Вы читаете книгу «Провидица из Преворста» онлайн

Часть первая – Откровения о внутренней жизни человека

1. Вступление

Пусть же эти страницы, содержащие некоторые новые откровения о внутренней жизни и о проникновении мира духов в наш мир, ясно покажут, как эта внутренняя жизнь правит всеми нами – и не только в состоянии магнетического сомнамбулизма, но и наяву. Однако мы никогда не постигаем ее достаточно глубоко, не погружаемся в нее сами и не берем на себя труд разгадать ее многозначительные письмена, ибо нас вечно зовет суета внешнего мира. И так продолжается до тех пор, пока не настанет тот миг (и о, как скоро он наступает для всех!), когда этот внешний мир исчезнет, и тогда наш дух безудержно устремится во внутренние круги и там – увы, слишком поздно! – узрит то, что было ему предначертано.

И теперь, уже в самом начале (более подробно об этом расскажет последующее содержание этих страниц), я хотел бы сказать лишь несколько слов о сущности той внутренней жизни, которую принято называть «магнетическим сном». Не называйте это состояние сном, ибо это, скорее, самое ясное бодрствование, восход внутренней, куда более яркой лучистой звезды, нежели то солнце, что светит нашему глазу извне. Это состояние, дающее больше света, чем можно обрести с помощью понятий, умозаключений, определений и систем в обычной бодрствующей жизни; состояние, имеющее сходство с первозданным состоянием человека, в котором тот вновь обретает древнюю сокровенную связь с природой и становится способным созерцать ее законы и первообразы.

В своей чистейшей, высшей степени магнетического состояния нет ни видения, ни слышания, ни осязания; оно складывается из всех трех, будучи чем-то бо́льшим, нежели все три вместе: это ощущение непосредственной достоверности, взор, проникающий в саму истинную, сокровенную жизнь и природу.

Чем проще, чем ближе к природе человек в своей бодрствующей жизни, впадающий в это состояние, чем больше его дух уже умел сохранять свободу от души и тела, тем глубже, тем истиннее будет в нем и его созерцание.

Но и это состояние имеет свои градации, и, безусловно, на высшей ступени этой внутренней жизни обман более невозможен. Вероятно, это происходит в те мгновения, когда дух высвобождается из оков души и тогда, словно вспышкой молнии, озаряет центр внутреннего существа.

Но несомненно также и то, что это состояние ясновидения никому не следует рекомендовать как некое средство для того, чтобы стать тем, кем человек должен быть пред Богом.

Даже если в древности магнетическое состояние было известно и умышленно вызывалось (с помощью лавра и воскурений) как целебное средство или часто использовалось для религиозных и даже политических целей, оно в любом случае оставалось великой мистерией в святилищах богов. Оно не отдавалось на растерзание рыночной толпе, не подвергалось грубому ощупыванию неверующими, насмешниками и лицемерами. Со спящими обращались по-особому: в отдельных покоях храмов, в торжественной тишине и по большей части спокойной ночью. При пробуждении жрецы сообщали им об открывшихся средствах исцеления и исходе их недугов.

Но при нынешнем устройстве нашей общественной жизни человек в этом состоянии легко превращается в хризалиду, которой выпал несчастный жребий раскрываться в бабочку прямо посреди оравы мальчишек.

Один дует на нее, другой бьет, третий протыкает булавкой, и она, потревоженная в своем развитии, медленно умирает, так и оставшись наполовину куколкой. И это – точный образ несчастной магнетической жизни, феномены которой составляют главный предмет настоящих страниц.

2. Место рождения и ранние годы

В стороне от вюртембергского города Лёвенштайн, в горах, высшую точку которых образует гора Штоксберг, возвышающаяся на 1879 футов над уровнем моря, лежит со всех сторон окруженная лесом и ущельями, в романтическом уединении, маленькая деревня Преворст.

Число ее жителей составляет немногим более трехсот пятидесяти человек. Бóльшая их часть зарабатывает на жизнь заготовкой дров, сбором лесных семян и выжиганием древесного угля.

Как и повсюду в горах, здешний народ крепок, и большинство доживает до глубокой старости, никогда не страдая серьезными болезнями. Болезни жителей долин, такие как малярия, здесь не встречаются вовсе, однако в ранней юности часто случаются нервные припадки, которых никак не ожидаешь от этого крепкого племени. Так, в одном селении под названием Нойхютте, расположенном в тех же горах, что и Преворст, среди детей уже несколько раз вспыхивала эпидемия болезни, похожей на пляску святого Вита, поражая всех детей этого селения одновременно. Подобно магнетически сенситивным людям, они всякий раз заранее предсказывали минуту приступа. Если в предвиденное ими время они находились в поле, то спешили домой и там бились в пароксизмах, которые могли длиться час и более, при этом они ритмично, словно самые искусные танцоры, двигались в самых причудливых позах. После этого они всякий раз пробуждались, как от магнетического сна, и совершенно не помнили произошедшего.

О том, что жители этих гор весьма восприимчивы к магнетическим и сидерическим (астральным) влияниям, свидетельствует тот факт, что среди них, и особенно среди жителей Преворста, весьма распространено искусство исцелять с помощью симпатических сил и восприимчивость к такому исцелению, а также искусство искать водные источники с помощью ореховой лозы.

На этой горной высоте, а именно в деревне Преворст, в 1801 году родилась женщина, в которой с раннего детства проявлялась совершенно особая внутренняя жизнь, феномены которой и составляют предмет нашей книги. Госпожа Фридерика Хауффе – чей отец служил в этих лесных краях егерем (лесничим) – была воспитана просто и безыскусно, к чему уже само по себе располагало уединенное положение этого места. Привыкшая к пронизывающему горному воздуху, к суровым и долгим зимам, никогда не изнеженная ни одеждой, ни мягкой постелью, она росла цветущим, жизнерадостным ребенком. В то время как все ее братья и сестры (при одинаковом воспитании) в детстве страдали от судорог, за ней подобных приступов не замечали.

Зато у нее вскоре развился несомненный дар предчувствия, который особенно ярко проявлялся в вещих снах. Если она принимала что-то слишком близко к сердцу или подвергалась упрекам, которые волновали ее душу, то в ночной тиши она неизменно погружалась во внутренние глубины, где ей являлись поучительные, предостерегающие или предсказывающие образы.

Так, однажды ее отец потерял ценную для него вещь, и вину несправедливо возложили на нее. Глубоко уязвленная в своих чувствах, она ночью во сне увидела точное место, где лежала потерянная вещь. Сидерические влияния также воздействовали на нее с самых ранних лет, и еще ребенком ореховая лоза в ее руках реагировала на воду и металлы. Поскольку в последующие годы в уединенной деревне почти не было возможностей для духовного развития этого ребенка, родители, по просьбе деда, Иоганна Шмидгалля, отдали ее к нему в Лёвенштайн, находившийся всего в полутора часах ходьбы.

Как бы благотворно ни воздействовали простота, ясность и трезвость добрых прародителей на этого легко возбудимого ребенка, как бы ни старались они не знакомить ее слишком рано с духовными и сверхчувственными вещами, это все же произошло, к их великому сожалению. Ибо это свойство было заложено в самой природе этого создания: его так же невозможно было сдержать, как и ее телесный рост, и оно развивалось все больше и больше.

Вскоре старый Шмидгалль заметил, что девочка, когда она гуляла с ним в уединенных местах (и даже если до этого она весело прыгала рядом), в определенных местах вдруг начинала испытывать боль и дрожь от холода, что долгое время оставалось для него загадкой. Все прояснилось, когда девочка стала испытывать те же ощущения в церквях, где были захоронения, или на кладбищах; в таких церквях она никогда не могла стоять на нижнем этаже, а вынуждена была подниматься на хоры.

Но еще бо́льшую тревогу у деда вызвало то, что к этому чувству близости мертвых, металлов и прочего у девочки в определенных местах прибавилось ощущение присутствия духов.

Так, в лёвенштайнском замке была одна комната (заброшенная кухня), в которую она могла только заглядывать, но из-за упомянутого чувства никогда не могла войти. Спустя годы именно в этом месте одна дама к своему величайшему ужасу (причем она совершенно ничего не знала о тех ощущениях ребенка) увидела дух женщины.

К еще большему огорчению прародителей, это чувство близости незримых для других духовных влияний вскоре переросло в настоящее ви́дение, и первое явление духа предстало девочке в самом доме ее деда и бабки. Около полуночи в коридоре она увидела высокую темную фигуру, которая со вздохом прошла мимо нее, остановилась в конце коридора и посмотрела на нее – этот образ отчетливо врезался ей в память до самых зрелых лет. Уже этот первый вид духа не вызвал в ней (как это часто случалось с ней и позже при подобных явлениях) никакого страха; она спокойно смотрела на призрак, а затем пошла к деду и сказала, что там, снаружи, стоит странный человек и что он тоже должен пойти и посмотреть на него. Но дед, напуганный этим видением девочки (ведь и у него когда-то было точно такое же видение на том же самом месте, хотя он никогда об этом не рассказывал), с тех пор больше не выпускал ее ночью из комнаты и старался лишить ее всякой веры в реальность произошедшего.

Этот серьезный, несчастливый дар, однако, не нарушал детской жизни девочки; она радовалась жизни больше, чем любая из ее подруг. Лишь необычайная раздражимость ее глазных нервов (без какого-либо воспаления), проявлявшаяся у нее в течение года и бывшая, возможно, лишь подготовкой ее глаз к зрению вещей, уже невидимых для обычного зрения – развитием духовного ока в плотском, – на долгое время заперла ее тогда в одиночестве комнаты. Продолжительные болезни родителей позже снова вернули ее в уединенный Преворст, где из-за печали и ночных бдений у постели больных ее эмоциональная жизнь годами оставалась в напряжении, а предчувствия во снах и то самое чутье к скрытым духовным вещам продолжали существовать.

Повзрослевшей мы снова находим ее в родительском доме в Оберстенфельде, который тем временем стал официальной резиденцией ее отца. В период с семнадцати до девятнадцати лет, когда юной девушке из внешнего мира навстречу шло лишь то, что пробуждало радость, казалось, что ее внутренний мир закрывается еще больше; от других девушек своего круга она отличалась лишь более одухотворенным существом, что особенно выражалось в ее глазах, да большей живостью, при этом никогда не нарушая приличий и правил хорошего тона. В этом возрасте она никогда не впадала в столь обычную сентиментальность и, как можно утверждать, никогда не впадала в меланхолию из-за обманутой любви (как бы ни пыталась утверждать всегда готовая на сплетни ложь, ибо у нее вообще никогда не было любовных связей).

По желанию родителей и родственников, на девятнадцатом году жизни она обручилась с господином Х., принадлежавшим к семье ее дядюшки – брак, которого она, учитывая порядочность этого человека и перспективу надежного обеспечения, должна была желать.

Было ли это предчувствием предстоящих ей долгих лет страданий из-за болезни, или какие-то иные чувства скрывала она в глубине души (хотя с уверенностью можно сказать лишь одно: это не были чувства к какому-то другому возлюбленному), но в то же время она погрузилась в необъяснимую для ее родных меланхолию. Днями напролет она плакала под крышей родительского дома, куда укрывалась от всех, в течение пяти недель не могла спать, и таким образом внезапно вновь пробудила в себе преобладающую эмоциональную жизнь своего детства.

В день ее торжественной помолвки состоялись похороны весьма почтенного соборного проповедника Т. из Оберстенфельда, человека за шестьдесят, чьи проповеди, учения и личное общение (он был олицетворением самой добродетели) оказали большое влияние на ее жизнь. В день его погребения она вместе с другими пошла провожать дорогие останки на кладбище. Если до этого момента у нее на сердце было так тяжело, то на его могиле ей вдруг стало совершенно легко и светло. В самой глубине ее существа внезапно пробудилась некая особая жизнь; она стала совершенно спокойной, но почти не могла оторваться от этой могилы. Наконец она ушла. Слезы больше не лились, она была весела, но с того мгновения стала равнодушна ко всему, что происходило в миру; и здесь берет начало отсчет времени – еще не болезни, но ее самой настоящей, сокровенной внутренней жизни.

3. Уход во внутренний мир

На границе Вюртемберга и Бадена лежит городок Кюрнбах, часть которого принадлежит Бадену, а часть – Гессену. Окруженный горами, он расположен в довольно мрачной низине и по своим геогностическим и атмосферным условиям представляет собой полную противоположность Преворсту и Оберстенфельду.

Люди, одаренные электрометрической чувствительностью, часто исцеляются лишь благодаря смене места жительства, тогда как другие, с подобной же предрасположенностью, при переезде в новые места нередко впадают в болезни, причину которых врачи назвать не в силах.

Насколько нервная жизнь с такой чувствительностью к сидерическим и невесомым влияниям, какая пробудилась в госпоже Х. (и с непостижимой широтой которой читателю еще только предстоит познакомиться позже), могла подвергнуться отчасти враждебному воздействию из-за переезда в место, во всех отношениях столь отличное от прежних (а Кюрнбах после замужества госпожи Х. 27 августа 1821 года стал местом ее новой, супружеской жизни), вычислить, конечно, невозможно. Позднее выяснилось, что чем ниже госпожа Х. спускалась с горных высот, тем больше она была подвержена судорогам; на высотах же ее магнетическое состояние усиливалось.

Но с этого времени в ее жизнь, вероятно, враждебно вторглись и психические влияния. Уже ранее перестав жить для внешнего мира, но теперь, будучи женой человека, занимающегося ремеслом, и отчетливо осознавая многочисленные призывы извне, она была вынуждена совершать над собой насилие, чтобы принимать участие в этой внешней жизни. Ей приходилось скрывать свое внутреннее существо (свою истинную родину) и выставлять напоказ внешнее, которое этому внутреннему совершенно противоречило. И это притворство, это принуждение должно было даваться ей тем тяжелее и в конце концов перерасти в телесное страдание, поскольку она уже находилась в состоянии, которое в большей степени принадлежит внутреннему миру, где всякое внешнее притворство дается с огромным трудом. Так (чтобы пояснить это одним примером), сомнамбулы, погруженные в свою внутреннюю жизнь, не способны обращаться к другому человеку, будь он хоть королем, иначе как на «ты», а если им это запретить, предпочтут хранить молчание.

Но с того самого часа, когда она стояла на той могиле, она, как и всякий человек, обращенный к внутренней жизни, уже больше пребывала в том состоянии, в которое каждый, вероятно, попадает после исчезновения внешнего мира, после смерти, и в котором по самой его природе никакое притворство более невозможно.

В течение семи месяцев казалось, что госпожа Х. живет обычной жизнью, но всякий раз, когда внешние обстоятельства позволяли, она спасалась бегством в уединение, чтобы иметь возможность побыть самой собой. Однако дольше скрывать свое внутреннее состояние и ради видимости изображать внешнее, которого не было, она не могла: тело не выдержало такого принуждения, и дух спасся бегством во внутренние круги.

4. Проявление магнетического состояния

Это было 13 февраля 1822 года, когда госпожа Х. увидела в ночном сне сильное беспокойство и разрушение в своем доме. Ей казалось, что она должна лечь в постель, но там, в погребальном саване, лежал труп того дорогого ей покойного, на чьей могиле пробудилась ее внутренняя жизнь. Снаружи, в другой комнате, она слышала голос своего отца и двух врачей, из которых ей был знаком лишь один; они совещались о постигшей ее тяжелой болезни. Она крикнула им: «Оставьте меня в покое с этим мертвецом, он исцелит меня, ни один врач меня не исцелит!» Тут ей показалось, что ее хотят оторвать от мертвого тела, но его могильный холод был для нее целительным чувством, и она выздоровела только благодаря ему. Она громко произнесла во сне: «Как хорошо мне рядом с этим покойным, теперь я стану совершенно здоровой». (Но в то время она еще не была больна).

Когда муж услышал, как она говорит во сне, он разбудил ее. На следующее утро ее охватила лихорадка, которая свирепствовала с величайшей силой на протяжении двух недель, и за которой последовала семилетняя магнетическая жизнь (с немногими, вероятно, лишь кажущимися интервалами). Поскольку мои собственные наблюдения охватывают лишь шестой и седьмой годы из этого периода, о предшествующих годах я могу дать лишь поверхностный очерк на основе того, что услышал из уст самой госпожи Х., ее мужа и других родственников. После этой лихорадки, 27 февраля, в час ночи, у нее внезапно начался сильнейший грудной спазм. Ее растирали и терли щетками до двенадцати часов, пока спина не закровоточила. Она лежала без сознания, как мертвая, и местный хирург пустил ей кровь. Подобные судороги продолжались еще три дня, и ей снова сделали кровопускание.

На второй день к ней без приглашения пришла одна крестьянка из селения, села рядом, сказала, что не нужно звать врача, это ничем не поможет, и положила ей руку на лоб. В то же мгновение у больной начался самый ужасный спазм, а лоб стал холодным и словно омертвевшим. Всю ночь напролет она кричала в беспамятстве; эта женщина подействовала на нее словно некая демоническая сила, и всякий раз, когда та возвращалась, у госпожи Х. случались страшнейшие приступы. На третий день послали за врачом в Бреттен. К тому времени она уже вступила в магнетический круг, ибо когда он появился, она, хотя никогда прежде его не видела, сказала ему: «Если ты врач, то должен мне помочь!» Тот, верно распознав болезнь, возложил руку ей на голову. Тут обнаружилось, что теперь она видит и слышит только его одного, а других присутствующих (до тех пор, пока он не покинул комнату) не воспринимает.

От этого возложения руки она успокоилась и проспала несколько часов. Ей были прописаны лекарства для приема внутрь и ванна. Но ночью вновь начались грудные спазмы, и теперь на протяжении восемнадцати недель они повторялись по меньшей мере дважды в день, а чаще всего по пять-шесть раз.

