Вы читаете книгу «Поцелуй со вкусом пепла» онлайн

Аннотация

— Наташ, прости... куда ты? Это и твой дом. Хочешь, я уйду? Только останься.

Медленно, будто стараясь запомнить его в последний раз, я взяла его лицо в ладони и поцеловала. Это был странный поцелуй: долгий, отчаянный и невыносимо горький, пропитанный привкусом пепла. В нем не было прощения — только прощание с тем Костей, которого больше не существовало, и с той версией меня, что была счастлива рядом с ним.

Костя судорожно выдохнул мне в губы, прижал к себе еще крепче, почти до боли, и я почувствовала, как его пальцы запутались в моих волосах.

— Наташ... — одним дыханием вытолкнул он моё имя, и в этом звуке было столько беспомощной надежды, что она обожгла меня изнутри.

— Прости, — просипела я. — Не сейчас. Очень больно. Слишком больно.

Глава 1

Город нежился в липком полуденном зное, который просачивался сквозь приоткрытые створки лоджии вместе с гулом машин с улицы. В нашей гостиной, вопреки плавящемуся за окном асфальту, царила прохлада кондиционера и дух ленивого субботнего бунта.

Костя, уткнувшись в матовый экран ноутбука, сосредоточенно хмурил брови, выстукивая по клавишам какой-то бесконечный код. Его тридцатилетняя серьёзность казалась мне в тот миг совершенно неуместной, почти вызывающей. Я подошла со спины, вдыхая родной запах его парфюма и, не дав ему опомниться, повалила со смехом на диван.

— Эй, требую спасательную бригаду! — воскликнул он, едва не выронив компьютер на ковёр.

Я навалилась сверху, сковывая его движения, и шутливо укусила за мочку уха. Костя дёрнулся, заливаясь коротким нервным смехом — он всегда отчаянно боялся щекотки.

— Перестань, Таш! Щекотно же, ну! — отбивался он, пытаясь перехватить мои запястья, но я лишь плотнее прижалась к его груди, чувствуя, как под тонкой хлопковой футболкой частит его сердце.

— У нас выходной, Костя! — притворно возмутилась я, заглядывая в его светлые, чуть прищуренные глаза. — Ты клялся, что суббота принадлежит мне. Обещал прогулку по набережной, мороженое и полное отсутствие цифрового мира. А сам? Снова погряз в своих алгоритмах?

Костя виновато улыбнулся, и эта обезоруживающая улыбка с лучиками у глаз растворяла меня всякий раз, стоило ей появиться. Он притянул меня к себе, крепко обнимая, и запечатлел на моём виске долгий тёплый поцелуй.

— Каюсь, виноват, — вполголоса пробормотал он, зарываясь лицом в мои волосы. — Докомпилирую этот блок и я весь твой. Обещаю.

В этот момент на журнальном столике коротко и требовательно вздрогнул мой телефон. Высветилось уведомление из мессенджера. Я потянулась за ним, не вставая с дивана, и Костя, заметив это, небрежно бросил:

— Ага, сама-то! Чья бы корова мычала про цифровой детокс, Наташ.

Я шутливо фыркнула, разблокировала экран и… мир вокруг меня перестал существовать.

Сначала исчезли звуки. Голос Кости, его шутливое ворчание, гул машин за окном — всё это мгновенно смыло мощной глухой волной, оставив в ушах только тонкий, нарастающий звон. Воздух в комнате, секунду назад прохладный и комфортный, вдруг стал плотным, как кисель, и я поняла, что не могу сделать вдох.

Видео зациклилось, безжалостно прокручивая одну и ту же сцену: Костя сидит напротив незнакомой девушки. Он смотрит на неё нежно, тем самым взглядом, который всегда казался исключительной собственностью. А потом подаётся вперёд и целует. Долго, жадно… навсегда выжигая всё, что было «нашим».

Взгляд прирос к экрану, а внутри что-то огромное, теплое и живое, составлявшее саму суть жизни все эти годы, начало медленно и неотвратимо отслаиваться. Оно уходило, оставляя после себя гулкую пустоту, сквозь которую тянуло могильным холодом.

Всё, что секунду назад было любовью, в мгновение обернулось ядом. Тепло Кости, его рука на талии, знакомый запах парфюма — теперь это приносило почти физическую муку. Каждое место, где тела соприкасались, жгло, будто приложили к раскаленной плите, но не было сил даже на то, чтобы просто отшатнуться.

— Таш? — голос Кости прозвучал откуда-то издалека. Он приподнялся на локтях, пытаясь поймать мой взгляд. — Наташ, что случилось?

Я молчала. Казалось, стоит только разомкнуть губы, и вместе со словами наружу вырвется что-то живое, неуправляемое — то, что уже никогда не получится собрать обратно. Ни слова не говоря, словно в затянувшемся сне, я протянула ему телефон. Так же беззвучно высвободилась из его объятий и встала, с тупым удивлением чувствуя, что ноги всё еще держат.

Тишина в комнате стала звенящей. Костя смотрел в экран, и я боковым зрением видела, как медленно опускаются его плечи, как осыпается вся его недавняя легкость. А у меня в груди разгоралось тяжелое пекло, оно поднималось к горлу, перекрывая кислород. Это была не та боль, которую можно усмирить словами. Казалось, от меня заживо отсекли часть, без которой невозможно дышать. Слёзы катились по щекам сами по себе, и я осознала их, только когда одна обожгла тыльную сторону ладони.

— Прости, — наконец выдавил он, не поднимая глаз. — Это было год назад. Какое-то помутнение, я сам не понимаю... Это ничего не значило, клянусь.

Год назад.

