Вы читаете книгу «Хроника Антирусского века. Т.4. Три России во всемирной войне» онлайн

1. Советская и подъяремная

30 декабря 1922 г. четыре социалистических республики - Российская, Украинская, Белорусская и Закавказская - заключили договор об образовании Союза Советских Социалистических Республик (СССР). В целом на момент создания Советский Союз включал в себя следующие территориальные единицы: Российская СФСР (Башкирская СР, Горская АССР, Автономная Дагестанская ССР, Автономная Киргизская ССР, Автономная Крымская ССР, Автономная Татарская ССР, Туркестанская ССР, Якутская АССР); Закавказская СФСР (Армянская ССР, Азербайджанская ССР, Нахичеванская СР, Грузинская ССР, ССР Абхазия), Украинская ССР, Белорусская ССР. Позже из РСФСР в самостоятельные республики были выделены шесть: Казахская, Киргизская, Таджикская, Туркменская и Узбекская.

В 1924 г. советское новообразование обрело свою Конституцию, определившую его, как федеративное. Таким образом, каждой республике гарантировался формальный суверенитет с правом выхода из состава Союза. Тем не менее, абсолютно все базовые и не только направления деятельности были отнесены к компетенции центра. К таковым относились межреспубликанские отношения, изменение границ, вопросы внешней политики и обороны, народное хозяйство и промышленность, судопроизводство, уголовное и гражданское законодательства, охрана труда и здоровья, основы образования.

Фактически создание СССР раскололо некогда единую Россию натрое, подобно тому, как также натрое оказалась чуть позже расколота русская Церковь. Две России - советская, официальная и подъяремная, подпольная - остались на месте бывшей Российской Империи. Третья Россия - русская эмиграция - рассеялась по всему миру.

Судьбу России подъяремной мы в значительной мере рассмотрели в предыдущей части, а теперь обратимся к официальному СССР, названному митрополитом Сергием (Страгородским) «нашей гражданской Родиной».

Советская Конституция изначально провозглашала «диктатуру пролетариата». В реальности в стране закрепилась диктатура одной партии - ВКП(б). Только членство в ней за редчайшим исключением открывало гражданам доступ к социальным лифтам. К середине 30-х, когда эта диктатура переросла в тоталитаризм фактически одного человека - Иосифа Сталина, пункт о пролетарской диктатуре был исключен из новой редакции основного закона. Политическая система СССР рассматривалась как «новый тип государства, приходящий на смену буржуазному государству в результате социалистической революции». Господствующей, хотя и неофициально, являлась т.н. «марксистско-ленинская идеология». Согласно этому «единственно верному» учению, все в советском государстве подчинялось классовой теории, носило классовый характер. К примеру, право определялось, как «возведенная в закон воля господствующего класса». В дальнейшем формулу скорректировали: «Право - возведенная в закон государственная воля». «Марксистско-ленинские» догмы внедрялись повсюду, не сообразуясь с реальностью и последствиями их применения. Так, на первых этапах строительства первого социалистического государства большевики попытались упразднить деньги и частную торговлю. Во главу экономики ставились «учет и распределение материальных ресурсов и организации труда» при неясности, откуда должно браться подлежащее учету. Все отрасли хозяйства подчинялись партийному плану, за претворение которого в жизнь отвечал Госплан РСФСР - главный орган управления советской экономики, составлявший единый государственный план на т.н. «пятилетки». План из центра спускался во все регионы и был обязателен к исполнению. На практике такое планирование оборачивалось тотальным головотяпством и очковтирательством. Чтобы «дать план», крестьяне были обязаны сажать не свойственные их местности культуры, проводить работы не в срок, забивать скотину, чтобы выполнить план по сдаче мяса и т.д. План не учитывал ни климатических особенностей, ни реалии жизни трудящихся. Нарисованные маркситами-ленинистами цифры необходимо было «дать», а лучше еще и с перевыполнением «плана». Не справившиеся с задачей попадали под каток репрессий, получали тавро «вредителей» и т.д. То же происходило и в других сферах экономики. План и взятые с потолка цифры приводили к разорению хозяйства, и советское новообразование вынуждено было распределять оскудевшие ресурсы по карточной системе. Отмененная в период НЭПа, после погрома коллективизации всесоюзная карточная система распределения основных продуктов питания и непродовольственных товаров была введена вновь. При этом продуктовые карточки выдавались только тем, кто трудился в государственном секторе экономики, а также их иждивенцам. Крестьяне и лишенцы, то есть огромная часть населения страны, оставались вне государственной системы снабжения.

Невиданное доселе образование начиналось с отрицания всего, от Бога до элементарных основ хозяйствования - «разрушим все до основанья». Именно «Интернационал», в котором звучат эти слова, гимн априори антинациональный и антигосударственный, стал гимном нового советского государства. Другой гимн, «Марш красной армии», написанный Самуилом Покрассом и Павлом Горинштейном в свою очередь обещал «церкви и тюрьмы сравнять с землей». Как мы уже видели, обещание оказалось исполнено лишь в первой части…

Наряду с религией и семьей в новообразовании были ликвидированы «старый» календарь и «старая» орфография. Традиционная русская орфография малограмотным вождям показалась слишком мудреной и ее упростили, выбросив ряд букв и изуродовав изначальный, еще старославянский смысл русского алфавита. Увенчанная же крестом буква «Ять» и вовсе стала контрреволюционной. На введение Совнаркомом «новой орфографии» со свойственной ему эмоциональностью откликнулся И.А. Бунин: «Невежда и хам ни с того, ни с сего объявил заборную орфографию: опять покоряйся, пиши по ней! Я отвечаю: не могу, не хочу - уже хотя-бы потому, что по ней написано за эти десять лет все самое низкое, подлое, злое, лживое, что только есть на земле…»; «По приказу самого Архангела Михаила никогда не приму большевистского правописания. Уж хотя бы по одному тому, что никогда человеческая рука не писала ничего подобного тому, что пишется теперь по этому правописанию». Бунину вторил И.А. Ильин: «Это наглядный пример того, когда «проще» и «легче» означает хуже, грубее, примитивнее, неразвитее, бессмысленнее или, попросту, - слепое варварство. Пустыня проще леса и города; не опустошить ли нам нашу страну? Мычать коровой гораздо легче, чем писать стихи Пушкина или произносить речи Цицерона; не огласить ли нам российские стогна коровьим мычанием? Для многих порок легче добродетели и сквернословие легче красноречия... Вообще проще не быть, чем быть; не заняться ли нам, русским, повальным самоубийством? Итак, кривописание не легче и не проще, а бессмысленнее».

Большевистский новояз обессмыслил не только многие пословицы и выражения, но и самый лозунг «Миру мир» (вместо «Миру мiр») обратил в абсурд. Множество слов стали в новой орфографии писаться одинаково. Это неоднократно высмеивалось не только зарубежной Россией, но на первых порах и в России подъяремной. «Да, три легкие буквы отменили, а три твердые дали. - Какие же твердые? - Скверные буквы: Гэ, Пэ, У», - горько иронизировал М.В. Пришвин.

Таким же образом обошлась новая власть с календарем. Традиционный для России григорианский календарь был заменен юлианским, западным - «в целях установления в России одинакового почти со всеми культурными народами исчисления времени». Другой очевидной целью было оторвать гражданский календарь от веками принятого церковного. 14 февраля 1918 г. вступил в силу «Декрет о введении в Российской республике западноевропейского календаря», и наши предки внезапно потеряли в этом году 13 дней, будучи переброшены вперед без малого на две недели.

Расправившись с календарем, попытались большевики проделать то же с традиционными выходными и праздниками. Целью реформирования системы выходных было, конечно, упразднения воскресенья - «дня седьмого - Божия», но тут реформаторов постигла неудача, и привычный седьмой день, пусть и не в Божием статусе, в конце концов пришлось сохранить. Праздники же оказались зачищены и подменены новыми практически полностью. Если до революции главными праздниками в России были церковные, то в СССР они стали партийными. Какие же это были «праздники»?

7 ноября. День «великой октябрьской социалистической революции» (по старому календарю - 25 октября, даже в несовпадении даты и названия на десятилетия закрепился абсурд «реформ»).

23 февраля. День защитника Отечества. То есть день, когда немцы прорвали хлипкий советский фронт в 1918 г., и матросы Дыбенко «доблестно» бежали от противника. Пролог Брест-Литовского «похабного» мира, по которому немцам отошла львиная доля русских территорий. День национального и воинского позора.

8 марта. Международный женский день. Он был учрежден по инициативе К. Цеткин на социалистической конференции в Копенгагене в марте 1910 г. По «совпадению» именно в этот день в 1917 г. в России начались революционные беснования, приведшие к крушению монархии. Почему женщинам было предписано праздновать свой день именно 8 марта, отвечает ныне лишенный сана диакон Андрей Кураев в книге «Как делают антисемитом»: «Понятна потребность революционного движения иметь свои праздники вместо традиционно-народных, церковных и государственных. Понятно желание дать повод к тому, чтобы еще раз приободрить и почествовать своих товарищей и соратников по борьбе. Весьма умна и эффективна была идея вовлечь в революционную борьбу не только рабочих мужчин, но и женщин, дав им свое движение, свои лозунги и свой праздник.

Но почему день, когда революционерки должны были выходить на улицы и декларировать нынешнюю ущемленность прав, а также свою нерушимую убежденность в грядущей эмансипации, должен быть где-то в начале весны? Почему этот день поначалу так странно прыгал по календарной сетке?

Такие прыжки характерны для литургического (пасхального) календаря и означают, что в действие вступает лунный календарь. Две религиозные группы в Европе имеют такую практику: христиане и иудеи. Предположить, что деятели Коминтерна что-то решили заимствовать из богослужебной практики ненавидимых ими «попов», затруднительно...

Если мы ищем личные мотивы - значит, надо присмотреться к личностям. Европейское коммунистическое движение начала ХХ века весьма в значительной мере было еврейским... Интернационал оказался довольно мононационален... И поэтому, когда партия поставила задачу придумать женский праздник, могли ли они не вспомнить об Есфири!

А где Есфирь - там… Впрочем, еще раз сведем вместе исходные данные. Попробуем отыскать в годовом календарном цикле праздников событие, которое:

- связано с именем женщины, одержавшей блистательную победу над окружающими врагами;

- мобилизует массы на безпощадное уничтожение противников;

- имеет простой и наглядный смысл (вспомним, что социалисты были безбожниками и воспринимали религию лишь как народные обряды и сказочные образы);

- совершается в начале марта или около того.

Каждый, кто хоть немного знаком с историей религий, по этому краткому описанию безошибочно узнает иудейский праздник Пурим».

Таким образом, празднующие «женский день» на самом деле празднуют победу древних иудеев над персами, кульминацией которой стало массовое избиение последних…

1 мая. День солидарности трудящихся. С древних веков в северной Европе существует поверье, что в т.н. Вальпургиеву ночь, приходящуюся на 1 мая, вся нечистая сила слетается на метлах и козлах на гору Брокен в Германии и устраивает там грандиозный шабаш ведьм и чертей.

На Брокен ведьмы тянут в ряд.

Овес взошел, ячмень не сжат.

Там Уриан, князь мракобесья,

Красуется у поднебесья.

По воздуху летит отряд,

Козлы и всадницы смердят...

(Гете, «Фауст»).

Такие-то праздники стали отмечать в советском новообразовании вместо Дня Святого Георгия, Дня Жен-Мироносиц, Пасхи, Рождества…

Кстати, гонения на Рождество на время привело под запрет и Новый Год. С 1924 г. Дед Мороз и елка оказались в числе контрреволюционных элементов, а в 29-м полностью запрещены. В школах и детских садах устраивали антиелочные утренники и митинги, на которых скандировали агитвирши Валентина Горянского: «Тот, кто елочку срубил, / Тот вредней врага раз в десять, / Ведь на каждом деревце / Можно белого повесить!» Данную «прекрасную» идею позднее воплотили в одном из первых советских мультфильмов, в котором на елочки в качестве украшений вешаются «враги народа»… Подобными «стихами» отметились все партийные поэты, начиная с Маяковского. Но затмил всех Семен Кирсанов:

Елки сухая розга

Маячит в глазищи нам,

По шапке деда Мороза,

Ангела - по зубам!

В дни новогодних и рождественских праздников комсомольцы и профсоюзные работники ходили по домам, проверяя, не ставит ли кто елки тайно.

Лишь в 1935 г. было решено, что советские дети все-таки имеют право на один внеполитический праздник в году, и елка с Дедом Морозом были реабилитированы.

В целом же детство в СССР было, как и все прочее, полностью политизировано. Будущие борцы за счастье человечества должны были коваться с самых нежных лет. 29 октября 1918 г. был создан Коммунистический союз молодежи (Комсомол). Его основателем стал Лазарь Шацкин. По свидетельству личного секретаря Сталина Бориса Бажанова, «он придумал комсомол и был его создателем и организатором. Сначала он был первым секретарем ЦК комсомола, но потом, копируя Ленина, который официально не возглавлял партию, Шацкин, скрываясь за кулисами руководства комсомола, ряд лет им бессменно руководил со своим лейтенантом Тархановым».

Забегая вперед, следует заметить, что первые комсомольские вожаки были расстреляны в 1937-1938 годах. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1928-1929) Александр Мильчаков, единственный уцелевший из первых секретарей ЦК ВЛКСМ и проведший 16 лет в лагерях, вспоминал: «Л. Каганович однажды завел такой разговор: «Перечислите мне всех первых секретарей ЦК комсомола, где они?» Я сказал: «Раз вы спрашиваете, стало быть, знаете, где они». Последовал перечень фамилий, оказалось, что все они арестованы - Рывкин, Шацкин, Цейтлин, Смородин, Чаплин…»

В 1922 г. под руководством комсомола была создана детская политическая организация - пионерия, одним из основных инициаторов создания которой стал упомянутый выше Н.П. Чаплин, первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1924-1928). Пионерия должна была стать альтернативой популярному на западе и существовавшему в Российской империи скаутскому движению, одним из основателей которого был русский разведчик, колчаковский пропагандист и… знаменитый советский писатель Василий Григорьевич Янчевецкий (Ян). Иконой же детского коммунистического движения вскоре стал мальчик-предатель, донесший на собственного отца, помогавшего оформлять спасительные документы раскулачиваемым односельчанам. Отца расстреляли, а Павлика Морозова по легенде убили собственные родственники. Данный персонаж почитался в пионерии лучшим примером для подражания…

В 1923-1924 гг. в Москве стали возникать первые группы детей, в которые принимали ребят 7 лет, ровесников революции. Их назвали «октябрятами». Они стали младшей ветвью детского коммунистического движения. Таким образом, начиная с 7 лет, советский ребенок уже полностью оказывался частью политической системы. Октябренок, пионер, комсомолец, член партии - таково должно было быть развитие «правильного» советского гражданина…

«Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» - известный плакатный лозунг, который обычно приводится в горькую насмешку над многочисленными «неправильными» детьми - детьми «врагов народа», раскулаченных, лишенцев… Девочка-бурятка, с которой вождь сфотографирован на том известном плакате, вскоре оказалась дочерью «врагов народа», но плакат продолжал выполнять агитационную функцию. И на торжественных парадах звучало приторно-восторженное:

Вся страна ликует и смеется,

И весельем все озарены,

Потому что весело живется

Детям замечательной страны.

О детстве счастливом, что дали нам,

Веселая песня, звени.

Спасибо Великому Сталину

За наши чудесные дни.

Каждый день смеемся на рассвете,

Мы не знали горести и тьмы.

Если б все так радовались дети,

Как умеем радоваться мы!

Небывало радостными стали

Каждый шаг, учеба и досуг,

Потому что наш великий Сталин

Нам, ребятам, самый лучший друг!

Следует, однако, отметить, что «правильные» дети действительно пользовались известной заботой правительства. Развивалось детское здравоохранение, система яслей и детских садов, многочисленные кружки при дворцах пионеров, система детского оздоровительного отдыха… Образчиком детской здравницы стал знаменитый пионер-лагерь «Артек». Он был организован, как санаторий для детей, больных туберкулезом, в 1925 г. по инициативе председателя Российского общества Красного Креста Зиновия Соловьева. Тем не менее, славословили юные артековцы, конечно, не Красный Крест, а партию: «Мы, пионеры Родины великой, /Заботой ласковой всегда окружены. /Мы скажем все горячее спасибо /Любимой партии - вожатому страны».

Особое внимание уделялось спортивному развитию подрастающего поколения, а также взрослого населения. В 1931 г. была принята программа физкультурной подготовки в образовательных и профессиональных организациях Союза ССР - «Готов к труду и обороне СССР» (ГТО, для школьников - «Будь готов к труду и обороне СССР»). Являясь основой физического воспитания, она была предназначена для укрепления здоровья, подготовки к трудовой деятельности и защите Родины и охватывала население от 10 до 60 лет.