Казалось, к этому врачу обращались слишком редко. За это время ей тридцать два раза пускали кровь и ставили пиявки на желудок, шею и живот. В самом начале этих приступов ночью, когда она не спала, ей явилась ее бабушка из Лёвенштайна. Она встала перед ее кроватью и молча смотрела на нее. Через три дня госпожа Х. узнала о смерти этой женщины, которая наступила в ту самую ночь. С тех пор она часто, словно во сне, говорила о ее присутствии, а позже признала ее своим духом-хранителем. В то же самое время ей во сне привиделась некая машина, и было сказано, что ее изготовление и применение – условие ее выздоровления. Она даже нарисовала ее на бумаге, но ее предчувствию не придали значения.

Когда все медицинские средства (и даже симпатия, которую также испробовали) не помогли, врач поручил хирургу при сильнейших судорогах лишь возлагать на нее руку, а если это не поможет, делать несколько магнетических пассов. После этого судороги всякий раз ослабевали. Люди, не умевшие судить о состоянии этой женщины, уже тогда начали делать самые низкие выводы из того обстоятельства, что в страхе перед сильными приступами она часто громко звала этого хирурга, и из того, что только он мог унять ее судороги. До нее доходили эти слухи, но она переносила их спокойно, осознавая свою невиновность, равно как и позже всё множившиеся сплетни внешнего мира о ней – особенно со стороны ее собственного пола – не задевали ее внутреннего мира.

Когда однажды грудной спазм продолжался слишком долго, служанка целый час дышала ей на подложечную впадину, отчего ей стало необычайно легко и хорошо.

Вполне вероятно, что если бы в то время было начато регулярное магнетическое лечение (поскольку она уже глубоко погрузилась в магнетические круги), это избавило бы ее от многих страданий. Ее превосходный врач также предлагал это, но он находился слишком далеко, а муж никак не мог решиться увезти ее из дома.

Зато начатое врачом гомеопатическое лечение, казалось, по крайней мере на некоторое время, вызвало в ней благоприятную перестройку нервной системы; для этого были выбраны белладонна, нукс вомика и т. д. в известных, крайне малых дозах.

Случилось так, что в мае она снова смогла покидать постель, а позже наступила ее первая беременность, от которой ожидали ее полного выздоровления.

В течение этого первого периода болезни исполнился и тот сон, который она видела в самом его начале. Ее отец действительно появился с двумя упомянутыми врачами (из которых она по голосу узнала лишь одного) и совещался с ними о ее болезни в прихожей, в то время как она лежала в судорогах в другой комнате.

Хотя грудные спазмы не прекращались и теперь, и казалось, что она постоянно пребывает в более магнетическом состоянии, в июне она все же совершила поездку к родителям в Оберстенфельд и приняла двадцать восемь ванн на курорте в Лёвенштайне. Благодаря им она значительно окрепла, хотя и там грудные спазмы ее не оставляли.

В августе она вернулась домой, и 18 февраля 1823 года из-за сильных грудных спазмов ей пришлось вызывать искусственные роды.

Случились разрывы, сильные кровотечения, родильная горячка и всевозможные страдания, так что она была очень близка к смерти. Двадцать две недели она оставалась в лихорадочном состоянии, а когда оно пошло на спад, вновь начались сильнейшие судороги.

Та женщина, которая однажды уже оказала на нее столь дурное влияние, пришла снова, принесла молоко для ребенка и не позволила отговорить себя от того, чтобы самой покормить его. Тотчас же младенец забился в сильнейших судорогах, и с тех пор у него периодически наблюдались конвульсивные движения правой ноги и правой руки. В августе в Оберстенфельде, куда мать отправилась, немного оправившись, ребенок умер в страшных конвульсиях. После того как она снова в течение нескольких недель пользовалась ваннами в Лёвенштайне, в сентябре она вернулась домой, но оставалась очень слабой и часто погружалась в глубочайшую меланхолию.

В феврале 1824 года к ней в гости пришли подруги, все веселились и танцевали, но она оставалась грустной. Когда все успокоились, она обратилась к молитве. Один близкий ей человек вдруг начал смеяться над этим. Это так потрясло ее, что она тотчас же стала холодной и окоченелой, как мертвец. Долгое время ее дыхания не было слышно, наконец, оно стало хриплым. Ей поставили горчичники, наложили повязки на ноги и шею; она вернулась к жизни, но лишь для новых долгих страданий. Она постоянно лежала как во сне.

Однажды она целых три дня говорила исключительно стихами, а в другой раз три дня подряд не видела ничего, кроме огненной массы, которая пробегала по всему ее телу, словно по тонким нитям. Затем в течение трех дней у нее было такое ощущение, будто на голову ей капает одна за другой капли холодной воды, и здесь же ей впервые явился вне ее собственный образ. Он сидел в белых одеждах перед ней на стуле, в то время как она лежала в постели. Она долго смотрела на этот образ, хотела закричать, но не могла. Наконец она позвала мужа, и видение исчезло.

Ее чувствительность теперь настолько обострилась, что она все чувствовала и слышала на огромных расстояниях; к сидерическим влияниям она стала столь восприимчива, что чувствовала каждый железный гвоздь в стенах комнаты, и все их пришлось удалить.

Теперь она не выносила света, и ее приходилось оберегать от любых его источников.

С марта по июнь она находилась под наблюдением врача фон Б–н. Страх смерти чередовался с судорогами. Ей нужно было постоянно держать руки, она жила словно только за счет нервных эманаций других людей, и если те были слабыми, это лишь усугубляло ее слабость. Врач прописал наложение рук в дополнение к приему лекарств, однако теперь она время от времени впадала в магнетический сон и в этом состоянии сама делала себе предписания.

Одним из главных ее страданий было постоянное болезненное ощущение, будто у нее в голове камень. Ей самой это казалось чувством судорожно сжавшегося мозга, движение которого она болезненно ощущала при каждом вздохе. Это чувство мешало ей в любом сне, который вообще длился лишь до тех пор, пока на ее лбу лежала чья-то рука. Тогда был предпринят опыт с минеральным магнитом. Им провели ей по лбу, отчего ее голова и лицо вдруг совершенно искривились, а рот перекосило, как у разбитого параличом.

Эти приступы продолжались два дня, после чего прошли сами собой. Благодаря упомянутым предписаниям и наложению рук ее тем временем удалось привести в такое состояние, что она снова смогла переносить свет; но когда наступали ее регулы, которые всегда были регулярными, судороги и слабость усиливались.

В это время она чувствовала, что каждый вечер в семь часов, на протяжении семи дней, ее магнетизирует дух, которого видела только она. Это происходило тремя пальцами, которые дух раздвигал подобно лучам. Магнетические пассы чаще всего доходили лишь до подложечной впадины. В этом духовном облике она узнала свою бабушку. Непостижимым, но подтвержденным многими почтенными свидетелями фактом является то, что в это время предметы, долгое прикосновение к которым было для нее вредно, словно бы отнимались у нее невидимой рукой. Люди видели, как такие предметы (например, очень часто серебряную ложку) брали из ее руки и клали на тарелку на изрядном от нее расстоянии, причем они не падали, как брошенные, а двигались по воздуху совершенно медленно, словно их несла невидимая рука туда, где им надлежало быть.

Погрузившись благодаря этому духовному магнетизированию в еще более глубокий сон, она заявила, что поддержать ее жизнь можно только посредством магнетизма.

Примерно в это же время она также впервые стала видеть позади каждого человека, на которого смотрела, другого, тоже в человеческом облике, но словно парящего в преображенном виде. Так, позади своей младшей сестры она всегда видела умершего брата Генриха, а позади одной подруги она увидела духовный облик старой женщины, которую однажды в детстве видела в Лёвенштайне. Главным образом по распоряжению ее дядюшек из Лёвенштайна в июне 1824 года она была подвергнута регулярному магнетическому лечению, за которое взялся доктор Б. в Б–н.

Поначалу улучшений не было, казалось, она не может выносить магнетизера, и по ее требованию ему часто приходилось покидать комнату. Манипуляции длились с девяти до десяти часов утра, а также обычно с пяти до шести вечера – так она сама предписала себе во сне. Постепенно она стала лучше переносить магнетизера; она сама делала себе предписания, и силы возвращались к ней. Однако она по-прежнему оставалась в магнетическом состоянии, в котором в августе того же года вновь принимала ванны в Лёвенштайне, от которых она настолько окрепла, что каждый день могла ходить из дома деда в долину к купальням и обратно. Теперь она вновь принялась за легкие женские дела и становилась все крепче и здоровее; однако каждые семь дней, а под конец каждые семь недель, она все еще впадала в магнетический сон.

После этого она некоторое время пребывала в состоянии полубодрствования, но гуляла той зимой под снегом и дождем, предпочитая оставаться на холоде. Она все еще находилась в О. у родителей, муж часто навещал ее, и, даже с подачи врачей, вновь возникло ошибочное мнение, будто радости материнства вероятнее всего вернут ее к обычной жизни. Хотя теперь она уже не находилась в бросающемся в глаза магнетическом состоянии, она, безусловно, все еще пребывала в состоянии полусна и необычайно обостренной чувственной жизни, так как все духовное оказывало на нее особенно сильное влияние. Вещие сны, прорицания, предвидения в стеклянных и хрустальных зеркалах свидетельствовали о ее возбужденной внутренней жизни. Так, в стакане воды, стоявшем на столе, она заранее видела людей, которые входили в комнату лишь полчаса спустя. Однажды в этом стакане она увидела экипаж с двумя людьми, ехавший по дороге со стороны Б. (которую из дома не было видно). Она в мельчайших подробностях описала вид экипажа, сидящих в нем людей, масть лошадей и так далее, а через полчаса этот самый экипаж с теми же людьми и упряжкой проехал мимо дома.

Примерно в это же время у нее впервые проявился феномен так называемого «второго зрения» (ясновидения). Когда однажды утром в присутствии врача она вышла из комнаты, то увидела на площадке перед лестницей гроб, в котором лежал мертвым ее дед по отцовской линии. Она не могла идти дальше, потому что гроб преграждал ей путь. Она вернулась и сказала родителям и врачу, чтобы они вышли и посмотрели на гроб, который там стоит. Они вышли, но ничего не увидели, и теперь она тоже его не видела. На следующее утро гроб с покойником снова стоял перед ее кроватью.

Спустя шесть недель этот самый дед, который еще за несколько дней до смерти был совершенно здоров, скончался.

Дар видеть духов, которым госпожа Х. обладала с ранней юности, тем временем развивался в ней все сильнее. Две весьма примечательные истории из этого периода читатель найдет во второй части этой книги.

5. Усиление страданий и более глубокое магнетическое состояние

Во время второй беременности у госпожи Х., правда, тоже бывали судороги, но она оставалась в сознании, и ванны вновь настолько укрепили ее, что она смогла пройти пешком от Лёвенштайна до Оберстенфельда путь, занимающий несколько часов. До конца ноября она снова находилась в Кюрнбахе и непременно хотела там остаться; но поскольку поблизости не было искусного акушера, а в предыдущие роды она так много выстрадала, ее уговорили дожидаться разрешения от бремени у родителей. Роды наступили 28 декабря, и из-за судорог вновь пришлось прибегнуть к искусственному вмешательству. Спустя две недели у нее начался сильный жар с ознобом, всю ночь она бредила и ей все время казалось, что она лежит в огромной церкви. После прекращения лихорадки вновь появились всевозможные судороги и снова наступило усиленное магнетическое состояние.

Поскольку обычные лекарства не приносили плодов, вновь прибегли к наложению рук, что обычно делал ее брат; однако в его отсутствие родители, в своем отчаянии, просили об этом и других самых разных людей. Это обстоятельство не только весьма пагубно сказалось на репутации этой женщины, но и могло послужить лишь во вред ее здоровью, так как подобное магнетическое воздействие столь разнородных нервных эманаций все глубже и беспорядочнее ввергало ее в магнетическую жизнь, и эта заимствованная нервная сила чужих людей все больше входила у нее в привычку. Остается лишь сожалеть, что в этом случае не действовали с большей осторожностью: это позволило бы избежать многих кривотолков и совершенно ложных суждений об этой и без того несчастной женщине, и, возможно, она быстрее избавилась бы от своей злополучной магнетической жизни.

Примечательно, что ее ребенок, мальчик, особенно в первые недели жизни, спал всегда только в той позе, которую принимала мать в магнетическом сне, а именно со скрещенными на груди руками и скрещенными ногами. Ниже мы также узнаем, что и ему достался несчастливый дар видеть духов.

Судороги, сомнамбулизм и прочее теперь продолжались (как и следовало ожидать при таком смешанном лечении). В конце концов, никто не мог понять ее болезни, и всем этот состояние стало в тягость. Она же становилась все более истощенной и жалкой. По ночам сон к ней больше не шел, она плакала ночи напролет, страдала от диареи и ночной потливости. Ей говорили: всё это не приносит ей вреда, ведь она же не умирает.

Пытались применить принудительные меры, чтобы заставить ее держаться прямо, ее заставляли подниматься с постели, но она падала без сознания.

Возникла мысль, что эта болезнь вызвана демоническими влияниями, и прибегли к помощи человека, славившегося своими симпатическими лечениями. Сначала он прислал зеленый порошок. Она противилась его принимать, но ее заставили. Когда она приняла его во второй раз, то вдруг смогла встать, но ходила совершенно окоченелой, и через каждые несколько шагов ее кружило на месте, словно в пляске святого Вита.

В этот последний период у нее уже не было состояния полного снободрствования, но теперь оно вдруг вернулось, и во сне она указала, сколько этого порошка ей следует принимать. Ее голос стал кричливым, она говорила на чистом немецком (хохдойч), а затем внезапно перешла на незнакомый всем язык, на котором также и писала, и который называла своим внутренним языком; о нем более подробно пойдет речь ниже. Всякий раз, когда она говорила на этом языке, она находилась в полубодрствующем состоянии; а когда хотела снова заговорить на обычном языке, она сама делала себе магнетические пассы снизу вверх, отчего и просыпалась.

Вместе с порошком тот человек прислал амулет из черной кожи, висевший на тройной нити. Каждую пятницу к этому человеку, находившемуся в семи часах пути, посылали гонца – так он хотел. Во сне она говорила: в глубине души этот человек всегда желает, чтобы его попросили прийти самого, он делает это из корысти, а если этого не сделать, он будет глубже втыкать иглы в некое растение в подвале, из-за чего она окажется еще сильнее привязанной к нему и будет испытывать еще больше страха и беспокойства. Она должна сама написать ему.

И она сделала это в магнетическом сне. С письмом отправили гонца, и тот человек явился сам. У него было смуглое, грубое, отталкивающее лицо и крайне пристальные, сверкающие глаза. Когда он появился, она находилась в магнетическом сне. Она заявила, что он не смеет переступить порог комнаты, прежде чем не произнесет перед дверью:

«Верую, что Иисус Христос есть истинный Бог, от Отца рожденный в вечности».

Он сделал это, и теперь ему было позволено войти, однако она не проронила с ним ни слова. Она попросила присутствующих не допустить, чтобы он подал ей руку, когда она проснется; он будет этого домогаться, но говорить ему об этом не следует, иначе он разгневается.

Когда она проснулась, сделали все возможное, чтобы предотвратить это, и сказали ей об этом наяву; но все же это случилось. Мужчина схватил ее за руку, но в тот же миг, как он к ней прикоснулся, ее руку свело страшной судорогой, так что никакими магнетизированиями, дыханием и т. п. вернуть ее в нормальное состояние было уже невозможно. После этого она впала в снободрствование и сказала, что ее руку следует немедленно погрузить в проточную воду, а затем омыть теплым вином, иначе ей будет нанесен величайший вред. Когда это сделали, судорога в руке прошла.

Этот порошок (который, однако, делал ее все более магнетической) она продолжала принимать еще три недели крошечными дозами, ибо утверждала, что если она вообще ничего не будет у него брать, этот человек причинит ей вред. В это время случилось так, что амулет, присланный ей тем человеком, несколько раз совершенно самостоятельно, без чьего-либо прикосновения, на глазах у нескольких присутствующих, словно живое существо, сползал через ее голову, грудь и одеяло, так что его приходилось ловить на полу и приносить обратно. В пользу этого поистине невероятного для нас явления свидетельствуют несколько весьма почтенных очевидцев.

В магнетическом сне она сказала об этом следующее: «Этот человек делает это с помощью своего черного искусства, он воздействовал на меня магически. Он хочет получить амулет обратно, чтобы у него попросили новый, потому что без него я теперь уже не могу обходиться».

Она носила этот амулет на спине целую четверть года. Когда год спустя мне его передали, я исследовал его и нашел внутри асафетиду, сабину (казацкий можжевельник), цианус (василек), два зернышка семян дурмана, крошечный магнитный камешек и записочку, на которой было написано: «Для сего-то и явился Сын Божий, чтобы разрушить дела дьявола». Хотя она вновь окрепла, ее магнетическое состояние все еще продолжалось, и она впадала в магнетический сон по разу, а то и по два в день. Повторное использование лёвенштайнских ванн, возможно, было бы теперь показано, но все уже слишком устали от этого дела и написали ее мужу, чтобы он забрал ее в Кюрнбах.

Муж нашел ее очень слабой, да и ее предписания в магнетическом сне еще не благоприятствовали поездке, но в состоянии бодрствования она, главным образом чтобы больше не обременять родителей, была согласна на переезд. Поездка состоялась, однако ее следствием стало наступление жесточайших спазмов в животе и кровотечений. Ранее у нее никогда не было судорог в животе, а по большей части лишь грудные и иные спазмы. Поскольку теперь в Кюрнбахе ее сомнамбулическое состояние только усиливалось, и в магнетическом сне она постоянно заявляла, что ее нельзя здесь оставлять, ее снова перевезли в Оберстенфельд к родителям. Но это путешествие продлилось две недели, так как в пути у нее началась сильнейшая слабость с непрекращающейся рвотой. Эта рвота продолжалась и в Оберстенфельде на протяжении восьми недель. Она накатывала приступами, поднимаясь от живота, и наконец была унята небольшими дозами опиума.

