прошептал Алексей. – Я хотел просто его связать, заткнуть рот. Но он начал кричать. Он вырвался на секунду и закричал. Немцы бы услышали. Вся группа погибла бы.
Нож вошёл в шею старика быстро, почти без звука. Кровь хлынула на руки Алексея, на землю, на прошлогодние листья. Старик дёрнулся ещё раз и затих.
Молодой Алексей стоял на коленях, глядя на свои руки. Он не плакал. Лицо его было белым, как у того, кого он только что убил. Потом он вытер нож о траву, обыскал землянку (ничего, кроме картошки и рваной телогрейки), и они ушли в лес, оставив тело за кустами.
Сцена замерла.
Смерть, Мира и Алексей стояли перед ней, как перед картиной в музее. Только это была не картина. Это была жизнь. И смерть.
– Десять баллов, – сказала Смерть, и голос её был ровным, как всегда.
Алексей молчал. Он смотрел на свои руки – сейчас, в облике души, они были чистыми. Но он помнил.
– Я убил его, – сказал он. – Старика, который просто сидел у своего дома и чистил картошку. Он не был солдатом. Он не стрелял в нас. Он просто жил.
– Ты убил его, чтобы спасти группу, – сказала Мира тихо. – Чтецы поставили десять баллов, но они не учли контекст. Если бы ты этого не сделал, погибли бы все.
– Я знаю, – Алексей поднял голову. – Я знаю, что выбор был между ним и моими товарищами. Я выбрал своих. Но я всё равно убил. Не на войне, не в бою. Я убил старика, который смотрел на меня и не понимал, за что.
Он повернулся к Смерти.
– Десять баллов – это максимум?
– Десять, – кивнула Смерть. – Это самое тяжкое зло по шкале.
– И что теперь? Мои добрые дела – двадцать шесть. Злые – двадцать три. Если я покажу ещё одно доброе и получу за него хотя бы семь, я всё равно буду в плюсе.
– Если, – сказала Смерть. – У тебя ещё два добрых дела и два плохих. Всё может измениться.
Алексей усмехнулся горько.
– А если я сейчас скажу, что не хочу продолжать? Что я принимаю свой приговор, какой бы он ни был?
Смерть покачала головой.
– Так нельзя. У нас уговор: пять и пять. Мы пройдём всё. Это справедливо.
– Справедливо, – повторил Алексей. – А это справедливо? – он указал на застывшую сцену, на старика, лежащего в луже крови. – Этот старик… как его звали?
Смерть открыла блокнот, полистала.
– Ефим Ильич Бортник, – сказала она. – 1875 года рождения. Жил один, овец держал, пока немцы не забрали. Внуки его были в эвакуации под Саратовом. Он ждал их возвращения.
Алексей закрыл глаза.
– Он ждал.
– Он ждал, – подтвердила Смерть. – Он писал им письма, которые не мог отправить, и складывал в ящик под кроватью. Двадцать три письма. Мы нашли их, когда разбирали дело.
– А внуки? Они вернулись?
– Вернулись. В сорок пятом. Нашли письма. И его могилу – солдаты из твоего взвода потом вернулись и похоронили его по-человечески. Внуки поставили памятник.
Алексей открыл глаза.
– Они знают, кто убил?
– Нет, – сказала Смерть. – Они знают только, что дед погиб во время войны.
Они стояли молча. Мира, которая всё это время не произносила ни слова, шагнула вперёд.
– Я видела это дело в досье, – сказала она. – Я смотрела на эти цифры и не знала, что думать. С одной стороны – убийство невинного. С другой – спасение группы, которая потом совершила важную операцию. Чтецы поставили десять баллов зла, но не смогли определить, перевешивает ли это добро. Поэтому мы пришли к тебе, – она посмотрела на Смерть. – Поэтому ты здесь.
Смерть закрыла блокнот.
– У нас осталось четыре дела, – сказала она. – Твои последние два доброе и мои последние два плохих. Хочешь сначала показать добрые?
Алексей посмотрел на застывшего старика. Потом перевёл взгляд на молодого себя, который стоял на коленях и смотрел на окровавленные руки.
– Нет, – сказал он. – Покажи последние плохие. Я хочу видеть всё до конца. И потом уже… потом покажу те, что считаю лучшими.
Смерть кивнула.
– Хорошо.