Я попыталась осмыслить это, но цифры не складывались в картинку. Весь этот год он просыпался рядом, пил кофе напротив, смеялся над моими шутками и целовал меня перед сном — неся это в себе. А я не чувствовала. Совсем ничего. Значит, тот человек, которого я любила, никогда не существовал. Значит, всё, что казалось незыблемым, было лишь декорацией.

Его оправдания повисли в воздухе, не долетая до меня. В мире, который только что развалился на куски, слова «ничего не значило» больше не имели никакого смысла.

Костя встал и шагнул ко мне, протянув руку, но я шарахнулась от него, отступив к стене, и увидела, как он опешил, как на секунду застыл с протянутой рукой. Не глядя на него, я прошла в спальню, достала из шкафа чемодан и стала бездумно скидывать вещи, подчиняясь единственному инстинкту: не останавливаться. Только бы не замереть, только бы не осесть прямо здесь, на ковер, захлебываясь воем.

Костя бросился следом, преграждая путь, хватая меня за плечи.

— Не надо, не делай этого! — прохрипел он, и в голосе его сквозило такое отчаяние, что я на секунду зажмурилась. — Это в прошлом, Наташа! Я люблю только тебя, слышишь? Мы справимся, я всё исправлю!

— Пусти, — натянуто ответила я, слыша собственный голос будто издалека, надтреснутый и чужой.

Молния зажевала край шелковой блузки, но я рванула её, закрывая чемодан и чуть ли не бегом устремилась к выходу. Костя шел за мной в прихожую; его лицо пошло пятнами, а в глазах застыло что-то такое, на что смотреть было почти физически больно.

— Наташ, прости... куда ты? — пробормотал он, будто теряя связь с реальностью. — Это и твой дом. Хочешь, я уйду? Только останься.

Я остановилась у двери, вцепившись в холодную ручку. Не оборачиваясь, кожей чувствовала, как за окном плавится июнь, как смеются дети и бормочет чей-то телевизор. Огромный мир продолжал жить, совершенно не замечая, что здесь, в тесной прихожей, мой мир только что перестал существовать.

Обернувшись, я посмотрела на него, на человека, которого, как мне казалось, я выучила наизусть, в ком знала каждую черточку и кому верила до последнего вздоха. Я жадно вглядывалась в его лицо: в эти до боли знакомые лучики у глаз и в линию губ, которые еще сегодня утром так нежно и сонно касались моей щеки, обещая, что всё будет хорошо.

Медленно, будто стараясь запомнить его в последний раз, я взяла его лицо в ладони. Кожа была горячей, жесткая щетина привычно покалывала пальцы, всё было таким родным и одновременно безнадежно чужим. Я поцеловала его. Это был странный поцелуй: долгий, отчаянный и невыносимо горький, пропитанный привкусом пепла. В нем не было прощения — только прощание с тем Костей, которого больше не существовало, и с той версией меня, что была счастлива рядом с ним.

Где-то в самой середине этого поцелуя рыдание, которое я из последних сил удерживала внутри, всё же прорвалось. Оно выкатилось судорожным, беззвучным толчком, сотрясая грудь и выбивая остатки воздуха. Я целовала его, захлебываясь этой горечью, чувствуя, как под моими ладонями рассыпается в прах наше общее прошлое.

Костя судорожно выдохнул мне в губы, прижал к себе еще крепче, почти до боли, и я почувствовала, как его пальцы запутались в моих волосах.

— Наташ... — едва слышно, одним дыханием вытолкнул он моё имя, и в этом звуке было столько жалкой, беспомощной надежды, что она обожгла меня изнутри.

— Прости, — просипела я. — Не сейчас. Очень больно. Слишком больно.

Подхватила чемодан и вышла в подъезд, пахнущий пылью и чужим летом. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, отсекая меня от того, что минуту назад было домом. И этот короткий звук оказался невыносимее любого грохота.

Глава 2

Таксист попался молчаливый, и за это я была ему благодарна.

Он вёз меня по Демина, потом свернул куда-то, потом ещё раз, я не следила за маршрутом, глядя в окно на город, который продолжал жить своей совершенно бессовестной жизнью. Люди шли по тротуарам, останавливались у витрин, смеялись — один мужчина у перехода запрокинул голову и хохотал над чем-то в телефоне, широко и беззаботно. Светофоры переключались, голуби клевали что-то у бордюра. Город не знал и знать не хотел, что несколько минут назад у меня вынули из груди что-то, без чего невозможно дышать.

Я смотрела на всё это и ничего не видела. Только те двадцать секунд. Снова и снова, помимо воли, как заедающая пластинка: он подаётся вперёд, она не отстраняется, и в этом движении было что-то такое привычное, что у меня снова перехватило горло.

Привычное… значит, не первый раз.

Отель попался ближайший, который нашёл навигатор. Я не выбирала. Четыре звезды, стеклянный фасад, швейцар в форме распахнул дверь с профессиональной улыбкой, и холодный кондиционированный воздух ударил в лицо, заставив на секунду зажмуриться.

— Добрый день, бронь на вас оформлена? — осведомилась девушка на ресепшн.

— Нет. Просто номер. Любой.

— На сколько ночей?

Я не знала. Я вообще не знала ничего дальше следующей минуты.

— Одна. Пока одна.

Она что-то говорила про завтрак, про время выезда, протянула карточку-ключ и бумагу на подпись. Я расписалась, не читая, взяла ключ и пошла к лифту, волоча чемодан по мраморному полу. В зеркале лифта снова появилось то чужое лицо и я отвернулась.