Теперь свою роль начала играть особая раздражимость желудочных нервов: в желудок ежеминутно должно было что-то поступать, иначе наступала ужаснейшая слабость. Желудочные нервы находились в постоянном перевозбуждении и непрерывно требовали пищи; бессилие и судороги продолжались, и наступило полное нервное истощение. Правда, врачебные предписания вновь принесли некоторое облегчение ее недугов, но лишь кажущееся, и ее близкие, в том числе из-за отдаленности врачей, сочли за лучшее отвезти ее к одному из ее дядюшек в Лёвенштайн.

Здесь она продержалась три дня в сносном состоянии, но затем начались кровотечения. Она каждый вечер впадала в магнетический сон и делала себе предписания, к которым больше не было доверия и которым перестали следовать.

Тогда за советом обратились и ко мне.

Я никогда прежде не видел эту женщину, но из людских толков слышал о ней много ложного и искаженного.

Должен признаться, что в то время я еще разделял взгляды света и его лживые вымыслы о ней; я не советовал принимать во внимание ее столь затянувшееся снободрствующее состояние и сделанные в нем предписания, отговаривал возлагать на нее руки во время судорог и допускать к ней людей с более крепкими нервами. Словом, я советовал всеми силами стараться вывести ее из магнетического состояния и лечить с осторожностью, но исключительно обычными медицинскими средствами.

Это мнение разделял со мной мой друг доктор Офф из Лёвенштайна, и он назначил соответствующий курс лечения. Но наша цель не была достигнута. Кровотечения, судороги, ночная потливость не прекращались. Десны поразила цинга, они постоянно кровоточили, и она потеряла все свои зубы. От лекарств, обладавших хотя бы легким тонизирующим действием, у нее возникало чувство, будто ее тянет вверх; ею овладевал страх перед всеми людьми, а по ночам часто наступала смертельная слабость.

Появилась мысль изгнать из нее демонические влияния посредством молитвы. С этого момента ей стало безразлично все, что с ней делали, она словно окаменела. Ей оставалось лишь желать смерти; она превратилась в живой образ мученичества, но не умирала. Ее родственники, пребывая в горести и растерянности, привезли ее (почти против моей воли) наудачу в Вайнсберг, надеясь, что, быть может, здесь удастся добиться исцеления хоть каким-нибудь путем.

6. Появление в Вайнсберге

Госпожа Х. прибыла сюда 25 ноября 1826 года – настоящий образ смерти, совершенно истощенная, неспособная самостоятельно ни лечь, ни приподняться. Каждые три-четыре минуты ей приходилось давать ложку супа, который она часто не могла проглотить, а лишь брала в рот и снова выплевывала. Если ей не подавали его, она впадала в обморок и каталепсию. Ее десны были толстыми, опухшими от цинги, постоянно кровоточили; все зубы выпали у нее еще в Лёвенштайне. Судороги и сомнамбулическое состояние чередовались с лихорадкой, сопровождавшейся ночной потливостью и кровавой диареей. Каждый вечер в семь часов она впадала в магнетический сон. Она всегда начинала его с тихих молитв, скрестив руки на груди. Затем она вытягивала руки прямо в стороны и в этот миг пребывала в состоянии ясновидения, и лишь когда она снова опускала их на одеяло, она начинала говорить. Глаза ее при этом были закрыты, черты лица спокойны и просветленны. Когда в первый вечер по прибытии она погрузилась в этот сон, она попросила позвать меня, но я велел передать ей, что отныне и впредь буду разговаривать с ней только тогда, когда она бодрствует.

Когда она проснулась, я подошел к ней и коротко и строго заявил, что не буду обращать никакого внимания на то, что она говорит во сне, что я вообще не хочу знать, о чем она там вещает, и что ее сомнамбулизм, который к огорчению ее родных длится уже так долго, должен наконец прекратиться. Это заявление я сопроводил еще несколькими весьма суровыми выражениями, ибо моим намерением было с помощью строгого психического лечения, а также пробудив в ней твердую волю, подавить преобладающую жизнь ее брюшной системы посредством мозга. В каждом из ее снободрствующих состояний к ней больше не обращались ни с какими вопросами – ни о ней самой, ни о других; ее оставляли лежать без всякого внимания. Зато я продолжил сугубо врачебный курс лечения гомеопатического толка. Однако даже самые крошечные дозы лекарств неизменно вызывали в ней действие, прямо противоположное тому, которого от них ожидали. Правда, судороги и сомнамбулизм стали появляться реже, но зато обнаружилось явное заболевание сосудов. Изнурительная лихорадка, ночная потливость, диарея, полное бессилие и крайнее истощение нарастали с такой стремительной скоростью, что в скором времени следовало ожидать конца ее страданий, к чему и были подготовлены ее родственники. Для того метода исцеления, который я хотел избрать, было уже слишком поздно. Из-за прежних, столь разнородных магнетических воздействий ее нервной жизни было придано слишком необычное, противоположное направление; в ней больше не было жизни, черпающей силы из собственных органов; она уже не могла жить иначе, как за счет заимствованной жизни, за счет жизненной силы других людей и магнетических влияний, как она, по-видимому, и жила уже долгое время. В своих магнетических снах, которые теперь случались реже, она все еще пыталась узреть истинные средства для своего исцеления, и часто было трогательно смотреть, как она, возвращенная в свои сокровенные глубины, трудилась над их поиском. Врачу, который до сих пор со всей своей аптекой так мало мог ей помочь, часто приходилось стоять рядом с ее внутренним врачевателем в глубоком стыде, признавая, что этот внутренний врач по-прежнему находит более целесообразные средства для ее отчаянного состояния, нежели он сам.

И вот однажды – и это было в первый раз (после того, как я много недель без всякого успеха, и даже во вред ей, пытался проводить сугубо медицинское и психическое лечение) – я спросил ее в магнетическом сне: чувствует ли она, погружаясь в свой внутренний мир, что повторное, но на этот раз регулярное магнетическое лечение все еще может принести ей спасение? Она ответила, что сможет дать сведения об этом лишь после того, как на следующий вечер в семь часов получит семь магнетических пассов.

Поскольку я по-прежнему старательно избегал любой магнетической связи с ней, на следующий вечер я не стал делать ей пассы сам, а попросил об этой услуге одного друга. Тогда в состоянии снободрствования она заявила: через семь дней весьма мягкое магнетическое лечение всецело поспособствует ее спасению.

Семь сделанных ей магнетических пассов возымели свое действие: на следующее утро, к ее великому изумлению (ибо она сама не знала, как это произошло), она снова смогла свободно садиться в постели и чувствовала себя гораздо бодрее, чем от всех испробованных до сих пор аптечных средств. И вот случилось так, что с 22 декабря на протяжении двадцати семи дней было начато регулярное магнетическое лечение, и применялись лишь те средства, что предписывались ее внутренним голосом, с отказом от всех прочих. Хотя многочисленные и неизбежные помехи из внешнего мира препятствовали полному исцелению (которое, впрочем, едва ли уже было возможно) и часто приводили к весьма отчаянным состояниям, госпожа Х. все же постепенно достигла той степени телесной силы, какую только могла вновь обрести нервная система, столь много лет пребывавшая в ненормальном режиме. Однако глубоко потрясшая ее смерть отца впоследствии уничтожила и это, и ей осталась лишь жизнь сильфиды.

То, что теперь проистекло из этой бесплотной жизни (и что постоянно напоминает нам о том времени, когда и наша Психея, освободившись от телесных уз, без преград пространства и времени свободно расправит свои крылья), некоторые предчувствия внутренней жизни человека и проникновения мира духов в наш мир – а вовсе не дневник истории болезни – составит дальнейшее содержание этих страниц. Я привожу здесь чистые факты и оставляю их объяснение на усмотрение каждого.

Руководства по животному магнетизму и другие труды уже выдвинули достаточно теорий для объяснения этих явлений. Все они мне известны. Да будет мне позволено не упоминать ни об одной из них, а лишь то там, то здесь на примерах аналогичных явлений доказывать, что происходившее с этой снободрствующей женщиной – не есть нечто из ряда вон выходящее, но нечто такое, что уже часто случалось и в других, даже бодрствующих состояниях, нечто имеющее основание в самой природе и совершенно лишенное чудесного. Впрочем – подобные явления, пусть даже лишь на мгновения, как пробуждающие молнии из высших сфер, просто не могут слишком часто пронзать обыденный рынок повседневной жизни.

7. Облик этой женщины

Еще до моего магнетического лечения госпожа Х. была погружена в столь глубокую сомнамбулическую жизнь, что (как достоверно выяснилось позднее) никогда не находилась в состоянии полного бодрствования, даже если казалось, что это так. Разумеется, она была бодрее других людей; ибо весьма странно не называть бодрствующим это состояние, которое как раз и является самым ясным бодрствованием, но пребывала она в состоянии своего внутреннего существа.

В этом состоянии и при таком свойстве нервов она была совершенно лишена собственной органической силы и получала ее лишь через эманации других, более сильных нервных духов – через излучения, исходящие главным образом из кончиков пальцев и глаз. «Воздух и нервные эманации других, – говорила она, – приносят мне жизнь, ими я и должна жить. Вы этого не чувствуете, это эманации, которые вы в любом случае потеряли бы, но которые притягивают к себе мои нервы; только так я еще могу жить».

Она часто уверяла, что другие не несут от этого никакого урона, однако нельзя отрицать, что многие люди после долгого пребывания с ней чувствовали слабость, тянущую боль в конечностях, дрожь и тому подобное. Очень многие люди вскоре начинали ощущать рядом с ней слабость в глазах, а затем в подложечной области, вплоть до обмороков, и она сама говорила, что больше всего силы может черпать из глаз других, более крепких людей.

От людей, связанных с ней кровными узами, она могла притянуть к себе больше, чем от других, а когда она слабела, то и вовсе только от них – вероятно, из-за естественного раппорта, существующего между кровными родственниками. Рядом со слабонервными и больными людьми, от которых она ничего не могла взять, она находиться не могла, от них она слабела сама. Так замечено, что цветы в комнатах больных быстро теряют свою красоту, равно как они быстро вянут от прикосновений и ухода со стороны некоторых людей.

Казалось, что она также втягивает в себя из воздуха особый эфирный флюид в качестве питательного жизненного начала. Она не могла оставаться в комнате без открытого окна, даже в самую суровую зимнюю стужу.

Дух всех вещей, о котором мы в нашем состоянии не имеем ни малейшего понятия, был ей ощутим и оказывал на нее воздействие; особенно это касалось духа металлов, растений, людей и животных. Все невесомые материи, даже различные цвета светового луча, оказывали на нее особое влияние. Электрическая материя, там, где она для нас уже не была ни видима, ни ощутима, оставалась таковой для нее. Да, как бы невероятно это ни звучало, даже написанное человеческое слово было для нее осязаемо.

Все это проявлялось у нее в таком состоянии, которое всякий мог бы счесть бодрствованием, и которое она сама чаще всего считала таковым; но на самом деле это было состояние ее внутреннего существа, из которого она больше никогда не выходила, и в нем происходило снятие всякой изоляции от мира. Особые опыты и эксперименты, связанные с этим, будут подробно описаны на страницах этой книги.

Из ее глаз исходил совершенно особый духовный свет, который тотчас же бросался в глаза каждому, кто хотя бы мельком на нее смотрел; и сама она во всех отношениях была больше духом, нежели человеком.

Если попытаться сравнить ее с кем-либо из людей, то можно сказать: она была человеком, который в самый миг умирания был удержан некой фиксацией на границе между жизнью и смертью, и который уже способен видеть мир, лежащий впереди, яснее, чем тот, что остался позади.

Она часто пребывала в состояниях, в которых люди, имевшие бы, как и она, дар видеть духов, узрели бы ее дух вне тела, которое лишь облегало ее легким флером. Сама она часто видела себя вне тела, часто видела себя раздвоенной. Она часто говорила: «Мне часто кажется, будто я нахожусь вне себя, тогда я парю над своим телом и думаю над своим телом. Но это не приносит мне чувства уюта, потому что я всё равно осознаю свое тело. Если бы только моя душа была крепче привязана к нервному духу, тогда она крепче привязалась бы и к самим нервам, но узы моего нервного духа становятся все слабее».

Казалось, ее нервный дух и в самом деле так слабо связан с нервами, что при любом движении легко ослабевал и почти полностью покидал тело, после чего она чаще всего видела себя вне тела или, как говорят, раздвоенной, и больше не ощущала тяжести своей плоти.

Какого-либо искусственного образования или выучки госпожа Х. не получила. В ней осталось лишь то, чем одарила ее природа. Она не изучала иностранных языков; ей не досталось ничего ни из истории, ни из географии, ни из физики, ни из прочих знаний, которыми теперь пичкают женский пол в институтах. Библия и сборник псалмов, особенно в долгие годы ее страданий, оставались единственным ее чтением. Ее нравственный облик был совершенно безупречен. Она была набожна, но без ханжества. И свои долгие страдания, и саму природу своего недуга она признавала как милость Божью, что явствует также из стихов, которые она записывала в состоянии снободрствования.

Поскольку я сам писал стихи, логичнее всего было бы сказать, что свой поэтический дар госпожа Х. переняла через мое магнетическое влияние. Однако здесь следует заметить, что она слагала подобные небольшие стихотворения еще до того, как поступила под мое наблюдение. Не лишено глубокого смысла то, что Аполлон был богом поэтов, провидцев и одновременно богом врачевания. В снободрствующем состоянии внутри пробуждается сила слагать стихи, предвидеть и исцелять. Как великолепно понимали древние это состояние внутреннего существа, как ясно оно, должно быть, было раскрыто в их мистериях.

Великий врач Гален был обязан частью своих медицинских познаний ночным сновидениям.

Известно, что врачебные познания сомнамбул уже не раз ошибочно объясняли и выводили из того, что они якобы передаются спящему от лечащего врача и магнетизера.

Людская ложь о госпоже Х. была велика! Ей это было хорошо известно. Когда однажды ей пришлось выслушать множество людских клевет в свой адрес, что в конце концов сильно задело ее, можно было ожидать, что вечером в магнетическом сне она выскажется по этому поводу. Но этого не случилось, она сказала лишь: «Они нападают на мое тело, но не на мой дух». Ее дух, осознавая свою невиновность и возвышаясь над подобными пересудами, оставался спокоен и занимался исключительно духовными вещами.

Однако самые нелепые небылицы об этой женщине расходились по всей стране, и к ее постели (к моему глубокому огорчению) устремлялись самые разные люди с намерением увидеть чудо. Многие, получив отказ, мстили ей лживыми слухами, и ни одна другая история не показала мне столь наглядно страсть света ко лжи и клевете, как эта.

Она же встречала всех с неизменным дружелюбием, даже если это стоило жертв ее телу, и часто сама защищала тех, кто порочил ее больше всего. К ней приходили и злые, и добрые люди. Она превосходно чувствовала дурное в человеке, но никогда никого не судила, не поднимала камень ни на одного грешника; напротив, возможно, во многих грешниках, которых она терпела подле себя, она пробудила веру в духовную жизнь и сделала их лучше.

За годы до того, как госпожу Х. привезли сюда, вся земля с ее атмосферой и всем, что на ней и вокруг нее находится, не исключая и людей, перестали для нее существовать. Она нуждалась не просто в магнетизере; она нуждалась в большей любви, большей серьезности и большем понимании, нежели те, на которые, вероятно, способен человек. Она нуждалась в том, что не мог дать ей ни один смертный: в ином небе, ином воздухе, иной пище, нежели те, что может предложить эта земля. Она принадлежала к миру духов, будучи сама уже здесь больше чем наполовину духом; она принадлежала к состоянию после смерти, в котором уже здесь часто находилась более чем наполовину.

Вполне возможно, что на втором или третьем году ее не пригодного для этого мира состояния госпожу Х. еще можно было бы из него вывести; но на пятом году это было уже не под силу даже самой самоотверженной заботе. Однако благодаря такой опеке она обрела большую внутреннюю гармонию и ясность: в Вайнсберге, как она часто говорила, она прожила самые благодатные дни своей духовной жизни, и пребывание здесь навсегда останется для нее самым радостным и светлым пятном, как бы ни пытались многие люди погасить его ядовитой слюной и чернилами.

Что же касается ее тела, то оно (как уже упоминалось) окружало дух лишь словно легкая дымка. Она была невысокого роста, с восточными чертами лица; ее глаза обладали пронзительным взглядом провидицы, выразительность которого еще больше подчеркивалась тенью длинных темных ресниц и бровей. Она была цветком света, жившим лишь лучами.

Эшенмайер так писал о ней в своих «Мистериях»: «Ее естественным состоянием была кроткая, приветливая серьезность, всегда настроенная на благоговение и молитву; в ее глазах было нечто призрачное, но, несмотря на множество страданий, они всегда оставались чистыми и ясными. Взгляд ее был пронзительным; прямо посреди разговора он мог внезапно измениться, начинал метать искры и устремлялся в одну точку – что всегда служило знаком того, что ее внимание приковано неким потусторонним видением, – а тотчас после этого она продолжала беседу.

Ее телесная жизнь, как я заметил уже при первой встрече, не сулила быть долгой, и ни в коем случае нельзя было ожидать такого восстановления, чтобы она смогла заново научиться переносить все внешние воздействия. Без видимых нарушений в функциях органов, ее жизнь казалась лишь тлеющим фитилем. Она была, как очень верно выразился Кернер, существом, застигнутым процессом умирания, но удерживаемым в теле магнетической силой. Ее дух и душа часто, казалось, пребывали в иных сферах, в то время как душа все еще оставалась привязана к телу».

8. Ее отношения с физическим внешним миром

Описанные здесь воздействия природных веществ на внешнюю нервную систему госпожи Х. объясняются главным образом тем, что в магнетической жизни внешняя нервная система становится столь же интенсивной, как внутренняя – в жизни бодрствующей. В магнетической жизни нервный дух легко высвобождается, и все свойства и силы, таящиеся в природных субстанциях и остающиеся неощутимыми для связанного нервного духа в состоянии бодрствования, теперь в один миг открываются освобожденному нервному духу и вызывают в нервной системе потрясения, соответствующие присущим им свойствам; напротив, в бодрствующей жизни нервный дух сохраняет максимально возможное равновесие со всеми природными субстанциями.

