Много книг

Вы читаете книгу «Фанаты. Другой ракурс счастья» онлайн

Цвет текста

Шрифт

- +

Высота строки

- +

Пролог

Когда-то я думал, что в приморских городах не бывает комаров. Или их и правда раньше не было? Так или иначе, над ухом противно жужжало. А щиколотки пощипывало. Уже успели искусать, сволочи? Всего пять минут, как вышел во двор. Не надо было свет зажигать. А как без света читать?

Навес, под которым стоят два удобных плетёных кресла и диванчик, моё любимое место в доме. Технически уже не в доме, во дворе, ну да неважно. Стол с деревянной столешницей, достаточно высокий, чтобы не сгибаться над ним в три погибели, если пьёшь кофе на улице. Над столом навесной светильник — круглый закрытый плафон, чтобы внутрь не залетали насекомые, на длинной цепочке. Виталик вешал. Это было незабываемое действо. Сначала в коробке со светильником не оказалось крепления.

— Крючка-то нет! Надо идти в магазин, — сообщил Виталик с присущей ему жизнерадостностью. — Только магазин уже закрыт. До завтра не повесим.

— Повесим, — прошипела Саша, считавшая уже не дни до расставания с нашим электриком, а секунды. По её тону могло показаться, что повесить она собирается электрика, полагаю, что за причинное место. — Сейчас найду болт подлиннее, согнём, и будет крючок.

— Не удержит, — с сомнением покачал головой Виталик, но согласился попробовать. — Так, а лампочка к нему есть?

Саша тем временем уже сгибала болт. Я давно перестал удивляться её абсолютно не женским навыкам.

— Лампочку сейчас принесу.

— И стремянку захвати! — крикнул ей вслед Виталик.

Саша остановилась. Я хотел вмешаться, но вовремя сообразил, что она справится сама. Не со стремянкой, тут я даже не сомневался. С Виталиком. Саша медленно обернулась.

— Может быть, я тогда и дрель захвачу? Да и светильник уже повешу, чего мелочиться-то? — процедила она.

Виталик стоял и хлопал ресницами. На удивление бестолковый парень, хотя добрый и открытый. Полагаю, именно это Сашеньку больше всего раздражает.

— Иди сам лестницу тащи, она тяжёлая! — рявкнула Саша.

Прямой приказ дошёл до адресата, Виталик порысил за стремянкой, и спустя какой-то час светильник висел и сиял, гарантируя, что я не убьюсь в темноте, если решу выйти ночью подышать свежим воздухом. Выключатель Саша предусмотрительно заставила Виталика вывести к самому крыльцу.

Я иногда не знаю, где грань между её искренней заботой и не менее искренней тревожностью. В конце концов, я умею включать фонарик в телефоне, и не обязательно подсвечивать и подстраховывать каждый мой шаг. И, понимая, что ею руководят самые благие побуждения, я порой чувствую себя беспомощным. Впрочем… Кто тебе мешал самому повесить чёртов светильник? Мог бы ты вскарабкаться на стремянку, согнуть болт и соединить проводки? Теоретически — да. Практически — всё закончилось бы на этапе стремянки. Быстро и, скорее всего, печально. Ты, друг мой, по лестницам уличных сцен-то еле-еле поднимаешься. Крепко держась за перила и администраторов. А изображаешь из себя…

М-да… В голову опять полезли печальные мысли, которые совершенно точно не стоило озвучивать при Саше. И, вспомнив, зачем пришёл, я достал телефон. Девочка из «Комсомолки» позвонила ещё днём. Они редко звонят с интересными вопросами, ещё реже — с хорошими новостями. В этот раз новости были совсем плохими.

— Всеволод Алексеевич, вы знаете, что сегодня не стало Ольги Смирнитской?

Я не знал, но, увы, не удивился. Я уже давно перестал удивляться, только с грустью отмечал: ещё один, ещё одна из тех, с кем когда-то стоял на одной сцене. Я даже не удивляюсь, когда уходят те, кто моложе меня, что уж говорить о ровесниках. А с Ольгой мы были ровесниками, легко запомнить, если отмечаете юбилеи в один год и зовёте друг друга на концерты.

— Скажите о ней несколько слов для нашей газеты.

Ох, как у них всё быстро. По их мнению, ты за пару секунд должен не только осознать потерю, но и смириться с ней, справиться с эмоциями, а потом выдать на-гора интересный и яркий комментарий, характеризующий усопшего.

