Вы читаете книгу «ПОДЗЕМКА 2034» онлайн

Говорят, когда – то в Питере проживало больше 5 миллионов человек. У меня нет оснований не верить тем старикам и старухам, что ещё успели пожить наверху, им виднее, но как писал кто-то из мудрецов прошлого, у этой категории людей в молодости все всегда бывает лучше. Поэтому я, как и многие, отношусь снисходительно к их постоянным и странным рассказам о прошлом.

Верю, что зимой просто так можно было пойти к торговцу и купить овощей с фруктами, причём свежих, просто приложив какую-то карту к считывающему устройству. Верю, что когда-то люди могли летать по небу, да даже выше, и что голод был только с той целью, чтобы жир не свисал с боков. Верю, что были ещё какие-то времена года кроме зимы и весны, но вот про этот свой интернет они по – моему уже загибают. Однако, я одного не могу понять, если так все было прекрасно, зачем понадобилось это уничтожать? Зачем было нужно из цветущего оазиса делать фонящую воронку, если всем всего хватало и никто не голодал? На это ни у кого нет ответа. Старики, когда я с ними пытаюсь об этом говорить, обычно молчат, глядя куда-то в пол и мне кажется, готовы разрыдаться в любой момент, как провинившиеся дети. Они чувствуют, что каким-то образом ответственны за это все, хотя никто из них никогда не запускал никаких ракет. Наверное, это страшно.

Денис хлопает меня по плечу.

– Готов? – он озабоченно глядит мне в стекло противогаза, а я жую сливочное печенье. – Ты опять?

– Сергеич, ну ритуал же, – отвечаю я с набитым ртом, он укоризненно качает головой.

Денис Сергеевич, мой инструктор по мародерке, бывалый ходок наверх. Шастал, по слухам, чуть ли не с самого начала, когда радиоактивная пыль немного улеглась и мародерство стало единственным перспективным направлением экономики. Потому-то, наверное, у него и было неофициальное погоняло "светлячок", ведь столько доз, сколько нахватал он, мало кто мог вынести. Тем не менее, даже у него был свой запас прочности, и он, как источник бесценного опыта, теперь снаряжал и инструктировал нас, молодых.

– И помни, Костян, – напутствует он меня, – лекарства, алкоголь, оружие, в общем, все, что в сохране и не фонит, – он косится на мой автомат, – чистил?

Я киваю утвердительно. Автомат – штука такая, чаще чистишь – дольше живёшь. Хотя и понятно, что не от радиации его туда берут.

Когда ещё было совсем холодно и развалины буквально светились по ночам, ходить было относительно безопасно. Но потом откуда – то полезло такое, что без оружия соваться наверх означало как минимум безрассудство, а зачастую так и вовсе суицид. Взрослые говорят, что раньше крысы не дорастали до размеров собак и их все равно боялись. Что голубь считался птицей мира, а самое страшное, что мог натворить паук местных широт – спровоцировать вопли кисейных барышень прошлого. Нет, воистину, как по мне, так прошлое и населяли сплошные кисейные барышни. Но черт возьми, это по ходу был действительно рай.

Теперь же все обстояло несколько по – другому. Например, собаки редко перемещались по одной, и встретить такую вот стаю без ствола означало почти что верную гибель. Пауки, в основном, обитали в тоннелях, за исключением "Норушек" – самого, пожалуй, поганого их вида. Воробьи прибавили в весе и аппетите. Поверить не могу, что когда-то они тучами носились над городом и жрали, в основном, хлебные крошки, а не неосторожное мясо. Сегодня против них принято брать или автоматический дробовик или "УЗИ", а в идеале – вообще огнемет, но у нас на станции такого нет.

Это – мой третий рейд. Уже не страшно, даже есть какой-то азарт, ведь всегда приятно найти что-то действительно ценное. Ящик сгущенки, к примеру. Ну или подсумок с патронами, как в прошлый раз, или ещё что-то. Даже не смотря на то, что потенциальные угрозы жизни если не на каждом шагу, то на каждом километре – как пить дать. Это даже интересно.

Санек, мой напарник, как обычно, угрюм и не многословен. Ему, как и мне, 17, но он выше и худощавей меня. Его лицо, которое он деловито пакует в противогаз, как обычно, ничего не выражает, но я – то знаю, что это – бравурная маска и он немного трусит. Если честно, я бы и один пошёл, но таковы правила – по одному нельзя.

Денис раздраивает люк. Свет бьёт в глаза, но почему-то приятен. Может, от того, что местную фауну можно увидеть задолго до того, как она решит тобой перекусить. А может потому, что генетическая память существует и продолжительность светового дня – пожалуй, единственное, что осталось в мире прежним.

– С Богом, – кричит нам Сергеич вслед, пока мы удаляемся по родным околофрунзенским завалам, относительно безопасным и расчищенным, – четыре часа, не больше!

Мы это знаем. Комплект фильтров, выдаваемых на рейд, рассчитан на четыре часа. Правда, у нас ещё по одному фильтру, страховочному, всегда с собой, но переходили на него только в случае крайней нужды. Счётчик Гейгера тихо щёлкает, но пока не трещит. Знакомые остовы домов, завалы, путь к Обводному Каналу, где не сохранился мост, поворот до Московских ворот. Наше поселение – самое крайнее из известных на синей ветке, вернее того, что от них осталось – дальше станции метро, как нам известно, то-ли лежат в руинах, то – ли просто необитаемы, в любом случае, с ними нет ни связи, ни сообщения. Долгое время идеей – фикс фрунзенских было пробиться через завал между ними и «Московскими воротами», но когда из пробитого тоннеля хлынула вода, от этой затеи отказались. Правда, за "воротами" была ещё "электросила", но она с "воротами" находилась на одном уровне, и скорее всего, тоже находилась под слоем грунтовых вод. Даже если это было и не так, гонцов от них к нам не приходило, а сами мы и не посылали.

Вообще, весь известный мир людской в основном сосредотачивался на центральных станциях – Невский, Сенная, Пушкинская, Лиговка, и прочие. Население никто не считал, но вряд ли оно было больше пяти тысяч человек, что в тысячу раз меньше, чем было, по слухам, когда – то. Да и сама Фрунза, некогда бывшая почти центром города, теперь стала глухой окраиной, однако и в этом были свои преимущества. За одним из них мы сейчас целенаправленно топали вместе с Саньком – хабар, нажива, ну или кто как называет. Попросту на окраинах ещё не успели все растащить, как это давно сделали в центре. У нас же был край девственных фабрик, заводов и складов, что делало наше положение относительно привилегированным, а население – растущим. С центром был чётко налажен бартер, они нам тащили патроны, давали электричество и чистую воду, а мы им – своеобразный налог консервами и прочими харчами. Правила мародерки были до безобразия просты – половину забирала себе станция, остальное же было твоим и никто не мог у тебя этого отобрать. Конечно, если ты не нарывался на бандитов, но эти ребята к нам почти не забредали, чалясь где-то в центровых тоннелях. Я сверился с КПК. Тропоход показывал, что мы сейчас где-то в районе бывшего ТЦ "квартал", часы – что прошло уже 90 минут. Да, петлять и скакать по развалинам получалось долго, но игра стоила свеч. По слухам, там когда – то был, помимо всего прочего, продуктовый магазин со своим подвалом, а ещё дальше за ним была "Лента", вернее, то, что от неё осталось. Когда – то это был настоящий клондайк, но её уже всю растащили за первые годы рейдов, что в принципе не мудрено, учитывая, что не смотря на свершившийся ядерный апокалипсис, аппетит у людей оставался по – старому стабильным.

