Вы читаете книгу «Немая жертва» онлайн

Предисловие

Что остаётся после войны? Память о погибших друзьях, шрамы на теле и ещё более глубокие — в душе. Для Артёма «Скифа», бывшего военного, прошедшего через огонь современных конфликтов, мирная жизнь оказывается не менее жестокой, чем поле боя.

Пытаясь понять, кто он теперь — солдат, убийца или просто человек, — Скиф сталкивается с новыми испытаниями. Ему предстоит разобраться не только с внешними угрозами, но и с самим собой: принять прошлое, простить себя и, возможно, найти путь к искуплению.

В своём пути герой сталкивается с разными взглядами на жизнь, моральными дилеммами и конфликтами мировоззрений. Но в центре истории — не споры и не противостояние, а человек, который ищет свет там, где долгие годы видел только тьму. Он учится отличать добро от зла не по чужим словам, а по собственным поступкам.

Это не хроника событий и не манифест какой‑либо идеологии. Это история о цене выбора, о силе духа и о том, как даже в самых тёмных обстоятельствах можно сохранить человеческое в себе.

Важные оговорки:

· Данная книга является художественным произведением. Все персонажи, организации и события вымышлены. Любые сходства с реальными людьми, фактами или организациями случайны и не являются намеренными.

· В книге могут встречаться описания сложных жизненных ситуаций, конфликтов и этических дилемм. Эти элементы служат исключительно художественным целям и не пропагандируют какие‑либо взгляды, идеологии, формы поведения или отношения.

· Произведение не затрагивает напрямую религиозные, политические, межнациональные или иные чувствительные темы в качестве основной идеи. Любые упоминания подобных аспектов носят фоновый характер и служат раскрытию характеров и сюжета.

· Автор не преследует цели оскорбить, задеть или дискредитировать какие‑либо группы людей, убеждения или традиции. Все образы и высказывания в тексте — часть художественного замысла и не отражают личных взглядов автора.

1

Он стоял посреди комнаты, сжимая в руке окровавленный нож. На нём были синие джинсы и клетчатая рубашка. На вид ему было не больше 27 лет: правильные черты лица, тёмные как смоль волосы с пробивающимися седыми прядями.

Напротив него, прислонившись к стене, сидела молодая девушка двадцати четырёх лет. Её тёмные, почти чёрные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались влажные пряди. Длинные локоны падали на грудь девушки. Фигура казалась отточенной, словно у героини пьесы старого мюзикла. Платье в белый горох было сильно растрёпано. Она прижимала руки к животу, пытаясь остановить кровь, и слабым, еле слышным голосом звала отца.

Комната, где разворачивалась эта драма, только начинала заливаться тёплым утренним солнцем. По всей видимости, она использовалась как прачечная. Помещение было чуть больше 15 квадратных метров. По обеим сторонам от двери стояли стиральные машины, сушилки и корзины для белья. Одна из корзин с белым постельным бельём была опрокинута, и лужа крови, тянувшаяся от девушки, уже коснулась края простыни. Солнечный свет, пробивавшийся через окно у входа, окрасил пропитанную кровью ткань в ярко‑красный цвет.

Молодой парень, ставший причиной всего этого беспорядка, развернулся и направился к входной двери. По пути он вытер испачканные кровью руки о жёлтую блузку, лежавшую на одной из стиральных машин у входа.

Последним, что увидела девушка, был силуэт человека, окружённый белым солнечным светом. Природа только начинала расцветать, даря яркие краски и приятные ароматы цветов и ягод, чьи бутоны наполнялись соком. Казалось, жизнь только началась — но для неё это был закат уходящей юности и жизни.

2

Тёмная комната в «хрущёвке» выглядела серой и унылой. Напротив окна у стены стоял диван, над ним висел ковёр с незатейливыми узорами. Перед окном располагались небольшой стол и стул, на котором аккуратно висела школьная форма с парой заплаток на рукаве и колене. Справа от дивана, напротив двери, стоял старый платяной шкаф. На его дверце красовались разнообразные наклейки от жвачек. Убранство комнаты было очень скромным и изрядно потрёпанным временем.

Маленький Артём лежал на старом диване в тёмно‑синих колготках и белой майке. Мальчик плакал. Он только что узнал о смерти матери, и слёзы наполняли его глаза. Сердце будто разрывалось в груди, от чего он еле дышал. В голове проносились разные мысли. До сих пор он не мог принять этот факт. Ему казалось, что вот сейчас она зайдёт, наклонится к его голове, поцелует возле ушка и спросит: «Тебя опять обидел этот негодяй Серёжка?» или «Ты снова порвал на площадке штаны? Не переживай, мы ничего не скажем отцу». Но, к сожалению, это были лишь мысли, которым уже никогда не суждено сбыться.

Мальчик рос в непростое время и в непростой семье. В школе ему часто доставалось от старшеклассников, которые, по их словам, состояли в какой‑то банде и пытались поставить его на «счётчик». Из‑за частых побоев от них и наказаний от отца за неумение постоять за себя малыш становился всё более озлобленным. Одноклассники никогда не заступались за него, хотя он неоднократно вступался за них. В итоге он оставил попытки искать справедливость и уже в одиночку отбивался от хулиганов. Так и не заплатив им ни рубля, он потерял для них интерес — лишь иногда они в качестве развлечения натравливали на него какого‑нибудь мальчишку.

С самого детства мальчик не ждал от жизни никаких розовых лошадок и единорогов. Он на своей шкуре испытал «справедливость» жизни. Если бы не мать, он, наверное, замкнулся бы в себе. Она была для него отдушиной: он мог поделиться с ней своими переживаниями и заботами. Поэтому её потеря очень сильно ударила по нему.

Его мама, Ангелина Павловна Громова (в девичестве Ремизова), работала воспитателем в детском саду и была чутким человеком с добрым сердцем. До распада СССР она преподавала в университете. После сокращения какое‑то время сидела дома, воспитывая маленького Артёма. Когда сыну исполнилось три года, она устроилась в садик и проработала там даже после того, как Артём его покинул. На предложение мужа воспользоваться связями и устроить её обратно в университет она отвечала отказом. Говорила, что людей нужно правильно воспитывать с детства, а не пытаться привить им любовь к знаниям в университете. К тому же с детьми ей было намного легче работать.

Муж Ангелины Павловны и отец Артёма, Александр Иванович Громов, был оперативником и даже на праздники очень редко появлялся дома. Он постоянно отсутствовал — то в командировке, то на каком‑то важном задании. В общем, мало времени уделял семье, а тем более сыну. А когда всё‑таки бывал дома, это не становилось радостным временем для Артёма: за малейший проступок он получал незаслуженное наказание.

Работа оставила на отце свой отпечаток. Он принадлежал к той категории «оперов», которые отдавались делу полностью, в ущерб всему остальному. Это не могло не отразиться на его характере — жёстком, волевом, не терпящем ошибок, циничном. Маленький Артёмушка часто слышал, как мама ругалась с отцом из‑за каких‑то волос или губной помады. Малыш не понимал, о чём они говорили, и закрывался в своей комнате. Отец объяснял всё это издержками профессии.

3

Дверь в комнату приоткрылась, и вошёл папа мальчика.

— Да ну, всё, хорош плакать, забудь, — сказал отец.

— Я не могу, как ты, забыть маму! — ответил мальчик.

— Кто тебе сказал, что я её забыл?! Я так же, как и ты, очень переживаю из‑за её смерти! Только я не могу себе позволить, как ты, валяться и рыдать! Мне надо организовать её похороны, собрать этот дурацкий поминальный стол — как будто всем, кто придёт её навестить, не всё равно на неё и на нас с тобой. Смотреть на эти лицемерные рожи… Кто это сделает? Может, ты? Соберёшь свои сопли с кровати и пойдёшь всё организовывать?! — прорычал отец. — Тебе давно пора понять, что жизнь не такая радужная, как вы с матерью её рисовали. Каждый день кто‑то умирает, и бывает, что умирают близкие люди, но на этом жизнь не заканчивается.

Отец придвинулся ближе к сыну. От него пахло так же, как в один из тех дней, когда он вернулся поздно ночью, пошатываясь, и, не обращая внимания на крики матери, лёг спать. От этого Мише стало ещё грустнее: он понимал, что теперь останется наедине с ним на долгие годы, пока наконец не повзрослеет и не уедет из этого чёртового дома.

4

Широкая улица, освещённая фонарями, расстилалась перед входом в ночной клуб «Велес». Рядом стояли припаркованные дорогие автомобили посетителей заведения.

У входа дежурил лысый охранник среднего роста в чёрном костюме и белой рубашке, которая, видимо, неслабо стягивала его натренированную шею, доставляя явное неудобство. За ним виднелась чёрная матовая дверь с подсветкой по краям и галогеновой надписью — вход в заведение, который он ревностно оберегал от «нищебродов» и буйных посетителей.