Воздействие минералов

Еще в ранние периоды болезни нашей ясновидящей было замечено исключительно сильное воздействие на нее стекла и горного хрусталя. Из сомнамбулического состояния ее всегда можно было пробудить с помощью стекла, а позднее – горного хрусталя; если же последний оставляли надолго лежать на ее подложечной ямке, то наступало полное каталептическое окоченение всех ее конечностей. Такое же воздействие оказывал на нее песок. Даже долгое стояние у стеклянного окна вызывало это каталептическое оцепенение. Запах песка или кремнезема (кремниевой земли) всегда благотворно влиял на ее нервы, для нее они источали совершенно особый, ароматный запах. Следуя за этим запахом, она часто подходила к окнам и нюхала их. Она ощущала этот запах главным образом подложечной впадиной, и оттуда он благотворно разливался по всему телу. Однажды ее долго не могли найти, и наконец обнаружили на чердаке дома в каморке, где хранился песок: она сидела на куче песка и не могла с нее спуститься, так как совершенно окоченела. То же самое происходило, если она, не думая о последствиях, садилась на скамью или ступеньку из песчаника.

Запах большинства камней, относящихся к кремниевому семейству, она называла приятным; эти камни, обладающие благодаря кремнезему такой твердостью, что высекают искры из стали, все в большей или меньшей степени вызывали у нее ту самую мышечную ригидность – словно своего рода окаменение. Сильнее всего это делал, как уже отмечалось, горный хрусталь, который часто содержит 99 процентов кремнезема и может рассматриваться как чистый кристаллизованный кремнезем, как его идеальный представитель. В меньшей степени это наблюдалось при контакте с гранатом, волосатиком (кварц-волосатик), аметистом, благородным опалом, окаменелым деревом, базальтом, базальтовым туфом и некоторыми другими камнями, принадлежащими к этому семейству.

Химически противоположная кремнезему плавиковая кислота и здесь составляла контраст. Если кремнезем вызывал в ней оцепенение, лишал ее магнетического влияния и поддерживал бодрствование мозга, то плавиковый шпат, напротив, вызывал величайшую мышечную расслабленность, вплоть до ощущения, будто у нее в животе вода, и ясное снободрствование, но при спящем мозге – состояние, из которого ее вновь выводил кремнезем (горный хрусталь) как противоположность; точно так же, как только намагниченная вода снимала ту мышечную ригидность, в которую повергал ее столь твердый сам по себе кремнезем. Бодрствование и внешнюю ясность у нее лучше всего вызывал именно светлый горный хрусталь, даже превосходя в этом искусственно созданное стекло, тем самым подтверждая свою световую природу «как самое лучезарное и наиболее близкое к свету явление в мире камней».

Белый тяжелый шпат (сульфат бария) также превосходно снимал судорожное искривление ее конечностей; в любом положении он оказывал на нее исключительно благотворное и согревающее действие. Однако это благотворное тепло, если использовать прокаленный тяжелый шпат, могло перерастать в сильнейшее раздражение ее сосудистой системы и жестокую лихорадку. При прокаливании тяжелого шпата в контакте с углем из него изгонялась кристаллизационная вода и часть серной кислоты, а взамен оставалась сернистая баритовая земля. Приятное ощущение, которое оказывал на нее барит, вероятно (если вспомнить здесь химические элементы), усиливалось до наивысшего возбуждения, в особенности нервов диафрагмы, из-за соединения его с углекислотой в витерите, что вызывало у нее безудержный смех. Вероятно, именно из-за этого влияния углекислоты каррарский мрамор также вызывал у нее оживленные мышечные движения, и она говорила: он пронизывает ее насквозь, она его терпеть не может, потому что он заставляет ее непрерывно двигаться, хотя он ей и не противен.

Нельзя отрицать, что многие из проведенных опытов привели бы к еще более значимым результатам, если бы мы прикладывали применяемый минерал на более долгое время и к другим частям тела этой женщины, в особенности к подложечной ямке, и если бы это делалось не в бодрствующем (по крайней мере, с виду бодрствующем) состоянии, как это происходило обычно, а в сомнамбулическом. Но я как врач никак не мог взять на себя ответственность слишком долго подвергать эту крайне легко возбудимую женщину таким сидерическим влияниям: я избегал подложечной впадины как центральной точки ганглионарной системы и всегда заставлял ее держать камни в левой руке, которая, по ее словам, была гораздо чувствительнее правой. Это напомнило мне мнение древних, которые приписывали алмазу и агату упомянутое выше действие главным образом лишь тогда, когда их носили на левой руке. По той же причине, и чтобы не тревожить ее сомнамбулическую жизнь, я никогда не давал ей камни для исследования в часы ясного снободрствования; кроме того, результаты казались мне более естественными и применимыми к другим людям, когда они были получены в ходе опытов в обычном бодрствующем состоянии.

Как только мы замечали у нее судорогу или иное неблагоприятное влияние камня, его тотчас убирали из ее руки, хотя при более долгом контакте он, возможно, вызвал бы и другие явления. Она сама однажды сказала, что камни следует оставлять ей дольше, потому что некоторые действуют очень медленно: сначала влияют только на кисть, затем на руку, и лишь потом воздействуют на отдаленные части тела. Как правило, она чувствовала влияние сначала в кисти и руке, что чаще всего описывала как ощущение мурашек, бегущих по руке; затем это влияние передавалось от руки в желудок, перетекая из руки в солнечное сплетение, и лишь оттуда воздействие распространялось на отдаленные участки тела: на легкие, сердце, глаза, мозг и так далее. Для того чтобы проверить, насколько влияние одного минерала сильнее или слабее другого, было бы также желательно всегда использовать в опытах куски одинакового размера; однако куски одинакового размера в минералогических коллекциях найти невозможно.

Чтобы предотвратить возможные возражения – мол, различное действие минералов было продиктовано главным образом теми представлениями о действии каждого конкретного минерала, которые магнетизер составил себе заранее, – я провел с рядом сильнодействующих минералов (таких как платина, медь, магнитный железняк, тяжелый шпат, горный хрусталь, витерит и др.) опыты следующим образом:

Я велел дать в руку ясновидящей нить длиной в пять локтей, которая была протянута через закрытую дверь. За закрытой дверью другой человек, по своему выбору и без моего ведома о том, какой именно камень он берет, в разное время привязывал нить к минералам, один за другим, тем самым приводя их в связь с ясновидящей, находившейся в комнате; я же молча наблюдал за ней и записывал свои наблюдения.

Результат (как выяснилось затем из записанного описания и лишь позже ставшей мне известной последовательности, в которой минералы соединялись с нитью) оказался в точности таким же, как если бы ясновидящая брала виденный мной минерал в левую руку, только наступал он медленнее.

Вода, в которую я лишь ненадолго клал минералы, действовала таким же, хотя и более мягким образом, как и сами минералы, давали ли ей эту воду внутрь или капали на левую руку. Наиболее поразительным образом это проявилось с водой, в которую я положил витерит. В этой воде, ставшей для нее минеральной, химия наверняка не обнаружила бы никаких иных составных частей, кроме тех, что присущи обычной колодезной воде, которая, однако, не оказывала на эту больную подобного действия. Это может также указывать на то, что многие минеральные воды обязаны своим зачастую весьма поразительным действием не только лишь осязаемым химическим компонентам. От витерита, пролежавшего в воде столь короткое время, ничего не растворяется, но его дух (присущий ему особый невесомый флюид, жизнь,[«Бур» Ван Гельмонта]) мог, подобно магнетическому флюиду, соединиться с водой.

Опыты проводились и в другой форме: ясновидящей давали в левую руку ореховую лозу (рудоискательную лозу), а также маятник из того же дерева, и позволяли им реагировать на подложенные внизу минералы. Это также полностью подтвердило результаты тех опытов, в которых минералы давались ей прямо в левую руку. Те минералы, которые, будучи вложенными в ее руку, не оказывали на нее никакого воздействия, не притягивали ни лозу, ни маятник, и наоборот. Так, платина продемонстрировала мощное притяжение, бурый железняк – очень сильное притяжение, золото – сильное притяжение, серебро – слабее, гиацинт – очень сильное притяжение, змеевик – притягивающее, оливин – сильное притяжение; полевой шпат с порфиром останавливает маятник, не притягивает, то же самое – горный хрусталь. Зеленый полевой шпат притягивает, витерит тоже; глинистый сланец безразличен, тяжелый шпат притягивает мягко, лучистый камень (актинолит) – сильно.

Таким образом, лоза или маятник оказались лишь видимым указателем сидерической силы, воздействующей на нервы, которая, казалось, соединялась с неким духовным флюидом, струящимся из нервов через эти указатели.

Возможно, было бы надежнее проводить лишь по одному опыту в день, ибо ясновидящая не всегда сохраняла одинаковую предрасположенность к подобным впечатлениям. Однако опыты всегда ставились в те часы, когда эта предрасположенность проявлялась сильнее всего: по вечерам. Если бы в день делали только один опыт, то в интересах самих экспериментов следовало бы опасаться, что больная утратит свою восприимчивость раньше, чем они будут завершены.

Воздействие воды

Если госпожа Х. держала руки в воде, она вскоре слабела; днем она совершенно не могла пить никакую жидкость любого рода, от этого у нее каждый раз начиналось головокружение. Но как только солнце садилось, она могла пить много жидкостей без всякого дискомфорта.

Днем же, даже в самую сильную жару, она не испытывала жажды.

Пассы, которыми я намагничивал стакан воды, она в полубодрствующем состоянии видела в воде более темными, чем сама вода. В состоянии глубокого сомнамбулизма она видела их совершенно светлыми и благодаря этому, не зная того заранее, безошибочно называла количество пассов, которыми я намагнитил стакан воды.

Всякий раз, когда ее (в здешнем магнетическом состоянии) хотели посадить в ванну, проявлялось странное явление: все ее конечности, а также грудь и живот, начинали непроизвольно подпрыгивать, обретали полнейшую упругость, так что вода постоянно выталкивала ее на поверхность. Помощницы, бывшие при ней, изо всех сил пытались насильно удержать ее под водой, но ее упругая сила всегда стремилась вверх, удержать ее на дне было невозможно; и если бы ее бросили в реку, она, вероятно, так же не пошла бы ко дну, как пробка.

Здесь приходят на ум испытания ведьм водой, когда те, вероятно, находясь в магнетическом состоянии, точно так же не тонули в воде и вообще вели себя на весах вопреки законам гравитации.

Когда госпожа Х. пробуждалась от магнетического экстаза, тяжесть физических тел поражала ее больше всего. Однако люди, которые казались нам легкими, часто представлялись ей более тяжелыми, чем другие, обладавшие более крупным телосложением. Она осознавала, что бывает тяжесть и без материи, она познала моральную тяжесть.

Ранее уже упоминалось, что когда я подносил свои пальцы к пальцам госпожи Х., она непроизвольно следовала за ними, как железо следует за магнитом, и что таким образом ее можно было поднять вверх вопреки всем законам тяжести.

Воздействие растений

Замечу здесь лишь, что растения, как и минералы, давались ясновидящей в руку всегда лишь на короткое время, и при этом названия их не сообщались.

Как и на большинство снободрствующих, лавр оказывал на нее исключительно сильное магнетическое воздействие, и здесь вновь подтверждается причина его древнего использования в Дельфийском храме, где Пифия, прежде чем изречь свои пророчества, трясла лавровое дерево, вероятно, чтобы усилить свое внутреннее жизненное движение, а затем садилась на треножник, увенчанный лавровыми ветвями. В храмах Эскулапа и некоторых других лавр также использовался главным образом для того, чтобы вызывать сон и сновидения. На ясновидящую он действовал как сильное снободрствующее средство.

Особенно сильным отводящим средством для магнетического флюида и здесь в очередной раз зарекомендовала себя орешника (лещина), которая именно поэтому с давних пор использовалась в народе в качестве лозы. Совсем недавно я видел, как одна здоровая в остальном женщина, которая совершенно не верила в действие лозы и не думала о нем, при взятии ее в руки ощутила оцепенение в кистях и руках. На ясновидящую лещина действовала противоположно лавру, полностью пробуждая ее и лишая всякой магнетической силы.

При воздействии многих растений бросалось в глаза, что в новых сочинениях их уже не найти, тогда как они описаны в старых, забытых травниках, причем именно с тем действием, которое указывала эта сомнамбула. Из этого я заключаю не столько то, что действие этих растений было забыто случайно, сколько то, что эти мягко действующие растительные вещества уже не могут оказывать никакого влияния на наше нынешнее поколение, все больше отдаляющееся от природы, и что теперь, как это действительно и происходит, требуются все более радикальные растительные вещества, в частности растительные яды (как и яды из минерального царства), чтобы произвести хоть какой-то эффект.

Воздействие веществ животного происхождения

При опытах с немногими веществами животного происхождения соблюдалась та же процедура, что и при экспериментах с минералами и растениями.

Здесь особенно поразительно было то, что некоторые из этих веществ, как это часто бывало и с растениями, проявляли воздействия, описанные лишь в трудах прошлых веков. Так, например, коготь лося вызывал припадок, очень похожий на эпилептический. Однако в древности этот орган животного очень хвалили как средство против эпилепсии, и, по словам многих естествоиспытателей, лось якобы часто подвержен эпилептическим припадкам.

Использование этого когтя против эпилепсии и вызывание им же самой болезни и здесь напоминает о гомеопатии; рог серны смягчал судороги, и с этим могло бы согласоваться то, что в Тироле из этого рога часто делают кольца, которые хвалят как средство от судорог и продают под названием «судорожных колец».

Паутина, скатанная в шарик (причем она не знала, что это такое), вызывала у нее покалывание в кисти и вдоль руки, а затем ощущение бегающих мурашек (формикацию) в руке; также она вызывала у нее такое беспокойство во всем теле, что ей приходилось непроизвольно двигаться.

Столь глубокое воздействие паутины на нервную систему, возможно, перекликается с доказанной эффективностью этого вещества при перемежающихся лихорадках. Говорят, в Америке народ использует паутину черного паука при самых разнообразных формах опьянения.

Светящиеся светлячки действовали на ясновидящую так же, как фосфоресцирующее дерево: и то, и другое вызывало у нее магнетический сон.

Чтобы не утомлять читателя, я не буду приводить здесь все опыты во всей их полноте, а вместо этого предложу благосклонному читателю то, что так остроумно написал о них Шуберт.

9. О соприкосновении ясновидящей с различными телами (статья Шуберта)

История магнетического ясновидения и некоторых родственных ему состояний болезненной природы открывает нам глубокие взгляды на тайну постоянного живого обмена нашего собственного существа с элементами внешней земной природы. Если душа еще сама мощно движет телом и властвует над ним, тогда движущие силы внешней природы едва ли способны заметно на него воздействовать; но если душа отпускает поводья, которыми обычно направляла этих коней своего телесного существа – возможно, потому, что она (как это проявилось у ясновидящей из Преворста) оттянула всю свою движущую силу в глубины иного, духовного региона, – тогда вместо нее на покинутое, но все еще восприимчивое к жизни тело начинают воздействовать формообразующие и движущие силы внешней природы: те самые силы, что сформировали камень или дали рост растению и животному.

Самые удивительные факты, относящиеся к этому предмету, дают нам опыты с прикосновением к самым различным телам ясновидящей из Преворста, чью историю Юстинус Кернер, не страшась непонимающих суждений так называемых благоразумных людей, излагает с глубокой добросовестностью.

Эти опыты были инициированы самой больной, которая, казалось, удовлетворяла или обманывала ими глубоко ощущаемую телом потребность в движущем и живительном влиянии; в таком влиянии, которое связанная в более глубоком духовном регионе душа могла дать своему телу лишь в очень несовершенной мере.

Судороги, а также оцепенение, вызываемые прикосновением различных внешних тел, часто казались тяжелобольной столь благотворными по своим последствиям, что она сама настаивала на повторении опытов и инициировала их. Мы приведем здесь в качестве примера лишь некоторые из них:

Самый ослепительно сверкающий из всех камней, наделенный многообразным принципом свечения, алмаз, странным образом действовал на глаза ясновидящей. Когда ей в руку клали почти невесомый, неоправленный камешек, ее глаза непроизвольно и необычайно широко раскрывались, зрачки неподвижно застывали, и при этом одновременно наступало оцепенение левой руки и правой ноги. Когда это действие снималось прикосновением тяжелого шпата, появлялось непроизвольное вращение глаз. – Рубин вызывал сначала боль в руке, затем беспокойное, непроизвольное движение, и наконец – чувство холода и тяжести в языке, который мог говорить лишь нечленораздельно. Совершенно противоположным образом действовал углекислый барит, или витерит; его непосредственное прикосновение, равно как и вода, в которой такой камень недолго лежал, вызывали возбуждение диафрагмы, приводившее к непроизвольному, судорожному смеху и постоянному безвольному движению языка. – Горный хрусталь, положенный на подложечную ямку, вызывал полное оцепенение тела от затылка до пальцев ног. Однако в этом состоянии, в котором больная лежала как бы окаменевшей, она чувствовала себя хорошо. – Прикосновение авгита вызывало у больной чувство, будто из ее руки вытягивают все силы; наступал глубокий обморок, из которого она, впрочем, благодаря приближению витерита, пробуждалась очень веселой. – Тяжелый шпат вызывал во всех членах совершенно необычное чувство легкости; в исландском шпате, как ей казалось, заключался своеобразный внутренний рост, делавший ее светлее; первичный известняк пронизывал все члены неприятным раздражением, заставлявшим ее постоянно двигаться. При прикосновении к желтому плавиковому шпату она чувствовала во рту кисловатый привкус. Этот камень повергал ее в магнетический сон, от которого она иногда могла на некоторое время уберечься лишь тем, что пристально смотрела на стекло (на оконные стекла). – Лава оказалась совершенно бездейственной; напротив, прикосновение поваренной соли, которую она без всякого вреда употребляла с пищей, вызывало жжение в горле и судорогу в шее и руках; золото не вызывало судорог (как большинство других металлов), но приводило к необычайному потягиванию конечностей, а затем, при хорошем самочувствии, к скованности мышц; магнитному железняку в соединении с плавиковым шпатом она приписывала веселящее (поднимающее настроение) действие.