В целом, спорт, как и положено в языческих обществах, стал в советской стране культом сродни религиозному - культ духа заменялся культом плоти. Яркий пример этому дают знаменитые парады физкультурников. Именно на таком параде, в 1936 г., был провозглашен лозунг о «счастливом детстве». Первый парад состоялся еще в 1919 г. на Красной площади. С 1931 г. они стали проводиться ежегодно в разных городах СССР.

Известно, что для съемок советского парада физкультурников большевики приглашали автора бессмертной «Олимпии», любимого режиссера 3-го Рейха Ленни Рифеншталь. Но Рифеншталь снимать советский парад отказалась. В итоге его снял Григорий Александров, и, конечно, хроника вечного подражателя и плагиатора не могла сколь-либо сравниться с шедевром мирового кинематографа, коим на все времена стала «Олимпия».

Спорт в СССР обрел государственное значение, многие ведомства завели собственные футбольные команды, а их руководители стали главными болельщиками. Спортсмены постепенно становятся новыми народными героями и любимцами.

Впрочем, были и действительные герои, которыми восхищались советские люди, и которым стремились подражать советские дети. К примеру, «челюскинцы». В 1934 г. был раздавлен льдами и пошел ко дну советский пароход «Челюскин», на борту которого находилась экспедиция члена-корреспондента АН СССР Отто Шмидта и более ста пассажиров, включая женщин и детей. При катастрофе люди сумели эвакуироваться на льдины. Последними судно покинули Шмидт, капитан Воронин и завхоз экспедиции Могилевич, при этом погибший.

Мировая пресса единодушно похоронила «челюскинцев». Однако, Советский Союз не мог допустить такого исхода - хотя бы в видах пропаганды. Операция по спасению такого масштаба должна была высоко поднять престиж молодой державы, тогда как бесславный конец стал бы поводом для злопыхательства многочисленных недоброжелателей. Нужно было не ударить в грязь лицом, потрясти скептически настроенное мировое сообщество, сделать невозможное.

И - сделали. На ходу совершенствуя технику, не имевшую достаточного опыта полярных перелетов, рискуя жизнями летчиков… Всего 24 вылета понадобилось им, чтобы вывезти 102 отрезанных от материка «челюскинцев». Имена Анатолия Ляпидевского, Сигизмунда Леваневского, Василия Молокова, Николая Каманина, Маврикия Слепнева, Михаила Водопьянова, Ивана Доронина знал отныне любой школяр. Каждый день с неослабным вниманием люди слушали передаваемые радиосводки о ходе спасательной операции, переживая и восхищаясь.

Вывезенного на Аляску тяжело больного главу «челюскинской» экспедиции Отто Шмидта по выздоровлении принял президент США Рузвельт. Спасение полярников стало настоящим триумфом СССР.

Когда герои вернулись в столицу, улицы Москвы пестрели цветами и флагами. Ни одна демонстрация не была столь монолитна, столь единодушна и искренна в своем ликовании. Не директивы, не разнарядки, не угрозы вывели людей на улицы, а подлинная радость и гордость - Москва встречала своих летчиков и полярников, за судьбой которых весь мир следил на протяжении двух месяцев, и не восхищаться мужеству этих людей было невозможно вне зависимости от убеждений. Для возвеличивания их подвига не требовалась пропаганда, ибо они сами, в лучшем смысле этого слова, были ею.

Летчики вообще были истинными кумирами того времени. Авиация только-только развивалась, развивалась стремительно. Пилоты, ежедневно рисковавшие собой, испытывая новые машины, ставя рекорды и совершая невозможные пируэты, не могли не восхищать. Их подвиги, их отвага, сама идея покорения неба вдохновляли многие души. Вдохновительны были и многочисленные стройки, о рабовладельческой сути которых многие не попавшие еще в число рабов ГУЛАГа не ведали, и первое в стране, поражающее великолепием отделки московское метро, но покорители небесной стихии были окружены куда более романтическим флером. Само собой, пропаганда использовала это, именуя, к примеру, летчиков «сталинскими соколами».

Следует добавить, что опыт успешной спасательной операции в Арктике у СССР к моменту гибели «Челюскина» уже был. В 1928 г. дирижабль «Италия», на борту которого находилась экспедиция под руководством итальянского исследователя Умберто Нобиле, потерпел катастрофу, возвращаясь с Северного полюса. Часть экипажа погибла, выжившие около месяца провели на льду в лагере, известном под названием «красная палатка». В спасательной операции принимали участие несколько стран. Последних членов экспедиции вывез на большую землю ледокол «Красин», в царские времена носивший гордое имя «Святогор». Об этой спасательной операции в 60-е гг. СССР и Италия снимут известную киноленту «Красная палатка».

За двухмесячной эпопеей «Челюскина» советские граждане следили уже не только с помощью газет. СССР вступил в эру радио. На площадях, на перекрестках, в клубах и иных учреждениях были установлены громкоговорители, из рупоров которых граждане узнавали не только новости, но и слушали многочисленные трансляции - театральных постановок, художественных чтений, музыкальных концертов и опер… «Кино и радио вместо водки!» - такие транспаранты можно было увидеть на митингах тех лет. Радио на долгие годы стало вечным собеседником советских граждан. И если его пропагандистская функция ничем не отличалась от газетной, то выше указанные трансляции прививали определенный культурный уровень своим слушателям. Когда в советской комедии «Верные друзья» простые речники требуют, чтобы на концерте в клубе им пели Ленского и «Хабанеру», то это была уже не пропаганда. Дело в том, что слушая классические постановки, транслируемые радио, люди, действительно, знали известные оперные арии и имели некоторый вкус к настоящей музыке. Пусть даже и предпочитая ей более легкую - эстрадную, популярную. Оперные певцы пользовались всенародной любовью. Достаточно вспомнить имена Сергея Лемешева и Ивана Козловского, поклонников которых сейчас назвали бы «фанатами».

В отношении музыки, как и прочего искусства, в СССР преобладал «классовый подход». Покинувший страну Рахманинов был запрещен к исполнению, и нарушать этот запрет героически отваживался лишь главный дирижер Большого театра Николай Голованов. Двойственным было отношение к Сергею Прокофьеву и Дмитрию Шостаковичу, которых то хвалили, то записывали в «формалисты» и обличали. Тем не менее, оба композитора создали ряд произведений, составляющих сокровищницу русской и мировой музыки. Балет «Ромео и Джульетта» и опера «Война и мир» Прокофьева, симфонии Шостаковича гениально продолжали и развивали русскую музыкальную традицию. Она не прервалась, и уже совсем скоро подарит России и Валерия Гаврилина, и великий гений Георгия Свиридова, двух истинно русских композиторов.

Пока в академических залах звучала классика, на сценах попроще и в кинозалах господствовали бравурно-патриотические и лирические песни советских композиторов. А на танцевальных площадках и вовсе царили зарубежные ритмы - фокстроты, танго и даже джаз. Эти жанры также периодически осуждались и запрещались, но более всего в этом отношении не повезло русскому романсу. Этот «буржуазный» жанр был признан несовместимым с новой жизнью. Иллюстрацией к судьбе русского романса в раннем СССР может служить судьба композитора Бориса Прозоровского и его музы певицы Тамары Церетели.

«Мы только знакомы», «Я не вернусь», «Мой табор», «Кольца», «Вернись», «Караван», «Левкои», «Корабли», «Плачет рояль», «Мы оба лжем» и еще более ста романсов были написаны потомком древнего княжеского рода Борисом Алексеевичем Прозоровским. Он служил военным медиком и лишь после Брест-Литовского «мира» вышел в отставку и посвятил себя музыке. В этот момент судьба свела композитора с 18-летней студенткой тифлисской консерватории Тамарой Церетели. Ей Борис Алексеевич посвятил один из самых известных своих романсов:

В мою скучную жизнь вы вошли так нежданно,

Неожиданно радостна ваша тайная власть,

Ураганом весенним, но совсем нежеланным

В мою тихую жизнь ворвалась эта страсть.

Ах, не будьте жестоки, ни к чему сожаленья,

Не дарите из милости мне весну ваших лет.

Уходите скорее, оставайтесь виденьем

И мучительно просто скажите мне: «Нет!»

Вам 19 лет, у вас своя дорога,

Вы можете смеяться и шутить,

А мне возврата нет, я пережил так много

И больно, больно так в последний раз любить!

Творческий союз Тамары Церетели и Бориса Прозоровского имел огромный успех. Тифлис, где состоялся дебют их первой концертной программы, рукоплескал им. В 1923 г. их первый совместный концерт в Большом зале Московской консерватории был повторен дважды и назван критиками «настоящей победой композитора». Началась огромная концертная деятельность. На их выступления невозможно было попасть, билеты раскупались во мгновение ока. Кроме Церетели, романсы Прозоровского стали исполнять короли и королевы русского романса: Вадим Козин, Изабелла Юрьева, Петр Лещенко и др. В 20-е годы композитор создал самые знаменитые свои произведения, которые сегодня назвали бы шлягерами, в 1926 г. они вышли рекордным тиражом - 40 000 экземпляров.

В 30-е романс был объявлен буржуазным, белогвардейским жанром и запрещен. А вслед за жанром под молох репрессий попали и его верные служители. В 1933 г. Прозоровский был арестован и отправлен на Беломорканал. Там «бывшему» князю пригодилась профессия медика. Несколько лет он работал в лагерной санчасти, благодаря чему избежал гибельных общих работ и выжил. По отбытии срока композитор ненадолго вышел на свободу, но вскоре его арестовали вновь, обвинив в моральном разложении армии и флота, и отправили в Сибирь. Пресса в те дни писала о депортации композитора, «культивирующего «белогвардейский» жанр». В 1939 г. после очередного допроса он был расстрелян. Ни точной даты его гибели, ни могилы не известно. Его муза Тамара Церетели продолжала артистическую карьеру и практически спасла запрещенный жанр классического русского и цыганского романса. Тамара Семеновна так и не вышла замуж. В пору, когда вспоминать имя опального композитора было еще небезопасно, певица прямо заявила в одном из своих интервью, что всем в своей жизни обязана Борису Алексеевичу, человеку высокой морали и чести, выдающемуся музыканту…

В 1918 г. в Москве был создан первый театр с репертуаром для детей - Детский театр Моссовета. Создан он был по инициативе 15-летней выпускницы музыкального техникума Наталии Ильиничны Сац. С 1921 по 1937 г. она была директором и художественным руководителем своего детища, в котором ставила симфонические концерты и специально написанные музыкальные спектакли для детей. Во время зарубежных гастролей зрители на «ура» принимали ее постановки опер «Фальстаф» Дж. Верди, «Кольцо нибелунга» Р. Вагнера и «Свадьба Фигаро» В. А. Моцарта. В 1937 г. Сац была арестована как «член семьи изменника Родины» (ее мужа, Израиля Вейцера, наркома внутренней торговли СССР, обвинили в контрреволюционной деятельности) и провела 5 лет в лагерях. Находясь в ссылке, организовала первый в Казахстане Алма-Атинский театр юного зрителя. Вернувшись в Москву, Сац создала и возглавила первый в мире Московский детский музыкальный театр, ныне носящий ее имя.

Немало потрудился для юного зрителя и молодой советский кинематограф. Особую роль в этом сыграл Александр Лукич Птушко. Лауреат двух Каннских и Венецианского фестивалей… Им восхищался Чарли Чаплин, американцы называли его «русским Спилбергом», его имя внесено в книгу рекордов Гиннеса - за съемку самой многочисленной массовки… Его новаторские изобретения позаимствовали Стэнли Кубрик для съемок «Космической одиссеи», Терри Гиллиам в «Приключениях барона Мюнхгаузена» и многие другие режиссеры. Удивительно, но в наш цифровой век их использовали даже при съемках «Властелина колец». Уолт Дисней предлагал ему контракт на любых условиях - лишь бы русский гений работал на кинематограф США. Но тот ответил просто: «Я русский человек и никуда из России не уеду».

Птушко родился в Луганске в крестьянской семье. Он окончил реальное училище и уже во время учебы обратил на себя внимание большим талантом к рисованию. В 20-е, перебравшись в Москву, Александр Лукич стал одним из пионеров советского кинематографа, унаследовав мастерскую аниматора Юрия Меркулова. Он не только рисовал, но и делал удивительных кукол со всевозможными механизмами. Именно им была изобретена технология комбинированных съемок и способ «перспективного совмещения», позволявший создавать иллюзию огромной величины одного объекта на фоне других за счет расположения их на разном расстоянии. Впервые эта новация была использована в фильме «Новый Гулливер», произведшем фурор не только в СССР, но и во всем мире. «Ради Бога, приезжайте, я дам вам любую студию!» - написал Александру Лукичу Дисней. Никто до Птушко не делал ничего подобного. Кукол в «Гулливере» было занято полторы тысячи. Кроме того, в этой ленте Птушко впервые использовал прием изменения частоты прохождения звука в момент записи актеров на роли кукол-лилипутов. Изменяя частоты, мастер изменял тембр речи актера, доводя его до предельно высокого, почти пискливого звучания, добиваясь характерного «кукольного» голоса персонажей.

Следующим фильмом, в котором куклы играли наравне с людьми, стал «Золотой ключик», еще одна вершина советского кинематографа…

Параллельно происходило становление другого советского киносказочника, лауреата Венецианского фестиваля, восхитившего Спилберга, русского ирландца Александра Роу. В 15-летнем возрасте он попал в агиттеатр «Синяя блуза»: молодые люди выступали на улицах, разыгрывая сценки, в основном сатирического содержания. Позже перспективный юноша учился в Драматическом техникуме им. Ермоловой, чему поспособствовал известный режиссер Яков Протазанов, взявший Роу к себе в ассистенты. Его первой самостоятельной работой стала сказка «По щучьему веленью». Для нее изобретательные мастера изготовили самоходную печь, внутри которой сидел «шофер», а также самоходные ведра. Чиновники приняли сказку настороженно, ничего подобного в стране еще не снимали. Фильм был признан чересчур легковесным, и режиссеру рекомендовали делать более патетичное кино. Зато дети были в восторге. Следом увидели свет «Василиса Прекрасная» и «Кощей бессмертный», имевшие особенное звучание в годы уже шедшей в ту пору войны… Для «спецэффектов» в безкомпьютерное время снова старались мастера. В Сергиевом Посаде было сконструировано огромное чудище 11 м. в длину и 5 м. в высоту. Змеем Горынычем управляло целых 20 человек, спрятанных внутри этого отечественного «годзиллы».

Для детей постарше в 30-е стали снимать фильмы приключенческие - «Дети капитана Гранта», «Пятнадцатилетний капитан» и др.

В целом, в советском кинематографе доминировала идеология. Кино большей частью было средством пропаганды, в большинстве случаев не менее грубой и лживой, чем газетные передовицы. Чего стоили только знаменитые ленты Григория Александрова с Любовью Орловой в главных ролях! «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек», - распевали герои «Цирка» в стране ГУЛАГа… Примечательно, что Александров был фанатичным почитателем Америки. Его фильмы копировали стиль американского кинематографа вплоть до прямых цитат, «заимствовалась» и музыка. И такая «американщина» густо смешивалась с советской идеологией. Зрителям, впрочем, нравилось. Не исключая и зрителя главного - Сталина.

Классикой мирового кино стал «Броненосец «Потемкин»» Сергея Эйзенштейна. Вынося за скобки идеологию, нельзя не признать, что с точки зрения новаторских методов, операторских находок, технических новшеств, примененных в этой ленте, она действительно была прорывом в развитии мирового кинематографа. В дальнейшем Эйзенштейн обратился к темам русской истории - образам Ивана Грозного и Александра Невского. Если Грозный, небезынтересный с точки зрения эстетики, был все же явным приношением Сталину, то «Александр Невский» оказался удивительным и, пожалуй, единственным явлением русского духа на советском экране той поры. Здесь сошлось все: и борьба русского народа против иноземных захватчиков, и ставший каноническим образ Невского князя в исполнении Николая Черкасова, и образы русских воинов - от бояр до простого кузнеца, и истинно русские женщины - от красавицы-боярышни до храброй воеводиной дочери… И афористический текст. И, конечно, великая музыка Сергея Прокофьева и великий гимн его, пролившийся над страной, где долгие годы самое русское имя было ошельмовано и почти беззаконно: «Вставайте, люди Русские!»