Само заведение состояло из большого танцпола перед диджейским пультом и сцены. По краям от сцены, на высоте в пару метров, располагались две небольшие клетки для танцовщиц стриптиза. Рядом находился коридор, ведущий в гардероб и к выходу. Напротив гардеробной была уборная для посетителей. С правой стороны от танцпола, дальше по коридору, находилась VIP‑зона с помещениями для караоке, собственным стриптизом и столами для банкетов. Также с правой стороны от танцпола располагался бар, где посетители могли выпить Prosecco или привезённый из‑за границы многолетний виски либо коньяк. На втором этаже заведения находился ресторан с выходом на балкон, откуда открывался вид на танцпол.

Сегодня была суббота, и клуб был заполнен до отказа. Охранникам на входе приходилось отказывать некоторым посетителям, что неоднократно приводило к стычкам и угрозам увольнения. Из‑за большого потока желающих у входа стоял начальник охраны — Сивов Андрей Евгеньевич, бывший сотрудник органов безопасности и хороший друг хозяина заведения.

— Да ты знаешь, кто я? — спросил молодой человек лет 25 с длинной чёлкой и худощавым телосложением. Он был одет в вызывающую ярко‑алую рубашку, чёрные фирменные брюки лишь подчёркивали худобу его ног. На дороге стоял «Ягуар», на котором он только что приехал, чтобы продолжить вечер.

— Нет, не знаю и знать не хочу, — коротко ответил начальник охраны.

— Мой папа — хозяин министерства здравоохранения. Если я ему позвоню, ты всю жизнь будешь работать на таблетки, которые тебе никто не продаст, — ещё больше разъяряясь от такого ответа, парень переминался с ноги на ногу. Молодая девушка, пришедшая с ним, всё время дёргала его за рукав, отвлекая от разговора.

— Милый, ну когда мы продолжим наш вечер? Серёж, поехали в другое заведение — раз в этот клоповник тебя не пускают, — сказала она, тем самым задев его самолюбие ещё сильнее.

Парень достал новенький телефон и начал кому‑то звонить в час ночи. К сожалению для него, на том конце трубку никто не взял. Он демонстративно кинул телефон в сторону охранника. Тот лишь спокойно отошёл в сторону — и аппарат разбился о входную дверь, а осколки упали на ковёр перед входом.

Из машины вышел молодой человек с расширенными зрачками. По его состоянию было видно, что он находился не в адекватном состоянии. Парень направился ко входу, отстранил своего товарища и встал напротив охранника — нос к носу. Протяжно сказал:

— Подними телефон!

— Что ты сказал? Я не расслышал, — сквозь зубы процедил Андрей. Его терпение подходило к концу: он уже целый час отбивался от «золотой молодёжи», которая так рьяно пыталась попасть в заведение. Клуб славился высокими ценами — позволить себе провести здесь вечер могли только люди с высоким доходом.

— Я сказал: подними телефон! — чуть повысив голос, произнёс парень.

Охранник хотел схватить наглого юнца за шею и проводить подальше от входа — к чёрному выходу, чтобы преподать ему урок. Когда он потянулся к воротнику паренька, тот резко дёрнул руку из‑за спины. Андрей Евгеньевич увидел вспышку — и начал потихоньку опускаться на землю. Так и не осознав, что произошло, начальник охраны распластался у входа в клуб. Рядом с ним лежала разбитая бутылка.

— Пойдём, — коротко бросил паренёк своему товарищу и его подружке и спокойно перешагнул через начальника охраны, направляясь к двери.

Испуганные и резко протрезвевшие от такой выходки, парень с девушкой бросились к машине. Автомобиль резко набрал скорость и скрылся за ближайшим поворотом.

В отделение полиции в 4:30 утра ворвался мужчина в дорогом костюме. На первый взгляд ему было не больше 50 лет, но он уже имел лишний вес и был лыс. На руке у него блестели «Ролекс». Мужчина направился прямиком к начальнику отделения. Судя по ухмылке дежурного, он был здесь частым гостем.

В кабинете начальника полиции царила грозовая тишина. Андрей Петрович Жарин — так звали начальника — курил сигареты марки «Мальборо» и пил уже неизвестно какую по счёту чашку кофе. Ему было 56 лет: он был высок и худощав, лицо имело серый оттенок, под глазами залегли тёмные мешки. На руках уже начали появляться старческие пятна. Он мечтал доработать три года — пока его младшая дочь не окончит учёбу — и уехать на свою дачу в Электростали, откуда его сегодня вырвали из тёплого сна.

Причиной всему послужила «шалость», которую совершил сын его хорошего знакомого — Александра Громова. Юноша, находясь в состоянии алкогольного и наркотического опьянения, нанёс травму охраннику ночного клуба. Хозяин заведения — Аркадий Лыков — тоже был хорошим знакомым Андрея, но в данный момент находился за границей со своей новой пассией где‑то в районе Средиземного моря.

Аркадий попросил уладить инцидент: охрана при задержании юноши не рассчитала силы и сломала ему нос, не считая множества ушибов на теле. Лыков знал, что Громов уже давно хочет прибрать его клуб к рукам, и надеялся, что Жарин поможет остудить пыл друга и подберёт нужные слова, чтобы решить вопрос с минимальными потерями. Сам Аркадий пообещал: если всё пройдёт гладко, на даче Жарина появится баня из сибирской сосны и мангальная зона с беседкой.

Перед Андреем стояла непростая задача — утихомирить друга, с которым они ещё в 90‑х натворили немало дел. Правда, Громов поднялся куда круче своего товарища и, по сути, помог ему занять нынешнее место, используя свои связи в ФСБ. Андрей, напротив, был менее пробивным и хотел просто работать без лишней суеты, в которую его постоянно втягивали Саша и супруга Андрея, которой вечно не хватало денег и которая стремилась демонстрировать свой статус подругам.

Дверь открылась, и в кабинет ворвался Александр Иванович Громов. Он стоял около 30 секунд, не отпуская ручку двери, и пытался перевести дыхание. Вены на его лбу вздулись, словно он сейчас находился на олимпийском помосте, готовый поднять большой вес.

— Андрей, что за ерунда происходит? — сказал Громов, переведя дыхание.

Жарин положил сигарету и ответил:

— Я рад видеть тебя, дорогой мой друг. К сожалению, обстоятельства для встречи хотелось бы выбрать получше. Присядь, пожалуйста. Сначала выслушай меня, а потом вместе решим, как поступить. — Он встал и подошёл к шкафу с стеклянными дверцами, за которыми стоял выдержанный коньяк и два стакана. Один он налил себе, а второй придвинул старому товарищу.

— Да ты вообще в курсе, что они сделали с моим сыном, эти ублюдки? Если бы не ты, я бы их уже отправил кормить раков в Москве‑реке! Даже попрощаться не дали с близкими… Сама мысль о том, что можно поднять руку на Громова, вызывает боль у других.

— Да‑да, я понял тебя, мой дорогой друг, и, поверь, приложу все усилия, чтобы закрыть этот вопрос и не начинать «красную баню» в нашем городе. Но помимо тех парней, которые пострадали от твоего сына, пострадал и мой подчинённый: ему воткнули «розочку» в ногу, и сейчас он лежит в больнице. Кто за это будет отвечать? Или опять твоему парню всё сойдёт с рук? Здесь уже мои репутационные издержки.

— Да откуда я знаю, что это мой парень воткнул в него? Может, ты своего приятеля хочешь прикрыть — хозяина этого клуба, который сейчас боится остаться без своей дойной коровы? Ты что, думаешь, я просто так спущу ему это — что он своих людей не учит, кого впускать, а кого нет?! — ответил Громов.

— Ты за кого меня держишь?! — взревел начальник полиции. — Ты что, думаешь, я тебе какой‑то мальчик на побегушках — то к одному, то к другому? Что я буду вешать вину перед своим сотрудником на другого и не стану спрашивать у виноватого? — Он резко поставил стакан на стол с такой силой, что тот треснул, осколок порезал его ладонь. Глаза Жарина наполнились кровью. Он смотрел на друга с такой ненавистью, что Александру Ивановичу стало не по себе.

— Я вовсе не то имел в виду. Давай не будем пороть горячку и начнём всё заново, — уже намного спокойнее ответил Громов. Давно он не видел своего друга в таком состоянии. Сомнений не было: парень сам виноват, и портить из‑за этого отношения не стоит.

— Давай попробуем, — коротко бросил Андрей Петрович, отодвинул ящик стола, достал новый стакан, налил в него коньяк, а старый выкинул в урну. — Хороший напиток только из‑за тебя погубил.

— Не переживай, я тебе ящик такого пришлю. Давай начнём сначала. Что этот тип Лыков тебе пообещал за то, что ты «отмажешь» от меня его клуб? — спросил уже спокойным тоном Громов.