Среди растений уже посвященный древними Аполлону лавр своим прикосновением, более чем другие, оказывал на эту больную поразительное влияние, погружая ее в состояние снободрствования, и схожим образом действовала рябина. Прикосновение к неспелому грецкому ореху приводило ее, помимо прочего, в душевное состояние комфорта, в котором она чувствовала себя преисполненной благосклонности ко всем людям.

У этого класса органических тел, чье воздействие на организм, их целебные или ядовитые свойства мы знаем достаточно точно из наблюдений как древнего, так и нового времени, оказалось совершенно поразительным то, что их известное действие проявлялось у больной, как правило, гораздо сильнее, если она лишь касалась их рукой, нежели когда принимала их внутрь (в качестве пищи или лекарства). Держание в руке двух стеблей спаржи уже через несколько минут весьма заметно повлияло на выделение мочи; шпинат, употребление которого в пищу лишь наводило ее на мысль о таящейся в нем одурманивающей силе, будучи взятым в руку (два свежих листа), вызывал совершенно явное, ощутимое онемение в передней части головы (в головном мозге). Прикосновение к цветам и ботве картофеля с синими цветками вызывало не только оцепенение и склонность ко сну, но и ту изжогу и чувство слабости (вялости) в желудке, которые часто возникают после употребления в пищу еще не вполне созревшего картофеля. Прикосновение к листьям хмеля одурманивало ее, к коровяку – вызывало кашель; запах календулы был для нее благотворным лекарством от головной боли; пар от настоя возвращал речь, утраченную из-за судорог. Прикосновение руки к зеленой, соскобленной коре бузины вызывало у нее испарину без повышения температуры тела; белая глухая крапива, ранее применявшаяся против болезней селезенки, вызывала боли в области селезенки; белая лилия приятно охлаждала и вызывала в душе образы и ощущения сновидения.

Это необычайное действие простого соприкосновения с ладонью наиболее ярко проявлялось у ядовитых растений. Один гран корня белладонны, положенный ей в руку, вызывал головокружение, расширение зрачков и спазмы в горле, на что у здорового человека едва ли хватило бы и двойной дозы, принятой внутрь; лист белены вызывал оцепенение и чувство паралича; маковые коробочки – сон.

Так в этом, несомненно болезненном и исключительном случае, обнаружилось, на какую высокую чувствительность и подвижность способно живое человеческое тело под воздействием растительных веществ – влиянием, обычно остающимся незамеченным, – если те персты, что обычно извлекают звуки из этого многострунного инструмента, если душа отказалась от своего привычного воздействия, и глубокая ночная тишина делает слышимым даже легчайшее дуновение над этими струнами. Тело человека, этот микрокосм, а через него и душа, в живом соучастии воспринимает тогда все движения, которые из невидимого центра проходят сквозь видимую стихию: соучастие как в неведомых доселе болях, так и в небывалом наслаждении.

10. Воздействие невесомых материй Воздействие солнца

Солнце оказывало на госпожу Х., пока она находилась в Вайнсберге, лишь следующее воздействие: если госпожа Х. ложилась в постель головой на запад, у нее наблюдалось непрерывное менструальное кровотечение. Если она лежала головой на юг, оно было регулярным. Если менструация задерживалась, ей достаточно было лечь головой на запад, чтобы она возобновилась. В одном из мест, где она всегда спала головой на запад, у нее была непрерывная менструация. Во сне она назвала причину этого, но на ее слова не обратили внимания.

Поскольку солнечный свет постоянно вызывал у нее головную боль, во сне она потребовала, чтобы ей на солнечное сплетение (подложечную ямку) клали стекло всякий раз, когда на нее снова будет светить солнце. Как только это сделали, она стала вполне сносно переносить солнечное влияние. Благодаря этому вновь наступала более сильная изоляция от внешнего мира.

Воздействие электричества

Во время грозы госпожа Х. чувствовала лучи молнии в основном в нижней части живота. Молнии, которых мы вообще не видели, она всегда видела через железную печь. Да и в остальном она всегда чувствовала молнии раньше, чем другие их видели. Они вызывали у нее ощущение давления на все тело. Во время самой вспышки молнии все нервы ее тела приходили в непрерывное колебательное движение.

Если в наэлектризованном воздухе двигать пальцами по направлению к ней, она видела, как из них исходят маленькие молнии в виде дуг. У мужчин она видела эти молнии светлыми, у женщин цвет луча отдавал в синеву. Также из глаз людей, если они двигались, она видела исходящие светящиеся лучи: у мужчин в ярком свете, у женщин – в голубоватом. Вода, выпавшая во время грозы, вызывала в ней необычный жар, и она была не в состоянии ее пить. Дождевая вода, пролившаяся без грозы, казалась ей мягкой и приятной для питья.

Если госпоже Х. давали железо в правую руку, а медь – в левую, это вызывало у нее удары, которые проходили с правой стороны на левую через сердце. Если же медь соединяли с железом и давали эти соединенные металлы ей в левую руку, она чувствовала течение, поднимающееся от левой кисти в руку, а затем спускающееся по всей левой стороне и ноге.

Напротив, одно лишь прикосновение к меди она переносить не могла, а прикосновение только к железу оказывало на нее иное воздействие. (См. опыты с металлами.)

Если по железу проводили каким-либо другим металлом – например, по железному стержню, в то время как она держала его за конец, – и если эти пассы делались не по направлению к ней, а от нее, она чувствовала в себе сильные притоки энергии. Их можно было еще больше усилить, если проводить по железу двумя металлами одновременно.

Такое натертое другим металлом железо она легко отличала от нетронутого тем, что оно притягивало ее пальцы, когда она проводила ими по нему, и говорила, что чувствует, как от этого железа в ее пальцы втекает лишь дух другого металла, после чего железо вновь становится обычным.

В зависимости от того, каким металлом проводили по железу, оно притягивало ее сильнее или слабее, и тем чаще или реже ей приходилось проводить по нему пальцами, чтобы вновь освободить его от чужеродного духа металла.

На этом можно было бы основать некое гальваническо-электрическое устройство, которое, несомненно, оказывало бы влияние при многих болезнях. Это должны были бы быть стержни из различных металлов, которые терлись бы о другой металл с помощью механического приспособления, в то время как больной находился бы с ними в контакте. Воздействие можно было бы еще усилить, если бы эти стержни были установлены над проточной водой или, за неимением таковой, просто над водой.

Окно у нее должно было оставаться открытым днем и ночью, даже в самую сильную зимнюю стужу. Она говорила: из воздуха она втягивает в себя некое особое вещество, которое служит ей для поддержания жизни, некий живой, животворящий принцип. Несомненно, воздух, столь родственный солнечным лучам, также является носителем жизненного потока свыше. Она также утверждала, что в воздухе есть вещество, которым пользуются духи, чтобы сделать себя слышимыми и видимыми, и что это вещество вредно для нее, но при ясном небе его в воздухе больше, чем при пасмурном. На других людей оно тоже действует не лучшим образом, но остается для них неощутимым.

Парацельс говорит: «Человек взят из четырех стихий и ими питается, но не только зримо – через желудок, но и незримо – через магнетическую силу, которая разлита во всей природе и посредством которой все отдельные члены втягивают в себя свою особую пищу. Посредством этой силы человек втягивает в себя хаос извне, и отсюда проистекает заражение человека через воздух».

11. Внутренняя жизнь – Духовное зрение Человеческий глаз

Всякий раз, когда госпожа Х. смотрела в правый глаз человека (при этом духовный взор ее собственного глаза обострялся до высшей степени, и под конец она каждый раз вздрагивала, словно от электрического удара), она видела в нем, позади своего собственного отражающегося там образа, еще один образ, который смотрел на нее, но который не был полностью похож ни на ее собственное отражение, ни на образ того человека, в чей глаз она смотрела. Она считала его образом внутреннего человека того, кому она смотрела в глаза.

У некоторых этот внутренний образ казался ей более серьезным, чем внешний, или наоборот, и это всегда соответствовало характеру человека, в чей глаз она смотрела; у иных он был прекраснее, просветленнее, чем внешний. Если она смотрела в левый глаз человека, то в нем всегда в виде образа представал его внутренний телесный недуг – например, желудок, легкие или то, что было в нем больно, – а вместе с тем и средство для исцеления. В моем левом глазу она видела предписания для себя самой. У человека, имевшего только левый глаз, она видела в нем как внутреннего человека, так и его телесный недуг, а также предписания против него.

В правом глазу животных (например, собаки или курицы) она видела голубоватый огонек – несомненно, то бессмертное в животном, душу, то самое, о чем Шуберт говорит: «Часто скрытый от глаз тайный мир выступает из глаза животного, словно вопрошающе и отвечающе глядя на человека, хотя бы на мгновения, как через распахнутые врата, соединяющие оба мира. И часто кажется, что из глаза напрасно замученного или умирающего от рук человека животного пробивается луч преходящего, глубокого самосознания, который станет твоим помнящим свидетелем при переходе из этого мира в мир иной».

Она говорила, что, по ее мнению, видит этот второй образ в глазу человека не обычным зрением, а духовным оком, которое сокрыто в плотском, как она говорила и о видении духов. Как мыльный пузырь, как зеркало (см. ниже), как у Якоба Бёме созерцание полированной металлической поверхности магнетически пробуждало его внутреннюю жизнь, так и здесь, по-видимому, главным образом действовало созерцание человеческого глаза.

«От внезапного взгляда на оловянный сосуд Якоб Бёме пришел в состояние, когда он был введен в самую сокровенную основу или центр тайной природы и мог, так сказать, заглянуть в самое сердце и самую сокровенную суть всех творений». («Жизнь Бёме» А. фон Франкенбаха.) «Подобное познание, – говорит Бёме, – я зрю не плотскими очами, но теми очами, где жизнь зарождается во мне; в них для меня открыты врата рая и ада, и новый человек созерцает всё посреди сидерического рождения, и пред ним открыты внутренние и внешние врата».

Стекло и зеркало

Эти блестящие предметы также пробуждали ее духовное око.

Она рассказывала, что два года назад случайно посмотрела в стакан с водой, стоявший на столе, и увидела в нем экипаж; она в точности описала и сам экипаж, и сидевших в нем людей, и лошадей, заметив, в частности, что у одной лошади на голове была отметина, а у другой нет. А через двадцать минут экипаж, в точности такой, как она описала, с теми же людьми и лошадьми, проехал по шоссе со стороны Б. В то время она часто смотрела в стакан и всегда видела в нем людей, проходивших внизу мимо дома, куда она не могла заглянуть.

Зрение подложечной впадиной (солнечным сплетением)

Следующее явление, вероятно, сродни тому, когда снободрствующие лица способны читать (или, скорее, распознавать посредством чувства) написанное, если положить его им на подложечную ямку. Я дал госпоже Х. в левую руку, когда она находилась в видимом состоянии бодрствования, две бумажки, которые я плотно сложил и тайно написал на них текст. На одной было написано: «Бог есть!», на другой: «Бога нет!», и попросил ее различить, чувствует ли она что-нибудь от одной или от другой. Через несколько минут она подала мне ту, на которой было написано: «Бог есть!», и сказала: «От этой я что-то чувствую, другая оставляет во мне пустоту». Я повторял этот опыт еще четыре раза, и результат всегда оставался неизменным.

Затем я написал таким же образом на одной бумажке: «Духи существуют!», а на другой: «Духов не существует!». Она положила одну из них на подложечную ямку и вскоре сказала: «На этой написано: духи существуют!»

Тогда я снова написал на бумажке: «Б–р, ты бы его увидел». Она положила ее на подложечную ямку и через несколько минут сказала: «Она делает меня грустной; если бы я оставила ее лежать долго, мне пришлось бы плакать». Она спросила, можно ли ей это прочесть; я позволил, и когда она прочла, то сказала, что это никак не могло сделать ее грустной, и хотела снова положить ее на место. Она сделала это, но вскоре вновь сказала: «И все же это так, это делает меня грустной».

(Спустя почти год письмо от этого человека, которое я дал госпоже Х. завернутым в бумагу для «прочувствования», причем она не знала, что это такое, оказало на нее такое же воздействие, но причина этого осталась для нее и для меня загадкой. То же самое в ней всякий раз вызывало присутствие самого этого человека.)

Я написал на листочке: «Твое милое дитя Альберт». Когда она подержала его несколько минут на подложечной впадине, она очень приветливо улыбнулась и сказала: «Это делает меня совершенно радостной, это от моего ребенка, я должна видеть это постоянно».

Затем я велел ей приложить еще две подобные бумажки, и она сказала, что больше ничего не чувствует, что теперь, в отличие от прежних бумажек, ей приходится размышлять о том и о сем, думая, что бы это могло значить; эта сила в ней словно истощилась, и теперь ей приходится думать мозгом.

Во сне она сказала об этом чувстве: «Это происходит благодаря дару предчувствия, который пребывает в духе, а не в душе».

Мой друг Т. (которого она в сомнамбулическом состоянии называла не иначе как «каменным человеком», поскольку он часто приносил ей для опытов минералы из своего кабинета) тайно поручил мне написать на бумажке, скрытой от нее: «Каменный человек Т.», и дать ей, чтобы она положила ее на подложечную ямку. Так и сделали, и через короткое время она впала в судороги, словно прошла по целой лестнице спазмов, как это бывало при воздействии самых разных камней, и перешла в полубодрствующее состояние. Я спросил ее в этом состоянии, что она почувствовала в бумажке, и она ответила: «Ты знаешь это не хуже меня, разбуди меня, и я скажу». Когда ее пробудили с помощью горного хрусталя, она сказала: «Я не чувствую ничего, кроме камней, я вынуждена постоянно думать о камнях, я должна убрать это, иначе у меня снова начнутся судороги».

Затем я вновь тайно написал на бумажке (присутствовало несколько любопытных) имя ее ребенка и свернул ее. Через некоторое время после того, как она подержала ее на подложечной ямке, она приветливо сказала: «Это от моего ребенка». Но чтобы почувствовать это, ей потребовалось гораздо больше времени, чем раньше.

Когда она снова бодрствовала, я написал на бумажке: «Твой ребенок проглотил иголку!». Она положила ее на подложечную ямку и сказала: «Я вынуждена все время с грустью думать о моем ребенке, ведь он не умрет?».

Я дал ей свернутую бумажку, на которой стояло мое имя. Она положила ее на подложечную ямку и вынуждена была уснуть. Бумажка, на которой стояло имя неприятного ей человека, вызывала в ней чувство гнева.

Бумажка, на которой было написано: «Ты должна поехать в Кюрнбах», вызывала в ней чувство глубокой тоски. Это примечательно потому, что наяву она выказывала сильное желание поехать туда, а во сне – страх.

Записка, на которой было написано «tuo fratello» (итал. твой брат), и другая, на которой было написано «твой брат», вызывали у нее одинаковое чувство, связанное с ее братом, хотя она не понимает ни слова по-итальянски.

Я скрытно написал на бумажке: «Наполеон». Она положила ее на подложечную ямку и через несколько минут сказала: «Я больше ничего не чувствую, кроме того, что в моей голове постоянно крутится мелодия марша, и я должна ее спеть». И она действительно начала петь марш. Повторные опыты давали тот же результат, что является абсолютно чистым фактом.

Рисунок дерева, дома, сада, которые я рисовал пером на разных бумажках и которые она прикладывала к подложечной ямке, она распознавала мгновенно.

Кто сам не наблюдал все эти явления, тот не может и не должен им верить, но при этом пусть всегда добавляет: что он сам при этом не присутствовал.

Видение внутренних органов

Видение внутренних органов, особенно больных, в магнетическом сне было для госпожи Х., как и для всех снободрствующих, делом обычным. Приведу лишь следующие примеры такого ясновидения:

Однажды, еще до наступления собственно магнетического сна, по-видимому, в состоянии бодрствования, у госпожи Х. закрылись глаза, и она не могла их открыть. Она сказала, что видит в области желудка медленно движущееся солнце, и хочет лишь одного – суметь открыть глаза, чтобы больше не видеть этого солнца. Это видение медленно движущегося солнца в области солнечного сплетения случалось у нее и позже. Ниже можно прочесть, что она сама говорила об этих медленно движущихся в данной области кругах.

Часто она также говорила, что видит все нервы во всем теле светящимися, и описывала ход многих из них совершенно анатомически правильно.

У людей, потерявших какую-либо конечность (например, руку или ногу), она видела полную форму утраченной части тела – то есть всю конечность целиком – все еще сохраняющейся в образе нервного духа на теле, точно так же, как она видела умерших людей (см. вторую часть) без земной телесности, в образе нервного духа, как духов в той форме, которую они имели при жизни.

Из этого, несомненно, интересного феномена можно, пожалуй, сделать вывод: когда люди, потерявшие конечность, скажем ногу, утверждают, что все еще чувствуют ее присутствие, это явление проистекает из того, что данная конечность в нервном духе все еще невидимо присутствует и по-прежнему связана с остальным видимым телом. Это также является самым поразительным доказательством того, что форма сохраняется нервным духом даже после разрушения видимой оболочки (см. ниже вторую часть). Старый теософ Этингер говорит: «Земная оболочка остается в реторте, а формообразующий елей исходит как дух, обладающий совершенной формой, но лишенный материи».

Видение духов-хранителей

Как и все сомнамбулы и многие живущие внутренней жизнью люди, госпожа Х. имела своего зримого духовного наставника (духа-хранителя).