— Мне нужно подумать, — сказал я.

— Через сколько перезвонить? — напирала девушка.

— Я отправлю вам сообщение, когда соберусь с мыслями.

— Лучше голосовое, мы поставим запись на сайт и в социальные сети.

Я только вздохнул. Лучше голосовое, а ещё лучше — запишите видео, спойте, спляшите, сделайте за нас всю работу. Ольга Смирнитская подкинула инфоповод на пару статей, внезапно умерев. Всеволод Туманов наговорит вам ещё на пару, переживая её утрату. Работа девочки же заключается в том, чтобы раздобыть телефоны всех «нюсьмейкеров» и дозвониться до каждого. Исключая теперь уже Ольгу.

С выполнением просьбы я протянул до вечера. Во-первых, хотелось сформулировать что-то небанальное. Друзья и коллеги так часто уходят, что уже можно выучить один и тот же текст и только менять в нём имена. Но про Ольгу хотелось сказать что-то незатёртое. Она действительно была яркой актрисой. Не певицей, нет, певицей, да простит она меня, Оля была посредственной. Но актрисой талантливой. И два наших с ней спетых дуэта держались на моём вокале и её актёрском мастерстве.

Во-вторых, я не хотел этим заниматься при Саше. Я стараюсь держать её подальше от любых прощально-поминальных историй, потому что её они угнетают даже сильнее, чем меня. Я потихоньку смиряюсь с тем, что время истаивает. В конце концов, это естественно. Саша мириться не собирается. Она готова биться так, как будто всерьёз полагает, что битву можно выиграть. В число врагов записаны не только мои болезни и возраст, но и всё, что отмечает ход времени, и похороны друзей в начале этого списка.

И я не хочу её нервировать. Мне гораздо проще весь день игнорировать навязчивые напоминания журналистки, дождаться вечера, того часа, когда Саша начнёт убирать со стола и мыть посуду после ужина, выйти в сад и записать голосовое сообщение.

— Ольга была прекрасной актрисой, настоящим пассионарием, яркой звездой на эстрадном небосклоне, и мы будем вспоминать о ней. Как сказал Сэлинджер, настоящая любовь — это когда любишь человека, как Господь Бог, и мы будем любить Ольгу именно так.

Получилось немного пафосно, но ситуация пафос предполагает. Зато цитата ввернулась к месту, и люди, прочитав «Комсомолку», подумают, что Туманов ещё неплох, Сэлинджера цитирует.

— Так себе любовь получается, — раздаётся насмешливый голос.

Саша закончила с посудой быстрее, чем я ожидал. Садится на крыльцо, поддёрнув армейские брюки с огромными накладными карманами, достаёт сигареты и зажигалку. Не идёт ко мне под навес, чтобы не дымить в мою сторону. Дым всё равно до меня долетает, но я никогда об этом не говорю, потому что мне нравится запах табака. Потому что я сам сейчас с удовольствием бы затянулся, пусть даже её слабенькими сигаретами.

— Если по Сэлинджеру, — продолжает Саша. — Потому что Господь Бог людей не любит. Он посылает им потопы и пожары, войны и эпидемии, неизлечимые болезни и постоянные страдания. Это не любовь, это абьюз чистой воды.

— Ты пессимистка, Сашенька. Бог посылает нам любовь, счастье, возможность путешествовать и любоваться красотой нашей планеты. Верных друзей и радость творчества. Он исполняет наши желания, если хорошенько попросить.

— Я реалистка. А ваш Сэлинджер или безмозглый романтик, писавший ванильные сказки, или циничный лжец, знавший, что врёт, но успешно зарабатывавший на доверчивых читателях деньги. Кто там опять умер?

Ну да, кого я пытался обмануть? Она столько лет провела, наблюдая за мной, делая далекоидущие выводы по какой-нибудь ерунде: интонациям в интервью, походке на видеозаписи или взгляду на фотографии, — а потом отточила этот навык при близком общении, что её не проведёт даже весь мой актёрский талант.

— Оля Смирнитская. Мы с ней пели «Август, прощай» и… Как же её…

— «Вечер в Париже». Хорошая тётка была, — кивает Саша.

Я, признаться, удивлён. От Саши редко можно услышать добрые слова в адрес моих партнёрш по сцене. В этом они весьма похожи с Зариной Аркадьевной. Впрочем, не только в этом.