— Беседку с банькой на моей даче, чтобы я мог тебя в гости пригласить.

— Ах ты, старый лис… Как заговорил! И что мы будем делать в твоей беседке? Девок жарить тебе нельзя — жена не разрешает. Давно бы поменял её на более сговорчивую. Без девок у меня мясо не лезет в горло — надо калории сначала набрать, а потом сразу потратить, так говорит мне лечащий врач.

— Интересно, как ты тратишь калории, когда они в твою дудку дуют? — засмеялся Жарин над товарищем.

Разговор наконец принял дружеский тон. Мужчины спокойно продолжили беседу, попивая коньяк и развалившись в креслах.

— Андрюх, мы с тобой знакомы давно, поэтому не будем тянуть кота за хвост. Я предлагаю поступить следующим образом. Клуб, так и быть, я пока не буду трогать — найду другие варианты решения вопроса, не в ущерб твоей баньке, — сказал Громов и засмеялся. — Парня, который в больнице, я не оставлю: сегодня скажу, чтобы его перевели в отдельную палату, и отправлю Толика к нему для решения всех вопросов. Те парни, которые избили моего сына, будут жить, но временно не смогут работать — это не обсуждается! Толик отправит их на принудительное лечение переломов. Ничего страшного: месяц‑другой полежат и смогут снова работать на своих местах. Так что скажи этому Лыкову, пусть сидит молча и не пытается поднимать шум. Иначе Толян его навестит. Думаю, это хорошее предложение. Ну и пацана я сейчас заберу — надо его в порядок привести.

— Саш, я надеюсь, после беседы с Толиком мой сотрудник станет веселее, и мне не придётся тебе снова звонить и вызывать к себе?

— Вызывают шлюх, а я прихожу, когда считаю нужным. Но нет — он просто предложит ему компенсацию материального и морального вреда, — вежливым тоном ответил Александр Иванович.

5

Ближе к вечеру огромное кроваво‑красное солнце висело над виноградниками Иль‑де‑Франса, отливая свинцом в лобовом стекле. Его лучи резали глаза Артёму, усиливая пульсирующую боль в висках.

Он стоял на обочине узкой дороги, ведущей бог знает куда — в глушь под Парижем. Пыль въелась в потную кожу, смешавшись с остатками вчерашнего алкоголя и грязью. Крепкое, тренированное тело, привыкшее к марш‑броскам и рукопашному бою в горячих точках, сейчас предательски слабело, содрогаясь от лёгкой тошноты. «Не та война… Совсем не та», — пронеслось в голове — отголосок вчерашней попытки затопить что‑то невыразимое в дешёвом кальвадосе.

Рёв мотора заставил его вздрогнуть. К обочине плавно, почти бесшумно подкатил большой чёрный Mercedes GLS — машина дорогая, новая, сверкающая даже в косых лучах заката. Окно пассажира опустилось.

— Мальчик, ты куда? — голос мужчины за рулём был бархатистым, спокойным, с лёгким, но узнаваемым акцентом.

«Земляк», — пронеслось в голове Артёма.

Артём наклонился, заглядывая в салон. За рулём сидел мужчина лет пятидесяти: седеющие виски аккуратно подстрижены, лицо гладкое, здоровое, с лёгким загаром. В глазах — спокойная уверенность. Рядом — женщина лет сорока пяти, не больше. Подтянутая, в дорогом, но простом льняном платье цвета хаки. Волосы убраны в идеальную плетёную косу. Улыбка тёплая, но какая‑то… фиксированная. Как у хорошего психотерапевта.

— К ближайшей станции, если не сложно, — выдавил Артём, стараясь говорить внятно сквозь похмельную вату во рту. Голос звучал хрипло, чужим.

— Садись, подвезём, — сказала женщина. Её голос был мягким и приятным. — Ты же наш? По лицу вижу. Русский?

— Да, — кивнул Артём, открывая тяжёлую дверь и плюхаясь на безупречно чистую кожаную заднюю пассажирскую сидушку.

Запах новизны, дорогого парфюма (что‑то с нотками кожи и лаванды) и чего‑то ещё, едва уловимого, как пыль, ударил в нос. Антисептик? Формалин? Артём махнул рукой: «Похмельные глюки».

Машина тронулась плавно, почти невесомо. Кондиционер окутал прохладой, но Артёму от этого стало только хуже — контраст с пыльной жарой обочины.

— Иван, — представился водитель, ловко маневрируя по узкой дороге. — А это моя супруга, Ольга.

— Артём, — коротко бросил парень.

— Очень приятно, Артём, — Ольга повернулась к нему. Улыбка не сходила с губ. Её карие и глубокие глаза, казалось, сканировали его лицо. Артём заметил на её левой руке, чуть выше запястья, тонкий, почти белый шрам — ровную линию, как от скальпеля. «Неудачный порез?» Он отвёл взгляд.

— Извините за вид, — пробормотал Артём, чувствуя себя грязным пятном на безупречном интерьере. — Вчерашний вечер затянулся.

— Бывает, — Иван махнул рукой, взгляд прикован к дороге. — Молодость. Главное — дух крепкий. А дух у тебя, вижу, настоящий. Мужик. Не то что здешние, — он кивнул в сторону проплывающих за окном аккуратных французских домиков. — Изнеженные.

— Да уж, — вздохнула Ольга. Её пальцы нервно перебирали край платья. Артём заметил, что ногти у неё коротко подстрижены, почти под корень, и тоже идеально чистые. Слишком чистые для дачи. «Здесь всё продажное. Душами кривые. Родину забыли бы за лишний евро».

— А вы… давно тут? — спросил Артём, пытаясь поддержать разговор. Голова раскалывалась.

— О, несколько лет, — ответил Иван. — Дела обязывают. Но сердце — там, дома. В России. Там настоящая жизнь. Сила. Правда, — он ударил кулаком по рулю, но не сильно, скорее для выразительности. Артём мельком увидел на его предплечье, под закатанной рубашкой, татуировку — что‑то тёмное, угловатое. Рассмотреть не успел — рукав упал.

— Мы стараемся держаться своих, — добавила Ольга. Её голос внезапно стал тише, интимнее. — Строим свой маленький… островок. Чистоты. Порядка.

Она снова улыбнулась Артёму. Улыбка была широкой, показывала ровные белые зубы. Слишком белые? Слишком ровные? Артём почувствовал лёгкий озноб, списав его на кондиционер и похмелье.

Он посмотрел в окно. Солнце почти коснулось горизонта, отбрасывая длинные, искажённые тени. Проплывающие мимо виноградники казались теперь тёмным, недружелюбным морем. Артём заметил высокий старый дуб у дороги. На одной из толстых нижних ветвей была привязана ярко‑красная ленточка — выцвела, порвалась. «Просто суеверие местных», — подумал он.

Потом его взгляд скользнул по бархатистой обивке двери рядом с ним. Возле ручки — крошечное, едва заметное пятнышко. Тёмно‑коричневое, почти чёрное. Высохшее. «Виноград? Шоколад?» Он не стал вглядываться.

— Вон наш дом, видишь? — Иван указал вперёд. Дорога делала плавный поворот, открывая вид на уединённое поместье: высокий каменный забор, массивные ворота. Дом за ними был большим, старинным, но ухоженным. Окна первого этажа казались слишком тёмными для приближающегося вечера. Ни одного огонька.

— Красиво, — автоматически сказал Артём. В горле снова подкатила тошнота.

— Дом — крепость, — произнёс Иван, и в его бархатном голосе впервые прозвучала стальная нотка. — Здесь мы храним то, что дорого. Настоящие ценности. То, что не купишь.

Ольга обернулась снова. Её карие глаза в полумраке салона казались огромными, почти чёрными. Фиксированная улыбка не дрогнула.

— Совсем скоро, Артём. Мы уже дома.

Машина плавно свернула к массивным воротам. Они начали бесшумно открываться сами, словно приветствуя хозяев. И что‑то в этом бесшумном движении, в тёмных окнах дома, в слишком белых зубах Ольги и стальной нотке в голосе Ивана наконец пробилось сквозь похмельную пелену. Не страх. Пока ещё нет. Но холодный, липкий ужас предчувствия. Ужас от того, что дверь дорогой немецкой машины вот‑вот откроется, и выйти из неё обратно на дорогу под кровавым закатом уже не получится. Дом ждал.

Массивные ворота бесшумно сомкнулись за ними, словно челюсти. Дом, казавшийся издалека величественным, вблизи дышал холодом и запустением, тщательно скрытым за свежей штукатуркой и идеально подстриженными кустами.

Артём шагнул внутрь следом за Иваном и Ольгой. Запах — густой, сладковатый, с нотками воска для мебели и всё того же едва уловимого химического оттенка — ударил в ноздри. Интерьер был дорогим, но безвкусным: тяжёлая старинная мебель, гобелены с военными сценами, слишком много позолоты. На стене в прихожей висел огромный портрет — молодой Иван в военной форме образца… Артём не успел разглядеть детали.