Еще одним знаковым фильмом был «Чапаев» братьев Васильевых с Борисом Бабочкиным в главной роли. Это была одна из первых звуковых лент советского кинематографа, и ее герои тотчас стали народными, перекочевав во всевозможные анекдоты. С точки зрения художественной фильм о легендарном советском комдиве, немало приложившем руку к истреблению ненавидимого им казачества, заслуживал, как и «Броненосец», самых высоких похвал. Интересно, что один из режиссеров в гражданскую сражался на стороне белых, и оба они не отказали себе в удовольствии исполнить роль условных «каппелевцев» в эпизоде, где белые, облаченные для колорита в форму Марковского полка, идут в «психическую атаку» - в полный рост, без единого выстрела, покуривая папиросу - на ощетинившегося и поливающего их огнем врага. Сцена «психической атаки» оказалась одной из самых сильных и запоминающихся в ленте, даже несмотря на все природное обаяние Бабочкина.

Крупнейшим явлением в мировой кинодокументалистике стал фильм Дзиги Вертова «Человек с киноаппаратом» 1929 г. Он был составлен из коротких документальных фрагментов, фиксирующих жизнь современного города во всех ее проявлениях. Авторы-экспериментаторы использовали множество новаторских приемов: скошенные углы, съемка в отражении, покадровая съемка, ускоренная съемка, совмещение двух и более изображений на одном кадре… Съемки проходили в Москве, Одессе и Киеве. Бессюжетный немой экспериментальный докфильм в 2012 г. в опросе почти тысячи кинокритиков британского журнала Sight & Sound «Человек с киноаппаратом» занял 8-е место списка лучших фильмов всех времен. В 2014 г. это же издание назвало картину уже лучшим документальным фильмом всех времен.

В целом, по ходу развития кинематографа, унылую лживую серость картин-агиток все чаще стали разбавлять картины художественные. Робкими побегами появлялись они: то в виде фильма-оперы «Наталка-Полтавка», то бальзаковским «Гобсеком», то «Бесприданницей» с блистательным А. Кторовым, то чеховской «Свадьбой» с целым созвездием великих актеров того времени - А. Грибовым, Ф. Раневской, Э. Гариным, З. Федоровой… А к 1937 г. взялись за Пушкина. Аккурат в дни гибели поэта увидело свет по-театральному поставленное «Путешествие в Арзрум», в котором чудесно читал стихи игравший поэта бывший вахтанговец Д. Журавлев.

Для любителей «легкого жанра», для масс стали появляться и легкие комедии, такие, как «Близнецы» или «Сердца трех», где блистали любимейшие зрителями Валентина Серова, Людмила Целиковская, Евгений Самойлов…

В Советском Союзе была открыта первая в мире государственная киношкола. Ее открыли в самый разгар Гражданской войны, в 19-м, объявив, что она должна «создать авангард актеров, режиссеров, декораторов, операторов, лаборантов и механиков - мастеров экрана». В мире восхищались - новое государство еще не успело стать на ноги, а уже завело такое учебное заведение… «Как это в разрушенной и голодной стране рискнули организовать высшую кинематографическую школу, которую даже Голливуд не в силах был учредить?» - поражалась берлинская пресса. Аналогичное изумление выражали издания США и других стран.

Под руководством мэтра дореволюционного кино В. Гардина и новатора Л. Кулешова школа сперва превратилась в техникум, а затем в институт - Высший государственный институт кинематографии.

Экспериментировали в то время и на театральных подмостках. И отнюдь не только в театре главного партийного режиссера Мейерхольда. «На Тверском бульваре в нынешнем помещении театра им. Пушкина процветал Московский Академический Камерный театр, - вспоминал актер этого театра Игорь Смысловский. - Возглавлял его режиссер с мировым именем - А.Я. Таиров. А во главе труппы была актриса с редким трагическим дарованием - Алеса Коонен. Он был уникален. Нигде ничего похожего не было. И прежде всего репертуар.

…Рядом с большой трагедией и драмой в театре с большим успехом шли великолепные музыкальные спектакли. Хотя они шли как оперетты, но они не имели ничего похожего на то, что принято называть опереттой. Первым делом они отмечались безукоризненным вкусом. Поставлено это было талантливо, ярко, красиво. Актеры не просто пели свои роли, а изобретательно играли характер, образ и действительный сюжет.

В театре актеры великолепно двигались, на это обращалось особое внимание. При театре была школа, где дисциплины танец и пение были поставлены на профессиональном уровне. Большие мастера оформляли спектакли, что не художник - то личность, отсюда каждый спектакль имел свой стиль, свою индивидуальную особенность.

…Как работал Таиров? Этот вопрос многих интересует и не только театральную молодежь. В мою бытность поначалу не было какой-нибудь системы или метода работы с актером, но потом, в силу того, что о системе Станиславского стали говорить на каждом шагу в любом театрально коллективе, то Таиров, видимо, решил, что ему тоже надо предъявить свою систему. И вот в один прекрасный день он доложил на труппе о своей системе работать над пьесой. Заключалась она в том, что он разбивал пьесу на ситуации и определял в каждой атмосферу. Все это было хорошо и нужно, но все же замечания актерам он делал словами: «крепче», «интенсивнее», «мягче»«.

Театр Таирова был закрыт в 30-е, а сам режиссер репрессирован.

Алеса Коонен являлась ученицей Станиславского, из «шинели» которого, то есть из МХАТа, вышли сразу четыре новых театров. «Моим любимым театром был МХАТ-2, - признавался Смысловский. - Великолепный ансамбль актеров во главе с гениальным актером - Михаилом Александровичем Чеховым. Это был мой бог! Мой кумир! И заочный учитель!

В эту пору я старался как можно больше смотреть этого актера. Я видел его во всех ролях, он потрясал меня до предела. Каждый раз публика замирала, когда на сцене появлялся Чехов. Во всех ролях, буквально, он был настолько заразителен и предельно убедителен, что казалось, что он разговаривает с тобой по душам, сокровенно, страстно, искренне и уводит тебя в другой, почти метафизический, мир.

На первых порах, я иногда подумывал - а не гипнотизер ли он? И не пользуется ли своим даром для захвата зрительного зала?

Но после неоднократных посещений спектаклей с его участием, я начал познавать, что это великое искусство актера, обладающего феноменальной техникой и талантом. Я регулярно стал задавать себе вопрос: Что это такое? И вот так начались мои поиски и открытия».

Великий Михаил Чехов не стал дожидаться репрессий и, когда начался разгром МХАТа-2-го, покинул СССР. Его мы можем увидеть в ряде западных фильмов, в частности, в знаменитом «Головокружении» Альфреда Хичкока.

МХАТ-2 родился из 1-й студии МХАТа. Из 4-й студии Михаила Тарханова явился «Реалистический театр» Николая Охлопкова. Студия 3-я во главе с Евгением Вахтанговым дала Вахтанговский театр. Театр «сочетания несочетаемого»… Эпилогом для умиравшего от чахотки молодого режиссера, так и не увидевшего премьеру, и началом нового театра стала сказка Карло Гоцци «Принцесса Турандот». В голодной Москве начала 20-х Вахтангов почувствовал, что зрители после всех ужасов и лишений истосковались по сказке, по красоте, по веселью… Он угадал и сумел собрать в новом спектакле созвездие актеров - Бориса Щукина, будущего ректора Щукинского училища, Рубена Симонова, будущего многолетнего худрука театра Вахтангова, Евгения Завадского, будущего худрука театра Моссовета, Цецилию Мансурову… О том, как прошла премьера, умирающему ученику приехал рассказать учитель - Станиславский…

Сам Константин Сергеевич также хорошо чувствовал потребность зрителя в тепле, любви и отраде. Не слишком высоко оценив показавшуюся ему слишком буффонадной «турандотовщину», на сцене МХАТа он поставил совсем другой спектакль - рождественскую сказку «Сверчок за очагом» Диккенса. Шла она, впрочем, недолго, так как крайне не понравилась главному зрителю - Ленину. Вождь мирового пролетариата выбежал из зала, подобно бесу из окуренной ладаном церкви. Не мог, видимо, Владимир Ильич, выдержать зрелища добрых, любящих друг друга и счастливых людей, домашнего уюта - да еще и в Сочельник!

Главной же постановкой МХАТа той поры стали «Дни Турбиных» М.А. Булгакова. Пьеса, изначально именовавшаяся «Белая гвардия», казалось бы, уж никак не могла явиться на сцене советской столицы. Но чудо произошло, и «белогвардейщина» имела грандиозный успех. Правда, ее тотчас попытались запретить, но новый главный зритель ярко выраженной неврастенией не страдал и не только оставил крамольную пьесу, но и несколько раз приходил смотреть ее. Что нравилось в ней Сталину? Быть может, созерцание побежденных врагов в их не окарикатуренном, но живом, подлинном виде? И фраза-признание главного врага - Алексея Турбина: «Народ не с нами - народ против нас!»? Может быть, созерцая драму турбинского дома, «вождь» лишний раз ощущал себя победителем, ощущал торжество над «бывшими людьми»…

Что же касается автора, прежде пламенного пропагандиста Белого Движения, то он испытывал весьма двойственные чувства от постановки своей пьесы. С одной стороны, как и всякий драматург, он не мог не желать видеть на сцене свое детище. С другой, не мог не страдать от того, как пришлось искажать это детище, идти против собственных взглядов, чтобы сделать его «проходным». Михаил Булгаков никогда не становился советским писателем. Даже, когда писал некролог Ленину и, стремясь получить разрешение на выезд за границу для лечения, вымучил прославляющую молодого Сталина пьесу о юноше из Гори, которую сам Иосиф Виссарионович, впрочем, не оценил. В Булгакове он, по-видимому, предпочитал видеть противника, подобного Алексею Турбину, а лакействующих «инженеров человеческих душ» образца Алексея Толстого и других у него был без малого целый Союз Писателей. Пьесу о юноше из Гори никто не увидел и не упомнит, а в остальных своих произведениях Булгаков остался обличителем советской действительности в ее убожестве и тотальном абсурде. Непревзойденным образчиком такой обличительной сатиры стало «Собачье сердце». Великий русский композитор Георгий Васильевич Свиридов впоследствии напишет, резюмируя эту повесть в ее реальности: «…детям интеллигенции, которые готовы были к восприятию культуры, к получению образования, - не дали такой возможности, им не дали получить образования, ибо швондеры создавали свою советскую интеллигенцию, в значительной своей мере еврейскую интеллигенцию, мыслящую по-еврейски и видящую в русских своих врагов. Ибо Швондер видит в русском интеллигенте своего лютого врага, которого он должен уничтожить. Вот мораль и содержание этого произведения, а совсем не то, что показывают нам в театре, что русский человек такая скотина, свинья, что он похож на собаку и т. д. Это сопутствующие дела. Да он и не русский, да он и не человек, он не человек, в этом-то все дело, тогда как Швондер (и в этом ужас!) - человек, а это - страшно. При всех условиях Шариков - все-таки фантасмагория, и он перестает существовать. А Швондер существовать остается. Мы знаем прекрасно, что он Преображенского убьет. И Преображенских Швондеры уничтожили, а сами Швондеры живы до сих пор».

Сатира Булгакова разительно отличается от сатиры Ильи Ильфа и Евгения Петрова, чьи книги про Остапа Бендера стали одним из наиболее ярких явлений советской литературы. Именно советской, но не русской. Русская сатира во все времена возвышала свой обличительный пафос против гонимых и обращала свое острие против сильных мира сего. Против кого обратили клинки своего остроумия несомненно талантливые Ильф и Петров? Против «бывших людей» - дворян, «попов»… А также отданных всем желающим на расправу «нэпманов»… Против поверженных, но никогда против власть имеющих. Те же «12 стульев» смешны лишь поверхностно, а если задуматься, то вспомнятся издевательские плакаты советских демонстраций с «попами» и «помещиками» - ату их, ату! Товар один, производители разные… И уже не хочется смеяться остроумным придумкам советских сатириков. Советская сатира против «бывших людей» - это не сатира, это один из инструментов расчеловечивания тех, кого обрекли на уничтожение… В этом принципиальная разница между сатирой Булгакова и Ильфа и Петрова, между русской и советской сатирой.

Что в целом можно считать советской литературой? Всю ли литературу, которая создавалась в подъяремной России? Против этого возразят, в первую очередь, многие поэты и писатели, которые сознавали себя в первую очередь Русскими поэтами и писателями. Были ли советскими поэтами Есенин, Клюев, Ганин, Клычков, Васильев? Нет, они были поэтами Русскими. (А Клычков - и самобытным писателем русским). Властью советской истребленными. Была ли советской вечно запрещаемая и изгнанная из Союза писателей Ахматова? Казненный Мандельштам? Убитый при «невыясненных обстоятельствах» поэт-фронтовик, сказитель русской истории Кедрин? Александр Грин, гонимый, непечатаемый, голодавший и сведенный в могилу? Грин, открыто посещавший церковь и заявлявший о своей вере? Грин, чьи книги цензуировались даже после его смерти - каким чудом может называться советским фантастом? Нет, Грин, в молодости бывший «романтиком революции», никогда не был советским. Скорее, совсем напротив… А Андрей Платонов, зачисленный Сталиным в негодяи за смелую повесть, обличившую преступную коллективизацию, и уморенный вместе с сыном? Да, Платонов в молодые годы был искренним поборником революции. Но поборников, разочаровавшихся и ставших затем писать вещи совсем противоположные, возможно ли назвать «советскими» писателями? Никак невозможно. А потому проведем разделение истинное, а не лукавое: была у нас литература русская и литература советская.

Особенно ярко проходит грань между литературой русской и советской на примере Михаила Шолохова. «Тихий Дон» - это, безусловно, русская литература. А, вот, «Подлинная целина» - классика литературы советской. Доныне идут споры, являлся ли Шолохов автором «Тихого Дона»? Или же отправной точкой для романа стали попавшие в его распоряжение наброски Федора Крюкова? Последняя версия кажется достаточно убедительной. И, кстати, она не «обнуляет» таланта Шолохова. Ибо для того, чтобы на основании черновиков, которые по объективным причинам (ранняя смерть Крюкова) могли послужить лишь для первых частей романа, развернуть столь масштабную эпопею, нужно иметь серьезный талант и трудоспособность. В случае если крюковская версия верна, мы имеем дело с лежащей в основе романа дореволюционной литературой, традицией. Если же Шолохов автор единственный, то должно признать это чудом (такое тоже случается) и… ужаснуться, какой же чудовищной была советская система, что такой дивный талант сумела сломать и довести до уровня лживо-пропагандистской «Поднятой целины», несовместимой, между прочим, с письмами самого автора об ужасах коллективизации! И ведь ничего, сколь-либо близкого по уровню «Тихому Дону», уже никогда не вышло из-под пера прожившего долгую жизнь Михаила Александровича…

Итак, что же такое литература советская? Это, в первую очередь, литература, следующая «передовому учению», литература, в основе которой лежит основополагающий принцип собственно советской литературы - социалистический реализм. Плакат, пропаганда, агитка (подчас вовсе не лишенная таланта) - это и есть настоящая советская литература. Пролетарские поэты, которых старательно взращивали, чтобы они заменили «есениных» - это советская литература. Также к советской литературе должно отнести писателей, ставших идеологической обслугой партии, всецело принявших большевистский строй, служивших ему и соучаствовавших его преступлениям: Максим Горький, Алексей Толстой, Маяковский… Сочинения Горького большей частью (не считая ранних произведений) являются чистым «соцреализмом». Т.е. агитацией и пропагандой, причем исключительной по своей тотальной лживости и озлобленности. Антилитературой. «Хождения по мукам» Толстого также не имеют отношения в настоящей литературе. Они начинались, как таковая. Первым томом, написанным в эмиграции. А затем, по возвращении в СССР, литературу заменил соцреализм с беспардонной пропагандистской ложью и пошлым электрофикационным «хэппи-эндом». Да, был «Петр Первый», созданный в угоду Сталину, но при том ставший действительно достойным историческим романом.

История могла бы стать выходом для «красного графа», как стала она таковым для летописца Золотой Орды Василия Яна, но слишком разны были два писателя. Между тем, пример Яна свидетельствует о том, что даже в условиях тоталитаризма можно жить не во псах и работать не на потребу. И поскольку пример сей поучителен, то следует сказать о нем подробнее.

Советскому читателю не могло бы и в голову прийти, что автор романов о татарском нашествии «в прошлой жизни» писал, к примеру, следующие стихи:

На месте прежних русских ратей

Царит один латышский полк.

Ликует банда красных братий,

И голос совести замолк.

Вся Русь в крови, в огне пожаров,

И мчится бешено вперед,

Влача израненный народ

Под хохот пьяных комиссаров.