Она протянула руку. Алексей взял её. Мира, как всегда, взялась за руку Смерти. И сцена с убитым стариком начала распадаться, уступая место чему-то новому.
Глава 9.
Пленный
Переход был резким, как удар. Серая дымка разорвалась, и их выбросило в тесное пространство землянки, где пахло сырой землёй, махоркой и кровью. Кровь была свежая, ещё не успевшая свернуться, – на полу, на чьей-то гимнастёрке, на руках человека, который сидел на корточках и смотрел на немца.
Немец лежал на спине. Молодой, лет двадцати, с белыми волосами, прилипшими ко лбу. Руки связаны за спиной, гимнастёрка расстёгнута, на груди – синяки. Он не стонал, только часто дышал, и глаза его были закрыты.
Рядом, прислонившись к бревенчатой стене, сидел молодой Алексей. Губы сжаты, руки сжаты в кулаки. Перед ним на ящике лежала фотография – разведчики, их группа, человек десять. На двух лицах были крестики – убиты на прошлом задании.
Сцена ожила.
– Он ничего не говорит, – сказал кто-то из тени. – Языка мы с него не снимем.
– Командир велел допросить, – ответил другой голос. – Может, под нажимом…
– Уже пробовали. Молчит.
Алексей поднял голову. Глаза его были красными, не то от бессонницы, не то от чего-то другого.
– Оставьте нас, – сказал он.
Тени колебались, но вышли. В землянке остались только Алексей и пленный.
Алексей встал, подошёл к немцу, наклонился. Тот открыл глаза – светлые, почти прозрачные, смотрели прямо на Алексея без страха, только с усталостью.
– Фамилия? – спросил Алексей. Немец молчал.
– Звание? Часть? Где ваши позиции?
Молчание.
Алексей схватил его за ворот, приподнял. Немец дёрнулся, но не издал ни звука.
– Ты понимаешь по-русски? – заорал Алексей. – Где ваши миномёты? Откуда вы били?
Немец смотрел на него. Потом медленно, раздельно, сказал:
– Я не скажу.
Алексей ударил его. Первый раз – в лицо. Второй – в грудь. Немец упал на спину, из разбитой губы потекла кровь. Он не закричал.
– Они убили наших, – сказал Алексей, и голос его дрожал. – Ты понимаешь? Их миномёты накрыли группу. Петра убило, Серёгу. Двоих. Я их похоронил вчера.
Немец молчал.
Алексей вытащил нож – тот самый, что был у него в руках, когда он убивал старика. Немец увидел нож и закрыл глаза.
– Ты всё равно умрёшь, – сказал Алексей. – Скажешь – может, живым останешься. Не скажешь – всё равно умрёшь.
– Я умру, – тихо сказал немец. – Но я не скажу.
Алексей замер. Нож дрожал в его руке. Он смотрел на пленного, на его разбитое лицо, на связанные руки. Потом сделал шаг назад, и хотел сунуть нож в ножны.
– Убирайся, – сказал он. – Убирайся, пока я не передумал.
Немец открыл глаза. В них мелькнуло удивление.
– Ты отпустишь меня?
– Я сказал – убирайся. Бегом, пока я…
Он не договорил. В землянку вошёл старший лейтенант – тот самый капитан Колесников, которого Алексей когда-то вынес с поля боя. Он посмотрел на пленного, на Алексея, на нож, который всё ещё был в руке у разведчика.
– Соколов, – сказал капитан. – Выйди.
– Я…
– Выйди. Это приказ.
Алексей вышел. За дверью он услышал глухие звуки, потом короткий вскрик, потом тишину. Через минуту капитан вышел, вытирая руки.
– Что с ним? – спросил Алексей.
– Ничего, – капитан не смотрел на него. – Язык заговорил. Мы узнали, где миномёты. Завтра накроем.
– Он жив?
Капитан промолчал. Алексей понял.
– Вы его убили, – сказал он. – Без допроса. Вы его просто…
– Он не сказал бы мне. Я знаю таких. – Капитан поднял глаза. – А ты хотел его отпустить? Чтобы он вернулся к своим и рассказал, где мы стоим? Чтобы завтра нас всех накрыли? Ты что, рехнулся, Соколов?
– Я не мог его убить. Он лежал и смотрел на меня. Он был…
– Врагом. Он враг. И ты солдат. Запомни это.
Капитан ушёл. Алексей остался стоять у землянки, глядя на свои руки.