— Катя! Гость пришёл! — позвала Ольга, и её голос, такой мягкий в машине, здесь прозвучал резко, как команда.

Из глубины дома появилась девушка. Артёма словно ударило током. Катерине было около двадцати четырёх, и она была воплощением буйного, почти агрессивного расцвета. Высокая, с пышными формами, подчёркнутыми простым, но идеально сидящим льняным платьем, она несла в себе мощь молодой богини плодородия.

Тёмные, почти чёрные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались влажные пряди — будто она только что вышла из душа или… из сада. Её лицо с широкими скулами и чувственным ртом освещалось играющим взглядом огромных миндалеводных глаз цвета тёмного мёда. В них читались любопытство, дерзость и что‑то глубоко дикое, нецивилизованное.

Она медленно обвела Артёма взглядом — от макушки до грязных ботинок — и на губах её дрогнула едва уловимая усмешка: оценивающая, владеющая.

— Артём, наша находка с дороги, — представил Иван, похлопывая Артёма по плечу. Тот почувствовал неожиданную силу в этом жесте. — Катя, наша дочь.

— Привет, Артём, — голос Катерины был низким, хрипловатым, как шелест сухих листьев. Она протянула руку. Её ладонь была прохладной, крепкой, пальцы длинными. На мизинце — тонкое серебряное кольцо в виде змеи, кусающей собственный хвост.

Артём почувствовал странный толчок где‑то внизу живота — смесь похмельной слабости и внезапного, острого влечения. «Опасность», — пронеслось где‑то на задворках сознания, но было мгновенно подавлено её гипнотической силой и его собственным состоянием.

— Пойди, приведи себя в порядок, — сказала Ольга, указывая на дверь внизу холла. — Потом ужин. К нам гости придут.

Ванная была огромной и ослепительно белой, как операционная. Артём умылся ледяной водой, пытаясь прогнать тошноту и странное головокружение от встречи с Катериной. Он заметил странные царапины на внутренней стороне замка двери — глубокие, как от гвоздя. «Странно». Но мысли путались.

К ужину в столовой с длинным дубовым столом уже собрались гости: ещё одна пара, Борис и Людмила, — такие же подтянутые, хорошо одетые и с тем же блеском «патриотичной» уверенности в глазах. Атмосфера была шумной, неестественно весёлой. Лилось дорогое бордо. На столе — изобилие: запечённая дичь под густым соусом, овощи с их же огорода, свежий хлеб. Запахи были насыщенными, но Артёму всё ещё мерещился тот химический шлейф.

— А наш Максим — герой! — Борис, плотный мужчина с багровым лицом, стукнул кулаком по столу, заставив звенеть хрусталь. — На Донбассе! Защищал родную землю от этих… оккупантов! — Он бросил многозначительный взгляд на Артёма, который старательно резал мясо. Оно было очень красным внутри.

— Да, да! — подхватила Людмила, её глаза блестели нездоровым блеском. — Писал, как они этих кадыровцев… гнали! Как мусора! — Она сделала жест рукой, будто смахивая крошки, но жест был слишком резким, жестоким.

Артём почувствовал, как кровь ударила в виски. Его собственные воспоминания — грязь, страх, ледяной ад под Артёмовском, лица побратимов — вспыхнули ярко. Он сжал вилку так, что костяшки побелели. Его постоянно поддевали:

— Артём, ну ты и крепыш! — усмехнулся Борис. — Где такую форму накачал? В спортзале папиных олигархов?

— Да откуда ты, говоришь, приехал? — вклинилась Людмила, прищурившись. — Точно не с Востока? Не похож ты на нашего брата‑беженца…

— Путешествовал, — сквозь зубы процедил Артём, отводя взгляд. Он встретился глазами с Катериной. Она сидела напротив, откинувшись на стуле, и наблюдала за ним. В её взгляде не было осуждения, только глубокий, пытливый интерес и что‑то похожее на… азарт.

Она медленно провела языком по верхней губе, следя за его реакцией на подколки. Её нога под столом случайно (или нет?) коснулась его голени. Тепло сквозь ткань джинсов. Артём вздрогнул, но не отдёрнул ногу. Влечение к ней, опасное и иррациональное, росло, как ядовитый гриб после дождя.

— А помнишь, Боря, как Макс того снайпера взял? — Иван подлил всем вина. Его бархатный голос звучал спокойно, но Артём уловил стальную нить внутри. — С километра! Чисто в голову! Наш парень!

Рассказы о «подвигах» Максима продолжались, становясь всё более жестокими и детализированными. Артём чувствовал, как его собственная ярость, смешанная с похмельем и ложью, клокочет внутри. Он пил больше вина, пытаясь заглушить и тошноту, и желание врезать самодовольному Борису. Взгляд Катерины не отпускал. Он казался единственной живой, настоящей вещью в этом кошмарном спектакле. В её глазах читалось понимание — понимание его лжи, его ярости? Или что‑то более тёмное?

Когда Ольга и Людмила ушли на кухню за десертом, а мужчины разговорились о «мировой закулисе» и «предателях родины», Катерина вдруг наклонилась к Артёму. Её дыхание, тёплое и пахнущее красным вином и чем‑то диким — полынью? — коснулось его уха.

— Не слушай их, — прошептала она так тихо, что только он мог услышать. Её пальцы легонько коснулись его сжатого кулака на колене. Прикосновение обожгло. — Они… маленькие люди. Злые от бессилия. — Она откинулась, и в её глазах снова заплясал тот играющий, нечитаемый огонёк. — А ты… ты другой. Чувствуется. Где‑то там, на настоящей войне, побывал, да? — Она не уточнила, на какой стороне. Но вопрос повис в воздухе острым ножом.

Артём замер. Похмельный туман на мгновение рассеялся, и его охватил ледяной ужас. Она знала? Чуяла? Или это была ловушка? Его влечение к ней смешалось с первобытным страхом. Этот дом, эти люди, их патриотичные речи, приправленные садистскими историями, их слишком идеальная дочь с глазами хищницы… Всё было неправильно. Смертельно неправильно.

— Десерт! — весело прокричала Ольга, внося огромный торт с ягодами, похожими на запекшуюся кровь. Улыбка на её лице была фиксированной, как маска.

Катерина, не отводя от Артёма своего гипнотического, полного обещания и угрозы взгляда, медленно поднесла ко рту ягоду, раздавив её алыми губами. Сок, как кровь, окрасил уголок её рта. Она облизала его кончиком языка, не переставая смотреть на него. Артём понял, что выход из‑за этого стола будет куда страшнее, чем вход. И что Катерина, в своём полном, опасном расцвете, держит ключ от этой ловушки. Или является её самой притягательной и страшной частью.

6

Массивные ворота бесшумно сомкнулись за ними, словно челюсти. Дом, казавшийся издалека величественным, вблизи дышал холодом и запустением, тщательно скрытым за свежей штукатуркой и идеально подстриженными кустами.

Артём шагнул внутрь следом за Иваном и Ольгой. Запах — густой, сладковатый, с нотками воска для мебели и всё того же едва уловимого химического оттенка — ударил в ноздри. Интерьер был дорогим, но безвкусным: тяжёлая старинная мебель, гобелены с военными сценами, слишком много позолоты. На стене в прихожей висел огромный портрет — молодой Иван в военной форме образца… Артём не успел разглядеть детали.

— Катя! Гость пришёл! — позвала Ольга, и её голос, такой мягкий в машине, здесь прозвучал резко, как команда.

Из глубины дома появилась девушка. Артёма словно ударило током. Катерине было около двадцати четырёх, и она была воплощением буйного, почти агрессивного расцвета. Высокая, с пышными формами, подчёркнутыми простым, но идеально сидящим льняным платьем, она несла в себе мощь молодой богини плодородия.

Тёмные, почти чёрные волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались влажные пряди — будто она только что вышла из душа или… из сада. Её лицо с широкими скулами и чувственным ртом освещалось играющим взглядом огромных миндалеводных глаз цвета тёмного мёда. В них читались любопытство, дерзость и что‑то глубоко дикое, нецивилизованное.

Она медленно обвела Артёма взглядом — от макушки до грязных ботинок — и на губах её дрогнула едва уловимая усмешка: оценивающая, владеющая.

— Артём, наша находка с дороги, — представил Иван, похлопывая Артёма по плечу. Тот почувствовал неожиданную силу в этом жесте. — Катя, наша дочь.

— Привет, Артём, — голос Катерины был низким, хрипловатым, как шелест сухих листьев. Она протянула руку. Её ладонь была прохладной, крепкой, пальцы длинными. На мизинце — тонкое серебряное кольцо в виде змеи, кусающей собственный хвост.