— Что? Я помню дуэт на вашем пятидесятилетии. Она так красиво с вами танцевала, таким сдержанно-интимным жестом к вам прикасалась. Сыграли любовь так сыграли, не перейдя грань пошлости. Достаточно, чтобы все зрительницы могли пофантазировать, что было бы дальше, но не показали это «дальше» в лоб. В общем, не Воля, которая к вам на коленки залезла…

— Ты когда-нибудь угомонишься с Волей? Случайный эпизод, я давно о нём забыл.

— Зато я помню. Так что теперь? Полетим на похороны?

Спокойно так спросила, как о планах на завтра. Никак не могу понять, эта алертность, появившаяся в ней, готовность в любой момент поехать со мной куда угодно, хоть на Крайний Север, вопреки собственным желаниям и привязанности к дому, — это привычка, выработанная жизнью рядом с артистом, ещё одно проявление преданности или тоже борьба? Саша старательно не пускает в мою, да и свою жизнь никакие ограничения, кроме жизненно необходимых, связанных с диабетом и астмой. Она готова костьми лечь, но организовать поездку в Москву на съёмки или в какую-нибудь тьмутаракань на концерт, если я об этом заикнусь. Хотя поначалу была против, была уверена, что поездки гробят моё бесценное здоровье. А потом поняла, что всё ровно наоборот. И, кажется, стала бояться, что рано или поздно поездки станут невозможными. Что однажды я сам скажу, что слишком стар и болен, чтобы покидать Прибрежный. Вот чего боится бесстрашная доктор Тамарина.

Я качаю головой:

— Не поедем, Сашенька. Я просто дал комментарий «Комсомолке». Мы не настолько близко дружили, а ездить в Москву на похороны слишком грустно. Ты докурила? Пойдём спать.

Я не успеваю подняться, как телефон пищит, привлекая внимание.

— Ну что ещё? Что-о-о?

— Что? — интересуется Саша, кидая окурок в специально прилаженную для этого банку. — «Комсомолка» просит вас записать коротенький видосик? Голосовухи им мало?

— Как ты догадалась? Только не «Комсомолка». Это уже с Первого канала. Они будут передачу памяти снимать. Бессовестные, хоть бы на часы посмотрели.

Саша закатывает глаза:

— Ничего не меняется десятилетиями. Но, может, и к лучшему. Как-то я разлюбила перемены. Скажите им, что завтра запишете, с утра.

— Да не буду я ничего записывать! Знаешь, какой ужас получается, если телефоном себя на видео снимать!

— Ужас получится, если вы сами себя снимете фронталкой. А если я вас сниму, красиво будет. Но утром, при дневном свете, причёсанного и побритого.

Я машинально провожу рукой по подбородку. Подбородок колется. Раньше я брился дважды в день, утром и перед вечерним концертом, чтобы щёки не отливали синевой под софитами. Как будто в другой жизни…

Саша стоит на крыльце, ждёт, пока я зайду, чтобы потушить свет под навесом. В доме пахнет облепиховым чаем, который она поставила завариваться, уходя курить, табаком, запах которого она не чувствует, и любовью, которая живёт под крышей этого странного, слишком скромного для артиста Туманова дома. Любовью тоже странной, крепко замешанной на страхе одиночества, причём с обеих сторон. Но тем не менее.

— Сашенька, а печеньки у нас остались? Лимонные?

Она уже шуршит пачкой на кухне. Я даже не сомневаюсь, что у неё запас этих печенек на месяц вперёд. И она принесёт мисочку в постель, поставит вместе с чашками прямо на простыню и даже не заикнётся о возможных крошках. Чем выгодно отличается от Зарины Аркадьевны.