Сцена замерла.
Алексей-душа, стоявший рядом со Смертью и Мирой, смотрел на застывшую фигуру себя молодого.
– Я не убил его, – сказал он. – Я хотел его отпустить. Но капитан убил.
– Ты хотел, – сказала Смерть. – Но ты не предотвратил. Ты знал, что, выйдя из землянки, ты оставляешь его на милость командира. Ты мог остаться, мог не подчиниться. Но ты вышел.
– Он приказал.
– Ты ослушивался приказов раньше, когда считал это важным. Командир сказал тебе уйти без него – ты не ушёл. Здесь ты ушёл. Почему?
Алексей молчал долго.
– Я был зол, – сказал он наконец. – Я хотел его убить. Я держал нож и хотел. А потом понял, что не могу. Но я не хотел его спасать. Я просто не хотел быть тем, кто его убьёт. Я оставил это капитану. Чтобы он сделал это за меня.
– Ты переложил вину, – сказала Смерть.
– Да, – Алексей поднял голову. – Я переложил вину.
Смерть открыла блокнот.
– Девять баллов, – сказала она.
– Девять? – удивилась Мира.
– Убийство, даже совершённое чужими руками, остаётся на его совести. Он знал, что капитан убьёт пленного. Он мог вмешаться, но не стал. Это меньше, чем если бы он убил сам, но больше, чем если бы он просто отпустил. Девять.
– Девять, – повторил Алексей. – Теперь у меня двадцать три добра и тридцать два зла?
– Нет. – Смерть перелистнула блокнот. – Добра у тебя было двадцать шесть, зла – двадцать три. После этого дела: зла становится тридцать два. Добра пока двадцать шесть. Ты уходишь в минус.
Алексей усмехнулся. Горько, безрадостно.
– Я знал, что так будет.
– У нас осталось одно плохое и два добрых, – сказала Смерть. – Ещё не всё потеряно. Если ты покажешь два добрых дела, которые я оценю высоко, а последнее плохое окажется незначительным, ты можешь вернуть равновесие.
– Или не вернуть, – сказал Алексей.
– Или не вернуть, – согласилась Смерть. – Покажешь последнее плохое или сначала доброе?
Алексей посмотрел на застывшую сцену – на себя молодого, стоящего у землянки с опущенными руками. Потом перевёл взгляд на Смерть.
– Показывай последнее плохое.
Смерть протянула руку.
– Весна сорок третьего, – сказала она. – Госпиталь.
Глава 10.
Медсестра
Переход на этот раз был мягче. Вместо резкого рывка – плавное погружение, как в тёплую воду. Но тёплой вода не была. Вокруг них разворачивался госпиталь – не тот, где Алексей лежал в коме, а другой, полевой, с длинными рядами коек, с запахом йода и гниющих ран. Весна сорок третьего. Здесь не было боёв, но смерть витала в воздухе так же плотно, как на передовой.
Они стояли в углу большой палаты, за спиной у молодой женщины в белом халате, которая разносила таблетки. Медсестра. Ей было лет двадцать пять, русые волосы убраны под косынку, лицо усталое, под глазами синяки. Она двигалась быстро, привычно, но руки её дрожали – не от страха, от недосыпа и постоянного напряжения.
Алексей смотрел на неё. Он знал это лицо.
– Зоя, – сказал он. – Зоя Ковалёва.
Сцена ожила. Медсестра подошла к койке, на которой лежал молодой солдат с перевязанной головой. Он что-то сказал ей, она улыбнулась – устало, но тепло. Потом пошла дальше, к следующему. И тут из-за ширмы, где стояли ящики с медикаментами, вышел Алексей.
Молодой Алексей был не таким, как в прошлых воспоминаниях. Не решительным, не злым. Он был пьян. Не сильно, но заметно – походка чуть нетвёрдая, глаза блестят, губы растянуты в усмешку, которая не касалась взгляда.
– Соколов, – сказала Зоя, остановившись. – Ты почему пьяный? Тебе в палату нельзя, иди…
– А я к тебе, – он взял её за руку выше локтя, крепко. – Ты всё ходишь, ходишь. На меня даже не смотришь.
– Отпусти, – тихо сказала Зоя, оглядываясь на раненых. – Люди смотрят.
– Пусть смотрят, – Алексей не отпускал. – Я тебя люблю, слышишь? А ты всё мимо. Я на фронте, каждый день под пулями, а ты…
– Ты пьян, – повторила она. – Завтра поговорим.