Артём почувствовал странный толчок где‑то внизу живота — смесь похмельной слабости и внезапного, острого влечения. «Опасность», — пронеслось где‑то на задворках сознания, но было мгновенно подавлено её гипнотической силой и его собственным состоянием.

— Пойди, приведи себя в порядок, — сказала Ольга, указывая на дверь внизу холла. — Потом ужин. К нам гости придут.

Ванная была огромной и ослепительно белой, как операционная. Артём умылся ледяной водой, пытаясь прогнать тошноту и странное головокружение от встречи с Катериной. Он заметил странные царапины на внутренней стороне замка двери — глубокие, как от гвоздя. «Странно». Но мысли путались.

К ужину в столовой с длинным дубовым столом уже собрались гости: ещё одна пара, Борис и Людмила, — такие же подтянутые, хорошо одетые и с тем же блеском «патриотичной» уверенности в глазах. Атмосфера была шумной, неестественно весёлой. Лилось дорогое бордо. На столе — изобилие: запечённая дичь под густым соусом, овощи с их же огорода, свежий хлеб. Запахи были насыщенными, но Артёму всё ещё мерещился тот химический шлейф.

— А наш Максим — герой! — Борис, плотный мужчина с багровым лицом, стукнул кулаком по столу, заставив звенеть хрусталь. — На Донбассе! Защищал родную землю от этих… оккупантов! — Он бросил многозначительный взгляд на Артёма, который старательно резал мясо. Оно было очень красным внутри.

— Да, да! — подхватила Людмила, её глаза блестели нездоровым блеском. — Писал, как они этих кадыровцев… гнали! Как мусора! — Она сделала жест рукой, будто смахивая крошки, но жест был слишком резким, жестоким.

Артём почувствовал, как кровь ударила в виски. Его собственные воспоминания — грязь, страх, ледяной ад под Артёмовском, лица побратимов — вспыхнули ярко. Он сжал вилку так, что костяшки побелели. Его постоянно поддевали:

— Артём, ну ты и крепыш! — усмехнулся Борис. — Где такую форму накачал? В спортзале папиных олигархов?

— Да откуда ты, говоришь, приехал? — вклинилась Людмила, прищурившись. — Точно не с Востока? Не похож ты на нашего брата‑беженца…

— Путешествовал, — сквозь зубы процедил Артём, отводя взгляд. Он встретился глазами с Катериной. Она сидела напротив, откинувшись на стуле, и наблюдала за ним. В её взгляде не было осуждения, только глубокий, пытливый интерес и что‑то похожее на… азарт.

Она медленно провела языком по верхней губе, следя за его реакцией на подколки. Её нога под столом случайно (или нет?) коснулась его голени. Тепло сквозь ткань джинсов. Артём вздрогнул, но не отдёрнул ногу. Влечение к ней, опасное и иррациональное, росло, как ядовитый гриб после дождя.

— А помнишь, Боря, как Макс того снайпера взял? — Иван подлил всем вина. Его бархатный голос звучал спокойно, но Артём уловил стальную нить внутри. — С километра! Чисто в голову! Наш парень!

Рассказы о «подвигах» Максима продолжались, становясь всё более жестокими и детализированными. Артём чувствовал, как его собственная ярость, смешанная с похмельем и ложью, клокочет внутри. Он пил больше вина, пытаясь заглушить и тошноту, и желание врезать самодовольному Борису. Взгляд Катерины не отпускал. Он казался единственной живой, настоящей вещью в этом кошмарном спектакле. В её глазах читалось понимание — понимание его лжи, его ярости? Или что‑то более тёмное?

Когда Ольга и Людмила ушли на кухню за десертом, а мужчины разговорились о «мировой закулисе» и «предателях родины», Катерина вдруг наклонилась к Артёму. Её дыхание, тёплое и пахнущее красным вином и чем‑то диким — полынью? — коснулось его уха.

— Не слушай их, — прошептала она так тихо, что только он мог услышать. Её пальцы легонько коснулись его сжатого кулака на колене. Прикосновение обожгло. — Они… маленькие люди. Злые от бессилия. — Она откинулась, и в её глазах снова заплясал тот играющий, нечитаемый огонёк. — А ты… ты другой. Чувствуется. Где‑то там, на настоящей войне, побывал, да? — Она не уточнила, на какой стороне. Но вопрос повис в воздухе острым ножом.

Артём замер. Похмельный туман на мгновение рассеялся, и его охватил ледяной ужас. Она знала? Чуяла? Или это была ловушка? Его влечение к ней смешалось с первобытным страхом. Этот дом, эти люди, их патриотичные речи, приправленные садистскими историями, их слишком идеальная дочь с глазами хищницы… Всё было неправильно. Смертельно неправильно.

— Десерт! — весело прокричала Ольга, внося огромный торт с ягодами, похожими на запекшуюся кровь. Улыбка на её лице была фиксированной, как маска.

Катерина, не отводя от Артёма своего гипнотического, полного обещания и угрозы взгляда, медленно поднесла ко рту ягоду, раздавив её алыми губами. Сок, как кровь, окрасил уголок её рта. Она облизала его кончиком языка, не переставая смотреть на него. Артём понял, что выход из‑за этого стола будет куда страшнее, чем вход. И что Катерина, в своём полном, опасном расцвете, держит ключ от этой ловушки. Или является её самой притягательной и страшной частью.

7

Десерт был съеден. Липкая сладость ягодного соуса смешалась с горечью вина и адреналином на языке Артёма. Гости переместились в огромную гостиную, где тяжёлая мебель и тёмные гобелены поглощали свет. Борис, раскрасневшийся от вина и патриотического пыла, развалился в кресле, похожем на трон. Людмила, с остекленевшими от алкоголя глазами, что‑то шептала Ольге. Ольга кивала, её фиксированная улыбка казалась теперь жуткой гримасой. Иван стоял у камина (хотя огонь не горел — вечер был тёплым), наблюдая за всем с видом хозяина зверинца.

Артём пытался раствориться в высоком кожаном кресле в углу. Похмелье, обилие еды и вина, ядовитая атмосфера — всё это навалилось тяжёлым саваном. Но его мысли постоянно возвращались к Катерине. Она устроилась на широком подлокотнике его кресла, так близко, что он чувствовал тепло её бедра сквозь тонкую ткань платья, слышал её дыхание — чуть учащённое, будто после бега. Её «играющий взгляд» не отпускал. Он скользил по его лицу, шее, сжатым кулакам, будто читая его как открытую книгу. В нём смешивались неприкрытый интерес, насмешка и что‑то первобытное, притягательное. Артём ловил себя на том, что его собственный взгляд цепляется за изгиб её талии, за глубокий вырез платья, за пульсирующую вену на шее. Это влечение было иррациональным, опасным, как прыжок в пропасть, но заглушить его было невозможно. Оно смешивалось с тошнотой и страхом, создавая гремучую смесь.

— А наш Максимка, — Борис снова завёл свою пластинку, тыча пальцем в Артёма, — он настоящий воин! Не то, что нынешние мажоры, по Европам шляются! — Его сын, Максим, о котором столько говорили, был здесь. Молодой человек лет двадцати пяти, с острым, нервным лицом и холодными серыми глазами. Он сидел чуть поодаль, молчаливый, но его взгляд, полный неприкрытой ненависти и подозрения, был прикован к Артёму. На нём был просторный свитер, но когда он ворочался, Артём мельком видел край грубого шрама на шее, уходящего под воротник. Знакомый шрам. От осколка или пули.

— Пап, хватит, — буркнул Максим, но голос его был безжизненным. В нём не было ни гордости, ни огня, только глубокая усталость и что‑то сломанное.

— Чего хватит? Правду говорить? — Борис не унимался. Он подмигнул Артёму. — Ты же, Артём, наверное, в тире только стрелял? А Макс — реальных кадровых офицеров мочил! Спецов! — Он смачно причмокнул. — Как он того майора-«вагнеровца»… Ну, ты понял. Жалко было, мужик крепкий был, но враг!

Артём почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Описание было слишком знакомым. «Сергей?» Воспоминание — смеющийся голос, шутки в окопе под Артёмовском, потом… кровавая каша на снегу. Гнев, чистый и белый, затопил его. Он впился ногтями в подлокотники кресла. Его физическую форму снова подкололи:

— Хотя, глядя на тебя, Артём, — Людмила злорадно ухмыльнулась, — ты тоже крепкий. Только вот… не солдатская выправка что‑то. Слишком ухоженный. Как будто не в окопах, а в спа‑салонах форму держишь? — Её слова упали в гробовую тишину. Даже Борис на секунду притих.

Катерина почувствовала, как напряглось тело Артёма под её бедром. Она наклонилась к нему ещё ближе, её губы почти коснулись его уха. Её шёпот был горячим, как пепел:

— Не дай им спровоцировать, герой, — она произнесла последнее слово с едва уловимой издевкой. — Они этого и ждут. Они как псы, чуют слабину. И кровь. — Её рука легла ему на предплечье, пальцы слегка сжали мышцу. Прикосновение было одновременно успокаивающим и возбуждающим. Артём замер, пойманный между яростью и её гипнотическим присутствием.

