Вы читаете книгу «Пепел над заливом. Том 2» онлайн
Глава 16. Белые стены
Палата была маленькой, на две койки, но вторую так никто и не занял. Я лежал у окна. За окном – стена соседнего корпуса, серая, с облупившейся краской. Если повернуть голову вправо, виден кусок неба – серого, низкого, такого же, как в городе N. Но чаще я смотрел в потолок. Там трещина ползла от лампы к углу, как карта неизвестной реки.
Пахло хлоркой, лекарствами и чем-то ещё – тем сладковатым запахом, который я знал по моргам. Здесь он был слабее, но я его чувствовал. Может, от соседней палаты, где старуха умирала третий день. А может, от меня самого.
В больнице я провёл три недели. Сначала – реанимация, потом обычная палата. Сотрясение, три сломанных ребра, гематома на затылке. Меня зашивали, кололи, поили таблетками. Я не сопротивлялся. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как за стеной старуха кашляет.
Кашель был сухой, надсадный – как у человека, который уже не надеется выздороветь. Она кашляла и кашляла, и медсестры входили к ней с уколами. Потом кашель стихал, и наступала тишина. Такая же, как в подвале, где мы сидели с Мишей.
Миша.
Я закрывал глаза, и передо мной вставало его лицо. Бледное, с разбитой губой, с синяком под глазом. Он смотрел на меня и улыбался – криво, но искренне. «Глеб Сергеевич, – говорил он. – Мы выберемся». Мы не выбрались.
Я открывал глаза. Потолок. Трещина. Серая стена за окном.
Приходила медсестра – молодая, с веснушками. Проверяла давление, ставила градусник. Руки у неё были холодные, пальцы длинные. Она вводила уколы быстро, профессионально, и я почти не чувствовал боли.
– Вы бы поспали, – говорила она. – У вас глаза как у покойника.
– Хорошие покойники? – спрашивал я.
– Нехорошие.
Она уходила. Я смотрел в потолок.
На третий день она принесла завтрак – кашу-размазню, чай, сухарь. Я не ел. Она покачала головой.
– Если не будете есть, не поправитесь.
– А мне некуда спешить.
– Спешить есть куда всегда.
Она поставила тарелку на тумбочку и ушла.
Через час я съел всё. Потому что она была права.
На пятый день я попросил принести мои вещи. Она принесла пакет. Внутри – портфель с документами, пуговица, пачка сигарет. Сигареты были мокрыми – их намочили в подвале, когда меня били. Я всё равно закурил, открыв форточку. Медсестра зашла, замахала руками.
– Вы с ума сошли! У вас сломаны рёбра!
– А лёгкие целы.
Она выхватила папиросу, затушила о подоконник.
– Ещё раз – вызову врача.
– Не вызывайте.
Она ушла. Я лежал, смотрел на потолок.
На восьмой день пришёл Голованов. Он был в штатском, без формы. Встал у двери, переминался с ноги на ногу. Перстни на его пальцах блестели в свете лампы.
– Ветров, – сказал он. – Ты как?
– Жив.
– Я принёс твои вещи. Тут ещё…
Он положил на тумбочку пакет. Я не стал смотреть.
– Что с Мишей? – спросил я, глядя в потолок.
Голованов отвернулся. Я видел, как напряглись его плечи.
– Он… погиб.
Я замер. Потолок перестал существовать.
– Как?
– В СИЗО. Сказали – самоубийство.
– Самоубийство?
– Повесился на простыне. Ночью. Соседи по камере ничего не слышали.
Я сел. Рёбра заныли. Голованов шагнул ко мне, но я поднял руку – не надо.
– Он не вешался, – сказал я.
– Ветров…
– Он не вешался, – повторил я. – Его убили.
Голованов молчал. Потом выдохнул и сел на стул у двери.
– Я знаю, – сказал он тихо. – Но доказательств нет. Дело закрыто.
– Кто подписал?
– Начальник СИЗО. Полковник Морозов. Не тот, что был, а новый.
– Морозов? – я вспомнил фамилию. – Тот, что из Москвы?
– Нет. Другой. Местный.
– Он на Широкова работал?
– Скорее всего.
Голованов достал пачку «Казбека», хотел закурить, но посмотрел на меня и убрал.
– Картотеки на дне нет, – сказал он. – Водолазы МВД работали раньше тебя. В ту же ночь, когда тебя избили. Всё забрали.
– Кто?
– Не знаю. Но это уровень выше Широкова. Выше обкома.
– КГБ?
– Может быть.
Он встал.
– Поправляйся.
– Спасибо, что пришёл.
Он кивнул и вышел.
Я смотрел на дверь.
Вот так. Миши нет. Картотеки нет. Свидетеля нет. Улики уплыли.
Осталась пуговица. И я.