Василий Григорьевич Янчевецкий, колчаковский офицер и сталинский лауреат, родился в 1875 г. Окончил историко-филологический факультет Петербургского университета, служил в канцелярии начальника Закаспийской области в Ашхабаде, много путешествовал, сотрудничал с русской разведкой и даже получил два ордена за свою службу. Во время Русско-японской войны он был военным корреспондентом Петербургского телеграфного агентства, затем служил в Переселенческом управлении Туркестана в Ташкенте. В 1907 г. Янчевецкий вернулся в столицу. Здесь он преподавал латинский язык в 1-й Петербургской гимназии и создал один из первых скаутских отрядов «Легион юных разведчиков», переняв английский опыт организации подобных подростковых организаций.

В 1911 г. МИД России отправил Василия Григорьевича под видом корреспондента в Персию, где он встречался с Мохаммедом Али-шахом, которого Петербург поддерживал в борьбе за престол. Через год Янчевецкий уже служил в Константинополе, где вплоть до начала войны собирал сведения о внутренней и внешней политике Энвер-паши, прежде всего о его контактах с Германией.

В годы войны ввиду неудач на Румынском фронте Василий Григорьевич был командирован в Бухарест. Здесь он познакомился с полковником М.Г. Дроздовским и был причастен к формированию его отряда, который затем ушел на Дон.

Возвращаясь в Россию вместе с детьми после октябрьского переворота и краха остатков русской армии, Янчевецкий оставил заграницей жену, известную певицу Ольгу Петровну Виноградову-Янчевецкую. Воссоединиться семье так и не удастся, и Ольга Петровна скончается в Белграде, намного пережив мужа…

«…В революцию захотелось народу из-под отцовской опеки выйти… - писал будущий сталинский лауреат. - Вильгельм нам прислал Ленина, Троцкого… Собственную избу свою мы сожгли, а новой не построили… Для того, чтобы ввести «новый строй» - надо изгнать из России всех проходимцев, чтобы в родной избе мы сами были хозяева, мы - русские люди, и были бы мы все братьями».

Изгонять проходимцев Василий Григорьевич отправился в Сибирь, где был назначен исполняющим должность начальника Осведомительного отделения канцелярии Министерства народного просвещения. Среди прочей работы он выпускал ежедневную фронтовую газету «Вперед», типография и редакция которой располагалась в железнодорожных вагонах. Девизом издания был призыв - «Верьте в Россию». На ее страницах редактор публиковал среди прочего свои стихи.

«Большевики обещали воюющим мир, безработным труд и всем - даровую землю. Но они отогнали насильно рабочих из фабрик в красную армию, подняли войну внутри страны, разорили крестьян и дают много земли только на кладбищах», - разъяснял Янчевецкий читателям суть большевистского режима. «Придет наш день - день возмездия и расправы, и мы будем точно знать, кому нужно было издеваться над православием, истреблять русскую интеллигенцию и священников… - заявлял он. - Мы желаем, чтобы в этот день русский народ был неумолим и безпощаден, как судьба».

Оставаться на произвол красных при отступлении колчаковцев Янчевецкий не собирался. Вместе с детьми он в редакционном вагоне следовал за армией. Однако поезд, к которому была прицеплена теплушка газеты «Вперед!», был взорван на станции в Ачинске. В итоге Василия Ян остался в подъяремной России. Но даже здесь опытный разведчик сумел «прикрыться» романами о Чингиз-хане и Батые, а сам потаенно сочинял пьесу под названием «Орлы на погонах». Главным героем этой оставшейся неоконченной и легко могшей стоить автору жизни в случае обыска вещи был адмирал Александр Васильевич Колчак.

…Но час пробил, - и попрана присяга.

Герой не вправе голову склонить:

Он был слугою спущенного флага

И будет верность Родине хранить...

Шумит толпа разнузданных матросов,

На вид спокоен смелый адмирал,

Он ждет без страха дерзостных вопросов.

Он знает: час решительный настал!..

Со всех сторон, как в стужу волчья стая,

Желая справить свой кровавый пир,

Подходят ближе, медленно ступая,

Они туда, где ходит командир...

- «Извольте сдать команду, чин и шпагу!

Нам царь не царь, и вы не адмирал.

Учтя всю вашу доблесть и отвагу,

Так повелел наш флотский трибунал!..»

…

Колчак стоял в спокойствии бездушном;

Окинув взглядом палубу и порт,

Он кортик снял и жестом равнодушным

Переломил и вышвырнул за борт...

Толпа стояла в сумрачном смущенье

И расступалась медленно пред ним,

А Севастополь, бурный в отдаленье,

Стелил пожара будущего дым...

Русская литература в СССР была литературой подъяремной России. Это и Пришвин с его отважно ведомыми и хранимыми дневниками, беспощадно фиксирующими и называющими своими именами все происходящее в оккупированной большевиками стране, Пришвин, чья жена была активной прихожанкой истребляемой «катакомбной церкви», не признававшей политику митрополита Сергия (Страгородского)… Это и Паустовский, ушедший в лирику, в которой чуткий эмигрант Борис Зайцев угадывал недосказанность, невозможность подъяремному автору развернуть во всей полноте правдивую картину жизни, довести до конца некую мысль, образ… Это, конечно, Евгений Шварц. Несмотря на еврейское происхождение, он всегда чувствовал себя русским. Некогда бабушка привела его в храм. «Когда я принял Причастие, то почувствовал то, чего никогда не переживал до сих пор, - вспоминал писатель. - Я сказал бабушке, что Причастие прошло по всем моим жилочкам, до самых ног. Она ответила, что так и полагается. Много спустя я узнал, что дома она плакала. Она увидела, что я дрожал в церкви, - значит, Святой Дух сошел на меня».

С началом Великой войны студент юридического факультета вступил в армию добровольцем. С началом войны гражданской прапорщик Шварц добровольно вступил в отряд полковника Покровского и вместе с ним выступил в поход, доблестно дрался с большевиками, а по соединении отряда с наступающей на кубанскую столицу армией Корнилова стал участником Ледяного похода, Первопоходником. В память о службе в Белой армии у него остался знак участника Ледяного похода, с которым в советской стране пришлось расстаться, и страшный тремор рук - последствие тяжелой контузии в одном из боев. Из-за нее он принужден был выйти в отставку и обратиться к занятиям сугубо мирным - сперва театру, затем литературе…

Со своим театром Шварц в качестве актера в 1921 г. приехал в Петроград, где протекцию коллективу обещал блистательный Гумилев, чья пьеса была в его репертуаре. Однако, Николая Степановича уже расстреляли… Пришлось работать грузчиком в порту.

То, что Шварц не погиб в войну, куда менее удивительно, чем то, что он уцелел в советской действительности. «Пронеслись зловещие слухи о том, что замерший в суровости своей комендант собрал домработниц и объяснил им, какую опасность для государства представляют их наниматели. Тем, кто успешно разоблачит врагов, обещал Котов постоянную прописку и комнату в освободившейся квартире. Было это или не было, но все домработницы передавали друг другу историю о счастливицах, уже получивших за свои заслуги жилплощадь. И каждый день узнавали мы об исчезновении то кого-нибудь из городского начальства, то кого-нибудь из соседей или знакомых…», - писал он в мемуарах.

Спать семья не ложилась до середины ночи - казалось постыдным встретить «их» в одних подштанниках, суетно при «них» одеваться.

Но «они» почему-то не пришли. А ведь Евгений Львович был Первопоходником, явным врагом. Более того, имея такой «дефект» в биографии умудрялся жить по закону Божию, а не волчьему. «Я пишу все кроме доносов», - говорил он о себе. Он, действительно, их не писал. Зато писал прошения за арестованных коллег - например, за Заболоцкого. И принимал в своем доме опальных, и уважал владыку Луку Войно-Ясенецкого, чей сын бывал его частым гостем, и тайком слушал с женой по радио проповеди Иоанна Сан-Францисского и Шанхайского, которые транслировал «Голос Америки», и посещал храм - Никольский морской собор, клирик которого о. Иоанн Чакой также был завсегдатаем его дома.

В 1926 г. Шварц редактировал «Республику Шкид», написанную 19-летним беспризорником Леонидом Пантелеевым, и неожиданно спросил последнего:

- Ты в Бога веришь?

- Да. Верю.

- Я - тоже.

На том и сошлись два сохранивших веру писателя на всю оставшуюся жизнь…

О чем писал сам великий сказочник в своих книгах? И в «Убить Дракона», и в «Каине 18-м», и в «ремейках» «Голого короля» и «Тени»? Удивительно, что «Каина» выпустили на экраны. Видимо, цензура была уверена, что это про всяких фашистов, «на свой счет не приняли-с». А зря. Счет там был обоюдный. «Голого короля», впрочем, запретили. А экранизация пророческого «Дракона» вышла лишь в перестроечные времена.

Из многих писателей Шварц очень любил Чехова. Антон Павлович призывал выдавливать из себя раба… Шварц зрит глубже. Его Ланцелот по сути призывает выдавливать из себя Дракона: «Ну поймите же, он здесь, и я сейчас заставлю каждого это понять и убить дракона в себе!»; «Работа предстоит мелкая. Хуже вышивания. В каждом из них придется убить дракона… Я люблю всех вас, друзья мои. Иначе чего бы ради я стал возиться с вами».

«Бог поставил меня свидетелем многих бед. Видел я, как люди переставали быть людьми от страха… Видел, как ложь убила правду везде, даже в глубине человеческих душ», - писал о себе Шварц. Бог дал ему дар раскрывать глубины зла и лжи и побеждать их в своих книгах любовью и правдой. «Человек, ужаснувшийся злу и начавший с ним драться, как безумец, всегда прав», - утверждал писатель.

Дабы крепче держать в узде «мастеров культуры», советская власть использовала не только кнут, но и пряник в виде системы материальных благ. Литераторы, чтобы иметь публикации, тиражи, пайки, путевки и прочие блага, должны были состоять в Союзе писателей, созданном в 1934 г. Сталин лично обосновал необходимость создания новой организации на встрече с литераторами, «вождя» беспокоило «море беспартийных писателей, которыми никто не руководил, которым никто не помогал, которые были беспризорными». Отныне «беспризорных» писателей не должно было быть. Собранные в один Союз, они должны были творить по плану и в соответствии с руководящей и направляющей линией партии.

В 1936 г. было учреждено звание «Народный артист СССР», ставшее высшей степенью отличия в области музыки, театра, кино и иных сценических видов искусства. Кроме того деятели искусства награждались различными премиями, орденами, медалями. Сохранился анекдот из жизни великой русской актрисы Александры Александровны Яблочкиной, блиставшей на сцене еще с конца 19 века. На юбилее в Малом театре ей вручили грамоту «За добросовестный, многолетний труд и в ознаменование 40-летия Октябрьской революции». Яблочкина вышла с ответным благодарственным словом: «Дорогие мои, вот я еще при царе работала. Как тяжело нам было, как нас унижали, какие-то бриллианты совали, кольца, экипажи дарили, дома. И все прожила, все прошло, а вот эта грамота - на всю жизнь! Спасибо вам!» Это было не единственное сакраментальное выступление Александры Александровны. Однажды на одном из собраний ее спросили, как она представляет себе коммунизм. Пожилая актриса ответила: «Ну, коммунизм! Это будет такое замечательное время. Всего будет вдосталь, появится много продуктов. Уйдут в прошлое коммуналки, у каждого будет своя отдельная квартира. Люди станут культурнее. Они будут много читать и посещать театры. Граждане будут вежливы, а наши города - чисты и ухожены. Ну в общем, все будет как при Царе!»

Русские люди, созидающие и трудящиеся на благо своего порабощенного Отечества, веря в его будущее - ученые и конструкторы, летчики и моряки, медики и музейщики, композиторы и писатели - такова была Россия подъяремная. Запечатленная в записках Пришвина, Шапориной, Фуделя и других. Они не строили коммунизм. Они строили - как и во все времена - Россию. Ту, будущую, которая одолеет дракона, отряхнет кровавый морок, в которой будут жить их внуки и правнуки. Ту, вечную, которая, подобно Китежу, сокрылась на дне, но не умерла вовсе, которая жива несмотря ни на какое иго, даже если последнее торжествует столетиями, которую невозможно отринуть и даже под самым страшным игом должно защищать, беречь и строить, чтобы оставить будущим поколениям не одни руины и пепелище, но хотя бы фундамент, на котором смогут они воссоздать порушенный дом…

Россия подъяремная несла свой крест, свой подвиг. А в это время Россия рассеянная - несла свой. Разны были они подчас по форме, средствам и условиям, но едины в сути своей. «Подвиг православной русскости», - так определил его выдающийся духовный мыслитель архимандрит Константин (Зайцев). Русское зарубежье также истово стремилось сберечь для будущих поколений - вечную Россию, если не фундамент ее, то образ, планы великих архитекторов прошлого, созидавших ее грандиозное здание, дабы по этим лекалам могли потомки воссоздать утраченное благолепие. И в этом стремлении единой и неделимой оставалась разделенная Россия…

2. Зарубежная Русь

В 1922 г. из СССР на нескольких пассажирских судах («философских пароходах») были высланы десятки представителей антисоветски настроенной интеллигенции. Всего 81 человек. А также члены их семей - порядка 200 человек. Среди депортированных было 45 врачей, 41 педагог, 30 экономистов, 22 литератора, 16 юристов, 12 инженеров… Всем высылаемым, по воспоминаниям философа Федора Степуна, «разрешалось взять: одно зимнее и одно летнее пальто, один костюм, по две штуки всякого белья, две денные рубашки, две ночные, две пары кальсон, две пары чулок. Золотые вещи, драгоценные камни, за исключением венчальных колец, были к вывозу запрещены; даже и нательные кресты надо было снимать с шеи. Кроме вещей разрешалось, впрочем, взять небольшое количество валюты, если не ошибаюсь, по 20 долларов на человека; но откуда ее взять, когда за хранение ее полагалась тюрьма, а в отдельных случаях даже и смертная казнь».

В дальнейшем покинуть СССР стало для его граждан делом весьма затруднительным. Легче всего это было тем, кто происходил из областей, отошедших таким новым государствам, как Эстония, Латвия и др. Они могли заявить себя гражданами этих стран и отправиться, так сказать, «на историческую родину». Получить разрешение на выезд для других категорий было задачей едва ли разрешимой. Граждане СССР сделались по сути пленниками этого новообразования. Власти крайне неохотно дозволяли им покидать страну, к примеру, ввиду необходимости лечения или для участия в каких-либо зарубежных мероприятиях (научных или культурных), справедливо опасаясь, что выезжающие уже не захотят возвращаться в советский «рай». Невозвращенцы немедленно зачислялись во враги и предатели и лишались всех прав, а их оставшиеся родственники автоматически попадали в категорию неблагонадежных. Наличие родственных связей заграницей было клеймом для советского человека, поэтому их зачастую стремились скрывать.

В целом после победы большевиков Родину вынуждены были покинуть миллионы русских людей: остатки белых армий, члены семей их воинов, сочувствующие… А также значительная часть духовенства, творческой и научной интеллигенции, общественные деятели… Многие изгнанники не желали принимать подданства иных держав, предпочитая оставаться подданными своего временно, как верили они, оккупированного Отечества. Для них по инициативе норвежского путешественника и комиссара Лиги Наций по делам беженцев Фритьофа Нансена в 1922 г. был разработан т.н. «нансеновский паспорт». Лица, имевшие этот документ, получали право на свободное перемещение в признавших его странах. К 1942 г. «нансеновский паспорт» признавали 52 государства. Всего было выдано порядка 450 000 таких документов.

Ядром русской эмиграции была Церковь. Русская Православная Церковь Зарубежом (РПЦЗ). Каноническим основанием для ее образования послужило «Постановление Патриарха Тихона, Священного синода и Высшего церковного совета» № 362 от 7/20 ноября 1920 г., согласно которому отдельные приходы или группы приходов, а также целые епархии, не имеющие возможности сношения с правящим архиереем, вправе переходить на самоуправление - до будущего всероссийского Собора, который и разрешит все вопросы. Это постановление легитимизировало созданное на территории, подконтрольной ВСЮР, Временное высшее церковное управление на Юго-Востоке России (ВВЦУ ЮВР). 19 ноября 1920 г. после эвакуации из Крыма на борту парохода «Великий князь Александр Михайлович» состоялось первое заграничное заседание ВВЦУ ЮВР, а в декабре оно было преобразовано в Высшее русское церковное управление за границей (ВРЦУЗ). В подчинение нового органа вошло не только эмигрантское духовенство, но и приходы Российской Церкви в Западной Европе, на Балканах, в Палестине, Северной Африке, Китае, Японии, Южной Америке.