— А ты откуда, Артём, говоришь, приехал? — Максим внезапно заговорил. Его голос был тихим, но резал как стекло. Он не отрывал холодных глаз от Артёма. — Конкретно. Город? Регион? — Он знал. Чуял. Как и Катя. Он прибыл оттуда, откуда приходят настоящие кошмары.

Артём открыл рот, чтобы солгать, но слова застряли в горле. Он видел Сергея. Видел шрам на шее Максима. Видел слишком белые зубы Ольги и стальные глаза Ивана. Видел играющий взгляд Кати, полный ожидания — ждёт ли она его срыва? Его разоблачения? Или чего‑то большего?

— Я… путешествую, — наконец выдавил он, чувствуя, как пот стекает по спине. — Увидеть мир. Пока молодой.

Максим фыркнул, коротко и презрительно:

— Мир. Да. Некоторые его видят через прицел.

Иван, всё это время молча наблюдавший, сделал шаг вперёд. Его бархатный голос разрезал натянутую тишину: — Хватит политики, друзья. У нас гость. Катюша, — он повернулся к дочери, — может, покажешь Артёму наш сад? Луна сегодня прекрасная. А мы тут… поговорим о своём.

Предложение прозвучало как приговор. Выход в сад? С Катей? Под луной? Это была либо ловушка, либо передышка перед бурей. Но и оставаться здесь, под перекрёстным огнём взглядов Максима и едких замечаний его родителей, было невыносимо.

Катерина легко соскользнула с подлокотника и протянула Артёму руку. Её улыбка была ослепительной и совершенно непроницаемой.

— Пойдём, Артём. Подышим воздухом. Тебе явно нужно… освежиться. — Её пальцы сжали его ладонь — крепко, властно. Играющий взгляд обещал что‑то невообразимое и пугающее. — Я покажу тебе кое‑что интересное. Наше хранилище настоящих ценностей. Иван говорит о нём с таким жаром. — Она кивнула в сторону тёмного коридора, ведущего, как помнил Артём, вниз. Туда, где была белая, как операционная, ванная. И где‑то дальше…

Артём позволил ей поднять себя. Его ноги были ватными, голова гудела. Он знал, что идти с ней — безумие. Но оставаться здесь — означало взорваться или быть растерзанным. А её притяжение, смешанное с экзистенциальным страхом, было сильнее инстинкта самосохранения. Он шагнул за ней в полумрак коридора, оставляя за спиной гул гостиной и ненавидящий, всевидящий взгляд Максима, впившийся ему в спину. Дверь в подвал или в сад? Или в пасть этого прекрасного, чреватого монстра? Он шёл, ведомый её прохладной рукой, навстречу лунному свету и обещанным «ценностям».

8

Гул голосов внизу наконец стих, сменившись тяжёлым звоном захлопнувшейся входной двери. Артём, стоявший у высокого окна в холле второго этажа, видел, как чёрный Mercedes Бориса и Людмилы растворился в ночи, увозя с собой ядовитое присутствие Максима и его ненавидящий взгляд. Воздух в доме словно очистился, но не стал легче — он был теперь густым, насыщенным тишиной и запахом старого дерева, воска и всё той же неуловимой химической ноты.

Состояние Артёма резко контрастировало с вечерним. Похмелье, наконец, отступило, словно грязная волна схлынула с берега. Его тело, привыкшее к нагрузкам, быстро справилось с последствиями вчерашнего разгула и сегодняшнего стресса. Вместо слабости и тошноты пришла странная, почти электрическая ясность. Нервы были натянуты как струны, чувства обострены. Он чувствовал каждую скрипку половицы под ногами, каждый луч лунного света, пробивавшийся сквозь тяжёлые портьеры. И он остро чувствовал присутствие Катерины, стоявшей рядом, — её тепло, её запах: смесь дорогого мыла, ночной прохлады и чего‑то дикого, лесного.

— Ну вот и разъехались наши патриоты, — произнесла Катя; её голос в тишине звучал низко и чуть насмешливо. — Надоедают, правда? Вечно со своими войнушками и политикой. — Она повернулась к нему, играющий взгляд скользнул по его лицу, оценивая перемену. — А ты… ожил. Вижу.

— Воздух помог, — улыбнулся Артём, впервые за вечер почувствовав себя почти легко. Опасность не исчезла, но отодвинулась, уступив место странному возбуждению. — И компания. — Он посмотрел на неё прямо, позволив своему взгляду задержаться на её губах, на изгибе шеи, открытой вырезом просторной шёлковой рубашки, надетой поверх льняного платья. Она была воплощением опасной притягательности в лунном свете.

Интерьер лестницы и второго этажа давил богатством и мрачностью:

Лестница: широкая, из тёмного, почти чёрного дуба, с массивными витыми балясинами, напоминавшими кости. Ковровая дорожка бордового цвета, поглощавшая шаги, тянулась вверх. На стенах — огромные картины в тяжёлых рамах: батальные сцены XVIII века, лица предков с холодными глазами. Лунный свет из высокого арочного окна на лестничной площадке выхватывал пылинки, танцующие в воздухе, и бросал длинные, искажённые тени от перил на стену.

Коридор второго этажа: длинный, прямой и узкий, как туннель. Тёмные дубовые панели до половины стены, выше — обои с выцветшим, едва различимым геометрическим узором. Пол — полированный паркет, скрипящий под ногами. По стенам — тяжёлые консоли с вазами из тёмного стекла и чучелами мелких птиц под колпаками. Их стеклянные глаза казались живыми в полумраке. Двери в комнаты — массивные, из тёмного дерева, с бронзовыми ручками. В конце коридора — большое зеркало в золочёной раме, отражавшее их приближающиеся фигуры, как в кривом зеркале театра ужасов.

— Родители велели тебя устроить здесь, — Катя кивнула на одну из дверей в середине коридора. — Гостевая. А это… — её пальцы скользнули по ручке соседней двери, — моя берлога. — Её улыбка стала чуть таинственной, обещающей.

Они пошли по коридору. Шаги гулко отдавались в тишине. Артём чувствовал, как её плечо иногда касается его руки. Кокетливый обмен репликами:

— Берлога? — поднял бровь Артём. — Не похоже на тебя. Ты больше… пантера в джунглях.

Катя рассмеялась тихим, грудным смехом: — Пантерам тоже где‑то отдыхать надо. Особенно после таких вечеров. — Она остановилась перед гостевой дверью, повернулась к нему. Лунный свет из окна в конце коридора серебрил её скулы. — А что по твоим меркам — джунгли, Артём? Тот мир, откуда ты пришёл?

Вопрос висел в воздухе. Игра продолжалась. Артём почувствовал знакомый холодок, но теперь он лишь подстёгивал азарт.

— Джунгли бывают разные, — ответил он, глядя ей в глаза. — Иногда самые опасные — самые красивые.

Её взгляд вспыхнул интересом: — Красота… опасность… Ты знаешь толк в интересном, я вижу. — Она сделала шаг ближе. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Он чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание. — А что тебе интересно, Катя? — спросил Артём, его голос стал тише. — Кроме провокации гостей и наблюдения за их реакцией? — Он вспомнил её поведение за ужином.

Она не отступила, а наклонила голову, изучая его: — Многое. Психология, например. Что ломает людей, что делает их сильными… или слабыми. Анатомия. Тонкое устройство живого. Искусство сохранения… мгновений. — Её слова были обманчиво лёгкими, но в них сквозила глубина, граничащая с безумием. — Я коллекционирую редкие состояния. Эмоции. Отпечатки жизней.

Артём почувствовал мурашки по коже: — Звучит… специфично.

— О, это невероятно увлекательно! — её глаза загорелись неподдельным, но пугающим энтузиазмом. — Вот, например… — Она собиралась что‑то добавить, но внизу, у подножия лестницы, послышались голоса и шаги. Вернулись Иван и Ольга.

Мгновенно, как по команде, играющий огонёк в глазах Кати сменился настороженной маской. Она отступила на шаг, дистанция стала формальной.

— Спокойной ночи, Артём, — сказала она громче, чем нужно. — Надеюсь, тебе будет комфортно. — Её пальцы быстро и крепко сжали его руку — прощальное, многозначительное пожатие. — Если что… я рядом. Через стену.

Она повернулась и скользнула к своей двери. Открыла её — на миг Артём мельком увидел интерьер: неожиданно светлый, с книгами, мольбертом и… коллекцией причудливых камней на полке? — и она исчезла внутри. Дверь закрылась с тихим, но отчётливым щелчком замка.