"Квартал" представлял из себя нагромождения бетонных плит и кирпичей с одной стороны и серую, высокую громадину с другой. В ней виделись переборки, старый, смерзшийся мусор, какая-то мебель и что-то ещё, наверняка столь же интересное, сколь бесполезное. Нас интересовал подвал, куда могла не добраться радиация и располагались, предположительно, запасы еды. Эту точку, впрочем, и до нас обходили, но входа или чего-то похожего никому обнаружить так и не удалось.

– Ну что, теперь мы попытаем счастья, Сань? – тихо спросил я у напарника.

– Давай, времени мало, – ответил он, – обойдём с той стороны.

Мы карабкались по грудам кирпича и мусора, периодически соскальзывая и тихо матерясь. Не самое приятное занятие в минус 20 по цельсию, но хотя-бы никакой нечисти не маячило на обозримом горизонте. Развалины были на редкость однообразны, а времени оставалось все меньше.

– Видишь что-то? – спросил я.

– Да нихрена, – ответил он, – хотя подожди – ка…

Он спрыгнул на очередной уступ, и я проследил за его направлением. На очередной куче заснеженного кирпича валялся "Абакан" с пристегнутым магазином, и как мне показалось, что-то поблескивало рядом. Поблескивало? И кто мог бросить пушку посреди руин? Ох ты ж е…

– Стой!!! – заорал я, но было уже поздно. Еле уловимый глазу удар хелицер, и Санек исчез в норе, увлекаемый цепкими лапами паука. Кто-то зовёт их "Норнами". Кто-то "форточниками", кто-то "Норушками" и все без исключения зовут уебками. Сути это, впрочем, не меняет, твари эти были самым большим кошмаром для, наверное, любого из сталкеров. Они охотились из засады, тщательно маскируя норку крышкой из паутины и выводя наружу несколько сигнальных нитей. После укуса восьмилапого было не слишком важно, утащил он тебя к себе домой или нет, яд все равно не давал шансов на выживание, и я это понимал, но все равно кинулся вслед за Саньком. На что я надеялся – не знаю. Что-то гулко бухнуло, и крышку паучьего логова слегка подбросило вверх. Значит, Санек все – таки успел выдернуть чеку. Понимаю, глупо соваться в гнездо арахниды, даже если ей только что скормили "РГД – 1",но кто в такие моменты вообще думает? Там, внутри, мой друг был.

Я приоткрыл крышку и поводил налобным фонариком. Луч выхватывал паутину, имеющую теперь местами красный оттенок, тело Санька, лежащее в центре всего этого великолепия и самого паука, завалившегося на спину и поджавшего лапы, если не мёртвого, то контуженного – точно. Не желая и дальше испытывать судьбу, я размазал его по стенам парой очередей и осторожно подполз к Саньку. Я не надеялся нащупать пульс, да и не нащупал, у человеческого фарша, которым он теперь стал, пульса не бывает, но учитывая то, что теперь эта нора должна была стать их общей могилой, следовало забрать оттуда все полезное, что можно было найти. Найти как на трупе, так и на дне самой норы, эти твари редко за собой убирали, поэтому снаряга тех несчастных, что не смогли когда – то распознать ловушку в снежном бугорке, иногда лежала внутри.

"И если" , – рассуждал я, – "у норы валялся автомат, то и хозяин его прежний тоже, скорее всего, где-то тут."

Отдельного вопроса заслуживало то, кто это мог быть. Точно не из наших, "Абаканов" у нас не было, но кто в своём уме мог полезть сюда хотя-бы с "Техноложки"? Хотя с Лиговки, вроде, было поближе. Может, бандиты? Как бы то ни было, по слухам эти ребята носа наверх не казали, предпочитая орудовать в туннелях.

Нора оказалась глубокой, вопреки тому, что нам рассказывали о них. Паутина, выстилавшая стены, кончилась, и я теперь полз по какой-то металлической трубе, звонко лязгая прикладом при каждом движении. С автоматом вообще было не слишком удобно, но маску я снял, воздух был пригоден для дыхания, как и почти во всех помещениях, что ниже уровня земли. Сегодня я потерял друга, но Санек, кажется, погиб не зря, если все было так, как я начал подозревать, это и был злосчастный вход в тот продуктовый магазин, где припасов было, возможно, на добрую пару лет. Внезапно, труба резко ушла вниз, и я, не успев ни за что зацепиться, рухнул вместе с её накрененным концом, на какой – то то-ли стол, то-ли верстак. Резко стало больно и темно. Однако, осторожно пошевелившись, я не обнаружил у себя ни переломов, ни вывихов.

Щелкнув фонариком, я огляделся. Какие-то старые тряпки везде, какие-то ящики, запах затхлости, но вместе с тем и ещё какой-то, непонятный, но приятный и смутно знакомый. Шёл он откуда – то из-за двери, явно давно не открывавшейся и очень хлипкой. Недолго думая, я врезал по ней ногой и зажмурился. Горел свет!

Да, в помещении, пустовавшем, как минимум лет 12, горел СВЕТ! Означать это могло только одно, у них был свой реактор, а значит ещё могли работать морозильные камеры, где сохранилось ВСЁ!

Бред. Ну кто попрёт

реактор в подвал? Я был не слишком силен в физике, особенно ядерной, но знал, что какие-то альтернативы этому вполне могут быть. Но вот чтобы эти альтернативы работали без людей, которых тут быть не могло? Или всё – таки тут кто-то был?

Я ещё раз принюхался Незнакомый запах был не опасным. Это чем-то напоминало консервированные фрукты, но я все равно снял "калаш" с предохранителя и упер приклад в плечо. Любой из сталкеров знает, на что способна местная фауна, а уж флора порой была ничем не лучше.

Я осторожно шёл по тускло освещенному коридору, выкрашенному в бледно – зелёный цвет, и вдруг услышал невдалеке какие-то глухие удары, то-ли молотка, то-ли топора. Они раздавались из-за очередного поворота, и я, жалея, что не захватил зеркало, осторожно выглянул за угол. То, что я увидел, заставило меня тихо выматериться и сунуть голову обратно, понимая, что мне, кажется, конец. Я ожидал увидеть каменного паука, червекрота, ну или, в крайнем случае, рад – медведку, но никак не человека. Человека, рубившего МЯСО. Заляпанного кровью. Екарный бабай, значит те истории, дяди Матвея о людоедах не были пустыми баснями.