***

Наши дни в Прибрежном похожи друг на друга, и мне до сих пор трудно привыкнуть к этой размеренной неспешности нашей жизни. С моего поступления на службу в Росконцерт и до самого приезда на Алтай я жил по жёсткому расписанию, постоянно куда-то спеша: с одной съёмки на другую, из аэропорта на вокзал, из Самары опаздывая в Сыктывкар. Да, Сыктывкар после нашей недавней поездки Сашенька будет долго вспоминать. Хотя, так разобраться, город как город. Это она пока запоминает поездки и концерты, а для меня они давно смешались в одну кучу под названием «работа». Тогда, выкраивая один-два дня между выступлениями, чтобы отоспаться, я мечтал жить как зарубежные коллеги. Петь два-три концерта в месяц, получать баснословные гонорары и всё остальное время развлекаться где-нибудь на вилле с красотками. Да, такие у нас, советских артистов, были представления о жизни западных певцов. И как-то забывалось, что, помимо нищенских гонораров, у нас есть жёны, которые наши мечты не одобрят. Но мы находили компромиссы, и пусть не на виллах, а в скромных гостиничных номерах какой-нибудь сочинской «Жемчужины» красотки всё же появлялись. Но мы продолжали пахать. И при Советах, и в перестройку, и в девяностые, и в нулевые. Пахали как черти, чтобы жить хотя бы прилично, чтобы купить какой-нибудь подержанный «мерседес», построить дачу, пошить концертный костюм. Потом «мерседес» был уже не подержанный, а новый, вместо дачи понадобился загородный дом, да и костюмы, сшитые на заказ, как-то подорожали. А график оставался всё тем же. Пара недель тишины в середине лета, чтобы вывезти наконец-то жён на море и побыть немного с ними, и новый виток гастрольного колеса.

И вот теперь в моём блокноте не пятьдесят записей в месяц, а в лучшем случае две. Можно было бы блокнот не вести, бумагу не переводить, два выступления я в состоянии запомнить. А всё остальное запоминает Саша: когда надо пить лекарства, сколько вчера был сахар, в каком месяце надо ехать промывать колено. Я бы предпочёл концерты.

— Доброе утро, Всеволод Алексеевич!

Саша заходит в комнату, чтобы закрыть окно, и замечает, что я проснулся. На ночь мы оставляем окна открытыми, а к девяти утра, когда становится жарко, закрываем, чтобы сохранить прохладу в доме, насколько это возможно, и без лишней необходимости не включать сплит-системы. Они легко провоцируют приступы, и я стараюсь держаться от них подальше. За что страдает от жары Саша? Вероятно, за свои сбывшиеся мечты.

— Хорошо спали?

Она продолжает мне «выкать» и называть по имени-отчеству. И, кажется, уже никогда не перестанет. Странная девочка. Сложная девочка. Моя девочка. Сказать ей, как я спал на самом деле? Как будто она не знает. Как будто я не знаю, что она просыпается каждый раз, стоит мне встать в туалет или просто потянуться за водой.

Сегодня я спал отвратительно. Сначала было душно, мне казалось, что приближается приступ астмы. Когда уже собрался разбудить Сашу и сообщить ей об этом, внезапно уснул. Проснулся около четырёх, всегда как по расписанию. Я могу отказаться от вечернего чая, полночи промучиться от жажды, но это ничего не изменит, в четыре утра всё равно придётся вставать. Так какой смысл над собой издеваться? Вернувшись, долго не мог заснуть, а когда уже начал задрёмывать, услышал тихий всхлип. И не удивился. Ничего нового. В моей теперешней жизни удручающе мало нового.

Саша часто плачет во сне. И совершенно не помнит об этом утром, если её не разбудить. Поначалу я будил, пытался успокоить. Шутил, что нет необходимости оплакивать меня раньше времени. Она соглашалась, вытирала слёзы, а потом, через пару ночей, всё повторялось сначала. Наконец я понял, что надо просто обнимать её, прижимать к себе и баюкать, как ребёнка. Тогда она успокаивается, а наутро ничего не помнит, считая произошедшее частью сна. А ещё лучше не давать повода её демонам. Вчера я повод дал своим дурацким комментарием на смерть Смирнитской. Саша поиронизировала над цитатой Сэлинджера, сделала вид, что всё в порядке, но её демонов не обмануть. Они только ищут повод появиться и напомнить о себе.

Так мы и живём. Я гоняю по ночам её демонов, она — моих. Хотя боимся мы, по сути, одного и того же — остаться в одиночестве и быть ненужными.

— Отлично спал, Сашенька. Что у нас сегодня на завтрак?

— А чего вам хочется?

Она присаживается на кровать, и по её взгляду я понимаю, что зря пытался соврать насчёт самочувствия. К счастью, у неё в глазах не жалость, нет. Жалости я бы не вынес. Сочувствие, озабоченность, тоска, но не жалость. Саша в принципе к жалости не предрасположена, особенно к людям. Слишком сильный характер, слишком недобрый характер.