Номер 214 оказался просторным, безликим и пахнущим казённым мылом и чужим чистым бельём. Белые простыни, белые стены, картина над кроватью с размытым пейзажем, который не значил ничего. Я поставила чемодан у стены, не открывая, и села на кровать.

Тишина навалилась сразу, плотная и живая, заполняя собой всё пространство номера. За окном был город, но отсюда, с четвёртого этажа, он казался далёким и ненастоящим, как декорация.

И вот тут что-то во мне сломалось окончательно… медленно и неотвратимо навалилось, как вода, заполняющая трюм. Я сидела на краю чужой кровати, смотрела на свои руки, лежавшие на коленях, и думала о том, как он пил кофе. Всегда стоя, облокотившись на кухонный стол, левой рукой держа кружку, правой листая что-то в телефоне, и иногда поднимал голову, смотрел на меня и чуть щурился, как от солнца.

О том, как однажды, два года назад, я заболела в феврале, лежала с температурой, а он притащил из аптеки полпакета всего подряд, потому что не знал, что именно нужно, и сел на край кровати с таким виноватым видом, будто это он меня простудил. «Ты выбери, что пить, а я пока чай сделаю». И сделал, и сидел рядом, пока я засыпала.

О том, как смеялся, запрокидывая голову, до слёз, до икоты, когда что-то казалось ему по-настоящему смешным.

Всё это было настоящим… я была уверена, что всё это было настоящим.

Слёзы текли сами по себе, как будто где-то внутри открылся кран и закрыть его было невозможно. Я не всхлипывала, не рыдала — просто сидела и плакала молча, и слёзы капали на руки, на белое покрывало, и я смотрела на эти пятна и думала о том, что не знаю, как жить дальше с этой дырой внутри. Не завтра, не через год — просто вот прямо сейчас, следующий час… как его пережить.

Телефон завибрировал на покрывале рядом, я посмотрела на экран.

Костя.

Я смотрела на его имя, пока экран не погас. Потом снова зажёгся и снова его имя. Я не двигалась. Когда вибрация утихла в третий раз, пришло сообщение, и первые слова всплыли в уведомлении прежде, чем я успела отвернуться:

«Наташ, пожалуйста. Я понимаю, что ты сейчас...»

Я перевернула телефон экраном вниз, легла на кровать прямо так, в одежде, поджав колени к груди, и уставилась в окно. Он понимает. Он понимает, что я сейчас. Интересно — что? Что именно он понимает про то, каково это: лежать в чужом гостиничном номере с чемоданом у стены и не знать, куда деть руки?

За окном темнело. Я не вставала зажечь свет, и комната постепенно наполнялась сумерками, серыми и мягкими, как вата. Город за стеклом светился тысячами огней, жил, двигался, не останавливался ни на секунду, и в этом равнодушном кипении было что-то почти невыносимое.

Телефон молчал, потом завибрировал снова, коротко — сообщение. Я не переворачивала. Лежала и слушала, как где-то внизу проезжают машины, как за стеной смеётся чужой человек, как работает кондиционер. Этот звук был единственным, что заполняло тишину, и я цеплялась за него, потому что пока он был, можно было не думать. Совсем чуть-чуть. Ещё секунду.

Но мысли всё равно лезли, напоминали… о том, как мы выбирали этот диван. Ездили в три магазина, спорили о цвете, он хотел серый, я хотела синий, и в итоге взяли серо-синий, и оба сделали вид, что именно это и имели в виду с самого начала. Он смеялся тогда в машине, дорогой домой, держа руль одной рукой. Это было четыре года назад. На том диване сегодня утром он обнимал меня и говорил «каюсь, виноват» тёплым, нежным голосом, голосом человека, которому я верила абсолютно.

Абсолютно. Вот в чём был ужас.

Не то что я не замечала признаков, я не искала их, потому что у меня не было ни единой причины искать. Я была уверена. Той спокойной, глубокой уверенностью, которая не требует доказательств, которая просто есть, как воздух. И теперь эта уверенность лежала где-то на дне, разбитая, и я не понимала, что теперь считать настоящим? Те восемь лет, которые казались мне фундаментом, оказались чем-то другим. Чем? Я не знала. Не знала ничего.

Рассвет начал сочиться сквозь шторы незаметно, сначала еле-еле, серой полоской у самого края. Я всё ещё лежала на поверх покрывала, глядя в потолок, который из белого стал серым, потом снова белым, теперь уже от утреннего света.

Я не спала. Закрыть глаза было трудно — там, в темноте, сразу возникал он. Не с той девушкой в кафе. Просто он такой, каким я его знала. Со своей улыбкой, с лучиками у глаз, с тёплой рукой на моём плече. И это было больнее видео, намного больнее.

Телефон на тумбочке лежал экраном вниз и молчал, должно быть, он наконец сдался или решил дать мне время. Я не знала и не думала об этом. Лежала и слушала, как за окном просыпается город, как начинают ездить первые машины, как где-то закричала птица, и замолчала.

Глава 3

Телефон зазвонил, когда я всё еще сидела на краю кровати, баюкая в ладонях давно остывшую чашку кофе. Номер Аньки высветился на экране, и я ответила сразу, почти механически, не успев выстроить никакой защиты.

— Наташ, — она не тратила время на приветствия. — Костя звонил. Ты где?

— В отеле «Бентан». Номер двести четырнадцать.

— Еду.

Анька появилась через сорок минут. Я поднялась, повернула замок и, не дожидаясь, пока она войдет, вернулась к кровати. Подруга замерла на пороге, одним быстрым взглядом считывая всё: измятое покрывало, брошенный чемодан с торчащими краями вещей и не задавая вопросов, просто подошла и села рядом.