Впрочем, звуки разрубаемого мяса продолжались, а значит меня не заметили, видимо, судьба давала мне шанс. Надёжнее всего было бы пристрелить людоеда за его увлекательным занятием, однако, старый глушитель не был таким уж бесшумным, а сколько тут могло быть народу, я не знал. Поразмыслив несколько секунд, я выглянул ещё раз. В ушах у мужика торчали наушники, а значит устранение упрощалось. Почти не крадучись, я приблизился и врезал "мяснику" прикладом по лысому затылку. Тот охнул и осел прямо на колоду, где кого-то только что расчленял.

Я посмотрел на мясо. Человечиной оно явно не было, слишком крупное, но и собачатиной тоже. Неужто смогли завалить медведя? Я застыл в нерешительности. Этого, на колоде, следовало добить, потому что он скоро очухается и наделает шуму, но действуя так, я практически стопроцентно обрекал себя на перестрелку со, скорее всего, превосходящими силами, что означало геройскую смерть непонятно во имя чего.

С другой стороны, если это поселение не было людоедским, то может они бы и могли стать полезным подспорьем или аванпостом, не говоря уже о торговле и тропах на дальние рубежи. Конечно, можно было и захватить объект, трофеем он был, скорее всего , ценным, но в этом случае предстояло выяснить, за что хоть предстоит воевать.

Поколебавшись ещё немного, я связал мясника шнуром от какого – то удлинителя и запихнув ему в рот, по всей видимости, его же майку, висевшую рядом на крюке, я продолжил свой путь вперед по коридору. Шёл крадучись, и те недолгие минуты, что я скользил в полумраке, казались вечностью. Палец подрагивал на курке "Стечкина", который был теперь куда удобнее громоздкого автомата.

Очередная дверь. Я тихо приоткрыл её буквально на два пальца и глянул в щель. Было очень светло, энергию явно не экономили, знак просто отличный. В проёме угадывались стеллажи с банками, чертовски много банок, я различил даже консервированные персики с ананасами. Это был гребаный рог изобилия!

Из рога этого, впрочем, слышались какие-то голоса, голоса людей, но было совершенно непонятно, сколько их там было, может человек 5, а может и все 15. Я всем телом превратился в глаза и уши, прильнув к двери, но она вдруг, ударив в лоб, повергла меня в изумление и на пол. Да, тупо вышло. Но впрочем, я успел сгруппироваться и, падая, взять на мушку кого-то, кто распахнул эту чёртову створку. Да, я не ожидал его, но и он не ожидал меня, и теперь глупо улыбался, глядя в дуло, в то время как его смерть плясала на кончике моего пальца.

Человек был одет в нелепую красно – зелёную жилетку и, кажется, не очень понимал, что происходит. Что же, мне это было только на руку.

Несколько секунд прошли в молчании.

– Это что, типа ограбление, да? – спросил вроде – бы парень лет 20, почесывая затылок. Оружия я у него не видел, но откуда – то сбоку уже слышались шаги, и мне ничего не оставалось, как вскочив и дав так удачно подвернувшемуся тупице расслабляющий удар под дых, взять его в заложники. Знаю, человеческое тело – никакой бронежилет, оставалось надеяться только на то, что по своим стрелять они не станут.

Я развернул хватающего ртом парня по направлению к шагам и выставил руку с пистолетом. В метрах десяти от меня в нерешительности застыло трое. Все в таких же идиотских жилетках, теперь я рассмотрел ещё и цифру "5" на них, вроде и эти были без оружия, по крайней мере на виду, к тому же, двое из них были бабами. Нет, мне сегодня определённо фартило, хотя и с оговорками.

– Оружие на землю! – скомандовал я, и одна из них, чуть помешкав, уронила на пол банку огурцов.

"Определенно, такая же дура" – мысленно заключил я.

– Но… – протянула она, поднимая уже свободные руки вверх, – у нас нет оружия… И не было никогда… Отпустите Серёжу, пожалуйста!

Всё трое держали растопыренные ладони на уровне плеч, что меня, в принципе, устраивало. Серёжу, наконец, сумевшего восстановить дыхание, я отпускать нужным не посчитал, однако немного ослабил хватку на его шее.

– Сколько здесь ещё народу? – угрюмо спросил я, косясь на компанию, с одного на другого.

Один был очкариком средних лет, высоким, но худым как жердь, бабы были полными противоположностями друг друга – одна толстая, лет сорока, другая – фигуристая, лет двадцати, давно я не видел таких форм. Впрочем, они явно чем-то болели, их волосы были ярко – красными у первой и сине – зелёными у второй.

– Да никого больше, – ответил Жердь, – мы закрылись уже вообще – то. Так это ограбление? Если да, то касса там, – он махнул рукой куда – то вбок, и я чуть не прострелил ему башку, – ой…

– Называйте как хотите, – буркнул я, – но если кто-то из вас ещё раз дернется – отстрелю голову. Ясно?

Они все одновременно кивнули, даже Серёжа изобразил некое подобие.

Я тем временем наблюдал за их руками. Куру, постоянного тремора, свойственного людоедам, как говаривал дед Матвей, видно не было, да и кому это надо, жрать человечину, когда все полки заставлены разнообразной жратвой?

На лицах не было никаких следов лишений – ни оспин, ни шрамов, даже у худощавого мужика. Странные, однако, люди. Но в них не наблюдалось совершенно никакой агрессии, они даже, казалось, не выбирали возможных путей к отступлению, а сопротивляться не собирались и подавно.

"Какая – то странная банда пацифистов, не иначе" – решил я и сказал уже вслух :

– Сейчас я отпущу вашего Серёжу и вы вместе с ним сядете передо мной на пол, – я осторожно расслабил руку и мой пленник медленно двинулся к своим. Затем, все они, так же медленно, опустились на пятые точки и уставились на меня.

– Хорошо, – сказал я, направляя дуло вверх, но не пряча его совсем, – а сейчас будте любезны отвечать на мои вопросы, отвечать честно – и никто не пострадает. Договорились?

Честная компания согласно забубнила.

– Хорошо, – сказал я, – итак, сколько в вашем поселении человек?

Мои пленники выпучились на меня как умеют только квакши из "Спасского" водохранилища, с той только разницей, что не пытались меня заарканить и сожрать.

– Вы хотите сказать, в помещении? – переспросила толстая нерешительно.

Я пожал плечами, не все ли равно?

– Эмм, – как-то даже облегченно произнесла она, – ну, может, человек двадцать – тридцать, все уже должны были уйти.

Тут уже удивился я.

– Уйти куда? – спросил я , немного напрягаясь.

– Домой, – медленно сказал Жердь. – Мы так-то тоже собирались, но вот, понимаете ли, вас встретили.