И вопрос про то, чего мне хочется на завтрак, тоже неспроста. Обычно она заранее что-то готовит, и, когда я просыпаюсь, завтрак уже ждёт на столе. Исключение — такие утра, как сегодняшнее.

Я тянусь за телефоном:

— Проспал, да?

Половина десятого. Обычно я встаю в восемь.

— У нас есть творожная запеканка, но, если вам хочется чего-то другого, кухня принимает заказы.

— Запеканка вполне устроит. Только сюда не тащи, я встану.

— Конечно встанете, куда вы денетесь, — хмыкает Саша. — Тогда разогреваю и жду вас через пятнадцать минут. Побриться не забудьте. И берите свежую футболку, вчерашнюю я забрала в стирку.

— Нормальная ещё была футболка.

Я привычно ворчу, но уже встаю, иду к шкафу за футболкой. Саша молодец, она знает грань между необходимой заботой и раздражающей гиперопекой. Точно чувствует, когда нужно пнуть меня на кухню, а когда придётся нести завтрак в кровать и, отложив все свои планы, устраиваться рядом с книжкой или «волшебной говорилкой» и делать вид, что именно так и собиралась провести весь день. И, как бы ни хотелось поваляться подольше, сегодня я вполне в состоянии встать и изобразить хотя бы подобие того человека, которым она восхитилась однажды и на всю жизнь. Концертный костюм и бабочку не обещаю, но свежую футболку надеть могу.

Утром главное — пережить первый час. То есть встать с кровати, умыться, побриться и расходиться. Потом начинаешь чувствовать себя значительно лучше, руки держат, ноги ходят, и всё остальное тоже начинает тебе подчиняться. Но первый час — это катастрофа.

— Какие у нас планы на сегодня? — интересуюсь я, усаживаясь за стол.

Саша ставит передо мной чашку кофе и тарелку с творожной запеканкой, щедро политой сметаной.

— Ну, если вам кто-нибудь не позвонит и не выяснится, что прямо сейчас надо лететь во Владивосток и петь для славных тружеников чего-нибудь, то я планировала заняться садом, — хмыкает Саша.

Я качаю головой:

— Да кто в июне позвонит? На какие-то звонки и предложения можно надеяться не раньше сентября. Раньше лето заполнялось фестивалями, а теперь…

— А теперь из фестивалей остался один «Славянский базар», — продолжает Саша, кивая. — А мы с вами его не любим.

Вообще-то я хотел сказать, что теперь меня на молодёжные фестивали не зовут. А на «Славянском базаре» не любят меня, потому что однажды я провернул одну историю со своей протеже, которой срочно потребовалось лауреатство международного конкурса… Ну да неважно. Сашенька прекрасно осведомлена, но слегка меняет акценты, чтобы я был Д’Артаньяном, а все остальные… неприличное слово, которое я при Сашеньке не говорю.

— И что нужно сделать в саду? С травой же разобрались.

В этом году пришлось нанимать косильщика. Ещё два года назад я сам брался за триммер, а сейчас даже представить сложно такой трудовой подвиг в своём исполнении.

— Да по мелочи. Инжир надо спилить, он замучил уже. А то вымахает за год, потом не справимся. Я сама, вы не беспокойтесь. Я ж для этого дела пилу заказала, на аккумуляторе.

— Ещё не хватало! Деревья ты будешь спиливать! А коня тебе не купить? Избу не поджечь?

Саша хихикает, но соглашается доверить ответственное дело мне. Инжир дикий, растёт в здешних краях как сорняк, за пару лет вымахивает в огромное дерево. Вовремя не спилишь — потом замучаешься. Он ещё и культурные растения выдавливает. А плодоносит мелкими несъедобными плодами, которые осыпаются раньше, чем успевают созреть, и потом гниют в траве. Мало радости.

Да, сказал бы мне кто в Москве лет двадцать назад, когда мы с Зариной пытались вырастить на загородном участке хоть что-то, кроме банальных яблок и груш, какой-нибудь грецкий орех хотя бы, что я стану считать инжир сорняком, ни за что бы не поверил. Но в Прибрежном совершенно другая природа и совершенно другое к ней отношение у местных жителей. Здесь никто не пляшет с бубном возле каждого кустика, а надоевшее или не слишком полезное дерево, даже экзотическое, легко спиливают, чтобы посадить что-то новое.