На десятый день меня перевели в обычную палату. Я уже мог ходить – медленно, опираясь на стену. Рёбра болели, но терпимо. Голова кружилась, когда я вставал.
На пятнадцатый день ко мне пришёл Алексей, водолаз. Он был в своей куртке-аляске, мял в руках кепку. Сел на край койки, посмотрел на меня. В глазах – вина.
– Прости, Ветров, – сказал он. – Я не успел. Они приехали в ту же ночь. Водолазы в чёрных гидрокостюмах. Семь машин. Я насчитал семь.
– Ты их видел?
– Издалека. У меня была лодка, я стоял у буксира. Они спустили катер, нырнули, подняли папку. И всё, что было в багажнике. Ещё какие-то коробки.
– Ты запомнил номера машин?
– Темно было. Но одна – серая «Волга», с затемнёнными стёклами. Номера дипломатические. Как у той, что мы поднимали.
– МА 472?
– Не разглядел. Но похоже.
– Что потом?
– Они уехали. Быстро. Я испугался, ушёл. Думал, меня убьют.
– Правильно сделал.
– Если бы я остался, они бы и меня…
– Не надо.
Он помолчал. Крутил кепку.
– Мишу жалко, – сказал он. – Хороший был парень. Смелый.
– Был.
– Вы его найдёте? Тех, кто убил?
– Найду.
Он встал.
– Если нужна будет помощь – зовите.
– Спасибо.
Он ушёл. Я лёг на спину. Потолок трещал.
На восемнадцатый день в палату подселили женщину. Ей было лет шестьдесят, она лежала с переломом шейки бедра. Смотрела на меня с любопытством.
– Вы кто? – спросила она.
– Ветров.
– А я Анна Ивановна.
– Очень приятно.
– Вы на кого работаете?
– Ни на кого.
– А почему у вас синяки?
– Упал.
– Не похоже.
Она замолчала. Потом заговорила снова:
– Я знаю, кто вы. Вы тот самый следователь, который Широкова посадил.
– Не я. Правда.
– А говорят – вы. И что вас теперь хотят убить.
– Говорить много чего могут.
– Вы осторожнее.
– Постараюсь.
Она отвернулась к стене.
Я лежал, смотрел в потолок.
На двадцатый день пришёл врач – высокий, седой, в очках. Посмотрел мои анализы, послушал лёгкие.
– Выздоравливаете, – сказал он. – Но рёбра срастутся не раньше чем через месяц. Головные боли будут ещё недели две.
– Можно выписываться?
– Лучше не надо.
– Надо.
Он вздохнул.
– Выпишу. Но сами отвечаете за последствия.
– Отвечаю.
Он ушёл.
На двадцать первый день меня выписали. Медсестра с веснушками протянула справку и пакет с лекарствами.
– Не пейте, не курите, не нервничайте, – сказала она.
– А что тогда делать?
– Живите.
Я взял справку, сунул в карман.
– Спасибо.
– Не за что.
Я вышел.
В коридоре больницы пахло хлоркой и супом. Я шёл медленно, опираясь на трость – старую, деревянную, которую дала сестра. Голова кружилась. Я остановился, прислонился к стене.
– Ветров! – окликнули сзади.
Я обернулся. Голованов стоял у выхода, в сером плаще.
– Я отвезу, – сказал он.
– Не надо. Дойду.
– Дойдёшь, но лучше я.
Я сел в его «Волгу». Пахло кожей и бензином. Голованов завёл двигатель.
– Куда? – спросил он.
– В архив.
– Сначала домой.
– В архив.
Он покачал головой, но повёл.
Архив встретил меня запахом пыли. Я открыл дверь ключом, вошёл. В читальном зале было темно. Я включил свет. Жёлтая лампочка замигала, зажужжала.
– Глеб Сергеевич! – раздался голос из хранилища.
Зинаида Павловна вышла, всплеснула руками.
– Вы такой бледный! Вы бы дома полежали.
– Лежал три недели.
– Мало!
Она помогла мне дойти до стола. Я сел. Положил трость на пол.
– Кто-нибудь приходил? – спросил я.
– Приходили. Те, что в штатском. Два раза. Обыскивали. Искали ваши бумаги. Полки сдвинули, папки перерыли.
– Нашли?
– Нет. Я их спрятала.
Она открыла шкаф, достала папку. Мою папку – с копиями.
– Молодец, – сказал я.
– Я не дура. Я поняла, что это важно.
Я открыл папку. Бумаги были на месте. Накладные, протоколы, список кружка. Всё, кроме пуговицы. Пуговица была в кармане – я не выпускал её даже в больнице. Иногда сжимал ночью, чтобы не забыть, зачем я здесь.
– Спасибо, Зинаида Павловна.
– Не за что. Чай будете?
– Буду.
Она ушла на кухню. Я слышал, как зашумел чайник.