Мы сидели плечом к плечу точно так же, как когда-то в институте на последней парте, когда мир рушился и слов не хватало. Анька накрыла мою ладонь своей и просто держала её. В этой тишине было столько спокойного принятия, что я почувствовала, как ледяная корка внутри начинает медленно, почти болезненно оттаивать.

— Он позвонил тебе, — наконец произнесла я.

— Да. Сказал, что ты ушла, и он не знает где ты.

Я кивнула, глядя в окно, где июньский вечер медленно стекал по стеклу. Хотелось что-то объяснить, но слова ворочались внутри, тяжелые и неповоротливые, застревая где-то в горле.

— Я не могу сейчас рассказывать, — выговорила я, не оборачиваясь. — Пока просто не могу.

— И не надо, — Анька чуть сжала мою руку.

— Знаешь, что самое странное… — я сглотнула, пытаясь унять дрожь. — Я всё время думаю про какую-то ерунду. Не про видео, не про то, что он сделал. А про то, как он шнурки завязывал.

Анька чуть повернула голову, не перебивая.

— Всегда левый первым. Всегда, понимаешь — садится, левый, потом правый, никогда наоборот. Я это видела сотни раз и не думала никогда, просто знала. А сейчас сижу здесь и думаю про шнурки. — Что-то сдвинулось в горле, и я пережидала секунду, прежде чем продолжить. — Или вот был случай. Мы поехали в Питер, три года назад. Он перепутал отели, забронировал не тот, мы приехали ночью, и нас не было в базе, и он стоял на ресепшн с совершенно серьёзным лицом, минут двадцать убеждал администратора, что это ошибка системы. А потом мы вышли на улицу, и он вдруг расхохотался, запрокинув голову, до слёз, прямо на ступеньках. И я за ним. Стояли в час ночи у чужого отеля и смеялись как дураки.

Анька молчала. Я тоже замолчала, глядя в окно.

— Я скучаю по нему, — сказала я тихо, и это прозвучало дико даже для меня самой. — По тому, которого, может, и не существовало. Или существовал, но не весь… не знаю.

— Существовал, — сказала Анька и, помолчав, добавила: — Это не делает то, что он сделал, меньше, но существовал.

Я хотела возразить и не нашла чем. Просто держала эту мысль, осторожно, как что-то, что можно нечаянно уронить.

Спустя полчаса Анька встала. Без лишних слов подхватила мой чемодан и уже в дверях, задержавшись на секунду, негромко осведомилась:

— Ты ела сегодня вообще?

— Кофе, — призналась я, понимая, что это было целую вечность назад.

— Поехали, — скомандовала она тем самым тоном, который не оставлял мне шанса на возражения.

Анькина студия встретила меня знакомыми запахами — воском свечей и кошкой Муркой. Кошка явилась немедленно: инспектировала гостью, ткнулась холодным носом в мою щиколотку и деловито удалилась, не найдя во мне ничего достойного внимания. В этой квартире жизнь всегда была разлита повсюду — книги теснились на полках и подоконниках, плед на спинке кресла хранил следы чьего-то присутствия, а на столе застыл незаконченный рисунок, прижатый стаканом. Было тесно, немного хаотично и удивительно живо.

Пока Анька гремела чем-то на кухне, я опустилась на диван, подтянула колени к груди и смотрела прямо перед собой, стараясь ни о чем не думать, но запах настиг меня раньше, чем я успела закрыться.

Теплый, сливочный, невыносимо домашний он заполнил комнату, и что-то внутри меня болезненно сжалось… блины.

Перед глазами мгновенно всплыло наше воскресенье. Наша кухня, залитая светом в девять утра. Костя в старой футболке, с полотенцем, перекинутым через плечо, сосредоточенно замер над сковородкой. Мука у него всегда каким-то чудом оказывалась на рукаве, и он каждый раз искренне удивлялся — как? Первый блин у него неизменно выходил комом, и Костя смотрел на это недоразумение с таким расстройством, будто всё случилось впервые. «Это сковородка виновата», — заявлял он с совершенно серьезным видом. Я смеялась, и он, улыбнувшись, начинал заново.

— Наташ, тебе с мёдом или со сметаной? — донесся словно сквозь вату голос Аньки.

Я дождалась, пока горло хоть немного отпустит, и только тогда смогла выговорить:

— Со сметаной.

Телефон завибрировал на столике, дребезжа по дереву. Я покосилась на экран — Костя. Снова, уже который раз за день. Под пропущенными вызовами висели уведомления: сообщения падали одно за другим, наслаиваясь друг на друга. Анька вышла из кухни с тарелкой, мельком глянула на телефон, потом на моё лицо. Она не сказала ни слова, не спросила «это он?». Просто молча поставила блины передо мной и ушла обратно за чаем.

Я взяла телефон. Открыла переписку, намеренно не вчитываясь в то, что он там расписывал — знала, что если прочту хоть слово, меня снова затянет в тот ледяной водоворот. Я напечатала три слова и отправила их, не давая себе времени передумать:

«Я у Ани».

Отложила телефон экраном вниз и взяла тарелку.

Блинчики постепенно стыли. Чай в кружках заварили новый, но и он успел остыть наполовину, подернувшись тонкой пленкой. Анька говорила и говорила — про работу, про чудаковатого соседа с четвертого этажа, про Мурку, которая третью неделю вела войну с собственным отражением в зеркале. Она рассказывала всё это в лицах, с деталями, заполняя комнату своим неистребимым шумом, без которого она просто не умела существовать. Я слушала и почти не слышала слов, просто держалась за звук её голоса, как держатся за что-то теплое в кромешной темноте.