Я окинул быстрым взглядом коридор. Действительно, не было видно ни раскиданных одеял, ни спальников, ни импровизированных ширм, что было обычной картиной для нашего поселения, да и всех остальных, мной виденных, тоже, а значит спали они где-то в других местах, из чего следовало, что система их катакомб была очень протяженной, либо народу было действительно мало.

– Хорошо, – удовлетворился я ответом, – а где ваш главный? Чтобы избежать дальнейших недоразумений, я хочу, чтобы вы меня к нему препроводили.

Да, конечно, брать в заложники чужих подчинённых, а потом просить их на аудиенцию к главнюку провожать – такая себе затея, но я почему-то чувствовал, что угрозы от них не исходит никакой, и все удастся разрешить мирным путем, в конце концов, я даже никого не убил.

– Эм, директор, вы имеете в виду? – спросила фигуристая, – так уехал уже давно, часа в четыре…

– То есть как уехал? – снова не понял я.

– Да вот так, на бэхе на своей, – встрял Жердь и добавил, уже как для ребенка, видя, что понятней мне не стало, – машина такая, БМВ зовётся, немецкая.

И тут я все понял. Эти четверо надо мной смеялись. Правда, под дулом смеются либо совсем уж конченные дебилы, либо идейные отморозки, а значит, они отвлекали моё внимание пока....

Звук взводимого затвора откуда – то сбоку довершил мою догадку. Я медленно повернул голову.

Слева от меня стояли двое. В полной боевой экипировке, разве что без "сфер" на головах, лица серьёзные, но какие-то очень нервные и бледные.

– Ствол на землю, парень, – сказал один, или мозги свои потом будешь искать на потолке.

Они стояли очень близко от меня, в каком-то метре, и их КСУ уже почти упиралась мне в голову. Идиоты.

Поднырнув под ствол первого и одарив его ударом между ног, а затем, крутанувшись вокруг себя, я рубанул легко отобранным стволом как дубиной второму по лицу. Удар пришелся не совсем ребром, но парню хватило, и он рухнул на колени, держась за сломанный нос и выронив свой автомат. Первый тем временем пытался достать из кобуры пистолет, за что получил по башке той же "Ксюхой", что заставило его прилечь. Все было быстро, как учили, и вот я, мысленно благодаря Сергеича за уроки, мрачно возвышаюсь над двумя поверженными идиотами, чем-то напоминающих перевернутых мухожуков.

– Спокойно, мужик, спокойно, – простонал один, когда я взял его на мушку, – бабло в машине, бери хоть все!

"Инкассация" – прочитал я у него на груди.

У второго, впрочем, было написано то же самое.

Только тут я вспомнил, что у меня есть ещё четыре заложника, даже не попытавшихся помочь своим, пока я с ними возился, а значит они разбежались кто куда. Хотя, вероятнее всего за подмогой, а значит у меня было мало времени.

– Ты, вставай, – сказал я тому Инкассацию, что был целее, – руки за голову.

Он повиновался. Я подобрал автомат второго и убедившись, что ни пистолета, ни чего-то ещё у него нет, велел ему уткнуться в пол, по возможности не дыша. Тот все выполнил и я приказным тоном велел своему "живому щиту" :

– Пошли. Рыпнешься – грохну.

– Куда? – отозвался он страдальчески.

– К выходу, – отчеканил я.– Где он?

Инккссаций послушно побрел вперёд, мимо полок, заставленных первоклассной жратвой, к каким-то стеклянным дверям. Пройдя их, мы повернули налево и поднялись по ступенькам куда-то наверх, там были ещё одни стеклянные двери, а потом… небо рухнуло мне на голову.

Я ожидал чего угодно – основного помещения, толпы, ощетинившейся оружием, стаи собак, да даже замаскированного выхода на пустоши, но это был ревущий поток, мать его, машин. Это были редкие, но зелёные деревья и трава. Это были люди в лёгких курточках, застывающие скорее озадаченно, чем агрессивно. Тёплый ветер на лице. Такой бывает только в метро. Запах бензина. Витрины с электричеством.

Я почувствовал, как меня пошатнуло. Должно быть, я умер. Дед Кирилл рассказывал мне как-то, что есть такое место – рай. Там всегда тепло, светло, зелено и беззаботно. Что же, под описание место подходило.

Я медленно перевёл взгляд на ближайший газон. По нему топтались голуби. Те самые, старого образца, что-то выискивавшие в рыхлой почве.

"Ну или умом тронулся, тоже под описание подходит" – и я, выронив бесполезный теперь уже, как мне подумалось, автомат, подошёл к клумбе, что была прямо напротив. В ней были цветы. Я много раз видел их по DVD, но там нельзя было их ни потрогать, ни тем более понюхать, и я сорвал один. Вдох.

На глазах выступили слезы, но как мне показалось, не потому, что больно, хотя и это тоже. Наверное, в этот краткий миг я познал само счастье. Да, краткие миги проходят быстро.

Что-то навалилось на меня сзади, и я нырнул лицом в эту самую клумбу. Это было неожиданно и я дернулся, пытаясь высвободиться, но руки, притом, как я быстро сообразил, не одни, держали крепко. Запястья больно сдавило, видимо, наручники, и меня рывком поставили на ноги. В принципе, это было не очень важно. Единственное, чего я тогда хотел – это чтобы тот мираж рая, не развеялся, не исчез, как прекрасное видение поехавшего чердака и – о радость! – мир остался без изменений, если не считать жирной грязи, немного мешавшей видеть. Я, вроде бы, даже засмеялся от восторга, вновь подставляя грязное лицо теплому ветру. Во рту, как оказалось, земля тоже была, и я выплюнул её в чью-то рожу.

– Гребаный псих, – услышал я, когда меня втаскивали в машину. Кажется, она называлась "Козелок".

Мы поехали. На окнах и чем-то ещё были решётки, видимо, чтобы я не сбежал, но я бы и так, наверное, не сбегал никуда. Я просто смотрел в окна, на проплывающий за бортом Санкт-Петербург, искрящийся беззаботностью и безмятежностью, как в лучах заходящего солнца, такой красивый, такой близкий. Такой далёкий. Кажется, я снова плакал….

– Эй, начальник! Долго мне тут сидеть ещё?! А!?

– слышалось откуда-то из-за стены, – я курить хочу, сука!

Мне, если честно, тоже резко захотелось, хотя и балуюсь я этим не особенно часто.

Естественно, перед тем, как посадить меня в помещение со странным названием "обезьянник", у меня отобрали все вплоть до шнурков и ремешка, так не делали даже бандиты. Хотя, может тут такие правила? А правила чего? Это, как раз, мне предстояло выяснить. Обезьянник, впрочем, был сухой и тёплый, но пахло тут как в бомж – квартале на Сенной, да и обзор за оргстеклом ограничивался какой-то стойкой с мониторами.