О явлении своего духа-хранителя (который во всем был для нее видимым проводником) госпожа Х. никогда не могла говорить без глубокой душевной боли, но и о других явлениях и сообщениях из мира духов она всегда говорила с большой неохотой. Зачастую ей стоило величайших усилий заговорить об этом, и без принуждения этого не случалось никогда. Если она не проговаривалась случайно или если на нее не давили, она часто умалчивала о самом поразительном из того, что с ней происходило.

Однако это ви́дение, очевидно, также причиняло ей внутренние страдания и пагубно сказывалось на ее физическом состоянии. Ее полную непредвзятость и твердую убежденность могут засвидетельствовать многие достойные люди, которым довелось с ней познакомиться.

Находясь в этих состояниях видения духов, а также при появлении своей наставницы, своего духа-хранителя (своей бабушки, супруги старого Шмидгалля), она всегда утверждала, что совершенно не спит, однако, как уже говорилось, она всегда пребывала в состоянии внутренней жизни. Наставница всегда являлась ей в том облике, который имела при жизни, только более светлом и приветливом, и в одеянии, которого при жизни никогда не носила, – в белом платье со складками и поясом. Голова ее была покрыта тканью, похожей на вуаль, которая проходила прямо по лбу, закрывала все волосы и затем в области ушей спадала вниз, словно покрывало. В таком головном уборе ей являлись все без исключения женские духи.

Уже ранее отмечалось, что однажды у нее было видение, будто ее магнетизирует ее дух-хранитель, при этом, как там уже сказано, проявилось нечто непостижимое: предметы, прикосновение к которым было для нее вредно, словно невидимой рукой изымались у нее и по воздуху переносились в другое место.

Первое случилось здесь еще раз, в три часа ночи. Ощущение этого длилось четверть часа. Она сказала: «Это делалось всеми пальцами. Сначала я почувствовала (как дуновение воздуха) большие пальцы, приложенные к обоим глазам, а остальные пальцы раскинулись лучами по лбу и вискам. Затем этот мягкий пасс крайне медленно опустился вниз; при этом руки духа повернулись так, что большие пальцы оказались вывернуты наружу к рукам, а пальцы, вытянутые как лучи, обратились внутрь, и под конец все пальцы покоились в моей подложечной ямке. Из-за этого магнетизирования я больше не могла открыть глаза, я лежала спокойно и чувствовала себя очень хорошо. Тогда заговорил голос моей бабушки: "Встань и пиши!" Я встала совершенно окрепшей и села за письменный стол. Бабушка сказала: "Итак, как тебя магнетизировали здесь, так твой врач должен магнетизировать тебя и впредь; и когда ты прочтешь это, тебе придет на ум, как тебя магнетизировали, и ты сможешь ему это сказать". Я ответила на это: "Магнетизируй ты меня сама так всегда!" Но она сказала: "Если бы у меня была на это власть, то вскоре прозвучало бы: встань, возьми постель твою и иди домой!"»

Как это уже случалось в один из ее прежних периодов, здесь, в В., она также часто видела позади человека другую, но уже духовную фигуру. Часто казалось, что это дух-хранитель этого человека, а часто – словно образ, отражение его собственной духовной сути.

Так, однажды за спиной одной женщины она увидела фигуру (облачный образ), которая непрестанно подергивалась во всех своих частях и имела такие гибкие конечности, словно они были соединены между собой лишь ниточками. Эта женщина, которую она никогда прежде не видела и не знала, также отличалась странным беспокойным духом.

В другой раз совершенно незнакомый ей человек прошел мимо окна, в которое она смотрела. Он поздоровался с ней, но она быстро отпрянула от окна. Я спросил ее о причине, и она ответила, что увидела позади человека, который только что прошел, мужского, отвратительного на вид духа в сером облачном одеянии. Я навел справки об этом человеке и узнал в нем иногороднего, крайне сварливого и злого человека, который, впрочем, был совершенно неизвестен больной.

Позади одной девочки из моего дома она очень часто видела светлую фигуру мальчика лет двенадцати. Я спросил девочку, был ли у нее родственник такого возраста; она ответила отрицательно. Но вскоре после этого девочка сказала мне, что поразмыслила над моим вопросом, и ей пришло на ум, что ее братику, умершему на третьем году жизни, сейчас было бы как раз двенадцать лет.

Об этом росте духов будет сказано позже.

«В будущем еще будет доказано (говорит Кант в "Грезах духовидца"), что человеческая душа и в этой жизни пребывает в неразрывно связанной общности со всеми нематериальными природами мира духов, что она обоюдно воздействует на них и получает от них впечатления, которых, однако, как человек не осознает, доколе все обстоит благополучно».

Вещие сны

Одной присутствовавшей весьма чувствительной даме госпожа Х. сказала в состоянии бодрствования, после того как та на прощание подала ей руку: «Пусть вам приснится этой ночью, что мне следует принять, чтобы мне стало лучше (она указала на свою задерживающуюся менструацию), и я приму это». Этой даме действительно приснилось ночью, будто она из комнаты, похожей на ее спальню, смотрела в комнату побольше, и там стояла госпожа Х. рядом с восемью кувшинами с минеральной водой, и указала ей на один, на котором было написано «Фахингенская вода», как бы желая сказать, что она (видящая сон) должна употребить ее. Но самым поразительным было то, что в ту же самую ночь госпожа Х. видела точно такой же сон. Она находилась в комнате, которая была скорее длинной, чем широкой (именно такова комната рядом со спальней той дамы, которую госпожа Х., однако, никогда не видела); там стояло восемь кувшинов с минеральной водой, из которых та дама указала ей на один, запечатанный черной смолой, как на тот, из которого ей следует пить для исцеления своего недуга. Она так и сделала, и это принесло желаемый результат.

Образ сновидения здесь был перевернут, как изображение в зеркале.

В одну из ночей ей приснилось, что она видит, как старшая дочь ее дяди в Б. выходит из дома с маленьким гробом на голове. Через семь дней умер ее годовалый ребенок, о болезни которого здесь не знали ни малейших подробностей. Этот сон она рассказала мне и другим сразу же после пробуждения.

В другую ночь госпоже Х. приснилось, будто она переходила вброд воду и несла в руках кусок гнилого мяса; там она встретила госпожу Н., которая в страхе спросила ее: что она собирается делать с этим мясом? Утром она рассказала этот сон, который мы не знали, как истолковать. Через семь дней госпожа Н. разрешилась от бремени мертвым, уже разлагающимся ребенком.

В еще одну ночь ей приснилось: госпожа Л. (которую она никогда не знала и не видела) идет ей навстречу с мертвым ребенком на руках и словно умоляет о помощи. Через шесть недель этой женщине пришлось вызывать искусственные роды. Их следствием стал мертвый ребенок и большая опасность для жизни самой женщины.

Однажды ночью, когда она еще жила в моем доме на нижнем этаже, ей приснилось, вскоре после того как она выпила воды и уснула: в кадке с водой, находившейся на верхнем этаже, куда она никогда не поднималась, лежит нечто, чему там не место, и из-за этого она всю ночь во сне трудилась, вычерпывая эту кадку. Утром она рассказала мне сон, и только к вечеру мне пришло в голову велеть вылить воду из этой кадки; на ее дне обнаружилась очень длинная, совершенно заржавевшая черная вязальная спица. Вполне возможно, что госпожа Х., поскольку она проявляла столь высокую чувствительность к металлам, выпив той воды, получила темное ощущение содержащегося в ней железа, которое затем во сне предстало ей как нечто, не принадлежащее этой воде.

В одну из ночей госпоже Х. приснилось, что она стоит на уединенном острове, а на другой стороне видит своего умершего ребенка в небесной ясности, с венком из цветов на голове и цветущей ветвью в руке. Видение исчезло, она отвернулась и увидела меня рядом с истекающим кровью человеком, которому я оказывал помощь. Этот образ тоже исчез, и теперь она увидела саму себя в жестоких судорогах; а когда она очнулась от этого сна, голос сказал ей: за мной пришли – тут она проснулась и увидела, что это был сон, и меня рядом с ней не было. Эти образы сновидений она видела в ночь на 28 января 1828 года. Образ ее умершего ребенка истолковать сложно, но в ночь на 30 января (сны она рассказала мне утром 29-го) меня позвали к человеку, которого в ту же ночь ударили ножом в грудь, что стало исполнением второго образа из этого сна. Исполнение третьего образа произошло в тот же день в восемь часов вечера, когда меня позвали к ней из-за особенно сильных судорог, которые у нее начались.

Приведу здесь еще одно предвидение, которое она имела не во сне, а в состоянии ясного снободрствования.

6 июля 1827 года она сказала в магнетическом сне после оцепенения: «Я вижу Н. на луне, но он еще живет на земле, я вижу его там словно заранее. Через четверть года он умрет, и мой отец первым узнает о его смерти». Названный ею человек (который в то время был совершенно здоров) умер спустя четверть года, и ее отец в О. первым узнал о его кончине.

Второе зрение (ясновидение)

Известно, что дар второго зрения проявляется эндемически в некоторых местах, как, например, среди жителей шотландских островов и в Дании. В Шотландии люди, обладающие этим даром, имеют так называемый «пронзительный взгляд» (Stechblick). Это тот самый специфический взгляд, когда всё духовное в человеке словно концентрируется в одной точке глаза, которая затем выходит наружу, как бы удлиненная и светящаяся; взгляд, который я часто наблюдал у госпожи Х. в те моменты, когда она видела саму себя или духов. Шотландский ясновидец в момент видения застывает неподвижно, с широко раскрытыми веками, он ничего больше не видит и не слышит (как и госпожа Х. при видении самой себя). Если ясновидец в момент видения прикоснется к другому человеку, то такое же видение возникнет и у того, и даже у животных, к которым ясновидец прикоснется.

То, что это видят и лошади, проявляется в их сильном и быстром испуге, когда всадник или спутник-ясновидец видит какое-либо видение днем или ночью. Лошадь не идет дальше, пока не сделаешь крюк, и вся покрывается потом.

Но часто лошади и сами способны к видениям, в том числе к видению духов, в то время как сидящий на них человек – нет. Известны места, где люди уже не раз видели призраков, и мимо которых лошадей невозможно провести без того, чтобы они не выказывали робости и не покрывались потом от страха. Так и животные, в особенности лошади, испытывают особое чувство беспокойства в местах, где уже столетиями покоятся захороненные люди. В замке Шмидельфельд (близ Гайльдорфа) в 1823 году для лошадей построили новую конюшню; там их охватывало самое жуткое беспокойство, а когда в этой конюшне решили сделать перестройку, из-под ее основания выкопали ряд древних человеческих скелетов.

В Шотландии этот дар второго зрения передается, как некоторые полагают, по прямой линии в одной семье. Ибо там есть родители, обладающие этой способностью, тогда как их дети ею не наделены.

13 января 1827 года, ночью около часа, госпожа Х. впала в магнетический сон и заявила в нем, что через пять минут у нее начнется ужасная судорога. Судорога действительно разразилась, и женщина перешла в полубодрствующее состояние. Я спросил ее: почему у нее возникла эта судорога в столь необычное время? И она ответила: «Я скажу тебе это в следующем сне; если я заговорю об этом сейчас, у меня снова начнутся судороги. Я предвидела это еще в вечернем сне, но ничего не сказала, чтобы не тревожить людей».

Когда она проснулась, я спросил ее, не знает ли она, почему у нее случилась судорога? Она ответила: она это хорошо знает, но я должен сохранять спокойствие, иначе у нее снова начнутся судороги. У нее снова начались сильные судороги, после снятия которых я удалился.

На следующий день, когда она благодаря игре на губной гармонике пришла в полубодрствующее состояние, я захотел узнать от нее причину ночной судороги, тем более что весь день она была крайне печальна. Но она сказала: «В полубодрствующем состоянии я более сдержанна и не хочу называть причину, потому что в нем действует больше душа, чем мой дух; но в состоянии полного снободрствования, когда я мыслю свободнее, я скажу об этом». В этом состоянии (вечером) она наконец произнесла: «Я скажу это, мой дух мыслит и говорит свободно – я видела носилки, а на них умирающего человека, который мне очень близок; я не назову этого человека, мне нельзя его называть, нельзя также называть и время, когда это произойдет. Я должна увидеть эти носилки с этим умирающим человеком еще дважды, завтра утром в половине одиннадцатого – во второй раз. Этот дар предчувствия, что это такое? Это так жутко! Если бы я назвала этого человека, если бы сказала, когда он умрет, о, какое бы это было горе!» Я сказал ей, что она должна назвать имя этого человека, ведь, возможно, его еще можно спасти, она должна все хорошенько обдумать и исследовать, не явилось ли видение тех носилок лишь как предостережение для этого человека.

После этого она впала в еще более глубокий магнетический сон и, после долгих раздумий, наконец радостно сказала: «О, как я благодарю Тебя, мой Бог и Отец, что я знаю средство, как спасти этого столь близкого мне человека! Моего брата застрелили бы 18-го числа этого месяца в часе пути от его дома. Он должен послать из деревни в лес двух человек. Когда они выйдут из селения направо в лес к большому дубу, что стоит не совсем в центре леса, они должны постоять там полчаса, покараулить и послушать, и тогда этот негодяй выйдет. – Но нельзя забывать, чтобы об этом немедленно сообщили моему брату. Я также вижу теперь, когда поняла, что означает это видение, что больше его не увижу. В тот день мой брат должен вести себя тихо, ходить по деревне, показываться на людях и делать вид, будто собирается пойти в лес».

Впав еще глубже в магнетическое состояние и внутреннее раздумье, она сказала: «Тому, кто готовит покушение на моего брата, двадцать шесть лет, и он живет не в той деревне, где находится мой брат. Я вижу лишь несколько домов в том селении, где он находится; слева дорога ведет туда, где стоят дома, там он в двухэтажном доме. Но теперь хватит, и я благодарю Тебя, мой Бог, что я знаю, что теперь мой брат спасен». – Затем она тихо помолилась. Ночью около часа у нее снова случилась сильная судорога. Утром, когда она была в полудреме, я спросил ее о причине, и она ответила: «У меня больше не было видений тех носилок и умирающего человека, но я проснулась в то же самое время, когда вчера у меня было видение, мне вспомнилось об этом, и меня охватил ужас и судороги, потому что наяву я ведь еще не знаю, что мой брат спасен».

Когда она окончательно проснулась, совершенно ничего не зная о своих признаниях во сне, я заставил ее назвать мне причину ее судорог и печали. Наконец она сказала: «Я видела, будучи совершенно бодрствующей и не во сне, моего брата умирающим в гробу, и это доставляет мне тревогу и горе. Гроб стоял перед моей кроватью».

Я попытался истолковать ей это как пустой сон, но она утверждала, что во время этого видения совершенно не спала. Я сказал ей, что, поскольку ее брат очень миролюбив, никто из людей не причинит ему зла, на что она ответила: она и не утверждает, что ему причинит зло человек, он ведь может умереть и от болезни. Я не преминул сообщить ее родителям, а через них и ее брату, об этом ее видении, и результат показал, что это было не лишним.

Ее брат пошел в тот же день, но, будучи предупрежденным, не в тот самый час, а лишь в вечерних сумерках в тот лес, и враждебно настроенный к нему лесокрад выстрелил в него. Выстрел не попал в цель, но оставил следы на снегу и на дереве. Преступник жил именно в том месте, которое указала госпожа Х.

Спустя некоторое время у госпожи Х. вновь появилось предостерегающее второе зрение, касающееся ее брата. Ей несколько раз являлась лисица, и в магнетическом сне ей открылось, что ее брат на охоте, где первым животным, в которое он выстрелит, будет лисица, может погибнуть из-за неправильно заряженного ружья. Она велела предупредить брата. Ружье действительно оказалось перегруженным (вероятно, по злому умыслу), и он избежал опасности. Она говорила, что эти предчувствия о брате у нее главным образом потому, что он раньше очень долго унимал ее судороги наложением рук, и благодаря этому она вошла с ним в магнетический раппорт. И даже когда я лечил ее магнетизмом, кроме моей жены, только этот ее брат был способен унимать ее судороги наложением рук или вообще оказывать на нее магнетическое воздействие.

8 мая, в семь часов утра, когда сестра подошла к ее постели, она сказала, что чувствует присутствие чего-то невидимого возле своей кровати, и попросила сестру не стоять слишком близко. Это ощущение длилось у нее около часа, а когда она, сидя в постели, наливала себе завтрак, перед кроватью вдруг предстали ее умерший ребенок и рядом с ним – ее живой ребенок, находившийся далеко отсюда. Умерший пристально смотрел на нее и указывал пальцем на живого. Тот держал в правой руке иголку, которую брал в рот. Дети стояли перед ней настолько живо, что она протянула руку, чтобы вытащить иголку у одного из них. Она вскрикнула: «Ради Бога, что это!» – и тут видение исчезло. Умерший ребенок (которому было три четверти года, когда он умер) явился ей ростом с четырехлетнего ребенка (в том возрасте, какой у него был бы сейчас, когда он ей явился), но светлым и прозрачным. Оба они были одеты не в обычную одежду, однако описать ее она не могла. Это видение очень сильно потрясло ее, и она плакала. Я пытался утешить ее мыслью о том, что это явление, вероятно, ничего не значит. Она ответила, что и не утверждает, будто оно что-то значит, но я должен представить себя на ее месте: если бы мои дети явились мне в таком виде, разве это не потрясло бы меня!

В магнетическом сне она, глубоко вздохнув, сказала: «Разве ты, после такого видения, не предупредил бы своего ребенка?» Я ответил ей: «Я бы непременно это сделал». Она продолжила: «И если бы ты не смог сделать это для своего ребенка, то я должна сделать это для своего. Ровно через неделю, в половине восьмого утра, мой ребенок проглотит булавку и умрет от этого. Никто бы не узнал, отчего он заболел, и всё списали бы на детские судороги (родимец). Нужно известить моих родителей (у которых находился ребенок). У меня будет это видение еще трижды, и всегда среди бела дня».

На следующее утро дети явились ей еще дважды в том же положении. Каждый раз за видением следовали сильные судороги.