Артём остался один в тёмном коридоре. Ясность ума никуда не делась, но теперь она была смешана с адреналином от их разговора и её последних слов. «Сохранение мгновений. Коллекция редких состояний. Отпечатки жизней». Слова крутились в голове, обрастая тревожными интерпретациями. Он приложил ладонь к холодной древесине двери своей комнаты, а потом — к стене, отделявшей его от комнаты Кати. Камень и гипс. Толстые. Но звуки сквозь них могли проходить…

Конечно! Вот отредактированный текст с исправленной орфографией и пунктуацией:

Внизу послышались приглушённые голоса Ивана и Ольги. Спокойные, деловитые. Обсуждали завтрашний день? Или что‑то иное?

Артём резко открыл дверь в гостевую комнату. Ему нужно было остаться наедине, чтобы переварить этот странный вечер, эту опасную близость и ясное осознание: стена — это иллюзия защиты. Самое страшное было рядом. И оно его невероятно притягивало.

Он шагнул в темноту комнаты, оставив дверь приоткрытой на щёлочку — на случай, если услышит что‑то… интересное. Через стену.

9

Артём вышел из ванной, затянутой паром. Капли воды стекали по рельефу мышц спины и груди, оставляя тёмные дорожки на простом, но мягком полотенце, обёрнутом вокруг бёдер. Ясность ума после душа обернулась гиперчувствительностью. Каждый шорох дома казался громким: скрип старых балок где‑то над головой, тиканье напольных часов внизу, собственное дыхание.

Он потушил основной свет, оставив только приглушённый бра у изголовья огромной кровати с тяжёлым балдахином из тёмно‑бордового бархата. Комната была роскошной гробницей: тёмная мебель, тяжёлые портьеры, плотно закрывающие окна, портрет сурового мужчины в мундире, чьи глаза, казалось, следили за ним из тени.

Он бросил влажное полотенце на стул с грифонами вместо подлокотников и направился к кровати, намереваясь наконец обдумать весь этот сюрреалистичный кошмар. Мысли путались: ненависть в глазах Максима, холодная расчётливость Ивана, фиксированная улыбка Ольги… И Катя. Всегда Катя с её играющим взглядом и обещаниями, скрытыми в каждом слове.

Именно в этот момент он увидел её.

Дверь в коридор была приоткрыта на палец — он оставил её так намеренно, слушая тишину дома. В щели, озаренной слабым светом из коридора (ночного светильника в виде совы?), стоял силуэт Катерины. Он замер, дыхание перехватило.

Она вошла без стука. На ней был ночной халат. Не просто халат — это было облако из тончайшего чёрного шифона, настолько прозрачного, что в рассеянном свете бра он лишь подчёркивал, а не скрывал. Очертания её тела — пышные груди с тёмными ареолами, тонкая талия, изгиб бёдер, треугольник лобка — проступали сквозь ткань, как соблазнительная тень. Халат был распахнут, под ним — лишь намёк на кружевные трусики того же угольно‑чёрного цвета. Её распущенные волосы, темнее ночи, ниспадали волнами на плечи. Она была воплощением ночного искушения, опасного и неотразимого.

— Не спится, солдат? — её голос был шёпотом, хрипловатым, как шуршание шёлка по коже. Она закрыла дверь за собой беззвучным движением и оперлась о неё спиной, скрестив руки под грудью. Этот жест приподнял груди, сделав их ещё более выпуклыми под прозрачной тканью. Её глаза, огромные и тёмные в полумраке, ловили отблески света, как у хищницы. — Или мысли не дают уснуть? О войне? О врагах? О… соседке?

Артём стоял босиком на прохладном паркете, чувствуя, как жар разливается по всему телу, совершенно не связанный с недавним душем. Адреналин смешивался с вожделением, создавая головокружительный коктейль. Он не отвечал, не мог. Его взгляд прилип к ней, скользя по силуэту, проступающему сквозь шифон, задерживаясь на изгибах, на тёмных островках интимности.

Катя оттолкнулась от двери и сделала шаг вперёд. Её движения были плавными, как у пантеры. Аромат её — смесь чистоты дорогого мыла, тёплой женской кожи и той самой лесной ноты, полыни или чего‑то ещё более терпкого — заполнил комнату.

— Я не могла уснуть, — она приблизилась, остановившись в шаге от него. Её дыхание касалось его груди. — Стена… Она тонкая. Я чувствовала, как ты двигаешься. Как дышишь. — Её пальцы, прохладные и невероятно нежные, коснулись его мокрой от капель груди. Кончиком указательного пальца она проследила путь одной капли, скользящей по рельефу грудной мышцы вниз, к прессу. Прикосновение обожгло, как электричество.

Артём втянул воздух со свистом. Его руки сжались в кулаки, но не от желания оттолкнуть.

— Катя… — его голос сорвался на хрип.

— Тсс, — она приложила палец к его губам, прервав. Кожа её пальца была мягкой, но под ней чувствовалась скрытая сила. — Думать — это так утомительно. Иногда нужно просто… чувствовать. — Её взгляд упал ниже, на полотенце вокруг его бёдер, где уже чётко обозначилась реакция его тела на её присутствие. На её губах играла едва уловимая, торжествующая улыбка. — Видишь? Тело гораздо честнее разума.

Её рука скользнула вниз. Нежно, почти невесомо, кончики пальцев прошлись по его животу, ощущая каждый напряжённый мускул пресса под влажной кожей. Движение было медленным, изучающим. Потом её ладонь легла на его бедро, чуть выше края полотенца. Тепло и вес её руки заставили его напрячься ещё сильнее. Она чувствовала дрожь, пробегавшую по его коже под её пальцами.

— Ты такой… сильный, — прошептала она, наклоняясь ближе. Её губы оказались в сантиметре от его ключицы. Он чувствовал её дыхание — горячее, учащённое. — И такой… ранимый внутри. Эта смесь… Она сводит с ума. — Её язык, быстрый и горячий, коснулся его кожи у основания шеи. Лёгкое, влажное прикосновение, как удар тока низкого напряжения.

Артём невольно вскрикнул, его рука сама потянулась к ней, обхватывая её талию сквозь тончайший шифон. Ткань почти не ощущалась, он чувствовал тепло и упругость её тела, изгиб позвоночника под своей ладонью. Он притянул её к себе, и они соприкоснулись всей плоскостью тел: его горячая, влажная от душа кожа — к её прохладному, скользкому шифону, скрывающему и обнажающему одновременно. Её груди упёрлись в его грудь. Он почувствовал твёрдость сосков сквозь ткань халата и тонкое кружево.

Она издала тихий стон — удовлетворения, вызова? — и её руки обвили его шею. Пальцы вцепились в его влажные волосы у затылка.

— Да… — выдохнула она ему в губы. Их дыхание смешалось, горячее и прерывистое. Он наклонился, готовый поймать её губы своими, утонуть в этом сладком, опасном безумии…

В этот момент снизу донёсся чёткий звук — щелчок закрывающейся двери. Шаги. Голоса Ивана и Ольги, приглушённые, но отчётливые. Они поднимались по лестнице.

Катя замерла, как дикая лань, почуявшая охотника. Играющий огонёк в её глазах погас, сменившись холодной настороженностью. Она отстранилась от него одним резким, кошачьим движением. Её лицо стало маской.

— Спят они, как сурки, но… не стоит искушать судьбу, — прошептала она, уже отступая к двери. Её шифон шелестел, как крылья летучей мыши. В её взгляде мелькнуло что‑то — сожаление? Предостережение? Или просто отложенное удовольствие? — Приятных снов, Артём. Спи крепко… пока можешь.

Щёлчок двери внизу, шаги родителей — всё это растворилось в белом шуме крови, застучавшей в висках у Артёма. Он не услышал, не хотел слышать. Единственная реальность — это Катя, отступившая на шаг, её глаза, пылающие в полумраке не настороженностью, а тем самым обещанным диким огнём, который он видел в саду.

Он не дал ей уйти. Одним стремительным движением он настиг её ещё до того, как её пальцы коснулись дверной ручки.

Его руки вцепились в её талию сквозь шелковистый шифон, ощущая под тонкой тканью жар её кожи, упругость мышц. Он притянул её к себе с силой, от которой она вскрикнула — не от страха, а от захлестнувшего её желания. Звук был низким, хриплым, как стон раненой пантеры, и он вонзился ему в самое нутро.

Их губы встретились. Не вопрос, не пробуждение — это было падение. Голодное, безудержное, стирающее все мысли, все страхи. Её губы оказались невероятно мягкими, отзывчивыми, но в ответе чувствовалась та же дикая сила, что и в нём. Она не целовала — она завоевывала: её язык властно вторгся в его рот, исследуя, требуя. Артём ответил тем же — их языки сплелись в горячем танце, солоноватом от пота, дыхание смешалось в прерывистый, обжигающий ритм.