В 1921 г. ВРЦУЗ переехало в Югославию, в Сремские Карловцы, где патриарх Сербский Димитрий предоставил в распоряжение гонимых собратьев патриаршую резиденцию. Здесь 3 декабря 1921 г. состоялся первый Русский Заграничный Церковный Собор. Собор происходил под председательством владыки Антония при участии 101 члена, из коих 11 были русские епископы и 2 сербских. Собор обратился с посланием к чадам Русской Православной Церкви, в рассеянии и изгнании сущим. «...И ныне пусть неусыпно пламенеет молитва наша - да укажет Господь пути спасения и строительства родной земли; да даст защиту Вере и Церкви и всей земле русской и да осенит он сердце народное; да вернет на всероссийский Престол Помазанника, сильного любовию народа, законного православного Царя из Дома Романовых...», - говорилось в нем.

Первым главой РПЦЗ стал митрополит Антоний (Храповицкий). Выдающийся архипастырь, убежденный монархист, он уже в 27 лет возглавил родную Петербургскую академию, а в 28 - Московскую. Будущий владыка пользовался огромной любовью своих студентов, называвших его «сердцем нашего академического мира», и сам относился к ним с ревностной отеческой заботой.

Кровавый 1905 г. застал владыку Антония на Волынской кафедре, где он стал одним из организаторов Союза Русского Народа и почетным председателем его Почаевского отдела. 21 октября 1905 г. в Житомирском кафедральном соборе он произнес пророческую проповедь о русской революции: «...Теперь когда она (крамола) открыто безчинствует в наших городах, когда нагло заглушает своими выходками всю русскую землю, когда она плюет тебе в глаза, о родная Русь, - теперь стыдом и раскаянием исполнены сердца наши. Теперь мы понимаем, как должны были мы беречь Тебя, о вожделенный наш Государь, теперь мы понимаем, что Ты один, Ты и никто более, надежный щит нашей растерзанной Родины, и Твои враги суть злейшие враги России.

О, Государь, если бы Ты знал, как безраздельно предан Тебе твой народ и лучшие люди общества.

О, Государь, если бы Ты знал, сколько миллионов русских сердец дали бы себя изрезать на мелкие кусочки за Тебя, за Твое благополучие.

Тогда бы Ты утешился в эту тяжелую годину испытаний; тогда бы Ты уверился в том, что не растлился еще Твой народ, в том, что под плесенью, покрывшей часть верхней поверхности нашей жизни, бьется здоровое народное сердце, бьется оно любовью к Тебе, нашему красному солнышку...

О, братие, дай Бог, чтобы Царь удостоверился в этом... Молитесь об этом, русские люди, ибо, если будет так, то и Господь не отвернется от нас...но если долготерпение царственного праведника истощилось, и Он в своем сердце проклянет нас, то этот вопль праведника достигнет неба и низведет на нас проклятие Божие...и тогда уже никто не спасет Русскую землю от конечной погибели, в которую стараются вовлечь ее внутренние враги...»

В 1914 г. владыка возглавлял Харьковскую кафедру. И в дни Русско-японской, и в дни Первой мировой войн он обращался с горячими проповедями к русскому воинству, призывая оное доблестно сражаться за Веру, Царя и Отечество. Выступая, как ярый обличитель революции, к 1917 г. митрополит Антоний имел устоявшуюся репутацию «реакционера», «антисемита», «черносотенца»…

Когда в 1918 г. первомучеником из архиереев был убит митрополит Киевский Владимир, он занял его место. В Киеве владыка пережил и петлюровщину, и большевиков. Однажды распропагандированная толпа окружила его на улице после службы и угрожала ему, но бесстрашие, спокойствие и богомудрое слово укротили бурю страстей…

Зарубежный Собор не был признан патриархом Тихоном. Священный синод под его председательством упразднил Высшее Церковное Управление заграницей ввиду его политизированности. Кроме того, зарубежные приходы уже были поручены попечению проживавшего в Германии митрополита Евлогия (Георгиевского). Постановление патриарха было исполнено, но, учитывая вынужденность оного под давлением ГПУ, «в целях сохранения правопреемства Высшей Церковной власти» был создан Временный заграничный Архиерейский синод. Вынужденные уступки большевикам со стороны патриарха Тихона митрополит Антоний принимал с пониманием отчаянного положения, в котором находился первоиерарх-заложник, шантажируемый массовыми репрессиями в отношении духовенства. Однако, когда митрополит Сергий (Страгородский) пошел дальше, объявив радости богоборческой власти радостями Церкви, поругав подвиг претерпевающих гонения мучеников и став управлять Церковью под диктовку ГПУ, владыка Антоний жестко обличил его: «Радости советской власти - оскудение веры и благочестия, умножение беззакония, развращение людей, разрушение Церкви, страдания верных чад Божиих, пролитие крови праведных, насаждение на земле царства диавола. Может ли это быть радостью для Церкви?

Послание митрополита Сергия не архипастырское и не церковное, а политическое и посему не может иметь церковно-канонического значения и не обязательно для нас свободных от гнета и плена богоборческой и христоненавистной власти...»

Архиерейский собор РПЦЗ, заслушав «Декларацию митр. Сергия», постановил «прекратить сношения с Московской церковной властью ввиду невозможности нормальных сношений с нею и ввиду порабощения ее безбожной советской властью, лишающей ее свободы в своих волеизъявлениях и каноническом управлении Церковью». Митрополит Евлогий, еще ранее отошедший от «карловчан» был запрещен в служении и признал синод митр. Сергия. Это стало первым расколом Русской Зарубежной Церкви. Среди оказавшихся в оппозиции своему правящему архиерею митрополиту Евлогию был настоятель берлинского Свято-Владимирского храма, обожаемый своей паствой священник-поэт Иоанн (Шаховской), бывший 15-летний белогвардеец и будущий архиепископ Сан-Францисский. О. Иоанн категорически не принял канонического подчинения митрополиту Сергию (Страгородскому) и даже написал письмо главе советской церковной организации, в котором отстаивал правду отмежевавшегося от него зарубежного (и не только) духовенства.

Владыка Антоний преставился ко Господу 10 августа 1936 г. В изгнании он продолжал пестовать юношество, воспитывать новых подвижников благочестия. Одним из его учеников стал будущий святитель Иоанн (Максимович), один из самых удивительных святых ХХ столетия. Последний писал о своем возлюбленном наставнике: «Личность его не существовала вне Церкви и как бы в себе отражала Церковь. Близок ему был каждый православный, какой бы он ни был народности и из какого бы ни был края. Каждому, кто имел нужду в нем, он был добрым отцом и добрым наставником. К каждому приходившему к нему за добрым советом он относился как к своему духовному сроднику... Всякому обращавшемуся к нему за поддержкой и помощью он считал себя обязанным помочь, как своему ближнему, отдавая нередко последнее, что имел, а сам испытывал подчас лишения. Такое отношение к людям не было у него искусственным или принужденным. Оно исходило из глубины его существа и имело корни в глубокой вере и преданности Богу».

«Хотите увидеть живого святого, идите в Битоль к отцу Иоанну!» - так говорил свт. Николай Сербский о будущем владыке Иоанне Шанхайском в ту пору, когда последнему было лишь тридцать с лишним лет. Если иным святым дарован был один или же два дара (молитвенники, чудотворцы, прозорливцы, постники и т.д.), то свт. Иоанн сочетал в себе практически все дары. Юродивый и ученый богослов, аскет-постник и устроитель храмов, приходов, сиротских домов, молитвенник и чудотворец…

Михаил Борисович Максимович родился 4 июня 1896 г. в местечке Адамовка Изюмского уезда Харьковской губернии (ныне Славянский район Донецкой области) в дворянской семье сербского происхождения. Несмотря на слабость здоровья, будущий владыка был отдан в Петровский Полтавский кадетский корпус. Затем по воле родителей он получил юридическое образование и лишь в эмиграции смог вступить на давно избранную стезю служения Церкви. Михаил Максимович отличался большой ученостью. Им был опубликован ряд богословских работ, он знал несколько языков и впоследствии служил литургию и по-гречески, и по-французски, и по-голландски, и по-арабски, и по-китайски, по-английски…

Убежденный монархист, о. Иоанн глубоко почитал последнего православного монарха - Александра Карагеоргиевича и много скорбел о его гибели. Позже, оказавшись в Марселе, он, уже ставший к тому времени епископом, решил отслужить панихиду на месте убийства сербского короля. Никто из клира из ложного стыда не пожелал служить с ним. Тогда владыка Иоанн отправился на место гибели монарха один. Перво-наперво он вымел метлой ту часть тротуара, где пролилась кровь Помазанника, затем достал из чемодана кадильницу, возжег ее и начал служить панихиду. Проходившие мимо французы были поражены этим зрелищем. Вдобавок ко всему русский епископ был еще и бос…

Дело в том, что владыка Иоанн всегда ходил босым, в старой, мятой рясе. Когда ему пришел указ «носить ботинки», дабы не смущать паству, святитель связал башмаки шнурками и носил их, перекинув через плечо. Пришлось прислать новый указ: носить ботинки на ногах. Этому требованию владыке пришлось подчиниться. Хотя привычку ходить босым он не оставил.

Святитель никогда не ложился в кровать, спал сидя и лишь несколько часов, отводя ночь для молитвы. Ел, часто смешивая все блюда: суп, гарнир, компот, - чтобы земная пища не казалась удовольствием. Во время же постов вкушал одни лишь просфоры. Владыка постоянно молился, ежедневно служил Божественную литургию и причащался. Он никогда не разговаривал в алтаре и после службы оставался в нем на несколько часов, как-то заметив: «Как трудно оторваться от молитвы и перейти к земному!»

Многие подвижники, боясь искушений административной деятельности, постоянного пребывания «на миру», отказывались от епископства. Владыка же Иоанн к тому от природы имел серьезный дефект речи. Тем не менее по благословению митрополита Антония он принял на себя и этот подвиг - в 30 с лишним лет получив под свое управление шанхайскую кафедру.

По свидетельству о. Петра Перекрестова, в далеком Китае святитель «построил несколько храмов, открыл приют, сестричество, занимался с молодежью и очень много помогал своей пастве по всему миру». Большой заботой святителя стали беспризорники, которыми кишел в ту пору Шанхай. Владыка Иоанн организовал для них сиротский приют и нередко сам собирал больных и голодающих детей с улиц. За 16 лет существования приюта его воспитанниками стали более 3500 сирот - и русских, и китайцев.

«Юродивый» монах-аскет оказался грамотным администратором. В пользу приюта регулярно проводились балы-ярмарки, участие в которых принимали известные артисты, например, Александр Вертинский. На таких мероприятиях проходили лотереи и аукционы. Ценные призы жертвовали сами гости. Помимо балов устраивались и благотворительные футбольные матчи.

Во время японской оккупации, после того, как два председателя Русского Эмигрантского Комитета были убиты, владыка Иоанн, как истинный русский офицер и православный пастырь, объявил себя временным главой русской общины, взяв ее под защиту своего сана. С приходом же к власти коммунистов русской колонии пришлось вновь покидать свои дома. Первоначально беженцы были размещены на Филиппинских островах. Жить приходилось в тяжелейших условиях, терпя лишения и тягость жаркого климата. Русским не давали визы в США, и тогда святитель Иоанн отправился в Вашингтон… В результате его ходатайства Американский конгресс изменил закон о русских беженцах, и они смогли выехать в США.

Житие дивного пастыря сохранило множество чудес, совершенных им. Он любил посещать больных и делал это ежедневно, принимая исповедь и приобщая их Святых Тайн. Если состояние больного становилось критическим, святитель приходил к нему в любой час дня или ночи и долго молился у его постели. Известны многочисленные случаи исцеления безнадежно больных по этим молитвам. Русского епископа знали во всех европейских больницах, его звали к одру страждущих вне зависимости от их исповедания, и он шел ко всем - православным, католикам, протестантам.

«В парижском госпитале лежала больная женщина по имени Александра и владыке Иоанну сказали о ней, - рассказывала духовная дочь святителя. - Он передал записку, что приедет и причастит ее. Лежа в общей палате, где было примерно 40-50 человек, она чувствовала неловкость перед французскими дамами, что ее посетит православный епископ, одетый в невероятно поношенную одежду и к тому же босой.

Когда он преподал ей Святые Дары, француженка на ближайшей койке сказала ей: «Какая Вы счастливая, что имеете такого духовника. Моя сестра живет в Версале, и когда ее дети заболевают, она выгоняет их на улицу, по которой обычно ходит епископ Иоанн, и просит его благословить их. После получения благословения дети немедленно поправляются. Мы зовем его святым».

Госпожа Лью, также одна из духовных дочерей святителя, вспоминала: «В Сан-Франциско мой муж попал в автокатастрофу. В это время у владыки уже было много неприятностей. Зная силу его молитв, я подумала: «Если бы пригласить владыку к мужу, муж бы поправился», но я боялась это сделать из-за занятости владыки. И вдруг владыка приходит к нам сам, в сопровождении некоего господина, который его привез. Он пробыл всего пять минут, но я верила - мужу станет легче. И, действительно, после этого посещения владыки муж стал поправляться.

Позже я встретила человека, привезшего к нам владыку, и тот рассказал, что он вез владыку в аэропорт, как вдруг владыка говорит ему: «Едем сейчас к Л.». Тот возразил, что они опоздают на аэроплан, и что сию минуту повернуть он не может. Тогда владыка сказал: «Вы можете взять на себя жизнь человека?» Делать было нечего, и он повез владыку к нам. На аэроплан, однако, владыка не опоздал, потому что задержали рейс ради владыки».

Русская зарубежная церковь дала целый сонм пастырей, богословов, просветителей. Ее сердцем стал американский городок Джорданвилль, где пестовали юношество профессора Николай Тальберг и Иван Андреевский, архимандрит Константин (Зайцев) и архиепископ Аверкий (Таушев), где творил дивный иконописец Киприан (Пыжов), создавший первую икону Новомучеников и Исповедников Российских… Благодаря РПЦЗ свет русского Православия распространился по всему миру, обращая ко Христу ищущие Истину души. Одним из таких обращенных стал иеромонах Серафим (Роуз), которому уже в 90-е суждено было стать «американским просветителем русского народа» - благодаря его книгам, которые пришли в пережившую 70 лет безбожия Россию…

Ярко развивалась в зарубежье русская религиозная философия. Труды о. Сергия (Булгакова) и Алексея Карташева, евразийство Трубецкого, поиски Бердяева, Степуна и Лосского - большим разнообразием отличались течения философской мысли. Крупнейшим мыслителем русского зарубежья был один из пассажиров «философского парохода» - Иван Александрович Ильин. Именно он создал цельную, предметную и одухотворенную белую идеологию, дав «белый ответ» на практически все русские вопросы с прозорливой дальнозоркостью и точностью непревзойденного диагноста. Наследие Ильина составляет свыше 30 томов.

Как свидетельствует генерал А.А. фон Лампе, «оставаясь в Москве, Иван Александрович Ильин сразу же установил связь с организатором Белого движения на юге России генералом Алексеевым и беззаветно отдался делу белых».

Взглядов своих 34-летний философ даже не помышлял скрывать. После октябрьского переворота в статье «Ушедшим победителям», посвященной юнкерам, павшим в боях с большевиками, он писал: «Россия должна быть свободна от ига и будет свободна от него; от всякого ига; ибо русские предатели не лучше иноземцев и толпа не лучше тирана. Вы поняли это, и вы были правы. Вы, не колеблясь, поставили чувство собственного достоинства выше жизни; Родину - выше класса; право - выше силы; свободу - выше смерти. Вы сумели узнать врага народа, укрывшегося за личиною демократа, и врага России, принявшего облик революционера. Вами двигало чувство национальной чести и верное государственное понимание. Вас вдохновляла любовь к Родине. Знайте же: вы были глашатаями нового русского правосознания, и Россия пойдет за вашим зовом».

Мыслителя арестовывали 6 раз. Это, однако, не помешало ему получить степень профессора, защитив научную диссертацию о Гегеле. «Гегельянство», труды, посвященные немецкому философу, быть может, спасли Ивану Александровичу жизнь. Так уж «причудливо тасуется колода», что у Гегеля был еще один известный почитатель. Владимир Ульянов-Ленин. И когда при 6-м аресте встал вопрос о расстреле Ильина, организатор «энергичного и массовидного террора» неожиданно отступил: «Нельзя. Он автор лучшей книги о Гегеле».

Брату Ивана Александровича повезло куда меньше. Игорь Александрович Ильин, также окончивший юридический факультет МГУ и работавший юрисконсультом, был арестован 20 сентября 1937 г. по обвинению в «контрреволюционной агитации» и 19 ноября расстрелян на Бутовском полигоне.

Оказавшись заграницей, Ильин обосновался на прародине своей матери - в Германии. Здесь начинается его деятельность, как идеолога Белой Борьбы и Национальной России. Он выступает с лекциями, издает книги и брошюры, становится редактором журнала «Русский колокол», входит в ближний круг генерала П.Н. Врангеля, которого глубоко почитал и называл «человеком с ясновидящей интуицией». Фактически Ильин становится идеологом созданного Врангелем Русского Обще-Воинского Союза.