Родителей известили за три дня до предсказанного, рокового для ребенка дня, и они написали, что им бросилось в глаза: как только они прочитали весть, то увидели булавку, воткнутую в правый рукавчик ребенка, и тотчас же ее убрали.

Три дня подряд перед смертью отца (которая наступила 2 мая 1828 года в 8 часов вечера, и о болезнях которого тогда здесь еще ничего не было известно) госпожа Х. в разное время дня в состоянии бодрствования видела гроб, стоящий перед ее кроватью и покрытый погребальным саваном с белым крестом. Она очень испугалась этого и у нее возникло тревожное чувство, что ее отец, должно быть, болен, а то и вовсе умер. Я утешал ее тем, что это может означать и другого человека, и что она видела лишь гроб, но не образ самого отца в нем. На это она сама сказала, что и вправду не знает, как истолковать это видение, так как впервые видит гроб, покрытый саваном; обычно ей являлся открытый гроб, в который заглядывал человек, пораженный болезнью, или же она видела человека мертвым в гробу еще до его смерти. Что означает гроб, покрытый саваном, она не знает, но у нее есть тягостное чувство, что это видение касается ее отца.

2 мая утром сюда пришло известие, что ее отец уже несколько дней тяжело болен воспалением легких. В восемь часов вечера того же дня госпожа Х. впала в магнетический сон и сказала в нем: «Должна ли я прочувствовать, как обстоят его дела?» Затем она сделала руками обычное движение, которое делает, когда в магнетическом ясновидении выходит из себя, вздрогнула и затем произнесла: «Боже правый! Должна ли я сказать, что я видела? Нет, я хочу подавить это, я не хочу знать этого наяву! Боже, помоги мне! Пусть меня немедленно разбудят, а через три минуты я снова усну».

Это было сделано, и во время второго сна она лишь тихо молилась и больше ничего не говорила о своем отце. 3 мая пришло известие, что ее отец умер 2 мая вечером.

Трижды госпожа Х., находясь в состоянии бодрствования, видела свою свекровь стоящей перед гробом и заглядывающей в него. Через семь дней эта женщина тяжело заболела, но затем выздоровела.

Подобные видения госпожа Х. видела часто. Если она видела людей мертвыми в гробу, это означало их смерть, как это было ранее в случае с ее дедом. Если она видела их живыми в гробу, это означало для них опасную болезнь, а если она видела их стоящими рядом с гробом, то это указывало на скорую болезнь вообще. То, что госпоже Х. перед смертью отца необычным образом явился гроб, покрытый саваном, и она не видела самого трупа, я объясняю себе тем: вид отца в качестве трупа в состоянии бодрствования был скрыт от нее из милосердия, дабы пощадить ее.

Выход из собственного тела

В тот самый упомянутый 2 мая, около девяти часов вечера, госпожа Х. необычным образом снова впала в магнетический сон, в котором она вновь была выведена из своего тела. Тогда она воскликнула: «О Боже!» Но эти слова: «О Боже!» прозвучали словно дуновение. Она проснулась, как бы произнося эти слова, и сказала: она слышала себя словно вдвойне, будто из нее говорили двое. После десяти часов, прежде чем она впала в естественный сон, она сказала в состоянии снободрствования: «Боже! Теперь он в Твоей длани, он мирно спит возле Тебя!»

3 мая в одиннадцать часов дня пришло, как уже говорилось, известие, что ее отец скончался 2 мая в восемь часов вечера в Оберстенфельде.

2 мая в девять часов вечера, в тот самый час, когда госпожа Х. в состоянии снободрствования словно вышла из своего тела и издала тот возглас «О Боже!», доктор Фёр из Боттвара, присутствовавший в качестве лечащего врача покойного в комнате в Оберстенфельде (в четырех часах пути от госпожи Х.), смежной с той, где лежал труп, вместе с дядей госпожи Х., услышал в этой комнате с покойным, где не было ни души, отчетливо прозвучавшие слова: «О Боже!». Это повторилось несколько раз, так что он сразу же пошел в комнату и осмотрел ее, но нашел лишь безмолвный труп. Дядя госпожи Х. ничего не слышал. Доктор Фёр написал мне об этом следующее:

«По прибытии в Оберстенфельд я нашел господина В. уже мертвым. Однако, находясь в гостиной, смежной с комнатой, где находился покойник, я около девяти часов вечера совершенно отчетливо услышал голос (как мне показалось, голос покойного), взывающий в соседней комнате, где никого кроме него не было: "О Боже!". Лишь когда я услышал этот зов в третий раз, я вошел в комнату, так как предполагал, что господин В., возможно, лишь впал в летаргический сон (кажущуюся смерть); ибо я не мог поверить ничему иному, кроме того, что этот зов исходил от него. Поэтому я очень внимательно осмотрел покойного, пробыл там еще час и окончательно убедился в его смерти».

Господин В. умер от воспаления легких и паралича легких, при котором даже в состоянии кажущейся смерти от него нельзя было ожидать ни малейшего крика, но для того, кто однажды услышал этот крик, поскольку вокруг не было никого другого, не оставалось ничего иного, как предположить, что он исходил от него.

Из другой комнаты, например, из той, где находился сын, этот крик тоже не мог исходить, так как комната, где лежал труп, находится слишком далеко от нее, да и сын в те часы в глубоком горе хранил молчание и не мог разразиться громкими стенаниями.

Госпожа Х. позже так высказалась об этом: «Из-за скорби и размышлений о болезни моего отца, из-за предчувствия его смерти и желания в тот миг узнать, как с ним обстоят дела, я была так напряжена и мгновенно переведена в такое состояние, что моя душа вместе с нервным духом смогла выйти из меня туда; но она ушла туда с исходящим от духа словом "О Боже!". С этим выдохом "О Боже!" душа вышла, и это дуновение вошло в душу и открылось там через нервный дух, а воздух повторил его. При возвращении душа еще раз выдохнула этот зов, который затем был услышан и здесь, но мне показалось, что я слышу его вдвойне, потому что он произошел в момент возвращения. Весь тот день я изо всех сил проникала к далекому врачу моего отца, чтобы Бог даровал ему средство для спасения отца (что было особенно сильно перед тем, как моя душа так вышла), и оттого, вероятно, произошло так, что только он один смог услышать мой зов».

Поскольку я (и это было еще за год до смерти ее отца) узнал от ее родителей, что в своем прежнем магнетическом состоянии она была способна, лежа в своей постели у себя дома, давать о себе знать одной своей подруге, жившей хоть и в том же городе, но в другом доме, посредством ночного стука (как это рассказывают об умирающих), то я спросил ее во сне (еще за год до вышеописанной истории), не смогла бы она постучать и нам, и как далеко она может это сделать? Она ответила: «Я сделаю это однажды; для духа не существует пространства, это происходит посредством духа».

Когда на следующий день после этого, в одиннадцать часов ночи, в нашем доме, который находился в нескольких домах от ее жилища (ее первого жилища здесь), мы пошли спать, а слуги и дети уже крепко спали, мы с женой еще бодрствовали, вдруг над нашей головой в воздухе комнаты раздался стук. За этим стуком последовали еще шесть таких же, каждый с интервалом в полминуты, так что мы могли точно расслышать каждый отдельный стук и поразмышлять о его природе, прежде чем раздавался новый удар. Это был глухой и в то же время ясный стук, мягкий и тем не менее в высшей степени отчетливый. Мы самым тщательным образом убедились, что никто не производил его умышленно; вокруг нас никого не было, а над нами был закрытый чердак, на котором не было ни души. К тому же наш дом стоит совершенно одиноко и свободно, и по соседству с ним нет других домов.

В магнетическом сне на следующий вечер она спросила нас, причем мы ничего не упоминали об этом стуке ни ей, ни кому-либо другому: должна ли она вскоре снова постучать нам? Но я отказался, так как она добавила, что это ей вредит.

Она однажды позже заверила меня: этот стук совершался духом и воздухом, а не душой, и происходил благодаря твердой воле в глубоком магнетическом состоянии. А тот зов у тела ее отца произошел из-за выхода ее души вместе с нервным духом, что было вызвано горем и тоской.

Видение самого себя (Аутоскопия)

Госпожа Х. рассказывала мне в состоянии бодрствования, что несколько лет назад видела саму себя. Она сидела в белом платье на стуле, в то время как сама лежала в постели. Она долго смотрела на себя и хотела закричать, но не могла. Наконец она издала крик, зовя своего мужа, и тут образ мгновенно исчез.

Когда она пришла в полубодрствующее состояние, она сказала об этом следующее: «В то время я была очень возбуждена, с каждым днем мои страдания усиливались семь дней подряд. Никто не понимал моего состояния правильно, я сама не знала, как себе помочь. Я постоянно молила Бога дать мне хоть раз покой. И тогда моя душа покинула нервы и образовала вне меня мое тело посредством воздуха, во мне, в моей подложечной ямке, остался только мой дух. Тогда я увидела себя духовными очами. Душа вышла из моего тела, она больше не принимала в нем никакого участия, она стала духовной. Но мой дух и душа всё еще были связаны, душа не смогла бы отделиться от духа еще дальше. Но из-за того, что душа полностью покинула нервы, они обрели иное настроение, и я стала спокойнее».

Когда она была в полном снободрствовании, я снова спросил ее о состоянии, в котором она находилась тогда, когда видела саму себя, и она сказала: «Это абсолютная правда, что моя душа вышла из меня и образовала тело. Дух остался во мне, но я всё же была с ним связана. Я не могла отвести взгляд, не могла также говорить. Когда мой дух подумал: я не хочу больше этого видеть, душа вернулась, и я издала крик. В те семь дней я ни на миг не была мыслями в этом мире, я была слишком изнурена. Я постоянно хотела умереть, это было для меня грехом; мои страдания заставляли меня постоянно желать себе смерти. Никогда еще я не могла молиться так истово, как в те семь дней. Я чувствовала моего Спасителя так ясно, словно видела Его, я чувствовала Его помощь в каждой молитве, Его силу, которую Он давал мне, чтобы я продолжала жить».

Когда 28 мая 1827 года, в три часа пополудни, я был с ней наедине в комнате и как раз с ней не разговаривал, она вдруг увидела саму себя (как она позже мне рассказала) в белом платье, которое на ней не было надето, но которое у нее есть, сидящей на стуле прямо напротив нее. Она хотела закричать, но не могла, не могла также и пошевелиться. Ее глаза были широко открыты, но она не видела никаких других предметов, кроме себя и стула, на котором сидела. Пока она смотрела на этот образ, у нее была лишь одна мысль, которой раньше не было, а именно:

«Один день прожить на небесах

Для меня больше, чем тысяча здесь!»

Затем образ встал и пошел на нее, и только когда он вплотную приблизился к ней, по ее телу прошел словно электрический разряд, который я заметил; после этого она вскрикнула и рассказала мне, что и как она видела саму себя.

15 апреля, в шесть часов вечера, когда она была одна в комнате, она снова увидела свой собственный образ, сидящий на стуле напротив нее, но на этот раз в черном платье. У него была вытянута рука, и палец указывал на нее. Я спросил ее, не было ли у нее во время созерцания этого образа снова только одной мысли? Она сказала: да, но она никак не может ее высказать. Я настаивал, но не смог заставить ее сказать мне эту мысль. Она размышляла об этом видении, которое обеспокоило ее из-за черной одежды, и от этого перешла в полубодрствующее состояние. В этом состоянии она сказала: «Такое видение самой себя никогда не означает для меня ничего дурного, а насчет черной одежды я хочу успокоиться, вероятно, она указывает только на мои боли».

Когда она однажды снова увидела саму себя, и я заметил это, я встал между ней и образом. Позже она сказала, что это вызвало у нее самое приятное ощущение, ибо в этот момент она почувствовала себя словно бы отрезанной от своей души.

Из множества примеров видения самой себя, даже таких, где образ видели и другие, я больше не привожу здесь ни одного. Все они в той или иной степени примыкают к приведенным выше примерам второго зрения.

12. Болезнь и попытки исцеления

Все приведенные здесь опыты и явления у госпожи Х. свидетельствуют о пребывавшем в ней в величайшей интенсивности и высвободившемся «нервном духе». Этому духу открылись все свойства и силы, таящиеся в природных субстанциях, которые для нашего обычного, связанного нервного духа остаются неощутимыми; и через всю ее органическую систему он вызывал потрясения, соответствующие этим свойствам.

Тяга к чувственной жизни (жизни души), которая у благочестивых натур и без того направлена внутрь, была у госпожи Х. доведена до высшей степени; ее дух устремлялся во внутренние круги, и тело, в силу свойств нервного духа, который также стремился внутрь, было вынуждено следовать за ним. Вследствие этого (что будет более подробно показано ниже) и возникли все те кажущиеся чудеса, что описаны в предыдущих главах. Однако при этом в нервной системе неизбежно должно было возникнуть расстройство и скудость органической силы – силы, которая истощается от повышенного расхода на эту обостренную чувственную жизнь. Именно в этом и заключалась истинная болезнь госпожи Х. Возникла инстинктивная потребность заимствовать у других то, что она сама уже не могла восполнить.

Попытки этого создания, словно уже не принадлежащего ни этой земле, ни ее атмосфере, удержаться в нашем земном пространстве, ее попытки исцеления могли быть направлены лишь на поиск связующих средств для этого столь высвободившегося нервного духа и на притяжение заимствованного у других вещей жизненного вещества. «Воздух и нервные эманации других, – говорила госпожа Х., – приносят мне жизнь, ими я и должна жить». Главным образом она впитывала в себя pabulum vitae (жизненную пищу) из глаз и кончиков пальцев других, более крепких людей, которые часто этого не замечали, а часто и весьма ощущали. То же самое она получала через магнетическое воздействие, наложение рук, истинное магнетизирование и так далее.

Как и всё магнетическое вообще, она в самой глубине своего существа приводилась к созерцанию своей связи с природой и первообразов, из которых и проистекали ее предписания.

Она признавала число «семь» как число, установленное для ее собственной индивидуальности, и из него исходили все ее вычисления, в том числе и для того метода исцеления, который она сама себе назначала. Седьмой час дня всегда был для нее самым многозначительным, поэтому именно в этот час происходило ее созерцание внутреннего мира, ее магнетический сон. Прочувствованные ею средства исцеления, особенно растительные вещества, она всегда велела давать себе в семеричном количестве. «Всё, – говорила она, – есть для меня число семь. Это число заложено во мне, как и тот внутренний язык. Будь у меня число "три", я бы, вероятно, скорее выздоровела».

Среди растительных веществ главную роль для нее играли: хина, ромашка, аир, тимьян, календула, померанец, лавр и, прежде всего, зверобой (hypericum perforatum), в виде амулетов и настоев, но применяемые всегда по нескольку капель, чаще всего в количестве семи, и подаваемые в нечетные часы.

Уже в глубокой древности была известна вера в особую магическую силу зверобоя. Парацельс говорит о нем: «Невозможно описать, сколь велика добродетель и сила сей травы. Ни в одном рецепте нет лекарства, которое так хорошо и полностью исцеляло бы от всех припадков, как эта perforata».

Парацельс применял его не только внутрь, но и в виде амулетов, главным образом против демонических влияний. У одного молодого человека, склонного к меланхолии, которому госпожа Х. во сне прописала эту траву в виде амулета и в крепком настое, она вызвала особое высыпание на коже, после чего последовало полное выздоровление.

Очень часто целительные воззрения ее внутреннего существа имели также гомеопатический характер. От некоторых недугов она часто прописывала себе в крайне малых дозах те самые средства, которые в большей дозе как раз и вызвали бы у нее эти страдания. Еще чаще ее средства были чисто магическими: воздействие живого слова, молитвы и амулетов.

Так однажды во сне от сильной головной боли она предписала себе следующее:

«Три дня подряд ты должен, – сказала она мне, – каждое утро в семь часов и каждый вечер в семь часов, если ты можешь сделать это охотно и с полной верой, читать "Отче наш", стоя передо мной так, чтобы я об этом не знала; а когда дойдешь до слов "но избавь нас от лукавого", ты должен положить руку мне на лоб и медленно провести ею вниз. В это время я буду лежать в состоянии полубодрствования, а когда проснусь, уже ничего об этом не вспомню. Применять такие средства с полной верой – в этом кроется бесконечная сила! Но никто не должен об этом знать. Наш Спаситель не говорил, что Он думает и чего желает, пока всё не свершалось».

Когда я приходил к ней в назначенный час, чтобы прочесть над ней молитву, она уже лежала со сложенными руками в магнетическом полусне. Когда однажды об этом часе едва не забыли, она в полудреме произнесла: «Если бы это случилось, у меня начались бы судороги, которые продлились бы вплоть до возвращения этого часа». Однако после молитв ее боли исчезли полностью.

Амулеты

Не столько для собственного исцеления, сколько главным образом для исцеления других, ясновидящая очень часто пользовалась магическим воздействием амулетов.

Правда, она использовала для этого кое-где и растительные субстанции (особенно зверобой, асафетиду и др.), но обычно это было писаное слово, и преимущественно на ее языке внутреннего мира.

Взамен этого в ее внутреннем мире рождались трудно поддающиеся более точному описанию магические формулы, которые затем исходили уже вовсе не из ее внешней воли или рассудка, но были связаны с глубокой симпатией вещей и магической связью с природой, что кроется лишь во внутреннем магнетическом созерцании и для чего невозможно подобрать слов.

«Человек, – говорит Пуаре, – получил слово не только для того, чтобы сообщать свои мысли себе подобным. Изначально он мог властвовать над всем видимым миром через таинственную силу и действие слова, когда слово и вещь были еще одним и тем же. Святые древних времен творили столь великие дела лишь благодаря обновлению этой первозданной природы человека; когда Адам вначале дал животным имена, которые были едины с их сущностью, когда Ной призывал их к себе в ковчег или Моисей повелевал расступиться Чермному морю».

Эти магические формулы ясновидящей состояли из еще более глубоко лежащих словесных и числовых знаков, чем ее обычный язык внутреннего мира, и, вероятно, были близки к тем, также магическим, числовым знакам, с помощью которых она однажды непроизвольно вычислила день своей смерти.