Там сидел мужик в форме, похожей на форму тех, кто меня сюда привёз, но вроде не тот же самый. Он что-то записывал на бумажках, тоже ритуал для меня не очень понятный, но и само место было не очень обычным. Единственное, что я мог достоверно отсюда разобрать – это большие цифры "2026" на плакате над ним и какие-то черно-белые морды на стенде сбоку. Я каким-то шестым чувством, а может и генетической памятью, осознавал, что нахожусь в тюрьме, по всему видать, эти ребята крышевали "квартал", а может Инкассациев, но что должно было произойти дальше – оставалось загадкой, из тех фильмов, что я видел, варианты были самыми разными – от пожизненного до электрического стула. Но для начала надо было обдумать и понять, где я всё-таки нахожусь. Не, то, что в обезьяннике – это понятно, но где конкретно? Поразмыслив немного, я решил, что если я умер и у меня началась загробная жизнь, то мне надлежало либо обрасти крыльями, либо жариться на сковородке, но пока ничто не предвещало ни того, ни другого. Если я повредился башкой, то я в любом случае не жилец и странно, что меня до сих пор не пристрелили. Наконец, самый невероятный из трех вариантов – это то, что я каким-то неведомым способом очутился в 2026 году, и если это было так, то мне бы хотелось испробовать все, о чем мне говорили старички, например, купание в озере, горячий душ, красивые женщины, вкусная еда, не говоря уже о всяких там аквапарках, аттракционах или морских круизах, да и всего, чем изобиловал старый мир и не изобиловал новый. Кстати, как и мой обезьянник.

Мои думы прервал лязг ключей и несколько мрачных фигур, толпящихся по ту сторону каземата.

– На выход, – скомандовал мне угрюмый мент, вроде их так называли, жирный, как боров – осеменитель с нашего свинарника. Сидел я в камере к тому моменту уже минут 15, браслеты, естественно, были на мне, и снимать их никто не собирался, особенно учитывая те нелестные эпитеты в мой адрес.

– Извините, – я постарался быть как можно более вежливым, – но не могли бы вы быть ко мне так добры и подсказать, где я имею честь находиться?

Одно могу сказать, уроки риторики и этикета, что давал когда – то дядя Саша, по всей видимости, могли применяться не везде и не всегда. Боров выпучился на меня красными глазками а затем вытолкал из камеры, цедя сквозь зубы что-то вроде "шевелись, скотина". Это обижало. Конечно, велико было искушение сломать его утопающий в щеках нос, однако, трезво рассудив, что не справлюсь ещё с тремя, я повиновался.

Меня вели по каким-то коридорам, а я оживленно крутил головой по сторонам. По стенам были развешаны красочные плакаты, очень красивые, но я недостаточно хорошо читал, чтобы уловить по дороге весь их смысл. Наконец, меня довели до какого-то кабинета и усадили на стул, довольно жёсткий. Напротив меня восседал мужик в пиджаке, с цепкими серыми глазами и волосами, слегка серебристого оттенка. На вид ему было лет 40 с небольшим, а лицо казалось более умным, чем у тех, в форме, как и положено операм, вроде их называли как-то так.

– Здравствуйте, – мягким голосом произнёс он, – вам наручники не жмут?

Я кивнул, и мужик распорядился меня их снять, но конвой, впрочем, не отпустил.

– Позвольте представиться, капитан Андреев, – сказал он, как-то странно на меня поглядывая, – а вас как звать?

Честно говоря, ни на какого капитана, пусть даже и каких-то там Андреев, похож он не был, у него даже бинокля не было, и я решил ему подыграть.

– Вождь хоббитов, – ответил я и заговорщически ему подмигнул. Он, впрочем, моей попытки не оценил и с усталым видом откинулся на спинку кресла.

– Шутить изволите, – изрек он, пару секунд спустя, – ну тогда давайте сразу к делу и не говорите, что я вас не предупреждал. Итак, при вас не нашли совершенно никаких документов, а задержали за незаконное ношение оружия, тяжкие телесные повреждения, попытку ограбления и захват заложников. Я бы советовал хотя-бы изобразить сотрудничество со следствием, если не хотите отправиться в места не столь отдаленные лет эдак на двадцать. Ведь не хотите же?

– Ну, не знаю, – честно ответил я, – смотря на сколько они отдаленные, наверное.

Следак кивнул.

– Хорошо, – сказал он, – представьтесь, пожалуйста.

– Константин, – представился я, решив, что с этим индивидом уроки этикета могут и поканать, судя по наличию какого-никакого, но ума во взгляде, чего не наблюдалось с предыдущими.

Я даже протянул ему руку. Он, впрочем, только как-то странно посмотрел на меня и, видимо, жеста не понял. Я убрал её обратно, уже ничего не понимая.

– Фамилия ваша как? – вновь спросил он, ещё более усталым тоном, чем до этого.

Да, мне мою фамилию когда-то говорили, вроде что-то на букву "Б", но я уже давно её забыл. Под землёй они, эти фамилии, без надобности, тем более, что с той плотностью населения вполне хватало и имён.

– Фамилию не помню, – ответил я, пожав плечами, – но погоняло у меня "Кот". Хотя чаще просто «Костяном» кличут.

Конечно, котов я любил, это правда. Те, что были у нас внизу, не изменились совершенно, были наглыми, но тёплыми и в основном, полосатыми, по крайней мере те, что у нас на "фрунзе". И хотя для охоты на крыс они теперь были абсолютно бесполезны, мышей, от чего-то тоже не мутировавших, ловили исправно. Лично у меня все время околачивалась пара кошаков на иждивении, и хотя кроме меня их никто не кормил, гладить и тискать любили все.

Опер смерил меня взглядом, теперь уже не таким добрым.

– Полагаю, отчество тоже у вас спрашивать бесполезно? – спросил он.

Я утвердительно кивнул. Опер, в свою очередь, уставился на меня со странным выражением, нервно барабаня пальцами по крышке стола. Сверлил меня он взглядом эдак с полминуты, а потом, видимо, что-то для себя решив, продолжил:

– А сами – то вы откуда будете, Константин? Только давайте честно, хорошо?

– С Фрунзенской, – ответил я честнее некуда, – лет как 12 там уже!

– А поточнее можно? – живо заинтересовался он.

– Точнее? – почесал я репу, – ну, точнее – между второй и третьей аркой, кантуюсь потихоньку.

Я глянул на его побледневшее лицо, хлопнул себя по лбу и добавил:

– Только год не ваш.

– То есть, как год не наш? – помотал головой опер.

– Ну вот так. Там у нас, вроде бы, 2040, а у вас тут – 2026. Сам не понимаю, что я тут делаю, но факт остаётся фактом.

– То есть, вы утверждаете, что изобрели машину времени? – поскучнел опер.

Я замотал головой.

– Ничего я не изобретал! По крайней мере, лично. Я и в рейды – то всего пару раз за жизнь ходил. Пошёл мародерить с другом, за хабаром, его Норушка сцапала.

– Кто – кто? – поморщился мент.