«Белое Дело не нами началось, не нами и кончится», - эта ильинская формула на десятилетия вперед и до наших дней сделается девизом Белого Движения. «Но силою исторических судеб нам пришлось поднять ныне его Знамя в России и мы несем это Знамя с чувством величайшей духовной ответственности, - продолжал мыслитель. - Не мы создали его: оно древне, как сама Русь; мы только стали под него, опять, как бывало, в час смуты и разложения. Мы знаем тех вождей и строителей Русского Национального Дела, которые не раз на протяжении Русской истории становились под это Знамя, скликали верных сынов Родины и, претворяя чувство в волю и слово в дело, выводили Россию из бед и опасностей. Мы знаем эти имена и эти деяния; и знание это только усиливает и углубляет наше чувство ответственности и повышает те требования, которые мы сами к себе предъявляем. Но именно продолжение этой традиции пробуждает в нас надежду, что мы сумеем быть достойными этого Знамени; что честна и грозна будет наша борьба под ним; что мы донесем его до конца и передадим его нашим детям. Мы знаем, что на нем начертано. Мы знаем к чему оно нас обязывает. Но мы знаем также, что в верности ему - спасение и возрождение России».

Большой резонанс имела книга Ильина «О сопротивлении злу силою», в которой ученый правовед с христианской точки зрения обосновывал ложь толстовского «непротивления» и доказывал, что последнее становится соучастием злу, что долг честного христианина злу противостоять, что прощать нам заповедано врагов своих, личных, но не врагов Бога и Отечества, и не тех, кто на наших глазах истязает наших ближних. Мы можем отдать себя на растерзание разбойникам, но не имеем права безучастно наблюдать, если эти разбойники терзают нашего ближнего, не пытаясь защитить его и остановить их, если нужно, силой.

«Многие, духовно утомленные тяжкими годами изгнания, теряют веру в нравственную необходимость борьбы и соблазняются мыслью о греховности «насилия», которое они начинают усматривать в активном противодействии злу. Ваша книга откроет им глаза», - откликнулся на этот труд генерал Врангель. Высоко оценил его и митрополит Антоний (Храповицкий).

Но либеральное крыло и «розовые христиане» так ничего не поняли ни в этой книге, ни в самой русской катастрофе, разразившейся на их глазах и при их участии. Книгу Ильина осудила Гиппиус. Бердяев отозвался о ней, что «чека» во имя Божие более отвратительно, чем «чека» «во имя диавола».

В своих последующих работах Иван Александрович четко объяснил, почему Советский Союз не Россия, почему советская «церковь» не Русская Церковь, каковы задачи грядущей Национальной России.

После Церкви основой Русского Зарубежья была, безусловно, армия, представленная, в первую очередь, РОВСом.

Путь Русской Армии на чужбине с первого дня был основан на отказе от самоликвидации и самоотречения, несмотря на всевозможные трудности. Армия, как единственная полноправная преемница русской государственности, мешала политическим играм и корыстным расчетам, и, выброшенная на чужой берег, вынуждена была занимать круговую оборону. Этот вооруженный и готовый к борьбе оплот национальной России был не нужен «союзникам». Сперва согласившись с необходимостью сохранить организацию кадров Русской Армии с их порядком подчиненности и военной дисциплины, в скором времени французы, чувствуя себя хозяевами положения, стали требовать расформирования армии и сдачи оружия. Генерал Врангель отвечал на это категорическим отказом, считая армию залогом будущего России.

Французы агитировали изгнанников вернуться на Родину, обещая амнистию, под гарантии французского правительства. Казаки с острова Лемнос поверили этим обещаниям. 5819 человек на двух кораблях отплыли в Россию. Их друзья поднялись на борт, чтобы проститься с ними, покинуть суда французы им уже не позволили… Вскоре один из кораблей вернется в Константинополь, и в трюме обнаружится страшная нацарапанная надпись: «Друзья! Из 3500 казаков, прибывших в Одессу, 500 были расстреляны на месте, остальных отправили в лагеря и на каторгу. Казак Мороз из станицы Гнутовск, я не знаю, что меня ждет».

Тем не менее, французское правительство продолжало гнуть свою предательскую линию. Русским был поставлен ультиматум: 1) вернуться в Россию, 2) эмигрировать в Бразилию, 3) выбрать себе работу, которая могла бы содержать их. Это требование не останавливал даже тот факт, что армия уже постепенно эвакуировалась в Сербию и другие страны.

Советы гарантировали амнистию белым в случае возвращения, если приказ об оном отдаст сам Врангель. Французы потребовали отдать такой приказ и пригрозили русскому Главнокомандующему арестом. Когда на другой день французский представитель, придя за ответом, беседовал с послом, вошел Врангель и невозмутимо обратился к последнему: «Извините за беспокойство, г-н посол, но я должен показать конвою, где установить пулеметы, - ходят слухи, что определенные зарубежные круги вынашивают заговор против Главнокомандующего». С этими словами барон вышел. Разумеется, ни оружия, ни конвоя у него не было, но одного эффекта оказалось достаточно, чтобы французы отказались от своих замыслов.

Первоначально части Русской Армии были размещены на трех островах у побережья Турции: Лемнос, Чаталдже, Галлиполи… На северо-востоке абсолютно пустынного полуострова Галлиполи оказались 26596 военнослужащих со своими семьями. Голое поле под открытым небом - вот, что предстало их взору. О жизни русских беженцев на Галлиполи пишет Алексей Петрович Врангель: «Французы предоставили палатки, но не дали ни транспорта, ни инструментов - их заменили мускулы и изобретательность. Жилье напоминало стоянку каменного века: спали на голой земле, топили хворостом и принесенными водой сучьями. Жили в темноте: французы не дали керосина.

Из пустой консервной банки, фитиля и растопленного жира от консервов получалось нечто вроде древнеримского светильника. Те же консервные банки использовались в качестве посуды и для приготовления пищи. Мебели, разумеется, не было, тюфяки заменяли водоросли и ветки, стульями служили ящики, в которых доставлялись консервы. Рациона, установленного французами, хватало лишь, чтобы не умереть с голоду: 500 граммов хлеба, немного консервов - ни овощей, ни мяса. Чтобы предотвратить голод, командование корпуса из своих скудных ресурсов купило муку и открыло несколько пекарен….

…Военные инженеры проявляли чудеса изобретательности. У них не было ни инструментов, ни материалов. Русская сметка, предприимчивость и воля помогли справиться с этими трудностями… …Перечень того, что они сделали, читается как сказка. Восстановлены разрушенные дома, проведена железная дорога от лагеря до города, и по ней доставлялось продовольствие. Построены и оборудованы бани, кухни, пекарни, больницы. Сооружена пристань для разгрузки помощи, восстановлен римский акведук, по которому вода поступала в город…

…Галлиполи превратился в большую школу. Для не имевших начального образования были организованы курсы. Офицеры изучали тактику и стратегию. Издавалась газета, появился даже театр, где шли спектакли… …В палатке соорудили церковь с самодельными иконами и алтарем, при изготовлении которых использовались все те же консервные банки. Был организован прекрасный церковный хор…»

После четырех лет изгнания, рассеянная по разным странам и даже континентам, армия должна была перейти к новой форме существования. Ею призван был стать Русский Обще-Воинский Союз, о создании которого генерал Врангель объявил 1 сентября 1924 г.

«Русский Обще-Воинский Союз образуется с целью объединить русских воинов, рассредоточенных в разных странах, укрепить духовную связь между ними и сохранить их как носителей лучших традиций и заветов старой Императорской Армии, - говорилось во временном Положении о РОВСе. - Задача РОВС заключается в поддержании среди членов его воинского рыцарского духа и воинской этики и в общем руководстве и согласовании деятельности в этом направлении обществ и союзов, вошедших в его состав воинских частей и отдельных групп, а также в содействии по оказанию материальной и моральной помощи своим членам».

В новую организацию включались все части и общества, состоявшие в рядах Русской армии, призваны были войти в нее и те воинские группы и отдельные воины, которые еще не сделали этого прежде.

За офицерскими обществами и союзами, включенными в состав РОВС, сохранялись их названия, самостоятельность во внутренней жизни и порядок внутреннего управления, установленные действующими уставами.

Врангель следующим образом определял программу РОВСа: «Мы боремся за Россию. Мы готовы идти со всеми партиями, которые искренне желают отдать силы свои на службу русскому народу, и со всеми теми, которые там, в самой России, делают то же дело, что и мы. Мы не ищем для себя ничего и думаем, что русский народ сам должен определить свою будущую судьбу. Он сам выберет себе форму будущего правления, монархию или республику. Он определит себе взаимные отношения между различными народностями, составляющими Россию, и решит все те основные вопросы, на которых будет построено существование народа».

Само собой, деятельность РОВСа не могла не беспокоить большевиков, и советские спецслужбы стремились всеми способами сокрушить эту организацию. В 1928 г. умер от скоротечной чахотки, вызванной, по-видимому, отравлением, генерал Врангель. Перед кончиной последний Главнокомандующий говорил своему духовнику: «Я готов служить в освобожденной России хотя бы простым солдатом...» Последними его словами были: «Я слышу колокольный звон, Боже, храни армию!»

После смерти Врангеля его семья оказалась в нелегком положении. «Никаких средств после него не осталось, - свидетельствовал профессор Алексинский. - Вместе с ним жили, кроме жены и четверых детей, мать и теща. Жили они очень скромно. Генерал Врангель жил бедным рыцарем, бедным рыцарем он и умер».

«Чем же он был для нас? Неисчерпаемым источником веры, силы и уважения к самим себе… Что мы осязали в нем, что видели? Законченное совестное благородство. Мужественную, неистощимую волю. Дальнозоркую, утонченную интуицию… И Россия никогда не забудет ни его имени, ни его доблести, ни его идеи…», - так писал о бароне Врангеле идеолог Русского Обще-Воинского Союза И.А. Ильин.

Годом позже ГПУ был похищен и убит преемник Врангеля на посту главы РОВСа генерал А.П. Кутепов. Следующий руководитель Союза генерал Е.К. Миллер был также похищен и вывезен в СССР, где сперва находился в одиночном заключении под вымышленным именем, а затем был расстрелян. Лишь годы спустя при оккупации Парижа немцами выяснилось, что сама штаб-квартира РОВСа на улице Колизе была оснащена ОГПУ прослушивающими устройствами, а ее хозяин, бывший колчаковский министр Третьяков, много лет работал на чекистов.

В похищении Миллера был также замешан ставший агентом ОГПУ последний командир Корниловской дивизии генерал Н.В. Скоблин, муж певицы Н.В. Плевицкой. Врангель заподозрил в нем предателя еще в 1923 г. и, отрешив от должности, предупреждал на его счет Кутепова, но Александр Павлович не поверил в измену человека, которого считал своим другом, на свадьбе которого был посаженным отцом. Кутепов, блестящий военачальник и хороший администратор, показавший себя в этом качестве во время галлиполийского сидения, был чужд политики и в отличие от Врангеля с его «ясновидящей интуицией» стал легкой добычей для ГПУ. Он попал на удочку агента Якушева, тонко игравшего на его самолюбии, став на несколько лет фактической марионеткой в руках т.н. «Треста», мнимой подпольной организации монархистов, вымышленной чекистами. В отличие от Кутепова Петр Николаевич, по свидетельству Ильина, «с первого же взгляда определил Федорова-Якушева, как провокатора и запретил с ним входить в сношения».

Информацию о Якушеве и «Тресте» Главнокомандующий получал от Н.Н. Чебышева, бывшего главы своей контрразведки генерала Е.К. Климовича и полностью доверившегося провокаторам В.В. Шульгина. После того, как провокаторам удалось заманить и убить британского разведчика Сиднея Рейли, сомнений у Врангеля не осталось. В 1927 г. провокаторская роль «Треста» стала очевидна всем. Петр Николаевич в крайнем раздражении писал генералу Барбовичу: «Иностранный отдел ГПУ оплачивался в значительной мере средствами, передававшимися советским Азефам самим генералом Кутеповым. Таким образом, те жалкие гроши, которые несли русские беженцы на национальную работу, шли, по существу, на содержание этого органа наших врагов, который эту работу разрушал».

РОВС под началом Врангеля был крайне осторожен в сотрудничестве с другими зарубежными организациями. Незадолго до кончины Главнокомандующего были налажены контакты с «Братством Русской Правды» (БРП). Одним из основателей и руководителей БРП и главным редактором журнала этой организации «Русская Правда» был поэт, участник Первой мировой войны и Белого Движения Сергей Кречетов (Соколов). Наряду с ним основателями «братства» были герцог Г.Н. Лейхтенбергский, генерал П.Н. Краснов и полковник А.П. Ливен. Деятельность организации поддерживал В.К. Николай Николаевич и благословил первоиерарх РПЦЗ Антоний (Храповицкий). БРП было непримиримо к большевикам, его представители совершали вылазки на территорию СССР. Однако, просуществовала организация недолго. Ее деятельность сошла на «нет» со смертью Сергея Кречетова.

В отличие от БРП с НТС (Народно-трудовой союз русских солидаристов) отношения у РОВСа не сложились. Образовавшаяся в 1929 г. организация, которая в дальнейшем стала одной из наиболее крупных в эмиграции и непримиримых к большевизму, была изначально враждебно настроена к РОВСу, полагая его деятельность недостаточно активной.

Предшественником НТС был Союз русской национальной молодежи (СРНМ). В 1929 г. с другими молодежными организациями он образовал Национальный союз русской молодежи за рубежом, в дальнейшем переименованный в НТС. Своей задачей Союз ставил борьбу за свержение коммунистического строя в России. По разным каналам он направлял на Родину свою агентуру, но в большинстве своем вылазки эти заканчивались трагично. Первая группа, отправившаяся в СССР по каналам БРП, погибла полностью. Следующая, использовавшая каналы РОВСа, погибла также. Та же участь постигла в 1935 г. и маньчжурскую группу.

Тем не менее, НТС не оставлял попыток внедрения. Для подготовки людей и переброски их в СССР были созданы особые школы, действовавшие при поддержке польского Генерального штаба. Однако из трех первых групп, направленных в «подъяремную», уцелела лишь одна. Опыт третьей стал основой для следующих экспедиций, оказавшихся более успешными.

Предпринимал попытки налаживания подпольной работы в СССР и РОВС. Врангель выступал против этого, считая нужным беречь людей и отвергая террористические методы борьбы. Того же мнения придерживался Миллер. Однако, Кутепов и ряд других непримиримых борцов, жаждавших активной работы, смотрели на дело иначе.

Одним из видных разведчиков РОВСа был знаменитый Коля Зуев, маленький герой Русско-японской войны, заслуживший за свои подвиги в ходе нее два Георгиевских креста. После эвакуации из Крыма 27-летний полковник жил в Болгарии, затем во Франции, где работал шофером такси. С 1927 по 1938 гг. он четыре раза ходил в СССР с разведывательно-диверсионными заданиями. «В 1937 году полковник Зуев сумел пробраться и устроиться в штаб Ленинградского военного округа, - сообщает капитан В.Н. Бутков в статье «Берегите наши корни!». - Он состоял там на должности помощника начальника штаба!.. Его деятельность была связана с системой революционных групп кутеповской организации, которой в это время занимался новый начальник РОВСа генерал Е.Миллер.

Эти группы должны были содействовать восстанию «красных командиров», которыми руководил маршал Тухачевский и генерал Путна. С генералом Путной, когда тот был советским военным атташе в Лондоне, генерал Миллер через своих курьеров поддерживал живую связь…

По «соседству» с Зуевым в Ленинграде действовал и другой герой-кутеповец мичман Сергей С. Аксаков, тоже ходивший в подъяремную Россию четыре раза. Мичман Аксаков «устроился» в начале 1937 года шофером секретаря ленинградского обкома партии.

Другие кутеповские группы имели другие задания. После провала заговора «красных командиров» большинство офицеров-кутеповцев было экстренно эвакуировано из СССР.

В Софии (Болгария) мы принимали Зуева и Аксакова, тоже перешедшего через румынскую границу. Организация этих переходов была под контролем болгарского отдела кутеповской организации. Легализация в Болгарии Зуева и Аксакова проходила с большим трудом, но все кончилось благополучно. Аксакова принимал министр просвещения Болгарии как родственника знаменитого писателя-славянофила К.Аксакова и быстро устроил на работу. К.Аксаков принимал большое участие в освобождении Болгарии от турок. И Зуев, и Аксаков стали инструкторами в «Молодой смене» («Рота молодой смены им. генерала Кутепова» при 3-м отделе РОВСа - прим. ред.) РОВСа в Болгарии, откуда отбирались будущие «походники» в СССР. Наша молодежь, проходившая спецкурсы под руководством Зуева и Аксакова, просто боготворила обоих. Это были настоящие офицеры старой школы: всегда подтянутые, бодрые, они говорили мало, больше показывали и указывали, приводили множество удивительных примеров из их богатой приключениями в СССР работе и жизни».