– Завтра меня могут убить. – Голос его стал громче. – Я хочу сейчас.
Он потянул её к себе, и Зоя, потеряв равновесие, почти упала на него. Она вырвалась, отступила на шаг, и в глазах её была не злость – страх.
– Алексей, прекрати. Ты меня пугаешь.
– Я пугаю? – он засмеялся, но смех вышел невесёлым. – Я тут воюю, кровь проливаю, а ты…
– Ты пьян, – сказала она твёрже. – Проспись. Не позорься.
Она развернулась и быстро пошла к выходу. Алексей шагнул за ней, схватил за плечо, развернул. Зоя вскрикнула – негромко, но в палате стало тихо. Раненые смотрели на них.
– Соколов! – рявкнул кто-то с дальней койки. – Отстань от девушки!
Алексей отпустил её, но стоял, тяжело дыша. Зоя смотрела на него, и в глазах её было что-то, чего он не хотел видеть: жалость.
– Ты хороший солдат, Алексей, – сказала она тихо. – Но сейчас ты нехороший человек. Иди. Проспись. И больше так не делай.
Она ушла. Алексей остался посреди палаты, под взглядами раненых. Потом развернулся и вышел, толкнув дверь плечом.
Сцена замерла.
Смерть, Мира и Алексей стояли в тишине. Он не смотрел на застывшую сцену. Он смотрел в пол.
– Это всё? – спросил он глухо.
– Нет, – сказала Смерть. – Это не всё. Ты нагрубил ей на следующий день. Сказал, что она ничего не стоит, что она «фронтовая шлюха», как ты выразился. При других медсёстрах. Она плакала потом в подсобке. Я видела.
Алексей поднял голову.
– Ты была там?
– Я была везде, – спокойно ответила Смерть. – В тот день я забирала офицера из соседней палаты. Я видела, как она плачет. Я видела, как ты потом пытался извиниться, но она не приняла извинений. Я видела, как через три дня её перевели в другой госпиталь, и ты остался с этим.
Алексей молчал.
– Ты что от нее хотел? – спросила Мира тихо.
– Не знаю, – сказал он. – Мне казалось, что я её люблю. Или хочу любви. Или просто хотел, чтобы кто-то был рядом, когда страшно. Я не умел тогда говорить по-другому. Я думал, что если я солдат, если я каждый день рискую, то мне всё должны.
– Она ничего тебе не должна была, – сказала Смерть.
– Я знаю. Я знаю теперь.
Смерть открыла блокнот.
– Три балла, – сказала она.
– Три? – удивился Алексей. – За карты ты дала пять, а здесь…
– За карты ты отнял у человека последние деньги, которые он хотел отправить семье. Это зло, но ты не уничтожал человека. Здесь ты унизил её. При всех. Ты причинил боль не телу, а душе. Такое зло я оцениваю выше, чем жадность, но ниже, чем насилие или убийство. Три балла.
– Три, – повторил Алексей. – Значит, теперь… сколько?
Смерть сложила в уме.
– Добрых дел: двадцать шесть. Плохих: тридцать пять. Минус девять.
– Девять баллов зла, – сказал Алексей. – Если я покажу два добрых дела, и ты поставишь хотя бы по пять… я всё равно останусь в минусе.
– Если поставлю по пять, ты получишь десять добра, и итог будет плюс один, – сказала Смерть. – Но я не обещаю ставить по пять.
Алексей усмехнулся.
– Ты всегда честна.
– Это моя работа, – ответила Смерть. – Осталось два твоих дела. Ты хотел показать их в конце. Показывай.
Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом перевёл глаза на Миру, которая стояла молча, сжав руки.
– Ты знаешь, какие будут эти дела? – спросил он у Смерти.
– Знаю, – сказала она. – Я видела твоё досье.
– И что ты думаешь?
– Я не думаю ничего, пока не увижу. Я сужу по тому, что показывают. Не по бумагам.
Алексей кивнул. Выдохнул.
– Хорошо. Четвёртое доброе дело. Я хочу показать то, что сделал после… после старика.
– Показывай.
Он протянул руку. Смерть взяла её. Мира взялась за Смерть. Серая дымка сомкнулась вокруг них, и госпиталь с застывшей Зоей начал исчезать.