– Норушка, – ответил я, – паук такой с большую собаку размером. Понимаю, у вас тут таких ещё не водится, но это и к лучшему, твари они подлые, хватают что ни попадя и ядовитей любых других. Мне лично больше каменные нравятся, хоть они и прыгают, но на людей почти не нападают.

В глазах опера я прочитал разочарование и грусть. По всему видать, он решил, что я-конченный псих, либо стараюсь им казаться, но винить его в этом было трудно, да и сам я пока не исключал такого варианта.

– Понятно, – устало вздохнул он, – понятно. Что же, завтра вы все сможете мне показать наглядно. Про новые правила ведения следственных экспериментов знаете? А, впрочем, какая разница. В общем, завтра поедем на место вашего сегодняшнего веселья, будете нам показывать вашу флору и фауну, а заодно и с заложниками пообщаетесь, думаю, они рады будут.

Он широко улыбнулся и вдруг посерьезнел.

– И ещё, парень, – сказал он изменившимся голосом, – лучше тебе к завтрашнему дню отойти от этой дряни, для тебя же самого. Ты меня понял?

Не знаю почему, но я кивнул. Что он при этом имел в виду, для меня так и осталось загадкой, но после этого он кивнул двум, кажется, сержантам, и меня опять куда-то повели, естественно, нацепив наручники. Оказалось, конечной точкой путешествия опять был обезьянник, только уже какой-то другой, с глухой и непрозрачной дверью.

– Была б моя воля, – мрачно изрек Боров прежде, чем задвинуть засов, – я бы тебя прямо тут покалечил основательно. Но вот присралось Андреичу завтра эксперименты затевать, опер, блин. Ну и ладно, мы ещё поговорим, обещаю. Мне и на тебя и на эти новые правила с колокольни срать, ты понял?

Дверь лязгнула задвижкой и я остался в одиночестве, посреди пустой камеры. Очень хотелось жрать, но я трезво рассудил, что если меня и полагалось тут кормить, то Боров, как пить дать, уже сожрал все сам. Впрочем, и не такое бывало. Мой личный рекорд – полторы недели без еды, и уж ночь на голодный желудок у нас перетерпеть могут, наверное, даже младенцы. К тому же, спать тоже хотелось очень сильно, а это – лучшее лекарство от урчания в животе, ну, по крайней мере, для меня.

Я улегся на какую – то шконку, и заложив руки за голову отключился, не успев даже загадать желание, как полагается делать на новом месте. А ещё мне снились очень яркие сны. Правда, я потом не мог вспомнить, какие.

Утро ничем особо не запомнилось. Разбудили рано, накормили чем-то, похожим на кашу, что я варил когда – то для собак, ну и мы поехали. Черт возьми, я жалел, что моя голова не крутится на 360 как у гамаюнов, такие эти поездки были интересные! Народу сновали без преувеличения толпы, все куда-то очень сильно торопились, пялились в смартфоны, по ходу, громко болтали, курили и даже вейпили, кучковались на остановках, но главным для меня среди всего этого человеческого супа были бабы. Вернее не так, БАБЫ! Они порой щеголяли в такой одежде, какую у нас и проститутки – то с Невского одеть бы постеснялись. Ну да, и краски их на лицах было как в старых фильмах про индейцев, но, впрочем, им это шло, и я ехал, намертво влипнув в решётку справа. Ещё поражало то, что мы ехали в сплошном стальном потоке – машины были впереди, сзади, по бокам, а если все совсем уж было как раньше – то и грохотали где-то снизу и рассекали воздух наверху. Мне даже показалось, что я увидел одну такую штуку, но она быстро скрылась из виду. В общем, когда мы прибыли к злополучному месту моего явления в этой эпохе, у меня уже немного болела шея и наметился мощный стояк. Меня открыли и я вышел из козелка, шурясь на свет Божий, кожу приятно пощипывающий.

Надпись на здании, к которому меня доставили, гласила "Квартал". Ничего другого я, в принципе, и не ожидал, хотя и непривычно было видеть его не в состоянии руин, а целым. Присутствие капитана андреев меня тоже не удивило, он уже меня ждал и чуть ли не потирал руки.

– Ну что, Константин, – улыбнулся он мне, – как себя чувствуете?

– Прекрасно, – улыбнулся я ему в ответ, – ваше время так же отличается от нашего, как сгущенка от фекалий бэтмена.

Бэтменами, если что, у нас звали мутировавших летучих мышей, раз попав в пещеру которых, человек запоминал ту вонищу до конца жизни. Правда, зачастую этот конец прямо тогда же и наступал.

Опер внимательно посмотрел мне в глаза. Сначала в один, потом в другой , тыча и слепя меня подсветкой камеры телефона, потом, словно чего-то там не найдя, озадаченно хмыкнул.

– Ладно, пошли, – махнул он рукой, и мы побрели куда – то внутрь здания, в сопровождении ещё трех людей в форме. Знакомые стеклянные двери, ступеньки вниз и магазин.

"Пятёрочка" – прочитал я вывеску и вспомнил цифру "5" на жилетах индивидов, её населявших.

По помещению ходили люди, немного, но попадались даже бабы в юбках, они, как оказалось, не только выглядели приятно, но и пахли. Меня, впрочем, по пути к заветным дверям, все время дергали, и я был вынужден топать вместе с конвоем. Судя по тому, что народ, в основном, от нас конкретно шарахался, я мог заключить, что ментов тут не особо любили. Ну или меня. Или всех нас, вместе взятых. Как бы то ни было, ещё за одними дверьми набилось целое собрание, которое не шарахнулось никуда, более того, кажется, даже было радо нас видеть. Собственно, то были четверо моих знакомых с каким-то толстым мужиком во главе. Радость, которой светились их лица, впрочем, была сродни той, что плясала в глазах у слуг святой инквизиции, что ведёт еретика на допрос.

Капитан расположил меня прямо напротив них.

– Вы узнаете этих людей, подозреваемый? – официальным тоном изрек он.

"Он что, тупой?" – подумал я про себя, но вслух сказал :

– Ну конечно, кэп! Вот это – Жердь, вот это – Серёжа, это – Толстая, это – Фигуристая. Пятого жирного я не знаю, наверное, это – их главный? И кстати, где Инкассации? Они тоже были.

– Работники инкассаторской службы находятся в больнице, – ответил Жирный за всех. – А вы, дорогой мой, шутник, как я погляжу?

Я пожал плечами. С чувством юмора у меня всегда все было в порядке, мать говорила, что это от отца передалось и было единственным его достоинством. Говорила, она, куда чаще, что он при этом был дебилом, чего я, слава Богу, вроде бы не унаследовал.

– Итак, Константин, – прервал мои думы капитан, – вы признаете, что взяли этих людей в заложники во вторник третьего мая 2026 года?

– Признаю, – ответил я, – но мне, если честно, не оставалось ничего другого.

– Вы на всех, кого встречаете, с оружием набрасываетесь, вас так понимать? – снова влез начальник зелёных жилеток.