За окном совсем стемнело. Анька убрала посуду, постелила на диване, и мы легли рядом, как в студенчестве, когда я оставалась у неё ночевать после чьих-нибудь вечеринок. Мурка устроилась где-то в ногах, негромко урча. С улицы долетали редкие машины, чей-то смех, потом тишина.

— Ань, — сказала я в темноту.

— М?

— Я не знаю, что теперь.

Она помолчала совсем немного, секунды три или четыре.

— Я знаю, — сказала она наконец. — Ничего. Пока просто ничего.

Глава 4

Анька ушла рано, ещё до восьми, оставив на столе записку придавленную кружкой: «Кофе в турке, хлеб в хлебнице, Мурку покорми в десять. Не лежи целый день». И чуть ниже, другим почерком, торопливее: «Позвони если что. Просто так тоже можно».

Я прочитала записку дважды, потом сложила вчетверо и убрала в карман пижамы — зачем, сама не поняла. Просто не хотелось оставлять её лежать.

Мурка явилась на кухню раньше положенного, уселась напротив и вперилась в меня немигающим жёлтым взглядом с таким видом, будто давно обо всём догадывалась и осуждала молча. Я насыпала ей корм, выпила кофе стоя, глядя в окно на двор, где июнь с раннего утра уже вовсю занимался своим делом: прогревал асфальт, раскачивал тополя, выгонял на лавочки старушек с вязанием.

Планшет лежал в сумке нетронутым третий день. Я покосилась на него, потом на записку в кармане, потом снова в окно.

Дедлайн по детской книге висел с пятницы. Издательство деликатно молчало, но я знала: молчать долго они не станут.

Я умылась, оделась, закинула планшет в сумку и вышла.

Парк начинался в десяти минутах ходьбы от Анькиного дома — небольшой, с прудом, утками и старыми липами, дававшими такую густую тень, что даже в самый разгар июньского зноя под ними было почти прохладно. Я нашла скамейку у воды, в стороне от дорожки, поставила сумку рядом и некоторое время просто сидела, привыкая к тому, что вокруг есть мир.

Мир был и вёл себя совершенно бессовестно.

Утки деловито курсировали вдоль берега, изредка ныряя и выныривая с таким самодовольным видом, словно им было известно что-то, недоступное остальным. Где-то за деревьями верещал ребёнок — не плакал, а именно верещал, от избытка чего-то, что переполняло его и не помещалось внутри. Две девчонки лет пятнадцати устроились на клетчатом пледе на поляне наискосок, развернули бумажные пакеты с бургерами и теперь ели, хохоча над чем-то в телефоне, откидываясь назад на руки и запрокидывая головы к небу.

Я смотрела на них дольше, чем следовало, потом достала планшет. Рука взяла стилус привычно, без усилий — тело помнило то, что голова с трудом удерживала последние дни. Иллюстрация была почти готова, оставался фон и несколько деталей: детская книга про утят, которые потерялись и искали маму. Я усмехнулась про себя — надо же, именно про это. Открыла файл, поднесла стилус к экрану и начала.

Поначалу не шло. Линии выходили деревянными, цвет ложился не туда. Я переделывала, стирала, снова тянула линию и понемногу, почти незаметно, что-то стало происходить. Рука размялась, нашла ритм. Я перестала думать о том, что делаю, и просто делала и в этом забытом ощущении было что-то такое тихое и почти невыносимо хорошее, что я не сразу поняла, почему щиплет глаза.

Утки плыли перед глазами — живые и нарисованные одновременно.

Время от времени я поднимала взгляд от планшета и смотрела на воду, на свет, дробившийся в ней мелкой рябью, на старика с газетой на соседней скамейке, читавшего с таким сосредоточенным видом, будто в этой газете были ответы на все вопросы. На девчонок с бургерами, одна из которых что-то громко рассказывала, широко размахивая руками, а вторая слушала, подперев кулаком щеку.

И тут, некстати и неотвратимо, накатило.

Мы вот так же сидели однажды — три года назад, в Питере, в каком-то парке у Фонтанки. Костя купил мне кофе в бумажном стакане, себе взял какой-то пирог, который оказался с капустой, хотя он был уверен, что с мясом, и смотрел на него с таким искренним возмущением, что я хохотала до слёз. Он в итоге съел всё равно, ворча вполголоса что-то про «обман потребителей», и я смеялась ещё долго потом, уже на набережной, и он тоже смеялся, хотя делал вид, что обижен.

Я опустила стилус. Посмотрела на планшет, на недорисованного утёнка, тянувшегося к маме, и подумала о том, что тот человек с пирогом существовал. Анька права — существовал и от этого не легче. Может, даже наоборот.

Где-то за спиной хрустнула ветка.

Я не обернулась сразу — мало ли кто ходит в парке, обернулась на голос...

— Так и знал, что найду тебя здесь.

Костя стоял в нескольких шагах, держа руки в карманах, и смотрел на меня с той самой улыбкой, которую я знала наизусть — чуть виноватой, чуть осторожной, с лучиками у глаз. Он был в льняной рубашке, которую я любила — серо-голубой, немного мятой, он никогда не умел её гладить как следует.

Я не ответила ничего. Просто смотрела на него, чувствуя, как что-то внутри сжалось и застыло, ожидая чего-то, не зная чего.

— Можно? — он кивнул на скамейку рядом.

Я помолчала секунду, потом кивнула.

Он сел. Не близко, оставив между нами пространство, и это расстояние почему-то было почти физически ощутимым, как будто воздух между нами стал плотнее. Костя смотрел на пруд и молчал. Я тоже молчала, держа планшет на коленях и не глядя в его сторону.

Так прошло минуты три, наверное, или пять. Я не считала.