– Лето сорок третьего, – сказал Алексей. – Я пошёл в церковь.
Глава 11.
Церковь
Лето сорок третьего встретило их не жарой, а тишиной. Они стояли на пригорке, откуда открывалась деревня – маленькая, в полтора десятка дворов, с покосившейся колокольней в центре. Колокольня уцелела, хотя крыша на ней провалилась, и сквозь дыры было видно бледное небо. Вокруг церкви – невысокая ограда из дикого камня, местами разобранная на дрова. Внутри, за открытыми дверями, мерцали свечи.
– Здесь, – сказал Алексей. – Я пришёл сюда через три дня после того, как убил старика.
Сцена ожила.
Молодой Алексей шёл по деревенской улице медленно, как после болезни. Гимнастёрка на нём была чистая, но мятая, сапоги стоптаны. В руке он держал пилотку – не надевал, просто сжимал. Лицо его было серым, осунувшимся, и шёл он не как солдат – согнувшись, глядя в землю, будто нёс на плечах что-то тяжёлое и невидимое.
Он вошёл в церковь. Внутри было темно, пахло ладаном и сыростью. Несколько женщин стояли на коленях у иконостаса, шептали молитвы. Свечи горели в железной люстре, подвешенной к потолку, и в углу, у подсвечника, сидел старик в чёрной рясе – священник, о котором Алексей, наверное, ничего не знал, но который был здесь.
Алексей перекрестился. Неумело, торопливо, как делают те, кто вспомнил о Боге только когда страшно. Подошёл к иконе – Смерть разглядела: Божья Матерь с младенцем, тёмная от времени, почти чёрная. Остановился. Стоял долго, не двигаясь.
Потом опустился на колени. Неловко, колени стукнули о каменный пол, и звук этот разнёсся по пустой церкви гулко, как выстрел. Алексей закрыл лицо руками.
– Господи, – сказал он. – Господи, прости.
Он не плакал. Но голос его был таким, что одна из молящихся женщин обернулась, посмотрела на солдата и перекрестилась шире, чем обычно.
– Я убил человека, – сказал Алексей в темноту. – Старика. Я зарезал его, как… я не знаю. Он был не враг. Он просто жил. А я его убил.
Священник, сидевший в углу, поднял голову. Лицо его было морщинистым, глаза светлыми, внимательными. Он не встал, не подошёл – просто смотрел.
– Я испугался, – продолжал Алексей, не видя никого. – Я хотел, чтобы мои ребята выжили. Я выбрал их. Но я убил. Я не знаю, как теперь жить с этим. Господи, если ты есть, скажи мне, что мне делать. Как мне это нести?
Тишина. Свечи дрожали от сквозняка. Женщины шептали молитвы, не глядя на него. Священник медленно поднялся, опираясь на посох, и подошёл. Остановился рядом.
– Встань, сын мой, – сказал он негромко.
Алексей поднял голову. Глаза его были сухими, но красными, как будто он не спал много дней.
– Ты убил? – спросил священник.
– Да.
– В бою?
– Нет. Он был мирный. Он нас увидел, и я… я зарезал его, чтобы он не кричал. Чтобы немцы не услышали.
Священник помолчал. Потом сел рядом, на корточки, прямо на каменный пол, и положил руку на плечо Алексею.
– Тяжело, – сказал он. – Очень тяжело.
– Я не знаю, что мне делать, – повторил Алексей. – Я не могу забыть. Я не могу… я не знаю, как жить.
– А ты не забывай, – сказал священник. – Забыть – это не прощение. Прощение – это когда помнишь, но боль уходит. Когда ты принимаешь, что сделал, и больше не хочешь делать так. Никогда.
– Я не хочу, – Алексей схватил его за руку. – Я никогда больше…
– Знаю, – священник не отстранился. – Я вижу. Ты пришёл. Это уже много.
– А что дальше?
Священник посмотрел на икону, потом снова на Алексея.
– Дальше – живи. Не прячь этот груз. Носи его. Пусть он напоминает тебе, кто ты есть. И когда будет трудно, когда снова захочешь сделать что-то нехорошее, вспомни его. Этого старика. И не делай.
Алексей молчал. Потом спросил:
– А Бог простит?
– Если ты простишь себя – простит, – сказал священник. – Но себя простить труднее всего. Может, не простишь никогда. Но будешь жить так, чтобы не умножать зло. Это и есть искупление.