Еще один активный деятель боевой организации генерала Кутепова стяжал себе известность, как мемуарист. «Последние юнкера» и «Боевая вылазка в СССР» являются замечательными образцами белогвардейской литературы. Их автор, капитан Виктор Александрович Ларионов - гардемарин, марковец-артиллерист, первопоходник… Диверсант, совершивший, вероятно, единственный крупный теракт в СССР… В ночь на 1 июня 1927 г. боевая группа в составе капитана Виктора Ларионова и бывших гельсингфорских гимназистов Сергея Соловьева и Дмитрия Мономахова в сопровождении финского проводника тайно пересекла границу по реке Сестре. Впервые с 17-го года капитан Ларионов оказался в родном городе, носящем теперь режущее слух имя - Ленинград. В «Красной Газете» он прочел объявление: «В пятницу, в 8 ч 30 мин, Центр. Партклуб. Заседание по переподготовке деревенских пропагандистов. Вызываются товарищи: Пельше, Ямпольский, Раппопорт...» Цель определилась. 7 июня боевики явились в Партклуб и взорвали принесенные бомбы во время доклада т. Ширвиндта… При «отступлении» Дмитрий Мономахов лично застрелил товарища Ямпольского. Как ни странно, всем троим диверсантам удалось в тот же вечер покинуть Ленинград, а затем невредимыми вернуться в Финляндию.

Талант разведчика проявился в Ларионове не только в качестве диверсанта. Еще задолго до похищения генерала Миллера Виктор Александрович заподозрил в измене Скоблина. Последний предложил Ларионову вновь нелегально пробраться в Ленинград, «для руководства тайной белой группой», но капитан знал из своих источников, что все «белые группы» на территории СССР были разгромлены. Зная это, Виктору Александровичу удалось сорвать планы Скоблина по отправке в СССР на верную гибель белых бойцов.

Большинство диверсионных групп РОВСа постигла судьба коллег из НТС. Самой известной из них, благодаря советскому мини-сериалу «Операция «Трест»», стала группа Марии Владиславовны Захарченко-Шульц.

Детство Марии прошло в Пензенской губернии, в родительском имении. С ранних лет проявился в ней и сильный, независимый характер, и прилежание к учебе, усидчивость. Получив начальное домашнее образование, в 1911 г. она окончила Смольный институт, после чего ненадолго вернулась в родное имение. Здесь юная барышня занималась хозяйством и даже создала небольшой конезавод. В 1913 г. она вышла замуж за офицера Л.-гв. Семеновского полка, участника Русско-японской войны Ивана Сергеевича Михно. Он погиб в первые месяцы Великой войны, и молодая вдова стала добиваться разрешения отправиться на фронт, дабы заменить павшего мужа. Благодаря личному участию Государя, желание Марии Владиславовны было удовлетворено, и в 1915 г. она вступила вольноопределяющимся в 3-й гусарский Елисаветградский полк. За время войны гусар-смолянка была награждена двумя Георгиевскими крестами и медалями «За храбрость». Елизаветградский полк до последнего сохранял дисциплину и оставался верен долгу. Только в начале 18-го гусары покинули свой полк, не признав большевистской власти. Командир полка, полковник Такаев с несколькими офицерами пытался пробраться в Добровольческую Армию, но по дороге они были арестованы и расстреляны, другим елизаветградцам удалось принять участие в Белой борьбе. Среди них была и Мария Михно, к тому времени вышедшая замуж за полковника Захарченко… Крестный путь армии он разделила до конца, участвуя во многих кавалерийских сражениях. Была тяжело ранена, перенесла тиф, отморозила руки и ноги и вторично стала вдовой.

В начале 20-х Захарченко одной из первых вступила в кутеповскую организацию, целью которой была подготовка восстания в подъяремной России. В.В. Шульгин, которому ОГПУ устроило «тайную» поездку в СССР в 1926 г., встретил там Марию Владиславовну и записал: «По ее карточкам, снятым в молодости, это была хорошенькая женщина, чтобы не сказать красивая. Я ее узнал уже в возрасте увядания, но все-таки кое-что сохранилось в чертах. Она была немного выше среднего роста, с тонкими чертами лица. Испытала очень много, и лицо ее, конечно, носило печать всех испытаний, но женщина была выносливой и энергии совершенно исключительной… Мне приходилось вести откровенные разговоры с Марией Владиславовной. Однажды она мне сказала: «Я старею. Чувствую, что это последние мои силы. В «Трест» я вложила все, если это оборвется, я жить не буду»».

«Трест» и впрямь отнял жизнь и у ее третьего мужа, и у нее самой… В одно время с группой Ларионова группа Захарченко-Шульц перешла советскую границу и направилась в Москву. Боевикам удалось заложить мелинитовую бомбу весом в 4 кг в общежитие чекистов на Малой Лубянке. Адское устройство было обнаружено за четверть часа до взрыва. Прорываясь к границе, группа погибла. По свидетельству красноармейца Репина, боевики вышли из леса прямо на стрельбище, где в то время вела учебную стрельбу какая-то рота. Обращаясь к солдатам, Мария Владиславовна крикнула: «За Россию!» - и выстрелила себе в висок.

Таковы были наиболее непримиримые белогвардейцы. К таковым же следует отнести убийц советских деятелей Вацлава Воровского и Петра Войкова. Последнего, посла СССР в Польше, цареубийцу, похвалявшегося снятым с пальца убитой Императрицы перстнем, застрелил в 1927 г. 20-летний Борис Коверда. Этот акт возмездия дружно приветствовали русские поэты. Коверду воспели в своих стихах Арсений Несмелов, Марианна Колосова и Константин Бальмонт.

Полпреда СССР в Италии Воровского в 1923 г. убил белогвардейский офицер швейцарского происхождения Морис Конради. Суд над Конради, «лозанский процесс», русская эмиграция использовала для того, чтобы обратить его в процесс над большевиками, чтобы рассказать всему миру об их преступлениях, местью за которые стал выстрел Конради. Среди свидетелей, выступавших на суде, был и И.С. Шмелев, рассказавший обо всех виденных и пережитых в Крыму ужасах. Огромная заслуга в таком развороте процесса принадлежит доктору Юрию Ильичу Лодыженскому, участнику Великой войны и Белого Движения. По окончании суда он предложил их защитнику, женевскому адвокату Теодору Оберу, организовать «Международное антикоммунистическое соглашение». Теодор Обер вопреки расхожему мнению об адвокатах, готовых защищать хоть черта, был человеком чести, высоких нравственных принципов и отменной отваги. Совокупность этих качеств в сочетании с обостренным чувством справедливости не позволили ему отказать настойчивому русскому доктору, обладавшему теми же качествами… Через три дня он ответил Лодыженскому, что совесть не позволяет ему уклониться от дела, которое он считает не только нужным, но и необходимым. Будучи принципиальным противником террористических актов, он полагал нужным указать противникам коммунизма пути борьбы в рамках права и порядка.

«Международное антикоммунистическое соглашение» (или «Лига Обера») было учреждено в Женеве в 1924 г. и просуществовало 26 лет. Обер стал его председателем, а Лодыженский - генеральным секретарем. Главным своим врагом Лига объявила III Интернационал со всеми его филиалами и ответвлениями. Главной задачей ее стал сбор максимально полной и достоверной информации о структуре и деятельности «Коминтерна», его планах и методах с последующим приданием ее гласности. Национальные бюро Соглашения открывались в разных странах, ежегодно в Женеве или иных городах проходила международная конференция организации.

Лига вела активную пропаганду и стремилась оказывать влияние на политическое руководство стран, чьи представители входили в нее. Под влиянием деятельности Соглашения в ряде государств Европы были запрещены коммунистические партии и были приняты иные меры противодействия коммунистической экспансии, идущей из СССР. Лига учредила «Антимарксистский институт» для ведения научно-аналитической работы. Следом, в 1931 г. Лодыженский, совместно с рядом религиозных деятелей, основал и возглавил межконфессиональную христианскую комиссию «Pro Deo», главной задачей которой было привлечение внимания общественных, религиозных и политических кругов к антихристианской сущности коммунизма и гонениям христиан в СССР и других порабощенных коммунистами странах.

Юрий Ильич добивался полного запрета коммунистической пропаганды и организаций. «Сам факт исповедания ленинизма и включения себя в любую коммунистическую организацию уже заключает в себе начало исполнения преступных намерений и действий, клонящихся не только к разрушению существующих демократических режимов, но и к установлению режимов тоталитарных, и притом не временных, а окончательных и отрицающих принципиально права человека и гражданина», - предупреждал он.

Другим полюсом русской эмиграции были т.н. «сменовеховцы». Уже в 1921 г. в Праге увидел свет сборник статей «Смена вех», в котором авторы выступали за примирение и сотрудничество с большевиками, утверждая, будто бы советская власть «переродилась» и действует в национальных интересах России. Идеологом данной «доктрины» был харбинский профессор, правовед Николай Устрялов. Он работал в советской администрации КВЖД и в 1935 г. вернулся на Родину. Через два года, в 37-м, его расстреляли.

Подобная судьба постигла многих, кому под кумачовым полотнищем с серпом и молотом мерещился светлый лик России. В 1935 г. в СССР тайно перебежал из Финляндии 28-летний Дий (Дмитрий) Репин, внук великого русского художника Ильи Репина, после революции проживавшего в стране Суоми. Молодой человек хотел поступить в Ленинградский Институт пролетарского изобразительного искусства (Академию художеств), где некогда учился и преподавал его дед. В 1937 г. ИПИИ присвоят имя И.Е. Репина, но Дий об этом не узнает. Внук Репина был расстрелян в день рождения художника в 1935 г., через считанные месяцы после возвращения, «за намерение осуществить теракты против высших руководителей СССР и переход границы».

Расстрел, лагеря, тюрьмы и ссылки - такова была участь значительной части «возвращенцев». Хотя и не всех. Были и просто «счастливчики», были и те, кто оказался нужен советской власти для «вывески», для соблазнения и завлечения в свои «объятия» новых ставших советскими патриотами русских людей. Композитор Прокофьев, писатели А.И. Куприн и А.Н. Толстой, критик Шкловский, не говоря уж о Максиме Горьком, остались целы и невредимы. Повезло и Л. Шапориной, которая вернулась в СССР под давлением мужа. А, вот, бывшего белогвардейца С. Эфрона, ради советской Родины, в которую он искренне поверил, предавшего своих боевых соратников и сотрудничавшего с ОГПУ, большевики по возвращении расстреляли. Вернувшаяся еще раньше его дочь, Ариадна, также искренне верившая советской пропаганде, трубившей о построении новой счастливой жизни, долгие годы провела в лагерях. Такое ослепление родных во многом привело к трагическому финалу жену Эфрона, великую русскую поэтессу Марину Цветаеву. Вынужденная вернуться вслед за ним, гонимая, лишенная всего, страшащаяся за любимого сына, она покончила жизнь самоубийством.

«Есть искренние превращения, - отмечал годы спустя И.А. Ильин, - человек тоскует по родине, а родина для него не дух, не честь, не культура, не самостоятельное и свободное цветение народной души и даже не ранг народа в мировой истории. Родина для него - это стихия национального языка (хочу говорить по-русски!); ширь ландшафта (мне здесь тесно и душно, хочу наших равнин и лесов!); острота климата (морозы, снега, весенний ветер, грозы, ливни, бури!) и аромат быта (выветрившийся в советчине!).

От многолетней усталости, близорукости и поверхностного жизневосприятия - он перестает воспринимать порочное, позорное и противорусское качество советчины.

Пропаганда подталкивает его, колеблющегося, - и он готов «сопричислиться». Таких не мало. Может быть, они и уцелеют, по своей незаметности, где-нибудь в уголочке...

Но есть и неискренние превращения. Человек отлично понимает и порочность, и позорность, и антинациональность советчины; понимает, но не чувствует ее; и потому все это не мешает ему «сопричисляться». У него холодное сердце и мертвая совесть: в нем нет русского патриотизма (были раньше зачатки, да эмигрантский сквозняк продул и выдул!), нет любви к своему народу (отвык; да и сердца у него не было!), нет живого отвращения к той системе пошлости, лжи, насилия и раболепства, которая вот уже тридцать лет уродует добрую и благородную душу нашего народа. Он холодно наблюдает, рассчитывает, любопытствует, «прикидывает»; советуется с международной «закулисой» и, подбодренный ею, решает. Ведь «умные» люди вообще верят в «правоту» сильного и в умение держать нос «по ветру»; а смысл великого урагана истории и скрытый в нем приговор злодейству им недоступен. И вот он готовит себе необходимые «связи», «договаривается», «называется груздем» и «лезет в кузов». Это не значит, что он немедленно «возвращается». Да и пустят ли его?.. Нет, он нередко остается в эмиграции, начинает советскую пропаганду, лжет иностранцам по советской указке, лжет и по-русски, нарочно смешивает Россию с Советским Союзом, путает все понятия, выдает зло за добро и добро за зло, отправляет других на погибель и становится слугою дьявола. Такова была предательская роль Бердяева, который, впрочем, совсем не был одинок. Другие «едут». Иногда высланные европейским государством, в котором они долго имели убежище и которое они потом отблагодарили предательской агентурой; но иногда и вполне добровольно. Ибо и дьявол может иметь своих «добровольцев»...

Таким советская власть не верит, таких она не ценит; и в этом она права. Они будут использованы, а затем уничтожены как подозрительные перебежчики: им «пришьют» «шпионаж в пользу Эквадора или Новой Зеландии»... и присудят к «высшей мере»!..

Итак, люди «превращаются» от духовной слепоты: или наивно-беспомощной, или порочно-сознательной. Наивная беспомощность иногда выражается в своеобразном «дальтонизме»: человек вдруг (или постепенно!) слепнет для одного «цвета», для определенного сектора жизни. Один уверовал, что успех красной армии составляет честь и славу России и уже начинает «забирать» Дарданеллы, Балканы, Персию и аннексировать Китай (военный империализм красной армии)... Другой уверовал, что сан Всероссийского Патриарха делает человека «мудрым», «гениальным», «святым», «священномучеником»... И вот, он уже шепчется с чекистами в рясах, прислуживает в храме перебежавшему Епископу и мечтает подмять под советскую церковь все восточные патриаршества (клерикальный империализм советской церкви)... Третий преклонился перед - «заводами-гигантами» и восторгается лозунгом «догнать и перегнать Америку». И вот, он уже горюет о том, что советофил Капица все еще не подарил Советам атомную бомбу, и уже переписывается таинственно с каким-то советским жильцом поруганного московского Кремля...

И все они, по слепоте и глупости променяв Россию на Советский Союз, мнят себя «патриотами».

Этим всем одна судьба: «коготок увяз - всей птичке пропасть»; такова «власть тьмы». Духовной зоркости не хватило - ослепнет совсем. Ступил в болото - и не вылезет. Проглотил маленького «чертенка» - проглотит и всего «дьявола»; и тогда «дьявол» проглотит его самого...»

В целом русская эмиграция, как и дотоле Белое Движение, была далека от монолитности перед лицом общего врага. Напротив, силы ее раскалывались на многочисленные внутренние раздоры. Либералы во главе с непотопляемым Милюковым продолжали свою деструктивную деятельность, нападая на армию и черня ее вождей. Часть монархистов отметилась тем же ввиду того, что армия стояла на внепартийной платформе, а, к примеру, монархисты из числа сторонников В.К. Кирилла Владимировича желали, во что бы то ни стало, присяги последнему.

В циркуляре генералу Миллеру от 6 декабря 1921 г. Врангель указывал: «Будучи прежде всего национальной, Русская Армия собрала под своими знаменами все тех, кто в стремлении освободить Родину от врага народа, врага общего для всех национальных партий, борется за русскую национальную идею.

Доколе эта борьба не закончена, вокруг Армии должны, казалось бы, объединиться все - от республиканца до монархиста.

Армия ставит себе задачей свержение большевизма для обеспечения народу свободного волеизъявления по вопросу о будущей форме государственного устройства России. Впредь для выражения народом своей воли Русская Армия будет вести борьбу не за монархию, не за республику, а за отечество.

Будучи сам по убеждению монархистом, я, как Главнокомандующий Русской Армией, вне партий».

Несколькими месяцами спустя в Рейхенгалле был создан Высший монархический совет под председательством Н.Е. Маркова 2-го. Совет не просто желал восстановления монархии, но считал необходимым определить кандидатуру будущего самодержца из рода Романовых. Ни Государыня Мария Федоровна, ни В.К. Николай Николаевич возглавить зарубежных монархистов не пожелали. Зато согласился В.К. Кирилл Владимирович, лишенный права наследования еще покойным Императором ввиду морганатического брака. Правда, это согласие будет дано чуть позже.