— Я не буду оправдываться, — произнёс он наконец. Голос был тихим, без интонации просьбы, без заготовленных слов. — Нет оправданий. Я это понимаю.

Я не ответила.

— Но я не могу тебя отпустить, Наташ. — Он говорил медленно, будто нащупывая каждое слово прежде, чем произнести. — Не смогу без тебя...

Утка на пруду крякнула коротко и деловито, и это было так неуместно, что я почти засмеялась.

— Я буду бороться за нас, — добавил он вполголоса, не поворачиваясь ко мне. — Если ты позволишь. Если нет буду ждать, пока позволишь.

Долгое молчание.

Я смотрела на утёнка на экране планшета — маленького, потерянного, тянущегося к кому-то, кого пока не было в кадре, — и думала о том, что надо бы ответить что-нибудь умное, взвешенное, то, что говорят люди, когда держат себя в руках.

— Я скучаю по тебе, — сказала я вместо этого, и голос предательски сел на последнем слове. — Вот прямо сейчас, пока ты сидишь рядом… скучаю. Это же глупость, да?

Костя наконец повернулся ко мне и смотрел молча, не перебивая.

— Мне плохо, — продолжала я, глядя на воду. — Не так, как вчера, уже немного по-другому. Но всё равно плохо. И я не знаю, что с этим делать, и не знаю, можно ли вообще... — Я запнулась, подбирая слово, и не нашла его. — Просто очень больно, Костя. Всё ещё слишком больно. Я не могу сейчас думать дальше этой боли.

— Я знаю. Это я сделал. — Пауза. — Прости.

Я кивнула, не в знак прощения, просто кивнула, потому что слышала.

Девчонки на пледе собрали пакеты, встали, отряхнулись и пошли куда-то, смеясь и перебивая друг друга. Старик перевернул страницу газеты. Утки продолжали своё бессмысленное и очень важное плавание вдоль берега.

Костя поднялся. Я не смотрела на него — смотрела прямо перед собой, чувствуя, как он стоит рядом, не уходя ещё несколько секунд.

— Я подожду, — сказал он наконец. — Сколько нужно.

Когда его шаги стихли, я опустила взгляд на планшет. Утёнок всё так же тянулся к кому-то за краем экрана, и я долго сидела, держа стилус в руке, не в силах провести ни одной линии. Я сохранила файл, убрала планшет в сумку и ещё долго сидела, слушая, как шумит парк, как смеются дети, как переговариваются утки, как живёт вокруг всё то, чему нет никакого дела до белой пустоты на экране и до того, что я пока не знаю, чем её заполнить.

Глава 5

Аня была уже дома, когда я вернулась с прогулки. Она сидела на подоконнике с телефоном, болтая ногами в воздухе, и когда я вошла, подняла взгляд и тут же прищурилась. Так она смотрела всегда, когда что-то замечала и решала пока придержать при себе. Прищур длился ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: заметила, запомнила, вернётся.

— Есть хочешь? — осведомилась она, спрыгнув с подоконника.

— Наверное.

— Тогда иди мой руки.

Готовить с Анькой означало одно и то же с первого курса: она командует, я выполняю, и в этом простом негласном договоре было что-то такое надёжное, почти детское, что я не сопротивлялась. Через десять минут я стояла у раковины и чистила картошку, Аня орудовала ножом над разделочной доской, на плите грелась сковородка, и кухня постепенно наполнялась запахом масла, тёплого дерева и чего-то домашнего, что не требует объяснений.

Потом подруга не оборачиваясь, заметила:

— Ты сегодня ещё задумчивее, чем вчера. А вчера ты была задумчивее некуда. Это уже математика, Наташ.

Я почистила ещё одну картошку, опустила в кастрюлю.

— Костя приходил, — сказала я.

Анька обернулась сразу, бросив нож.

— В парк. Нашёл меня там. — Я пожала плечом, продолжая смотреть на картошку в руках. — Сказал, что любит, что не отпустит и что будет ждать сколько нужно.

Анька разглядывала меня несколько секунд молча, затем произнесла:

— Ты хочешь об этом поговорить?

— Наверное, да, — сказала я наконец.

Анька вытерла руки полотенцем, убрала сковородку на которой жарилось мясо на малый огонь и села к столу, подперев щёку кулаком. Я тоже вытерла руки, взяла табурет напротив и некоторое время смотрела в столешницу, не зная, с чего начать, понимая, что начало всё равно будет одно.

— Покажи, — сказала Анька тихо. Не спросила — сказала, и я поняла, что она имеет в виду.

Я потянулась за телефоном, нашла то сообщение с незнакомого номера и протянула ей. Анька смотрела молча, без звука, держа телефон двумя руками, и лицо у неё было такое, что я отвела взгляд. Смотреть, как кто-то другой смотрит на это, было почти невыносимо — как видеть своё отражение в чужих глазах.

— Год назад, сказал, — произнесла я, глядя в окно, где за стеклом медленно синел вечер. — Какое-то помутнение, сам не понимает как. И это ничего не значило.

— Ты веришь?

— Не знаю. — Это была правда, неудобная и простая. — Не знаю сейчас, чему верить вообще.

Анька покрутила телефон в руках, задумчиво разглядывая незнакомый номер. Потом произнесла, будто размышляя вслух, медленно, нащупывая мысль по ходу:

— Вот что мне странно. Если это было год назад, зачем отправлять тебе сейчас? Что изменилось? Кто это снимал и зачем держал у себя целый год?

Я смотрела на неё. Этот вопрос жил где-то на краю сознания с самого начала, но всякий раз что-то уводило его в сторону — боль, усталость, очередная волна того, от чего невозможно было спрятаться. Я не додумывала его до конца ни разу.