– Не на всех, – съязвил я, – но лично вас, дорогой мой, уже горю желанием хорошо чем-нибудь стукнуть.

Что тут началось… Все пятеро запричитали и замахали руками, впрочем, до меня никто при этом дотянуться не пытался, кроме директора, тот прямо попёр на меня, но его менты быстро тормознули. Капитан принял решение дать Жирному остыть за ненавязчивым распитием рюмки – другой валерьянки где-то у него в каком-то кабинете, и я мысленно понадеялся, что он будет похож на обезьянник. Всю остальную паству, впрочем, оставили на месте.

– Как же вы тут вообще оказались, Константин, вы это помните? – вновь продолжил он свой допрос, когда галдеж немного затих.

– По трубе, – я неопределённо мотнул головой в недра коридоров, – вроде бы вентиляционной. Хотя, я и сам могу показать, я примерно помню, где это. – Что ж, пройдемте, – вздохнул Кэп, и я, открыв створку двери, повёл честную компанию по коридору, так знакомо выкрашенному в зелёный цвет. Память вела меня безошибочно по закуткам и кулуарам здешнего, относительно большого подземелья, но я все-таки бормотал для пущей ясности всех остальных :

– Ящик, помню его. Здесь налево, потом прямо, потом направо, теперь дверь мясника. А, кстати, что с мясником – то? Живой?

– С каким ещё мясником? – глаза Андреева медленно полезли на лоб.

– Да с тем, что тут мясло рубил, – ответил я и толкнул плечом дверь в мясницкую. Толпа за мной ахнула.

Про расчленителя туш, по ходу, все забыли начисто, и теперь наблюдали картину смешную и грустную одновременно. Помню, смотрел я как-то фильм "пила", вот очень было похоже.

Мясник уже напустил лужу и даже не смог выплюнуть майку, просто сидел и смотрел на нас налитыми кровью глазами. Честно говоря, не знаю, как он так просидел часов эдак одиннадцать, не меняя позы и кажется, даже не попытавшись освободиться, но уж видимо таково было влияние эпохи – никто ничего не умел и не хотел, даже если дело касалось его собственной шкуры. Когда Фаруха, так, оказывается, звали парня, развязали, выяснилось, что его жажда мщения куда сильнее, чем жажда простая человеческая, и ментам пришлось приложить немало усилий, чтобы он не перегрыз мне горло, но его в итоге тоже куда – то увели и наша компания опять немного поредела, потеряв одного мента и Жердя с Серёжей.

– Ещё сюрпризы будут? – гробовым голосом произнёс следователь.

– Таких – нет, – успокоил я его, – он – единственный человек, который мне встретился до вот этих, в жилетках, – я кивнул на баб, молча топтавшихся в уголке, – пошли дальше?

Он кивнул.

Мы двинулись, и пройдя заветный поворот, очутились у той самой двери, с которой все началось.

– Вот, – сказал я, проходя в помещение, – правда, темно тут, как в туннелях между станциями.

Капитан пощелкал выключателем, но свет гореть не пожелал.

Один из ментов достал фонарик и осветил комнату. Все было как и тогда. Наклоненный кусок трубы, тряпки, пыль и затхлость.

– Оттуда я и пришёл, а вернее приполз, – сказал я, немного злорадствуя, глядя на их вытянувшиеся лица.

– Хорошо, допустим – сказал опер, – а до этого вы были где?

– Я ж, вроде, рассказывал, – сказал я, поднимая очи горе – в паучьей норе. По всему видать, эти твари умнее, чем с первого взгляда кажутся, однако…

Тут, как я понял, железные нервы капитана андреев пошли на излом. Он прописал мне в челюсть, искры заплясали в моих глазах, празднично освещая унылую, мрачную комнату.

– Что, щегол, фильмов насмотрелся, да? – заорал он мне в ухо, – ну щас тебе будет кино, ой какое кино! Гребаный торчок, мне больше делать нехер, как слушать твою бредятину?! – он долбанул меня ещё раз, и, видимо, окончательно распалившись, заорал совсем уж громко:

– А ну полезай, сука!!!

С этими словами он пнул меня под задницу, и я даже понял, куда надо лезть. Не, я хотел было попросить хотя – бы снять с меня браслеты, но его вид красноречиво говорил, что если он это и сделает, то вместе с моей шкурой. Ну я и пополз прямо как был. Не очень – то это было удобно, но тем не менее, куда приятней, чем получать непонятно за что зуботычины. К слову сказать, они у него были сильные, мой нижний зуб мудрости теперь это знал и уже шатался. Я потихоньку полз, ерзая по трубе, а снаружи раздавались голоса:

-Товарищ капитан, а может ну его, а? Лови его потом по всей вентиляции, чего доброго сбежит ещё… – узнал я голос Борова.

– Не ссать, Прокопчук, – одернул его опер, – куда он денется. Его слышно за километр, как он ползёт. Ничего, он ещё у меня поползает, много будет ползать – он как-то истерически при этом хохотнул.

Я не знаю сколько, изображая какого-то антропоморфного червя, извиваясь, продолжал я свой путь сквозь темноту, однако звуки скоро стихли и стало заметно холодать. Я остановился чтобы отдышаться и понять, что вообще происходит. Кажется, воздух поменялся. Да, он больше не был воздухом того Питера, тем коктейлем из запаха бензиновых паров, духов, еды, травы и фиг знает чего ещё, этот запах был тем старым, родным и… мёртвым.

Логичным было предположить, что если я провалился в прошлое через эту самую трубу, то и обратно мог попасть тем же макаром, что, видимо и сделал. Мне, если честно, не очень – то хотелось сюда, где на развалинах цивилизации копошилась горстка людей, склевывая крохи того лучшего и роскошного мира, что я только что имел счастье лицезреть и чувствовать. Однако, это он для тамошних обывателей был таким, хотя сомневаюсь, что они это как-то осознавали. Для меня же он был враждебен, как это ни странно, и поверни я обратно, уж Боров бы надо мной точно поглумился, как и все они. А потом – сидеть в кутузке, скорее всего, до самой Войны, а уж посидеть за решёткой я вполне смогу и тут. С другой стороны, принцип действия этой временной трубы был мне совершенно непонятен, как и то, куда она меня выплюнет в следующий раз. Сомнительное удовольствие угодить куда – нибудь в меловой период, где, на сколько я знал, обитали совсем не травоядные рептилии, ну или там в раннее средневековье, где на месте города, по слухам, было одно лишь непроходимое болото. Окончательно взвесив все "за" и "против", я решил, что будет всё-таки безопаснее выждать какое-то время и спросить у стариков, что же это такое все-таки было. Только нужно действовать осторожно. Психушек у нас в метро не строили, там с поехавшими разговор был короткий – либо сразу пулю в лоб, либо "добро пожаловать на улицу", что в принципе одно и то же, разве что первый вариант был на мой взгляд куда гуманней. Интересное, кстати, слово – гуманизм. Удивительно, как он ещё сохранился, хоть и несколько видоизмененный, до наших дней. Ведь там, где была напряженка с едой, люди всегда становились животными, а порой и хуже. То-ли это влияние старого титула "культурной столицы", то-ли с едой не так все было плохо. Интересно, что творилось где-нибудь в метро Москвы. Ну или в Нижегородском, если оно там было. Америку я в расчёт не беру, там, по слухам, метро построили не глубже обычного нашего подземного перехода,