Я сидел, смотрел на папку. Три недели – большой срок. За это время могли исчезнуть свидетели, документы, улики. Я знал, что Миши нет. Знал, что картотеки нет. Но у меня были копии. И была память.
Зинаида Павловна принесла чай и квадратное печенье с повидлом. Поставила на стол.
– Ешьте, – сказала она. – Вы исхудали.
Я взял печенье, откусил. Оно было сухим, но сладким.
– Зинаида Павловна, – сказал я. – Вы знали первого секретаря горкома? Ильина?
Она помолчала.
– Знала. Он часто приходил в архив, смотрел старые дела. Говорил, что пишет книгу.
– Когда он умер?
– Год назад. Внезапно. Сказали – сердце. Но я не верю.
– Почему?
– Потому что он был здоровым. И потому что после его смерти сразу пришли люди и забрали его личный архив.
– Кто?
– Не знаю. Но они показали корочки КГБ.
Я сжал кружку.
– Спасибо.
– Не за что.
Я просидел в архиве до вечера. Перечитывал, перебирал. Искал зацепку.
И нашёл.
В одной из накладных, на полях, карандашом было написано: «Копия хранится у секретаря горкома. Личный архив. 1975».
Я перечитал ещё раз.
Секретарь горкома. Личный архив.
Значит, настоящая картотека была у него. Та, что Маргарита собирала. Та, что потом оказалась на дне.
Но если она была у секретаря, зачем её топили? Зачем убили Маргариту, Лёню, Мишу?
Ответ пришёл сам собой.
Секретарь горкома умер год назад. При странных обстоятельствах. И его архив исчез.
Кто-то забрал его. Или уничтожил.
Я закрыл папку. За окном темнело.
Дома я не спал. Сидел за столом, курил, смотрел на пуговицу. Вмятина от зубов Широкова была маленькой, но я чувствовал её пальцами. Рёбра ныли, голова гудела. Я выпил таблетку, закурил снова.
В кармане лежала справка из больницы. Я достал её, прочитал: «Ветров Глеб Сергеевич, диагноз – закрытая черепно-мозговая травма, перелом трёх рёбер, гематома затылочной области. Рекомендовано: покой, наблюдение невролога». Я усмехнулся. Какой покой? У меня нет времени на покой.
Я встал, подошёл к окну. За окном – темнота. Фонари не горели. Только где-то далеко светилось окно в соседнем доме. Я смотрел на него и думал о Мише. О том, как он улыбался в последний раз. О том, как он шептал: «Глеб Сергеевич, мы выберемся».
Не выбрались.
Я отошёл от окна, сел на койку. Пуговица лежала на столе. Я взял её, сжал.
Завтра нужно идти в горком.
Утром я встал рано. Голова болела, но я выпил таблетку, заварил кофе. Жёлудевый, горький, как вся моя жизнь. Выпил две кружки. Закурил.
Трость стояла у двери. Я взял её, опёрся. Выходить не хотелось, но нужно.
Я вышел на улицу. Дождь моросил. Я поднял воротник, пошёл.
Горком стоял на площади Свободы. Серое здание с колоннами, с красным флагом. Я подошёл к проходной. Охранник – молодой, с пистолетом – посмотрел на меня.
– Вы к кому?
– К архиву горкома.
– По какому вопросу?
– Личное.
Он позвонил. Потом кивнул.
– Проходите.
Архив горкома находился в подвале. Пахло там так же, как в городском архиве, только чище – бумагой и мастикой. Я сел за стол напротив архивариуса – женщины лет пятидесяти, в очках.
– Мне нужны материалы по личному архиву первого секретаря Ильина, – сказал я.
– Это закрытые материалы, – ответила она, не поднимая головы.
– Я бывший следователь.
– Не имеет значения.
Я достал пуговицу. Положил на стол.
– Это улика по делу об убийстве.
Она посмотрела на пуговицу, потом на меня. Взгляд – как у рыбы.
– Подождите.
Она вышла. Вернулась через десять минут.
– Архива нет. Он был изъят.
– Кем?
– Не знаю. Но есть приказ из Москвы.
– Кто подписал?
– Не могу сказать.
Я встал.
– Спасибо.
Я вышел. Трость стучала по мраморному полу.
На улице меня ждал Голованов. Он стоял у своей «Волги», курил.
– Ну что? – спросил он, увидев меня.
– Архива нет. Изъят.
– Я же говорил. Это высокий уровень.
– Генерал КГБ?
– Может быть. Или кто-то из Москвы.
Я закурил. Папироса дрожала в пальцах.
– Что теперь? – спросил он.
– Теперь буду искать тех, кто убил Мишу.
– Они в Москве.
– Значит, поеду в Москву.
– Тебя убьют.
– Уже пытались.
Он покачал головой.
– Ты не изменился, Ветров.
– А вы – нет.