— Может, — продолжала Анька, не торопясь, — они расстались тогда. По-настоящему расстались. А потом выяснилось, что она беременна. Он не знал, она ничего не сказала — обиделась, или решила справляться сама, не знаю. Но прошло время, и что-то изменилось. Ребёнку понадобился отец и она написала снова.

— Это всё догадки, — сказала я.

— Конечно, — согласилась Анька без тени смущения. — Но ты хоть писала по этому номеру? Спрашивала, кто это?

— Нет, — сказала я. — Зачем.

— Я бы написала, — небрежно бросила она. — Просто из любопытства. Мне бы не терпелось.

Я посмотрела на неё. Потом на телефон, лежавший между нами на столе. Затем взяла его, открыла то самое сообщение, нажала ответить и напечатала два слова: «Кто вы?»

Отправила. Положила телефон, встала и снова взялась за картошку — просто чтобы руки были заняты, просто чтобы не сидеть и не смотреть на экран. Анька вернулась к луку. Нож застучал по доске, вода тихо журчала из крана, и эти звуки были такими обычными, такими не соответствующими тому, что могло произойти в следующую минуту, что я почти успокоилась.

Телефон завибрировал.

Я вытерла руки, взяла его, и прочитала, и перечитала, и ещё раз, потому что написанное не укладывалось с первого раза.

«Муж Ольги. Любовницы вашего мужа. Если удобно могу позвонить».

Анька оторвалась от разделочной доски, посмотрела на моё лицо и тихо спросила:

— Что там?

Я прочитала вслух. Голос не дрогнул, и я сама удивилась.

Тишина была такой плотной, что в ней, казалось, можно было стоять, как в воде. Потом Анька медленно опустила нож и обернулась, и лицо у неё было такое, что я поняла: она не удивлена. Она выглядела как человек, у которого самое плохое предположение только что получило имя.

— Пиши «звоните», — сказала она негромко.

Написала и телефон зазвонил почти сразу — он явно ждал. Я нажала ответить и поднесла трубку к уху, прислонившись спиной к холодильнику.

— Здравствуйте. Меня зовут Олег. Простите, что вот так. Я понимаю, что это... не лучший способ узнать подобное.

— Здравствуйте, — сказала я, и собственный голос прозвучал для меня откуда-то издалека — слишком ровный, слишком вежливый для того, что начинало происходить у меня внутри.

Олег говорил медленно, не торопясь, тщательно выстраивая каждую фразу, словно нёс что-то хрупкое и боялся расплескать. Год назад он узнал. Ольга обещала, что больше не повторится. Он поверил — решил поверить, потому что было что-то, ради чего хотелось верить. Они попробовали дальше и у них было почти всё хорошо… а неделю назад она оставила телефон на тумбочке, экран загорелся от сообщения, и он увидел раньше, чем успел отвернуться.

Она писала Косте. Просила о встрече.

— И что Костя? — спросила я.

Олег помолчал. Секунду, не больше, но я успела прожить в этой секунде что-то мучительно долгое.

— Мне бы очень хотелось сказать вам, что он отказал ей, — произнёс он наконец. — Или что не ответил, но это было бы неправдой. Он согласился на встречу. После этого я решил, что вы тоже должны знать.

В ушах тонко и нарастающе зазвенело, как бывает, когда вдруг понимаешь что-то, что уже не получится не понять.

— Спасибо, — сказала я. Слово вышло само, без усилий — маленькое и странно уместное в этой беседе двух людей, которых объединяло теперь только чужое предательство. — Спасибо, что сказали.

— Мне жаль, — пробормотал он. — Правда.

Я отключилась.

Глава 6

Молчание длилось долго. Аня не торопила, помешивала мясо в сковородке, изредка поглядывая в мою сторону.

Картошка в кастрюле негромко побулькивала. Пар поднимался к потолку и оседал на стекле вытяжки мелкими каплями. Мурка сидела в дверях кухни и вперилась в нас жёлтым немигающим взглядом, явно убеждённая, что именно она здесь главная и всё происходящее с её разрешения.

— Знаешь, чего я не понимаю, — произнесла я наконец, глядя в стол, — как этот Олег вообще мог с ней жить? После того как узнал год назад. Каждый день рядом, за одним столом, в одной постели и нести это в себе. — Я покачала головой, не находя продолжения.

Анька помолчала, не отрываясь от сковородки.

— Может, любил, — сказала она негромко. — Когда любишь много чего можешь вытерпеть. Больше, чем думаешь.

— Наверное, — согласилась я без убеждённости.

— А вообще он странный…я думала это прислала сама девица, а тут её муж, — с каким-то неосознанным презрением проговорила подруга.

— Да… выглядит всё это слабостью что ли, как отчаянный шаг человека, который всё еще хочет удержать, то что держать не стоит… — протянула я и снова замолчала.

За окном тем временем синел вечер, во дворе перекликались последние дети, не желавшие уходить домой, и этот звук был таким летним, таким бессовестно обычным, что я почти завидовала им.

— Значит я права и Олег всё еще ее любит, — проговорила Анька.

— Может это не любовь, а привычка? Страх перемен? Болезненная привязанность?

— Возможно, — не стала спорить подруга.

— Я так бы не смогла, сейчас Костя для меня... осквернён, — произнесла я тихо, пробуя слово на вкус и понимая, что оно единственно точное, что другого нет. — Вот как представлю его руки, его губы, всё, что казалось только моим и другая женщина. Меня мутит. Прямо физически, Анька. До тошноты.

Анька обернулась на этот раз полностью, посмотрела на меня долго и серьёзно, без единого лишнего слова.