и по – моему очень зря. С этими мыслями я вылез, наконец, обратно в норушкино логово. В норе все осталось без изменений, как положение трупов, так и их состояние. В этих берлогах почему-то обычно плюсовая температура, даже если зима на улице, и поскольку явно разлагаться ещё никто не начал, я сделал вывод, что времени здесь прошло не больше, чем там. Я приоткрыл крышку и понял, что все не совсем одинаково – тут уже наступил вечер. Это было плохо, учитывая, что на ночь на улице никто из людей не оставался, а те, кто оставались, уже никому ничего не рассказывали. Видимо, мне предстояло стать первым. Конечно, допереть тело Санька обратно до дома я и думать не смел, для этого нужно было больше людей и фильтров, но оборудование и оружие бросать не стоило, и любой на моем месте поступил бы так же – банальная экономия, не говоря о том, что даже мои шнурки с ремнем остались у Борова. Я снял с трупа противогаз, слава Богу целый, нацепил, проверил индикатор, и, кинув прощальный взгляд на то-ли нору, то-ли могилу, как мог быстро зашагал к дому. Чёрные тучи мыслей роились в моей голове и по мере приближения к станции давящее ощущение усиливалось. Как у нашкодившего ребёнка, перспектива задушевных разговоров с пристрастием грызла душу куда сильнее, чем могла бы местная фауна тело. После того, как я вспомнил, что у покойного Сани ещё оставалась мать, вся эта живность вообще начала казаться мне милой, чуть ли не до желания её погладить. Матерям ведь не объяснить, что мы не в бар к дяде Славику пошли и не грибы собирать. До конца дней своих они будут винить в произошедшем тебя, просто потому, что больше некого. И ещё предстояло объясняться с Особистом, как так вышло и куда ты смотрел. Тут уж перспектива была ничем не лучше довоенной, и я уже всерьёз подумывал, не повернуть ли мне обратно, когда понял, что уже почти пришёл. Вход маячил метрах в трехстах впереди, такой родной, такой знакомый, но все же, что-то в нем было не так. Приглядевшись, я понял, что именно. Вход был открыт. Этого не допускалось пока смотритель был наверху, в силу ядовитого воздуха и не в меру любопытных мутантов, более того, наказывалось по всей строгости военного времени, вроде как-то так говорил тот самый Особист. Дверь открывалась строго по условному сигналу, и ровно на столько, чтобы люди могли проскочить внутрь или наружу, и то, что я сейчас видел, этот зияющий чёрный проем, было похоже на склепы, которые я видел на старых картинках. Я застыл в нерешительности. Чутье давало понять, что что-то произошло, что-то очень плохое и лучшее, что можно сделать – это вообще туда не соваться, а здравый смысл указывал на уже начинающий барахлить фильтр и на то, что больше идти некуда. После некоторых раздумий я решил пойти на компромисс и выждать немного, авось что и удастся выяснить. Спрятавшись за обломком какой-то стены, я наблюдал. Ноги откровенно мерзли, в голове царил кромешный кавардак, я четко понимал лишь одно – долго я так не простою и мне придётся идти внутрь. Наверное, я напоминал пчелу, которая, улетев за мёдом и вернувшись, обнаружила, что её улей сгорел. Оставалась, конечно, смутная надежда на то, что смотритель уснул, что-то сломалось или я вообще сплю, но в таких ситуациях выдавать желаемое за действительное – смерти подобно, и что бы ни случилось, рассчитывать я должен непременно на худшее. Вопрос, что могло быть этим худшим? Наверное, захват или уничтожение станции. Техноложка давно добивалась нашего перехода под свою, как они говорили, юрисдикцию, и не исключено, что дипломатия, в конце концов, им надоела. В этом случае не все было плачевно, такие истории уже бывали, и жертвами они не сильно изобиловали. Захватчики понимали, что станция с населением, хотя и несколько строптивым, куда лучше, чем без него – еду себе они как-никак добывали и до этого, а теперь должны будут должны ещё и тебе. Но меня смущала открытая дверь. В случае даже самого упорного сопротивления наших, я сомневаюсь, что они бы стали отступать в пустоши поверхности, где их ждала бы неминуемая гибель от вечно голодных обитателей, с которыми, в отличие от оккупантов, договориться пока ещё никто не сумел. Складывалось такое чувство, что произошло нечто куда более страшное, вроде крысиного нашествия, когда – то на "Политехе". Тот прецедент потряс все обитаемое метро, потому как за пару минут была уничтожена целая станция, а именно человек пятьсот сгинуло в желудках здоровых и злобных тварей, моментально заполонивших собой все. Кто-то в такой ситуации вполне мог ломануться наверх, даже не думая, что там его ждёт, потому как страшнее крысиной орды мало что может быть. Если это произошло и с нами, где-то поблизости должны быть люди или их трупы в крайнем случае, заодно со снарягой, правда, какой от неё прок был сейчас – большой вопрос. Если же кто-то остался в живых, то должен был прятаться где-то поблизости и судорожно соображать, какого же хрена ему теперь делать. Надежда умирает последней, как говорил мне кто-то, и я решил, что обыск окрестностей – не такая уж плохая идея. Тем более, что сами окрестности станции были относительно безопасным местом – норушек всех вывели ещё на заре сталкерства, а тропы бродячих хищников тут не пролегали.

Я двинулся вдоль окрестных руин, тем не менее, насторожась и не выходя на открытые пространства, шаря по местности взглядом и не убирая палец с курка. Дышать становилось все труднее, и я уже хотел идти испытывать судьбу, как вдруг мои глаза резануло чем – то красным.

– Стой где стоишь! – услышал я чей-то смутно знакомый голос, искаженный маской противогаза.

Я застыл и поднял руки. До меня дошло, что это был луч коллиматорного прицела, сейчас, наверное, уютно расположившийся у меня на лбу.

– Кто такой? – услышал я снова, и тут меня осенило, кому голос принадлежал – Светлячок! А именно наш бессменный смотритель. Никогда бы не подумал, что этот немолодой уже добряк станет тыкать мне дулом в зубы.

– Это я, Сергеич! – крикнул я на столько громко, на сколько позволяла маска, – Костя! Костя со второго отсека!

Повисло напряжённое молчание.

"Только бы он не принял меня за какую – нибудь аномалию или доппельгангера" – про себя подумал я, вспоминая эти мрачные легенды и молясь, чтобы их не вспомнил Сергеич.