Я поехал в СИЗО, где держали Мишу. Здание стояло на окраине, серое, с колючей проволокой. Я подошёл к проходной, показал удостоверение – старое, следовательское, которое оставил на память.
– Мне нужно дело Миши, – сказал я.
– Следствие закрыто, – ответил дежурный.
– Тело?
– Выдано родственникам.
– Каким?
– Тётке из Ленинграда.
Я вспомнил Надежду Петровну. Её адрес был у меня.
– Спасибо.
Я вышел. На улице сел на скамейку. Закурил.
Миша. Его убили. Просто – повесили на простыне. И никто ничего не слышал. Никто ничего не видел.
Я сжал пуговицу.
Я позвонил Надежде Петровне из автомата.
– Алло?
– Надежда Петровна? Это Ветров.
– Глеб Сергеевич… – голос её дрогнул. – Мишу… Мишу убили.
– Я знаю. Когда похороны?
– Завтра. В Ленинграде.
– Я приеду.
– Не надо. Здесь опасно.
– Я приеду.
Я положил трубку.
Поезд на Ленинград отходил в восемь вечера. Я купил билет, сел в плацкарт.
Всю дорогу я смотрел в окно. За окном мелькали станции, полустанки, леса. Стук колёс убаюкивал. Я думал о Мише. О том, как он улыбался, когда мы пили чай. О том, как он плакал в подвале. О том, как он шептал: «Глеб Сергеевич, мы выберемся».
Не выбрались.
Я закрыл глаза. Передо мной стояло его лицо. Бледное, с разбитой губой. Он смотрел на меня и улыбался.
– Глеб Сергеевич, – говорил он. – Они знают, что вы нашли картотеку. Она в багажнике той машины. Машина на дне залива.
Я открыл глаза. Стук колёс.
В Ленинграде было холодно. Я приехал утром, поехал на кладбище.
Надежда Петровна стояла у могилы, в чёрном платке. Рядом – гроб. Закрытый.
– Его нельзя открывать, – сказала она. – Сказали, что лицо… нехорошее.
– Я знаю.
Я постоял. Положил цветы – гвоздики, красные, как кровь.
– Кто это сделал? – спросила она.
– Те, кто убил его мать.
– Вы их найдёте?
– Найду.
Она перекрестилась.
Я уехал в тот же день.
В поезде я сидел у окна и сжимал пуговицу. Теперь у меня не было ничего, кроме неё. И памяти.
В городе N меня встретил Голованов. Он ждал на вокзале, курил.
– Ветров, – сказал он. – Ты знаешь, что твоя папка – копии – тоже могла бы исчезнуть?
– Знаю.
– Но Зинаида Павловна спрятала.
– Я в курсе.
– Она смелая женщина.
– Умная.
Мы поехали в архив. Зинаида Павловна сидела за столом, перебирала карточки.
– Глеб Сергеевич, – сказала она. – К вам опять приходили. Те, в штатском. Спрашивали, где вы.
– Что вы сказали?
– Что не знаю.
– Спасибо.
Я сел, открыл папку.
– Голованов, – сказал я. – Кто сейчас начальник УВД?
– Новый. Полковник Сомов. Он из области.
– Ему можно верить?
– Не знаю. Он не наш.
Я встал.
– Пойдём.
Мы пошли в УВД.
Сомов сидел в кабинете Кравченко – всё тот же дубовый стол, портрет Брежнева. Он был молод – лет сорок, с аккуратной бородкой, в очках.
– Ветров? – спросил он, увидев меня. – Слышал о вас.
– И я о вас.
– Садитесь.
Я сел. Голованов остался у двери.
– Я по делу Миши, – сказал я. – Парня, который повесился в СИЗО.
– Это несчастный случай.
– Это убийство.
– Доказательства?
– Есть.
Я положил на стол пуговицу.
– Это пуговица от шинели Широкова. На ней следы зубов.
– Это не доказательство.
– А вот это? – я положил копии накладных.
Сомов полистал.
– Это серьёзно. Но нужны оригиналы.
– Оригиналы у тех, кто их украл.
– Вы кого-то подозреваете?
– Генерала КГБ.
Сомов помолчал.
– Ветров, вы не в своём уме.
– Может быть.
Он встал.
– Я не могу вам помочь.
– Я и не прошу.
Я взял пуговицу, встал. Вышел.
Ночью я не спал. Сидел в архиве, курил, смотрел на пуговицу. В голове крутилось: картотека у секретаря, секретарь мёртв, архив изъят, Миша мёртв.
Кто следующий? Я?
Я открыл папку. Перечитал показания свидетелей – тех, кто остался. Дядя Коля – жив. Алексей – жив. Голованов – жив. Зинаида Павловна – жива.
Но они боятся. Все боятся.
Кроме меня. Мне бояться нечего. У меня нет ни семьи, ни дома, ни будущего.
Есть только пуговица.
Я сжал её.