— Я рада, что ты это чувствуешь, — сказала она наконец. — Правда рада.

— А Олег... — Я снова покачала головой. — Не знаю. Может, он устроен иначе. Может, и правда так сильно любит её, что готов был закрыть глаза и поверить. Я не берусь судить.

— Я бы тоже не смогла, — пробормотала Анька, отворачиваясь к плите. — Вот честно не смогла бы. Но вам с Костей надо всё же поговорить, реш…

— Знаю, но пока не могу, — перебила я подругу, — не услышу. Мне так больно, так плохо, что сейчас меня переполняет такая злость и обида… мне хочется кричать, наброситься на него, сделать так, чтобы ему стало ещё больнее… Ань.

— Тогда пока не стоит с ним встречаться, — согласилась Анька, задумчиво проговорив, — я конечно помогу тебе спрятать труп, но ты знаешь, жутко боюсь крови, а без этого никак не обойтись.

Она снова помешала мясо, попробовала на соль, нахмурилась, потянулась за солонкой и вдруг, без всякого перехода, тем лёгким и слегка безответственным тоном, который у неё всегда предшествовал чему-нибудь неожиданному, воскликнула:

— Слушай. Нам надо развеяться.

Я подняла взгляд.

— Давай куда-нибудь слетаем, — объявила она, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном — выйти за хлебом, например, или зайти в аптеку. — Я сто лет нигде не была. Уже забыла, как выглядит мир за пределами этого двора.

— Аня, — сказала я, — я тебя звала в Таиланд. В Турцию. Два раза. Ты оба раза отказалась.

— Так то Таиланд! — возмутилась она с таким искренним негодованием, будто я предложила ей что-то совсем неприличное. — Лететь семь часов, чтобы жариться на солнце и есть острое три раза в день. Нет. Я хочу погулять. Пешком, по городу, с кофе, чтобы было интересно, а не просто жарко. — Она замолчала на секунду, и я увидела, как в глазах у неё что-то загорелось. — Слушай, а поехали в Калининград!

— В Калининград, — повторила я.

— В Калининград! — подтвердила она с нарастающим воодушевлением, уже потянувшись за телефоном. — Там Балтика, там брусчатка и старые кирхи, и краб в ресторанах, и вообще — это почти Европа, только без очереди за визой. Я сейчас куплю нам билеты. Ближайший рейс. Решено.

— Сейчас ты помешаешь мясо, — заметила я, — иначе сгорит.

Анька охнула, метнулась к сковородке, поспешно начала мешать.

— Помешала, — доложила она через несколько секунд. — Но билеты всё равно куплю.

— А Мурка? — осведомилась я невинным тоном. — Твоя мама на даче, ты же её туда не повезёшь.

— Да… не повезу, потому что эта особа немедленно начинает душить маминых воробьёв, гоняет соседских кошек и собак, возвращается в колтунах и ранах непонятного происхождения и ещё месяц после этого устраивает в квартире погромы, пытаясь через окно поймать голубя.

Мурка, словно почуяв, что речь зашла о ней, встала, потянулась всем телом с мурлыкающим звуком, деловито прошла к миске и уткнулась в неё носом.

— Ха…— победно воскликнула Анька, листая что-то в телефоне. — Тамара Витальевна, присмотрит. Они с Муркой друг в друге души не чают. Соседка только рада будет.

— Соседке восемьдесят два года, — напомнила я.

— Восемьдесят два года бодрости и энергии, — парировала Анька. — Она Мурку на руках носит. Всё, не мешай. — Короткая пауза, в которой слышалось только её сосредоточенное дыхание и тихое поскрипывание пальца по экрану. — Есть рейс. Сегодня в ноль сорок. — Она вскинула голову. — Вылетаем ночью, утром уже там. Спонтанные поездки самые лучшие, я всегда это говорила.

— Ну да, — сказала я, и что-то во мне потеплело само собой, незаметно, будто кто-то тихонько повернул кран. — Я помню нашу последнюю спонтанную вылазку в Москву. Кажется, ты там чуть замуж не вышла.

Анька прыснула, не сдержавшись, и прикрыв рот ладонью.

— Георгий, — произнесла она с чувством, — был чудесным мужчиной.

— Я бы сказала чудны́м, — уточнила я.

— Угу, воооот с такими тараканами в голове, — добавила она и показала руками примерный масштаб тараканов.

Мы прыснули обе одновременно. Я смеялась и не могла остановиться, и Анька хохотала, уронив телефон на диван, и мы обе вспоминали Георгия — его грандиозные планы, непрактичный романтизм, его искреннюю убеждённость, что жениться нужно непременно на третий день знакомства, пока, как он выражался, «вибрации совпадают».

— Вибрации, — выговорила Анька сквозь смех, — это было сильно.

— «Аня, я чувствую, что мы родственные души», — процитировала я, и это снова нас накрыло.

Смех утих сам собой, постепенно, оставив после себя что-то тёплое и чуть щемящее. Я сидела, чувствуя, как расслабились плечи — только сейчас заметила, что держала их поднятыми, почти к ушам, всё это время.

Анька вернулась к плите, попробовала ужин, одобрительно кивнула.

— Ещё минут десять, — сообщила она. — Иди пока собирай сумку. Только лёгкое: свитер, джинсы, дождевик. Балтика она такая, с характером.

Я смотрела на неё и думала о том, как мне хорошо здесь, в этой тесной кухне, пропитанной запахом ужина и кошки и старых книг из комнаты, с этим человеком, который покупает билеты на ночной рейс не спрашивая, хочешь ли ты лететь, просто зная, что надо.