— Давайте я вам на Ютубе инструкцию открою к пиле, — предлагает Саша, когда мы, закончив с завтраком, выходим в сад.

— Зачем? Что я, первый раз в жизни пилу вижу, что ли? Иди вон лучше яблоки собери. Уже половина попадала, тоже гнить начнут сейчас. Для чего, спрашивается, яблоню сажали.

— Так не мы сажали, — замечает Саша. — Они мелкие и червивые, просто так не поешь. Что с ними делать?

— Компотик свари.

Говорю, а в мозгу срабатывает сигнал тревоги. Каждый мужик, проживший долгую семейную жизнь, знает, как опасны подобные рекомендации. Если супруга замучена бытом или твоим долгим присутствием дома, вполне можно получить отповедь в стиле «Сам и свари! Может, тебе ещё омаров запечь?». По крайней мере, Зарина Аркадьевна легко могла ответить примерно так.

— Да можно и компотик, — соглашается Саша. — Только у нас яблок примерно на дождевую бочку компотика. Весь посёлок напоить можно. Ладно, идите пилите, а я что-нибудь придумаю.

Тут можно было бы подумать, что мне на старости лет досталось святое создание. В качестве компенсации за законную мегеру. Но нет, Сашенька, конечно, Зарине Аркадьевне в стервозности уступает, но только в силу возраста и недостатка опыта. Просто ко мне она относится совершенно иначе, чем ко всему остальному миру. Я могу попросить компотик, циркулярную пилу и луну с неба, и Саша пойдёт это всё добывать по списку, не сказав и слова поперёк. И меня всё ещё чертовски пугает её собачья преданность. Потому что собачья преданность предполагает огромную ответственность «хозяина». И будешь ты последней сволочью, если обидишь или бросишь того, кто тащит тебе тапки в зубах и луну с неба. И когда на тебя каждый день смотрят как на божество, приходится как-то соответствовать. Хотя бы пытаться.

С инжиром я справляюсь быстро. Спилить дерево легко, больше возни потом со спиленным стволом. Целиком его нам с Сашей не вытащить, да и куда? Запихать в мусорный контейнер дерево? Поэтому приходится разрезать на кусочки, которые потом пойдут на дрова для мангала. Пока всё распилил, пока сложил аккуратной горкой под навесом, сто потов сошло. И стоило свежую футболку надевать? Теперь опять переодеваться, но сначала в душ.

Зашёл в дом, заглянул на кухню. Саша колдовала над кастрюлей.

— Поставила вариться, Всеволод Алексеевич. Через часик будет готов.

— А там одни яблоки? Из одних яблок невкусно будет.

— Нет, ещё вишню добавила.

— Сухофруктов бы ещё, — советую я и опять чуть не прикусываю язык.

Зарина Аркадьевна мне бы тот компот на голову вылила. Чтоб меньше советов давал. А Саша задумывается:

— Сухофруктов нет, надо купить. Урюк есть, в вашей мисочке в гостиной. Вы не доели вчера. Тащите сюда.

Инициатива всегда наказуема. Тащу ей миску с урюком и орешками, которые грызу вечерами перед телевизором. Орешки мне возвращают назад, а урюк Саша ссыпает в кастрюлю.

Задумчиво смотрит на меня, на содержимое кастрюли. Пробует, качает головой:

— Вы правы, без сухофруктов вкуса нет. Просто сладкая вода какая-то. А тащите-ка ещё виноград. Его всё равно никто не ест.

Виноградом сосед поделился, у него огромный виноградник для домашнего виноделия. Пробовал нас вином угощать, но мы соврали, что не пьём ничего крепче кефира. Саша слишком брезглива для домашнего вина, а у меня от такого угощения сахар улетит в поднебесье. Хорошо, если не вместе со мной. Поэтому сосед носит виноград. Которым мне тоже лучше не увлекаться.

Я приношу Саше тарелку с тёмно-лиловыми кистями, и Саша, не задумываясь, отправляет их в кастрюлю.

— Все женщины у плиты чем-то похожи на ведьм, — комментирую я. — Вы не готовите, вы колдуете. Саша, это всего лишь компот. Не надо смотреть на него, как на врага революции.

— Я на всех смотрю, как на врагов революции. Кроме вас. А он пока не оправдывает моих ожиданий и затраченных усилий. Вы с инжиром справились?