Утром пришла Зинаида Павловна. Принесла чай и печенье.
– Глеб Сергеевич, – сказала она. – Вы не спали?
– Не спал.
– Так нельзя. Вам нужно отдыхать.
– Не могу.
Она покачала головой.
– Я тут нашла кое-что, – сказала она. – В старых описях.
– Что?
Она достала из шкафа папку, раскрыла.
– Вот. Список личных фондов, переданных в Москву в 1978 году. Среди них – архив первого секретаря Ильина.
– Кому передан?
– Не указано. Но есть номер акта.
Я посмотрел. Акт № 47.
– Это может помочь?
– Не знаю. Но это нить.
Я взял папку, перечитал.
– Спасибо, Зинаида Павловна.
– Не за что.
Я просидел в архиве до вечера. Перебирал описи, искал любые упоминания об Ильине. Нашёл ещё одну запись – в 1975 году он передал в архив часть своих бумаг. С пометкой «Секретно».
– Что там было? – спросил я Зинаиду Павловну.
– Не знаю. Эти бумаги не сохранились. Их изъяли в 1976 году.
– Кто?
– Не указано.
Я закрыл папку.
– Я поеду в Москву.
– Один?
– Один.
– Вас убьют.
– Уже пытались.
Она перекрестилась.
Дома я собрал чемодан. Папку с копиями – в портфель. Пуговицу – в карман. Трость – в руку.
Вышел.
На улице моросил дождь. Я поднял воротник, закурил.
– Ветров! – окликнул Голованов.
Он стоял у подъезда, в сером плаще.
– Я отвезу на вокзал.
– Не надо.
– Надо.
Мы сели в машину.
– Ты знаешь, что делаешь? – спросил он.
– Нет.
– Зачем тогда едешь?
– Чтобы узнать.
– Узнаешь – что?
– Кто убил Мишу.
– А потом?
– Потом – посмотрим.
Он покачал головой.
На вокзале мы попрощались.
– Ветров, – сказал Голованов. – Будь осторожен.
– Постараюсь.
Я сел в поезд.
Поезд тронулся. Город N поплыл назад.
Я смотрел в окно и сжимал пуговицу.
Впереди была Москва.
Глава 17. Чужие следы
Поезд пришёл в Москву ранним утром. Я вышел из вагона, опираясь на трость. Голова кружилась, но я держался. Вокзал был огромным, многолюдным. Люди спешили, толкались, несли чемоданы и авоськи. Пахло кофе, пирожками и бензином. Я смешался с толпой, вышел на площадь.
Москва встретила меня шумом и суетой. Я стоял на Комсомольской площади, смотрел на высотку, на вокзалы, на машины. Три недели назад я уже был здесь – тогда с Мишей. Теперь – один.
Я достал блокнот, перечитал записи. Акт № 47. Передача архива первого секретаря Ильина. Нужно было узнать, кому передан архив и где он сейчас.
Я поехал в Генеральную прокуратуру.
Здание на Большой Дмитровке было серым, с колоннами. Я подошёл к проходной, показал удостоверение – старое, следовательское.
– Мне нужен Андрей Викторович, – сказал я. – Следователь по особо важным делам.
– Его нет, – ответил дежурный. – Он в командировке.
– Когда вернётся?
– Не знаю.
– А кто его замещает?
– Никто.
Я постоял, подумал.
– Мне нужен доступ к архиву переданных дел. Акт № 47, 1978 год.
– Это не ко мне. Идите в архив.
Архив Генпрокуратуры находился в подвальном помещении. Пахло пылью и старой бумагой. Архивариус – старик в очках – посмотрел на меня поверх стёкол.
– Акт № 47? – переспросил он. – Это дело передано в КГБ.
– Кому именно?
– Не указано.
– А где сейчас дело?
– В архиве КГБ. На Лубянке.
Я вышел.
Лубянка. Туда просто так не войдёшь.
Я стоял напротив здания на Лубянской площади. Серое, огромное, с колоннами. За ним – ещё одно, с часами. Я смотрел и думал. Войти – значит, попасть в список. Исчезнуть – навсегда.
Но я должен.
Я подошёл к проходной. Охранник – капитан с холодными глазами – посмотрел на меня.
– По какому вопросу?
– Мне нужна информация об архиве Ильина, первого секретаря горкома города N.
– Вы кто?
– Ветров, бывший следователь.
– Ждите.
Он ушёл. Вернулся через десять минут.
– Вас приглашают.
Меня провели в кабинет на втором этаже. За столом сидел полковник – высокий, седой, в очках.
– Садитесь, – сказал он. – Вы Ветров?
– Да.
– Я полковник Громов. Чем могу помочь?
– Мне нужен архив Ильина.
– Это секретные материалы.
– Я знаю. Но это касается убийств.
Он помолчал.
– Архив уничтожен.
– Когда?
– После смерти Ильина. По приказу свыше.