Давать эти магические словесные и числовые знаки по собственному усмотрению ей было невозможно; они содержали в себе и болезнь, и исцеление одновременно, и к ним ее руку направляла, словно некая внутренняя механика, противиться которой она не могла, руководствуясь внутренними законами.

Подобные магические знаки мы находим и в древней магии, где они, вероятно, также проистекали из такого же внутреннего созерцания. (Сравните Pneumatologia occulta из Саламанки и Fausts Höllenzwang).

При выборе амулетов ясновидящая делала различие между спиной и подложечной ямкой. Одни числовые и письменные знаки она использовала для амулетов, которые велела носить на спине, другие – для тех, что вешала на подложечную ямку. При болезнях, исходивших больше от мозга и спинного мозга, и когда больной жил больше жизнью мозга, чем жизнью чувств, она велела носить амулет на спине; если же болезнь исходила больше от симпатической системы, она велела вешать амулет на подложечную ямку. Это может быть связано с тем, что задняя сторона человеческого тела действительно является в большей степени солярной (антимагнетической), а передняя – теллурической (магнетической) поверхностью человека.

Мы видим, что происхождение амулетов и талисманов (последнее – само по себе арабское название) вновь ведет на Восток, колыбель человеческого рода.

Еще и сейчас там, да и у нас в народе, для так называемых симпатических (или магических, а также магнетических) исцелений берут травы и коренья, с исписанными бумажками или без них, причем эти растения обычно собирают при особом положении светил и соединении определенных планет; также небезразлично, кто их выбирает и чья рука изготавливает амулет. Глубокая вера и детская покорность являются и здесь непременным условием, как и при любом магически или магнетически действующем средстве.

«Чтобы иметь возможность магически воздействовать, – говорила госпожа Х., – для этого необходима совершеннейшая вера в невидимое. Это воздействие есть сила души, которая поддерживается духом. Но есть и другое магическое воздействие, которое не поддерживается духом; о нем я умолчу».

Последнее – это противоположность злой природы, и встречается оно у тех людей, которые, как говорит ясновидящая, подчиняют себя злым духам. Евангелие многократно говорит об этом, но приверженцы голого рассудка лишь смеются над этим.

Что же касается фактов, то все они говорят в пользу действенности амулетов, которые прописывала ясновидящая. Но самыми поразительными являются факты, изложенные во второй части книги. Если вы сомневаетесь, пойдите и проверьте; места, люди, которых это касается, и свидетели – все они там названы.

Но если вы не поверите, когда это засвидетельствовано всеми, вы не поверили бы, даже если бы мертвый воскрес и подтвердил вам эту истину.

Магнетические манипуляции и магнетический сон

Магнетическая манипуляция, которая благодаря госпоже Х. по крайней мере на какое-то время вновь была столь возвышена, что казалось, будто это влияние действительно вызывает более сильное связывание ее нервного духа, обычно предписывалась ею самой так: сначала семь пассов вытянутыми пальцами обеих рук, начиная от области лба назад за уши и вниз по бокам шеи (благодаря чему, как она говорила, оказывается воздействие и на малый мозг), затем по бокам груди до солнечного сплетения. Затем три пасса ото лба через шею и руки до кончиков средних пальцев, и еще три таких же пасса до колен. Все это должно было делаться без прикосновения к телу. В зависимости от обстоятельств она меняла количество и способ пассов, и чаще всего они доходили лишь до солнечного сплетения. Встречные пассы (снизу вверх) всегда будили ее и были ей противны. Совершенно неправильно, словно перекрещивая ее нервы, действовали на нее пассы, которые делали над ней скрещенными руками или пальцами, так что правая сторона магнетизирующего касалась ее правой стороны, а его левая – ее левой, что также свидетельствует в пользу определенной полярности двух различных сторон тела. Всякий раз, когда она впадала в истинный магнетический сон, ее руки были вытянуты и скрещены на одеяле. Затем она переносила их, скрестив, на грудь и тихо молилась. Точно так же она молилась и в конце сна со скрещенными на груди руками, как это принято на Востоке. Сколько магнетических пассов ей давали в начале магнетического сна (который всегда наступал вечером в семь часов), столько же отдельных сотрясений пробегало по всему ее телу перед пробуждением. Она всегда позволяла будить себя с помощью горного хрусталя, который ей давали в руку. Если она находилась в состоянии полного снободрствования, она клала его на подложечную ямку; если же она была лишь в состоянии полубодрствования, то просто оставляла его лежать в руке, пока он не вызывал у нее те самые сотрясения.

Такое же магнетическое воздействие, как и я, оказывала на нее моя жена, которая в мое отсутствие часто заменяла меня в качестве магнетизера. Она приписывала это одинаковое воздействие тому, что моя жена через меня впитала в себя ту же силу, что воздействует на нее от меня.

Если несколько человек держались за руки, и я, без ее ведома, был последним в этой цепи, то ее кисти, руки, а затем и все тело вынуждены были следовать за рукой того человека, к которому она прикасалась первым в этом ряду. Но если я выходил из цепи или она прикасалась только к этому человеку, такого не происходило.

Такому же воздействию она должна была подчиниться от первой руки, если вместо меня последним звеном, также невидимым для нее, в цепь вступала моя жена.

Только я сам и моя жена были способны, вопреки всем законам гравитации, держа свои пальцы напротив ее пальцев, поднимать ее высоко вверх, тогда как прежде она не могла даже приподняться в постели.

Когда по прошествии времени регулярного магнетизирования она перестала, как обычно, засыпать в семь часов вечера, она, когда пробивал этот час, мыслила куда более ясно, хотя, как она говорила, душой, и говорила легче и лучше, чем обычно.

В один из таких часов она сказала: «Мне сейчас совершенно легко, я совсем ничего не чувствую со стороны головы, только нечто от подложечной ямки, но это не неприятно. Периодически я вообще не чувствую ни рук, ни ног. Я вижу с закрытыми глазами свои пальцы и свою руку, и если бы я стала размышлять, то увидела бы то, что хотела, но я чувствую это размышление на подложечной ямке и должна отпустить его. Мне кажется, будто я должна всем говорить "ты"». Она ела суп с закрытыми глазами и говорила: «Ложкой я нахожу на тарелке все, что хочу, я знаю, где оно лежит, но не знаю, вижу я это или чувствую; так же и все другие предметы – я не знаю, вижу я их или чувствую». Она часто жаловалась на то, что когда встает с постели, у нее внезапно возникает чувство, будто ее мозг засыпает; она больше ничего не чувствует от мозга, а вскоре и от всего тела, и у нее остается лишь сознание, исходящее из подложечной ямки, поэтому она не может подолгу находиться на ногах.

Если я в ее полубодрствующем состоянии открывал ей веки парой встречных пассов, она совершенно не видела никаких предметов, кроме меня. Ее зрачки оставались совершенно неподвижными. Ее очень пугало то, что она не видит никаких других предметов, но она говорила, что не знает, видит ли она меня или только чувствует.

Если она пробуждалась от магнетического сна и ей тотчас говорили, о чем она в нем рассказывала, это действовало на нее очень вредно, и от этого она часто вновь впадала в магнетический сон. Когда я однажды сделал это, она пришла в полубодрствующее состояние и написала на листке бумаги:

«Мой врач, я прошу тебя,

Чтоб ты, когда я пробуждаюсь,

Со мной бы больше так не говорил.

Предчувствие моего духа

Бодрствует во мне.

Потом я размышляю так долго,

Пока мне не становится совсем страшно,

Я что-то ищу и не нахожу,

Потому что это открыто мне лишь в полуснободрствующем свете».

Мне говорили, что ее брат, с которым она в прежний период вошла в магнетический раппорт благодаря наложению рук при судорогах, мог усыпить ее, когда она бодрствовала, сказав ей слово: «Optinipoga», что на ее внутреннем языке означает «ты должна спать». С тех пор я часто пробовал это, и после этого она всегда была вынуждена немедленно заснуть. Если это слово произносил кто-то другой, оно не возымело такого действия. Ей также не нужно было засыпать, если я произносил эти слова на обычном языке. Она говорила об этом: это слово действует на ее языке магически.

Чтобы усилить притяжение магнетической силы, госпожа Х. часто пила настой орешника (лещины).

Магнетические судороги

Главное стремление внутреннего существа госпожи Х., направленное на улучшение ее состояния, всегда проявлялось (особенно всякий раз, когда возникало сосудистое заболевание или лихорадочное состояние) в вызывании сильных судорог, которые затем всегда приводили к благотворному кризису и снимали сосудистые недуги.

Для этого она часто прибегала к сильным средствам. Так, однажды, когда у нее началось лихорадочное состояние, она предписала, чтобы, как только она пробудет час без судорог, ей опустили пальцы в полпинты уксуса, в котором лежат три лавровых листа и кусок стали, после чего каждый раз наступала судорога длительностью в полчаса. Это нужно было делать с семи утра до семи вечера. Как только она держала пальцы в этом уксусе в течение минуты, она сначала чувствовала судороги в животе и пояснице, затем появлялось давление в голове, а потом сон, и после этого всякий раз начинались ужаснейшие общие судороги. Лихорадка отступала, но уксус, впитанный через кончики пальцев, передавался и всему телу, вызывая диарею. Уксус, говорила она, действует на мою кровь, сталь – на мои нервы, а лавровые листья поддерживают ясновидение.

По недосмотру на следующий день в комнате устроили окуривание тем самым уксусом, в котором она держала пальцы, причем она об этом не знала, и у нее вновь начались страшнейшие судороги.

Судороги начинались у нее в любое время суток, но главным образом перед часом магнетического сна, и тогда они имели магнетическую природу; в них она слышала только мои слова. Какими бы ужасными они ни были, не поддаваясь никакому описанию (в них выражение ее лица часто менялось от глубочайшего адского отчаяния до высочайшего восторга блаженства), они всегда служили ей для облегчения. Чем сильнее были судороги перед магнетическим сном, тем более ясновидящей она в нем становилась. В основном в этих магнетических судорогах наблюдался видимый ритм.

«У каждой судороги, – говорила она (и это станет понятнее далее), – есть свой собственный расчет, у каждого движения есть свое число. Если судорога сводит грудь, то я должна сделать только семь движений, и судорога должна прекратиться, либо я должна сама себя магнетизировать. Если она в голове, то я должна сделать трижды по семь движений, а если она в руке, ноге или распределена по телу, то я должна сделать семь раз по семь движений. Но если движения сделаны, а судорога не унимается, то я должна сама себя магнетизировать: при судороге в горле – пять раз, при грудной – столько же, при судороге в голове – трижды. Это заложено во мне, я должна это делать, я знаю, что делаю это, но считаю это таким же движением в судороге, как и саму судорогу».

Если она, особенно при судорогах в горле, которых очень боялась, сама делала себе магнетические пассы в состоянии полубодрствования, что всегда ослабляло ее, то мне приходилось отдавать ей столько же пассов, сколько она сделала себе сама.

«Судороги, исходящие из моей поясницы, тоже нужно унимать, – говорила она. – Они проходят от крестца через живот, а затем поднимаются по шее в голову, где ослабляют нервы мозга. Судороги, исходящие из желудка, вредят мне меньше, они больше бушуют снаружи. Нервы в моей пояснице, где скрыты судороги, я вижу словно стянутыми. Они стягиваются все больше и больше, возникает напряжение, а затем наступает судорога; в этих нервах есть нечто, что стягивается в одну крошечную точку, это нервная сила, но не нервный дух. Как она может вдруг так выделиться в одной точке? Только эта точка в нерве еще жива, остальная часть нерва словно омертвела. Эта точка сморщена и толще, чем остальной омертвевший нерв».

Судороги у нее обычно снимались возложением руки на голову и подложечную ямку – либо моей рукой, либо рукой моей жены, а в наше отсутствие – с помощью намагниченного платка или намагниченной желтой губки (трута). Звуком моей губной гармоники я также был способен мгновенно унять ее страшнейшие судороги, но после этого она переходила в состояние полубодрствования, из которого ее затем приходилось будить с помощью горного хрусталя. Того же можно было достичь и прикосновением орешника, но и здесь она переходила из судороги в полубодрствующее состояние. С помощью тяжелого шпата также можно было, по крайней мере частично, снять судорожные искривления ее конечностей.

13. Попытки исцеления других людей

И к этой снободрствующей обращались больные всех мастей с просьбами добыть им из ее внутренних глубин средства исцеления, однако ее собственное здоровье требовало допускать лишь немногих. Да и в ее случае опыт показал, что, как и в случае с другими сомнамбулами, ее средства чаще всего были рассчитаны на такое же сомнамбулическое состояние, на состояние, когда тело, при более или менее высвобожденном нервном духе, также более или менее умерщвлено, и когда внутреннее созерцание уже не допускает никаких помех, особенно в виде чужеродных, неестественных продуктов питания.

Лишь в таких состояниях высвобожденного нервного духа, в магнетической жизни, самое простое средство может проявить заложенное в него свойство и творить чудеса.

Один случай физического характера, когда исцеление произошло благодаря ясновидению, таков:

Один человек здесь, в В., уже в третий раз страдал от так называемого delirium tremens (белой горячки, или безумия пьяниц), и когда его уже невозможно было успокоить даже самыми сильными дозами опиума (обычно единственного вспомогательного средства), госпожа Х. в состоянии снободрствования прописала ему: заварить пять полных ложек липового цвета семнадцатью полными ложками кипятка, подмешать туда, пока отвар еще теплый, одну драхму кастореума (бобровой струи) с пятью полными ложками березового сока, и выпить это с семи утра до семи вечера.

При этом она в своем пифическом восторге изрекла следующее стихотворение:

«Он больше не хозяин

Ни рукам, ни ногам,

Они дрожат, они слабеют,

Как его мозг и мысли.

Но пусть он не отчаивается,

Я должна ему кое-что сказать:

Должна сказать, чтоб он выпил это до дна!

Тогда ему станет лучше,

Сможет он спать, сможет есть,

И вновь выйдет из дома!»

И так оно и было. Выпив этот напиток, безумец впал в давно желанный сон, которого в нем уже не мог вызвать никакой опиум; он проснулся через день и был снова здоров.

Что касается болезней других людей, то госпожа Х. обладала столь необычайным чутьем, что при приближении больного, даже без прикосновения к нему, но еще больше после него, она мгновенно ощущала те же самые боли именно в том месте, где их чувствовал больной (несмотря на то, что тот предварительно ничего ей не рассказывал), и к величайшему изумлению больного могла с величайшей точностью описать ему все его недуги.

Чаще всего, помимо физического состояния человека, она чувствовала и его психическое состояние, а именно сиюминутный внутренний голос печали, радости и т. д.; физическое переходило на ее тело, психическое – на ее душу.

«Эти факты, – говорит Эшенмайер в своих "Мистериях", – могут быть засвидетельствованы всеми. Я сам тому свидетель, ибо она через одно лишь прикосновение к руке в точности угадала физическое состояние мое и моего друга. Эти явления, как бы часто они ни встречались у сомнамбул, всегда остаются удивительными. Ибо, поскольку мы не можем предположить, что в руке или в какой-либо другой части тела концентрируется весь комплекс телесной конституции, чтобы затем в обостренном чувстве сомнамбулы указывать на дисбаланс отдельной части по отношению к целому, становится весьма вероятным, что это есть "прочувствование" вплоть до нервных центров. Возникает своего рода нервная полярность, в которой корреляты одинаковых органов ищут друг друга, так что больной орган того, кого ощупывают, тотчас же отражается в том же органе ощупывающей сомнамбулы, из чего она всякий раз угадывает состояние человека: чувство есть индифферентный проводник двух общающихся между собой одноименных полюсов».

Здесь можно было бы привести множество примеров, но пусть найдет себе место лишь следующий.

Оттого, что я оперся рукой о жесткий стул, моя рука онемела до самой кисти, и в ней возникло знакомое ощущение бегающих мурашек. Во время этого ощущения в моей руке я подал госпоже Х., ничего ей об этом не говоря, кисть той самой руки и попросил ее сказать мне, что она чувствует в моей руке. Едва коснувшись ее, она сказала: я ничего не чувствую, кроме того, что моя кисть и рука немеют и в них начинает колоть.

Госпожа Х. левой рукой коснулась живота одной женщины, страдавшей от ленточного червя (солитера) (причем госпожа Х. этого не знала). Когда она поместила руку на твердое и шарообразно вздутое место, она почувствовала, как от ее руки через плечо в желудок, а оттуда в живот струится странное, невыразимое словами, противное ощущение. Она долго чувствовала его в подложечной впадине, вплоть до самого горла, оттуда оно поднялось в голову и вызвало у нее затем уныние и мрачные мысли. Это влияние исчезло лишь после того, как она выпила чай из зверобоя и искусственно вызвала у себя сильную судорогу с помощью минерала (каменного мозга).

Она коснулась женщины, страдавшей недугом головы, а именно макушки. После этого у нее возникло одурманивающее чувство, которое распространилось от макушки через виски на язык и вызвало на нем ощущение паралича. Страдающая женщина не рассказывала ей подробно о своей болезни, но у нее было совершенно такое же чувство.

В один из вечеров к нам пришла жена декана Бурка из Гёппингена (она была нам совершенно незнакома). Эта женщина попросила меня позволить госпоже Х. в бодрствующем состоянии ощупать ее из-за боли, которую она испытывала в области печени, но в остальном не рассказала мне совершенно ничего об обстоятельствах своей болезни.

Чтобы не показаться нелюбезным, я отвел ее к госпоже Х. Та ощупала ее живот, сильно покраснела и сказала: она чувствует сердцебиение и боли в области печени; но что ее очень пугает, так это то, что она вдруг почти ничего не видит правым глазом. Госпожа Б. изумилась и сказала: она уже много лет почти ничего не видит правым глазом – недостаток, о котором она мне ничего не сказала, поскольку знала, что это застарелый, неизлечимый недуг. По ее глазу этот дефект без тщательного осмотра также был совершенно незаметен, так как это был паралич зрительного нерва.