Его руки скользнули под распахнутый халат. Ладони наконец коснулись обнажённой, гладкой, как атлас, кожи её спины. Она выгнулась навстречу прикосновению, издав ещё один глубокий стон, который прозвучал прямо в его рот. Её руки рванули его полотенце, и оно бесшумно упало к их ногам. Теперь ничто не разделяло их. Горячая, влажная от душа кожа его торса прижалась к её телу — лишь тонкий шифон и кружево трусиков оставались преградой, которую требовалось преодолеть.

Он откинул халат с её плеч. Ткань соскользнула, обнажив плечи, ключицы, великолепный изгиб груди, прикрытый лишь чёрным кружевом лифчика. Его губы оторвались от её рта, оставив её ловить воздух, и опустились на шею, на чувствительную впадинку у ключицы. Он ощущал под губами бешеный стук её пульса, вдыхал опьяняющий аромат её кожи — смесь ночи, дорогого парфюма и чего‑то неистово женственного.

— Артём… — прошептала она, её голос дрожал, пальцы впились в его волосы, прижимая его губы к своей коже. — Не останавливайся… Никогда не останавливайся…

Его руки нашли застёжку лифчика. Один щелчок — и он упал, открывая пышные, тяжёлые груди с набухшими тёмно‑розовыми сосками. Он замер на мгновение, поражённый их совершенством в лунном свете, просачивающемся сквозь щель в шторах.

Потом его губы сомкнулись на одном соске, язык обвил упругое возвышение, зубы слегка сжали. Катя вскрикнула, её тело выгнулось дугой, животом прижимаясь к его возбуждению. Трение было невыносимо сладким и мучительным.

Её руки опустились ниже, скользнули по его животу, по бёдрам и наконец обхватили его. Прикосновение её прохладных, умелых пальцев заставило его застонать в её кожу. Она водила ими вдоль всей длины, большим пальцем нежно гладила по чувствительной головке, сжимала основание. Каждое движение было мастерским, исследовательским и безжалостным, доводя до края.

Он не мог больше ждать. Его рука рванулась вниз, к последней преграде. Тонкие кружевные трусики были влажными насквозь. Он сорвал их одним резким движением. Она помогла ему, стягивая их с бёдер, — и теперь она была совершенно обнажена перед ним: богиня ночи, дикая, пышная, манящая. Лунный свет лепил её изгибы, делая их ещё более сюрреалистичными, желанными.

Он поднял её на руки. Она обвила его талию ногами, пятки упёрлись ему в поясницу. Её руки снова вцепились в его волосы, губы нашли его рот. Он донёс её до огромной кровати, покрытой прохладным шёлком, и уложил на спину. Её тёмные волосы раскинулись по подушке, словно нимб.

Он стоял над ней, взглядом пожирая каждую линию её тела: изгиб талии, мягкость живота, тёмный треугольник между бёдер — уже открытый, влажный и сияющий в слабом свете.

— Ты слишком одет, — прошептала она. Её голос звучал как соблазнительная команда. Пальцы потянулись к его боксёрам, которые он успел натянуть после душа. Он стянул их одним движением. Теперь ничто не разделяло их.

Он опустился между её бёдер. Его пальцы скользнули по внутренней поверхности её бедра, ощущая дрожь, пробегавшую по коже. Потом один палец осторожно коснулся её влажной, горячей плоти. Она вздрогнула всем телом, издав тихий, высокий звук. Он почувствовал невероятную мягкость, готовность. Палец скользнул глубже, найдя напряжённый, чувствительный бугорок. Он начал водить по нему медленными круговыми движениями — сначала нежно, потом всё более настойчиво.

Катя закинула голову назад, её шея вытянулась в изящной арке. Губы приоткрылись в беззвучном стоне. Бёдра начали двигаться навстречу его пальцам, ища большего давления, более глубокого прикосновения. Он добавил ещё один палец, осторожно погружая его в её влажную, сжимающуюся глубину. Она вскрикнула, ногти впились ему в плечи.

— Да… вот так… Не останавливайся… — её слова были прерывистыми, хриплыми. Она вся была в движении: тело извивалось под его прикосновениями, откликалось на каждое движение пальцев волной сжиманий и новых приливов влаги. Он чувствовал, как напряжение в ней нарастает, как она приближается к краю. Дыхание стало частым, поверхностным, стоны — громче, отчаяннее.

Он наклонился, губы нашли её грудь, снова захватывая сосок, одновременно с тем, как пальцы продолжали свою нежную, безжалостную работу ниже. Он чувствовал, как внутренние мышцы ритмично сжимаются вокруг пальцев, как дрожь охватывает всё её тело. Она замерла на мгновение, затем тело выгнулось дугой — и тихий, сдавленный крик сорвался с губ. Волна оргазма прокатилась по ней, заставив сжаться вокруг пальцев в последнем мощном спазме. Она упала на подушки: дыхание прерывистое, кожа покрыта испариной, глаза закрыты, губы приоткрыты.

Артём медленно вынул пальцы, ощущая на них её сладкую, мускусную влагу. Он смотрел на неё, захваченный видом её блаженства, её абсолютной отдачей. Его собственное тело горело, желание было острым, как нож. Но он хотел видеть её так снова. Хотел быть внутри, когда это случится.

Он придвинулся ближе, расположившись между её широко раздвинутых бёдер. Рука обхватила его возбуждение, направляя к её влажному, всё ещё пульсирующему входу. Он почувствовал горячее, бархатистое прикосновение её плоти к своей напряжённой головке.

— Смотри на меня, Катя, — его голос был хриплым от страсти.

Её глаза открылись. Они были тёмными, огромными, затуманенными удовольствием, но в них всё ещё горел тот самый дикий огонь. Она кивнула едва заметно, губы сложились в томную, обещающую улыбку.

Он вошёл в неё. Медленно, невероятно медленно, ощущая каждую складочку, каждое сопротивление и последующее подчинение её тела. Он погружался в невероятную, обжигающую тесноту и влажность. Она вскрикнула, но не от боли — это был звук глубокого, животного удовлетворения. Ноги крепче обвили его талию, пятки впились в спину, подтягивая глубже.

— Боже… ты… — он не смог договорить. Ощущение было неописуемым: полное погружение в её тепло, в её пульсацию. Он замер на мгновение, погружённый до самого основания, чувствуя, как внутренние стенки обнимают его, приспосабливаются к форме. Она была совершенством вокруг него.

Потом он начал двигаться. Сначала осторожно, короткими пробными толчками, прислушиваясь к реакции. Она ответила движением бёдер навстречу, тело подстраивалось под ритм. Он ускорился: длинные, мощные толчки, вынимая почти полностью, чтобы снова погрузиться в сладкую глубину. Каждый раз, когда он входил до конца, она издавала тихий стон, ноги сжимали его сильнее.

Ритм их тел стал единым: движение, трение, глубокое проникновение. Звуки наполняли комнату — прерывистое дыхание, влажные шлепки кожи о кожу, тихие стоны Кати, хриплое рычание Артёма. Он чувствовал, как напряжение снова нарастает в её теле, как мышцы ритмично сжимаются вокруг него, сильнее, чем раньше. Она притянула его к себе, губы нашли ухо:

— Да… вот так… Глубже… Не останавливайся… — шёпот был горячим, прерывистым. — Я хочу чувствовать тебя… всего тебя…

Он запрокинул её голову назад, губы захватили в поцелуй, одновременно с тем, как таз продолжал мощные, глубокие толчки. Он чувствовал, как её тело снова приближается к пику, как ногти впиваются в его спину. Его собственное возбуждение достигло предела. Он ускорился до предела, каждое движение было последним рывком перед падением.

Катя вскрикнула — громко, срывающимся голосом, её тело выгнулось так сильно, что оторвалось от постели. Волна мощного оргазма захлестнула её, заставив сжаться вокруг него в серии безумно сильных, пульсирующих спазмов. Ощущение её сжимающейся, вибрирующей плоти вокруг него стало последней каплей. С криком, в котором смешались её имя и первобытный рык, он погрузился в неё в последний раз и излился глубоко внутри. Волны наслаждения смывали все мысли, все страхи, оставляя только белое, ослепительное блаженство и чувство абсолютного единения с её трепещущим телом.

Они рухнули на шёлковые простыни, сплетённые, мокрые от пота, дышащие навстречу друг другу. Артём прижал её к себе, чувствуя бешеный стук её сердца у своей груди. Его губы прижались к её влажному лбу.

В комнате стояла тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием и далёким тиканьем часов где‑то внизу. Бархатный балдахин кровати казался теперь не гробом, а тайным шатром, скрывающим их от всего мира. Катя прижалась к нему сильнее, её рука легла на его грудь, пальцы вцепились в его кожу с выражением не только удовлетворения, но и… обладания. И в глубине её полуприкрытых глаз, в свете пробивающейся луны, всё ещё мерцал тот самый опасный и обещающий играющий огонёк.