– Чей приказ?
– Не могу сказать.
– Генерала?
Он не ответил.
Я встал.
– Спасибо.
– Ветров, – сказал он. – Оставьте это дело. Оно вас погубит.
– Уже погубило.
Я вышел.
На улице я закурил. Папироса дрожала в пальцах. Архив уничтожен. Приказ свыше. Генерал.
Я знал, что это тупик. Но не мог остановиться.
Я поехал в гостиницу – ту же, что и в прошлый раз, «Металлург». Снял номер, лёг на кровать.
Потолок был белым, без трещин. Я смотрел на него и думал о Мише.
На следующий день я пошёл в редакцию «Известий». Здание стояло на Пушкинской площади. Я поднялся на третий этаж, нашёл кабинет знакомого журналиста – Виктора. Мы познакомились год назад, когда он писал статью о коррупции в порту.
– Ветров? – удивился он. – Ты как?
– Плохо.
– Что случилось?
– Убили парня. Мишу. Сына той женщины.
Он побледнел.
– Садись. Рассказывай.
Я рассказал. Всё – про картотеку, про водолазов, про генерала.
– Ты хочешь, чтобы я написал статью?
– Нет. Я хочу, чтобы ты помог найти генерала.
– Как?
– У тебя есть связи в КГБ?
– Были. Но после того, как я написал про порт, меня предупредили.
– Они тебя боятся?
– Они меня не боятся. Они меня терпят.
Он помолчал.
– Есть один человек. Генерал-майор Соколов. Он был куратором города N. Сейчас на пенсии. Живёт в Подмосковье.
– Адрес?
– Дам.
Он написал на клочке бумаги.
– Будь осторожен. Он опасен.
– Знаю.
Я вышел.
Генерал Соколов жил в дачном посёлке в тридцати километрах от Москвы. Я доехал на электричке, потом на автобусе. Посёлок был тихим, с соснами и старыми дачами.
Дом генерала стоял в конце улицы. Двухэтажный, из красного кирпича, с коваными воротами. Я подошёл, позвонил.
Дверь открыла женщина – лет пятидесяти, в платке.
– Вам кого?
– Генерала Соколова.
– Его нет. Он в Москве.
– Когда вернётся?
– Не знаю.
Я ушёл.
В Москве я искал его три дня. Обзванивал справочные, ездил по адресам. Наконец нашёл – он жил на Кутузовском проспекте, в высотке.
Я позвонил в дверь. Открыл сам Соколов – высокий, седой, с властным лицом.
– Ветров? – спросил он. – Я вас ждал.
– Откуда вы знаете?
– Мне доложили.
Он пропустил меня в квартиру. Пахло старым деревом и дорогими сигарами.
– Садитесь.
Я сел. Он сел напротив.
– Зачем пришли?
– За правдой.
– Какой?
– О картотеке Ильина. Об убийствах. О Мише.
Он помолчал.
– Картотека уничтожена. По моему приказу.
– Зачем?
– Потому что она компрометировала людей, которых нельзя трогать.
– Убийц?
– В том числе.
– Вы их прикрывали?
– Я выполнял приказы.
– Чьи?
– Тех, кто выше.
– Назовите.
– Не могу.
Он встал, подошёл к окну.
– Ветров, вы умный человек. Оставьте это. Уезжайте. Живите.
– А Миша?
– Миша – несчастный случай.
– Несчастный случай?
– Следствие закрыто.
Я сжал пуговицу.
– Вы знаете, что Широков сидит?
– Знаю.
– А кто следующий?
Он обернулся.
– Вы.
– Меня не так легко убить.
– Уже убили. Вас нет. Вы – призрак.
Я встал.
– Спасибо за беседу.
– Ветров, – сказал он. – Если вы не остановитесь, я прикажу вас убрать.
– Приказывайте.
Я вышел.
В гостинице я не спал. Сидел, курил, смотрел на пуговицу. Генерал знал. Генерал приказывал. Генерал уничтожил картотеку.
Но он был не один. За ним стояли другие.
Я достал блокнот, записал: Соколов, генерал-майор КГБ. Под ним – ещё один. И ещё.
Цепочка.
Я должен был дойти до конца.
На следующий день я пошёл в библиотеку имени Ленина. Нужно было найти любую информацию о Соколове и его связях.
В читальном зале было тихо. Пахло старыми книгами. Я перебирал газеты, журналы, справочники.
Нашёл статью в «Правде» за 1975 год. Соколов назначен куратором города N. Подпись – Ильин, первый секретарь.
Значит, они были знакомы. Работали вместе.
Я сделал копию.
Потом нашёл ещё одну статью – о награждении Соколова орденом Красной Звезды. 1978 год. За «успешное выполнение специальных заданий».
Каких заданий? Убийств?
Я сложил бумаги, вышел.