Свою точку зрения пояснил Врангель и в письме генералу П.Н. Краснову:

«…Вы не можете не сомневаться в том, что по убеждениям своим я являюсь монархистом и что столь же монархично, притом сознательно, и большинство Русской армии.

Я останавливаюсь на слове «сознательно», так как хотел этим подчеркнуть, что нынешняя Русская армия, в отличие от старой, императорской, стала сознательной, но, конечно, не в дурном, опошленном революцией смысле этого слова, а в лучшем его значении.

Тяжелые испытания последних годов, а в особенности пребывание на чужбине, научили многому каждого из чинов армии, до простого солдата включительно. Патриотизм, любовь к Отечеству, преданность престолу стали понятиями осознающими, продуманными и прочувственными, а отнюдь не механически воспринятыми на «занятиях словесности» и поверхностно усвоенными. Вместе с тем на первое место выдвигается понятие о «Родине», и яркое сознание необходимости посвятить себя служению Родине является той полной нравственной силой, которая связывает всех чинов армии в единое стройное целое, и которая позволила ей выйти победительницей из пережитых ею испытаний.

В императорской России понятие «монархизма» отождествлялось с понятием «Родины». Революция разорвала эти два исторически неразрывных понятия, и в настоящее время понятие о «монархизме» связано не с понятием о «Родине», а с принадлежностью к определенной политической партии.

Нужна длительная работа, чтобы в народном сознании оба эти понятия вновь слились воедино. Пока этот неизбежный процесс завершится, причем вне всякого со стороны насильственного воздействия, пока оба эти понятия не станут вновь однородными, пока понятие «монархизма» не выйдет из узких рамок политической партии, армия будет жить только идеей Родины, считая, что ее восстановление является реальной первоочередной задачей…

…Те или иные лозунги могут быть провозглашены в армии лишь тогда, когда они сделаются достоянием многочисленного русского народа, когда они стихийно зальют русскую землю, поглотив в себе все прочие чуждые народу, ему силой навязанные, непонятные ему идеи.

Идея служения Родине сама по себе так велика, диктуемые ею задачи так многообразны, что в ней, в этой всем понятной идее, надо искать то начало, которое должно объединить армию, народ и все государственно мыслящие и любящие Родину элементы».

Такая позиция не могла удовлетворить монархистов марковского толка, и они не упускали случая навредить армии и ее вождю. В Сербии к генералу A.М. Драгомирову являлись члены Союза Офицеров Участников Великой Войны, поднявшие на знамя монархический лозунг, и предлагали ему возглавить этот Союз в Белграде, открыто признаваясь, что цель их «развалить армию Врангеля, которая нам не нужна, так как покуда генерал Врангель стоит во главе ее, она в наших руках не будет». Генерал Драгомиров с негодованием отверг это предложение.

В недостойной кампании отметился и сын П.А. Столыпина Аркадий Петрович, чья направленная против Главнокомандующего статья вызвала резкую отповедь поэта Ивана Савина: «Когда «Последние новости» или «Дни» в километрических фельетонах выливали на Армию и ее вождя ушаты помоев, когда разные милостивые государи, типа Милюкова, Зензинова, Бориса Мирского, играя на полевение, с захлебывающимся торжеством обвиняли генерала Врангеля в присвоении в Катаро серебра ссудной казны, тем самым пороча и наше имя, - это было понятно…

…Когда «Известия», «Правда» и прочие советские официозы «для отрезвления заблудших врангельских овец» аршинными буквами повествовали о том, как «генерал Врангель при нашумевшей в свое время атаке германской батареи в конном строю не удержался от соблазна пощипать в свою пользу немного чужих лавров, догадался сесть верхом на орудие, сфотографировать себя в таком виде и на основании этого бесспорного документа получить Георгиевский крест» (это взято не из «Известий», а из монархического органа «Вера и Верность», № 6) - мы знали, что бездарная басня г. Нахамкеса не произведет никакого эффекта в Армии, прекрасно осведомленной о всех подробностях этого действительно выдающегося подвига генерала Врангеля…

…Но когда подобные инсинуации выходят из-под пера доныне уважаемого общественного деятеля, ни с Милюковым, ни с Нахамкесом ничего общего как будто не имеющего, когда, после погрома слева, нам, кажется, готовым отдать все на борьбу с коммунистической заразой, неожиданно угрожает погром справа, порочащий честь того имени, от которого якобы делаются эти безответственные выступления, - мы не можем молчать..

..Для некоторых людей всякая цель оправдывает средство. В пылу политической борьбы иногда допустимы приемы, от которых брезгливо отворачиваются в более спокойное время. Но никакими принципами, как бы святы они ни были, никаким раздражением, никакой агитационной горячкой не может быть оправдано преднамеренное разрушение единственной в наше подлое время стойкой национальной силы - Русской Армии, как никакими, даже высокими целями нельзя оправдать клеветы на Главнокомандующего, извращения фактов и сознательных передержек, допущенных в Вашей больше чем неосторожной статье, под которой с любовью подписался бы любой «товарищ»».

В один год с основанием РОВСа В.К. Кирилл Владимирович провозгласил себя блюстителем российского престола и в манифесте от 5 апреля 1924 г. повелел «всем чинам Армии и Флота, всем верным подданным и всем объединениям, верным Долгу и Присяге, присоединиться к законопослушному движению, Мною возглавляемому, и в дальнейшем следовать лишь Моим указаниям». 30 апреля было обнародовано «Положение о Корпусе Офицеров Императорских Армий и Флота», в коем говорилось, что оный «образуется с целью произвести отбор достойных Русских Офицеров, верных Престолу и Основным Законам Российской Империи, и объединить их под Знаменем Законности для предстоящего служения Родине».

Большая часть эмиграции приняла акт Владимира Кирилловича в штыки, отмечая его юридическую и политическую несостоятельность. По объявлении Манифеста промолчать не могли уже и представители Императорской Фамилии. Действия новоявленного «императора» осудили Государыня Мария Федоровна и В.К. Николай Николаевич.

Завершая тему фактической дискредитации монархической идеи в эмиграции людьми, не понимавшими ее духовной сути, стоит прибавить, что были и те, кто целенаправленно стремился довести ее до абсурда. Приведем один эпизод. В 1923 г. некий «Союза конституционных монархистов» устроил собрание, на котором председательствовали сын учителя хедера, сионист и масон Пасманик, выходец из хасидской семьи, сионист, масон, учредитель ложи «Бнай-Брит» и руководитель общины российских евреев во Франции Слиозберг и русский дворянин, «кадет», участник Первой мировой войны, «сменовеховец» Ефимовский. Когда профанация монархической идеи была в самом разгаре, в зале появился царский историк, при поддержке покойного Императора создавший труд «Сказания о Русской земле», генерал Нечволодов и, подойдя к трибуне, попросил слова. Слово пришлось предоставить, и Александр Дмитриевич без обиняков заявил о сомнениях в искренности монархических чувств господ Слиозберга и Пасманика. Далее маститый разведчик принялся цитировать масонские документы, изобличающие участие означенных господ в целом перечне лож. Аудитория сперва смутилась, а затем стала смеяться. Сионистам-«монархистам» пришлось срочно ретироваться. Собрание было сорвано.

Одной из ключевых задач русского рассеяния было воспитать русскими новые поколения, уже плохо знавшие или вовсе не знавшие Россию. Изначально Русская Армия в изгнании стремилась сохранить свои образовательные учреждения, надеясь, что срок пребывания за пределами Отечества не будет долгим. В Галлиполи приказом генерала Врангеля было воссоздано Николаевское кавалерийское училище. Переведенное в 1921 г. в Белую Церковь (Югославия), оно просуществовало до 1923 г. и успело сделать четыре офицерских выпуска - всего 357 человек.

В Болгарии некоторое время существовало Кубанское генерала Алексеева военное училище. Расквартированное в казармах г. Тырново, оно успело произвести два выпуска в 1921 и в 1922 гг., после чего по приказу Главнокомандующего перешло на работы «для обеспечения своего существования и сохранения офицерского кадра». Там же, в Болгарии, несколько лет готовили кадры будущей армии Сергиевское артиллерийское, Александровское пехотное и Николаевское инженерное училища.

В ноябре 20-го за границу были выведены Крымский, Морской и Донской кадетские корпуса.

Еще один зарубежный кадетский корпус (корпус-лицей), получивший имя Государя Николая II, был основан во Франции в 1930 г. специальной попечительской комиссией, включавшей князя Гавриила Константиновича, Анастасия Андреевича Вонсяцкого и бывшего директора Крымского кадетского корпуса, генерал-лейтенанта Владимира Римского-Корсакова, который стал первым директором лицея. А.А. Вонсяцкий оплатил наем помещения и оклады преподавателям. С 1933 г. корпус возглавлял генерал-майор Иеремия Враский. В нем в духе лучших традиций российских кадетских корпусов воспитывались дети и внуки русских эмигрантов, имевших отношение к Белому Движению. Классы были небольшими, по 10-15 человек, что давало возможность уделять больше внимания индивидуальной работе. Корпус, в отличие от существовавшей в Париже русской гимназии, не давал права на получение французского аттестата. Его приходилось получать, заканчивая последний, 8-й класс во французской школе. Так как французские власти не разрешали функционировать иностранным военным учебным заведениям, корпус именовался Лицеем Императора Николая II. Во время Второй мировой войны ряд кадет приняли активное участие в вооруженной борьбе против немецких захватчиков. Корпус просуществовал до 1964 г. благодаря пожертвованиям Лидии Павловны Детерлинг, известной в Европе общественной деятельницы.

Морской кадетский корпус, как и большая часть русского флота, размещался в Бизерте. Здесь были возобновлены регулярные занятия, и после ежегодных экзаменов происходили выпуски окончивших и производство их в корабельные гардемарины. Многим окончившим удалось выехать в Европу, поступить в высшие учебные заведения, главным образом, в Чехословакии, Франции и Бельгии. Школа, «где русские дети учились любить и почитать свою Православную Веру, любить больше самого себя свою Родину и готовились стать полезными деятелями при ее возрождении», - так свидетельствуют о Морском корпусе современники. Он успел сделать пять выпусков, подготовить 300 офицеров, служивших во флотах всего мира. Однако, признание Францией Советского Союза положило конец этой работе. Флаги на судах русского флота были спущены, экипаж эскадры был вынужден снять военную форму и передать корабли французам. Последний выпуск Морского корпуса состоялся в июне 1925 г.

Донской Императора Александра III кадетский корпус сперва размещался в окрестностях г. Измаилии (Египет), а затем был перемещен в Билече (граница Герцеговины и Черногории) где оставался до сентября 1926 г., после чего передислоцировался в Горажде (Босния). Персонал корпуса насчитывал более 70 человек. К середине 20-х Донской кадетский корпус превратился в признанное военно-учебное заведение, поступить в которое стала стремиться эмигрантская молодежь. В 1929 г. в его состав были влиты кадеты расформированного Крымского кадетского корпуса. После этого Донской корпус просуществовал еще четыре года, и был расформирован в августе 1933 г.

Незадолго до эвакуации, 9 октября 1920 г. генерал Врангель отдал приказ о создании на основе Петровского Полтавского кадетского корпуса и Владикавказского кадетского корпуса нового военно-учебного заведения - Крымского кадетского корпуса. Кадеты разделяли общее бедственное положение армии. Они вынуждены были носить старые английские френчи, к которым по традиции пришивались алые пагоны с белой выпушкой под перекрестьем трех «К», символизировавших собой - «Великого Князя Константина Константиновича Кадетский Корпус». Спали кадеты на железных кроватях без матрасов и одеял, обед их составляли пять засоленных рыбешек камсы. Ячневая каша и хлеб были едва ли не лакомством. Мальчишки собирали в горах дикие груши и ягоды…

Из тысячи кадет, прошедших через ККК, сорок шесть стали Георгиевскими кавалерами. При эвакуации корпус насчитывал 650 человек. Среди них был и будущий Первоиерарх РПЦЗ митр. Виталий (Устинов). В эмиграции ККК сперва располагался в сербском лагере Стрнище. Кадетам приходилось жить в ветхих бараках с прогнившими полами и протекающими крышами, с трещинами в стенах, в которые проникали ветер и снег, без электричества и водопровода. Во время уроков мальчики стояли или сидели на кроватях и на полу, писать приходилось, держа тетрадь на коленях или на спине соседа. Пальцы при этом коченели от холода. Наконец, в 1922 г. корпус был перевезен в Белую Церковь, где югославским правительством ему были предоставлены две каменные казармы.

Директором ККК в то время был генерал Владимир Валерьянович Римский-Корсаков, которого кадеты любовно называли Дедом. Дед оказал большое влияние на формирование мировоззрения, душ своих подопечных. Вот, его прощальное послание, с которым он обратился к ним, покидая корпус в 1924 г.:

«Я вполне уверен, что все вы сумеете донести до нашей истерзанной Родины святые заветы, которыми вы проникнуты и которые выражаются тремя краткими словами: Бог, Царь и Родина, причем последние два слова у вас, как и у всех кадет наших прежних славных корпусов, сливаются в одно нераздельное целое, ибо Царь, по нашим верованиям, неотделим от Родины, Родина же от Царя, ибо Царь, по нашим верованиям, является живым олицетворением Родины, ее чести, славы, доблести и силы.

Во имя этих святых заветов, дорогие мои, работайте не покладая рук, работайте над своим самоусовершенствованием, работайте для приобретения знаний. Оставайтесь верными корпусным заветам, любите друг друга, как родные братья, готовьтесь быть беззаветно преданными, честными и полезными слугами нашего будущего Великого Государя, и да будет над всеми вами и над делами вашими Божье благословение».

Крымский кадетский корпус пользовался вниманием и уважением со стороны военных властей Югославии, иногда принимал участие в мемориальных торжествах, посвященных юбилеям югославской армии и событиям Первой мировой войны. В конце 1920-х гг. Крымский кадетский корпус представлял сложившееся военно-учебное заведение, в котором проходила обучение эмигрантская молодежь. Однако в 1929 г., по распоряжению Державной Комиссии Югославии, Крымский корпус был переведен в другое место, а его здание передано в распоряжение югославского военного министерства. 1929 г. оказался последним в жизни Крымского корпуса как самостоятельного военно-учебного заведения.

Из всех воинских учебных заведений Русского Зарубежья наиболее знаменит Первый русский В.К Константина Константиновича кадетский корпус, просуществовавший до осени 1944 г. Он был сформирован из остатков Владимирского, Киевского и Одесского корпусов. В его музее были сохранены 48 вывезенных из России знамен, включая знамена Псковского, Полоцкого, Симбирского и Сумского кадетских корпусов. История Первого русского корпуса неразрывно связана с именем его первого директора генерала Бориса Викторович Адамовича, брата известного поэта Георгия Адамовича.

Борис Викторович был участником Русско-японской и Первой мировой войн. В мирные же годы преподавал в Киевском и Виленском военных училищах. Будучи директором последнего, он навел в нем такой образцовый порядок, что даже недоброжелательное к русским польское общество стало относиться к кадетам и офицерам с уважением и восхищением. Тогда же Адамовичем были написаны заветы Виленцам:

«К высокому знай верный путь

Иди прямой дорогой к свету

Как рыцарь безупречен будь

И верен данному обету.

В дни юности и дни седин

Будь Родины своей достоин

И твердо помни, что один

И тот на ратном поле воин».

Служить революционной власти генерал не стал, подал в отставку, заявив Керенскому, что свою службу считает в дальнейшем бесполезной. Он уехал в свое имение под городом Миргород в Полтавской губернии, но уже скоро покинул его, вступив в Добровольческую армию. В эмиграции Адамович вернулся на педагогическое поприще. Воин, поэт, историк, человек огромной эрудиции и не меньшей чуткости, Борис Викторович обладал воистину божественным даром наставления, а для своих «каДеток», как называл он их, становился вторым отцом. Он стремился воспитать в оторванных от Родины мальчишках неразрывную связь с ней, сыновнюю любовь, знание ее. Воспитать выброшенных на чужбину детей - русскими. В самих стенах корпуса генералу удалось создать неповторимую атмосферу Родины. «Вот, из-за такого директора и его сотрудников, которые самопожертвованно насаждали в нас русскую культуру, передавали нам военные традиции, укрепляли любовь к родине и ко всему русскому, приобщали к вере и к Богу, развивали товарищество и учили благородству, и еще из-за кадетских традиций, которые способствовали дисциплине и поощряли товарищество. Вот из-за всего этого еще сейчас в нас продолжает жить русская душа»,