Я встретился с адвокатом, который специализировался на делах КГБ. Его звали Лев Маркович, он был старым, с седой бородкой, в потёртом пиджаке.
– Ветров, – сказал он. – Вы знаете, что ваше дело – это смертельный риск?
– Знаю.
– И всё равно хотите продолжать?
– Хочу.
– Тогда слушайте. Соколов – это мелкая сошка. За ним стоит генерал-полковник Власов. Он был начальником управления КГБ по городу N. Сейчас он в Москве, на пенсии.
– Где он живёт?
– Не скажу. Но я могу передать ему ваше письмо.
– Передайте.
Я написал письмо. Короткое: «Я знаю про картотеку. Я знаю про убийства. Встретимся».
Лев Маркович взял конверт.
– Ждите.
Я ждал три дня. Сидел в гостинице, курил, смотрел в окно. На четвёртый день позвонили.
– Ветров? – голос незнакомый, низкий.
– Да.
– Вас приглашают. Завтра в десять утра. Адрес: улица Горького, 10.
– Кто?
– Увидите.
Трубку положили.
Улица Горького, 10. Сталинская высотка. Я подошёл к подъезду, нажал кнопку домофона. Дверь открылась.
Лифт пах кожей. Я поднялся на седьмой этаж. Дверь открыл мужчина в костюме – охранник.
– Проходите.
В квартире было темно. Шторы задёрнуты. За столом сидел старик – сухой, с жёстким лицом.
– Ветров, – сказал он. – Садитесь.
Я сел.
– Я генерал-полковник Власов. Вы хотели меня видеть.
– Да.
– Говорите.
– Вы знали Ильина?
– Знал.
– Вы знали про картотеку?
– Знал.
– Вы приказали её уничтожить?
– Приказал.
– Зачем?
– Потому что она угрожала государственной безопасности.
– А убийства? Маргариты, Лёни, Миши?
– Несчастные случаи.
– Вы врёте.
Он усмехнулся.
– Ветров, вы слишком много знаете. Это опасно.
– Уже опасно.
– Я могу сделать так, что вы исчезнете.
– Попробуйте.
Он помолчал.
– У вас есть доказательства?
– Есть. Копии накладных. Показания свидетелей. Пуговица.
– Пуговица?
– Со следами зубов Широкова.
– Это не доказательство.
– В суде – доказательство.
– До суда вы не доживёте.
Я встал.
– Угрожаете?
– Предупреждаю.
Я повернулся и вышел.
На улице я закурил. Руки дрожали.
Я вернулся в город N через два дня. Голованов встретил меня на вокзале.
– Ну что? – спросил он.
– Всё плохо.
– Рассказывай.
Я рассказал.
– Значит, генералы?
– Да.
– Что теперь?
– Теперь буду копать дальше.
– Как?
– У меня есть копии документов. И есть пуговица.
– Этого мало.
– Знаю.
Мы поехали в архив.
Зинаида Павловна встретила меня с тревогой.
– Глеб Сергеевич, вы опять бледный.
– Не выспался.
– Садитесь, чай пить.
Я сел. Она поставила чайник.
– Я нашла кое-что, – сказала она. – В старых делах.
– Что?
– Список людей, которые работали на Ильина. Его личная агентура.
– Где?
– В шкафу, за папками.
Она достала пожелтевший лист. Фамилии, имена, клички.
– Кого-то я знаю, – сказала она. – Вот, например, Рыбаков. Он был в порту. Вот, Широков. А вот – Соколов.
– Соколов?
– Да. Он был связным между Ильиным и Москвой.
Я сжал лист.
– Это важно.
– Я знаю.
– Спасибо, Зинаида Павловна.
– Не за что.
Ночью я не спал. Сидел, перебирал бумаги. Список агентуры, показания дяди Коли, копии накладных. Всё сходилось.
Соколов, Власов, Ильин, Широков. Цепочка.
Но нужны были доказательства. Оригиналы.
Они у генералов.
Я должен был их достать.
Утром я пошёл к Голованову.
– Мне нужна помощь, – сказал я.
– Какая?
– Доступ к архиву КГБ.
– Ты с ума сошёл.
– Может быть. Но я должен.
– Я не могу. Это самоубийство.
– Я и так уже мёртв.
Он помолчал.
– Есть один человек. Бывший полковник КГБ. Он в опале, сидит дома. Он может помочь.
– Где он живёт?
– В Ленинграде.
– Еду.
Я поехал в Ленинград. Бывший полковник КГБ, Иван Петрович, жил в коммуналке на Петроградской стороне. Он был старым, больным, с трясущимися руками.
– Ветров? – спросил он. – Слышал о вас.
– Мне нужна помощь.
– Какая?
– Доступ к архиву КГБ.
– Это невозможно.
– У вас есть знакомые?
– Были. Всех уволили.
– Никого?
Он подумал.
– Есть один. Он работает в архиве. Но он не захочет рисковать.
– А если я заплачу?
– Он не продаётся.
– А если я скажу, что это дело о коррупции и убийствах?
Он помолчал.
– Попробую позвонить.
Он позвонил. Говорил долго, шёпотом. Потом положил трубку.
– Он согласен. Завтра в десять. Приходите в архив. Скажите пароль.
– Какой?
– «Вологда».
– Спасибо.
Архив КГБ в Ленинграде находился на Литейном проспекте. Я пришёл в десять. Назвал пароль. Меня провели в комнату.
Архивариус – молодой, лысый – сидел за столом.
– Что вам нужно? – спросил он.
– Дело Ильина. Акт № 47.
– Это секретно.
– Я знаю.
– Вы не имеете доступа.
– У меня есть показания свидетелей.
Он помолчал.
– Ждите.
Он вышел. Вернулся через час.
– Дела нет. Оно уничтожено.
– Когда?
– Год назад.
– Кем?
– Не могу сказать.
– Генералом Власовым?
Он не ответил.
– Спасибо, – сказал я.
Я вышел.
Я стоял на Литейном проспекте, курил. Дело уничтожено. Доказательств нет. Свидетели молчат.
Тупик.
Но у меня были копии. И пуговица.
Я сжал её.
Я вернулся в город N. Голованов встретил меня в архиве.
– Ну что?
– Ничего. Дело уничтожено.
– Я же говорил.
– Но у меня есть копии.
– Этого мало.
– Знаю.
Зинаида Павловна принесла чай.
– Глеб Сергеевич, – сказала она. – Вы не сдадитесь?
– Нет.
– Что будете делать?
– Искать дальше.
Я открыл папку, перечитал список агентуры. Там были имена. И среди них – одно, которое я не заметил раньше.
Полковник Морозов. Тот самый, что в СИЗО.
– Кто это? – спросил я Зинаиду Павловну.
– Не знаю. Но он был связным между Ильиным и тюрьмой.
– Где он сейчас?
– Уволен. Живёт в городе.
– Адрес?
– Улица Пушкина, 5.
Я встал.
– Пойду.
Морозов жил в старом доме на Пушкина. Я постучал. Открыл сам – полный, лысый, с испуганными глазами.
– Ветров? – спросил он.
– Да.
– Зачем пришли?
– Поговорить.
Он впустил меня.
Квартира была бедной, с выцветшими обоями.
– Вы знали Ильина? – спросил я.
– Знал.
– Вы знали про картотеку?
– Знал.
– Почему молчали?
– Боялся.
– А сейчас?
– Сейчас – тоже.
– Мишу убили.
– Я знаю.
– Вы могли его спасти.
– Не мог.
Я сжал кулаки.
– Кто убил?
– Не знаю.
– Генерал Власов?
Он молчал.
– Отвечайте.
– Не знаю.
Я встал.
– Если вспомните – позвоните.
Я дал номер.
Он кивнул.
Я вышел.
Ночью я сидел в архиве. Дождь стучал в окно. Я смотрел на пуговицу.
– Глеб Сергеевич, – раздался голос.
Я обернулся. Зинаида Павловна стояла в дверях, в пальто.
– Вы здесь? – удивился я.
– Не спалось.
Она села напротив.
– Вы знаете, что я храню у себя дома кое-что?
– Что?
– Письма Ильина. Я нашла их после его смерти.
– Письма?
– Да. Он писал в Москву. Жаловался на коррупцию.
– Где они?
– Дома. Принести?
– Завтра.
Она кивнула и ушла.
Я остался один.
Письма. Это могло быть важно.
Утром Зинаида Павловна принесла конверт. Внутри – три письма. Написаны от руки, карандашом.
«Секретарю ЦК. Докладываю о нарушениях в порту. Подписи Широкова, Кравченко, Рыбакова. Прошу провести проверку.»
Второе:
«Генералу Власову. Мои документы уничтожены. Прошу защитить меня.»
Третье:
«Москва, Кремль. Я боюсь за свою жизнь. Если меня убьют – ищите картотеку на дне залива.»
Я сжал письма.
– Когда он их написал? – спросил я.
– За месяц до смерти.
– И никто не ответил?
– Нет.
Я сложил письма, положил в папку.
– Это доказательство.
– Неужели?
– Да.
Я встал.
– Я поеду в Москву. Покажу это следователю.
– Осторожно.
– Постараюсь.
Поезд на Москву отходил вечером. Я сидел в плацкарте, сжимал папку. В письмах – признание. Ильин знал, что его убьют. И знал, где картотека.
Но его всё равно убили.
Теперь у меня были его слова.
Поезд стучал колёсами.
Я закрыл глаза.
Андрей Викторович был в кабинете. Увидел меня, удивился.
– Ветров? Вы опять?
– Я нашёл письма Ильина.
– Какие письма?