— Да, мой генерал. Он пал в неравной борьбе. Могу я взять увольнительную и отправиться в душ?

— Идите, родина вас не забудет, — хмыкает Саша.

***

Наш обычный день наполнен какой-то детсадовской ерундой: компотами и запеканками, вознёй в саду и тихим часом после обеда, поиском интересных телепередач и обсуждением цен на малину или черешню. Но всё это только видимость, иллюзия, за которой мы прячемся от того, что не хочется лишний раз обсуждать. Но оно всё равно напоминает о себе очередным звонком из Москвы или выпавшей из альбома фотографией. И мы как-то враз становимся серьёзными и превращаемся в двух взрослых людей: пожилого артиста и его помощницу.

Как-то в одной из поездок я представил Сашу своим директором, она возмутилась. Мол, роль Рената должна остаться за Ренатом. В её сознании директор чётко ассоциируется именно с ним, хотя до Рената у меня было три или четыре администратора. Но их Саша не застала. Для неё директор — это злобный цербер, охраняющий покой господина артиста. То, что она с успехом выполняет ту же роль, Сашенька чаще всего не замечает. К счастью, с Ренатом они подружились. Мне удалось их подружить. Признаться, не такое это лёгкое занятие — социализировать Сашу. Она заранее негативно настроена к людям, и нужно потрудиться, чтобы завоевать её расположение. А мне приходится выступать гарантом, что человек её не обидит. Иногда мне кажется, она до сих пор боится, что Ренат вышвырнет её из кулис или вообще из концертного зала. Боюсь даже представить, что он натворил в прошлом на самом деле и что сверх того показалось Саше. Но теперь они вместе курят у служебных входов, вместе составляют программы особо важных концертов, вместе орут на организаторов, которые не предоставили мне достаточно мягкое кресло под задницу и сырную нарезку. Отличная пара.

Но вернёмся к фотографии. Она выпадает из альбома, когда Саша протирает на полке пыль. Неугомонное создание, она считает, что одна ускользнувшая от её тряпки пылинка способна вызвать у меня приступ астмы. И если мне тяжело дышится, она затевает уборку. Конкретно сегодня мне тяжело дышится от тридцатиградусной жары, помноженной на влажность и духоту. И если в ближайшие пару часов не начнётся дождь, приступа не избежать.

Фотография пикирует на пол, Сашка подбирает её, рассматривает с таким сложным выражением лица, что мне тоже становится интересно. Это мой альбом. Точнее, подаренный мне с моими же фотографиями. Пару месяцев назад снимали какую-то идиотскую передачу, для которой и делался альбом. Суть заключается в том, что герой программы сидит, листает страницы и предаётся воспоминаниям. Скука смертная, потому что приходится врать и изображать энтузиазм, рассказывая одни и те же байки в сто пятидесятый раз. Ну а что я должен рассказывать? Вот фотография с моим классом. Двадцать пять бритоголовых мальчиков в одинаковой форме и с одинаково испуганными взглядами. Что вы хотите услышать про школьные годы чудесные? Особенно с учётом, что я почти ничего не помню. Я могу повернуть историю в любую сторону. Могу рассказать, как стояли в очереди в школьной столовой за кусочком хлеба с маслом, и все зрительницы будут рыдать, жалея несчастного послевоенного ребёнка. Могу рассказать, как лазили по пожарным лестницам и бегали по крышам наперегонки, не боясь разбиться насмерть. И зрительницы будут качать головами, вздыхать и опять всё списывать на послевоенные годы, на слишком занятых восстановлением страны родителей. А могу рассказать, как два малолетних идиота, я и мой приятель, чьё имя я тоже уже забыл, решили проверить, действительно ли кошка всегда приземляется на четыре лапы, если скинуть её с третьего этажа. Надо ли продолжать эту историю?

И так с каждым снимком. За пятьдесят лет публичности я прекрасно изучил, как управлять эмоциями аудитории. И мне скучно. Я больше не хочу этого делать, я не хочу вызывать никакой реакции, мне неинтересно листать альбом с заезженными снимками из Интернета и рассказывать одно и то же. А рассказать что-то новое, что-то настоящее, ранее не озвученное, — значит кинуть кость журналистам и злым языкам в комментариях. И завтра получить три сотни скандальных статей, выдуманных из любой ерунды. Мне по большому счёту плевать, но зачем? И Саша расстроится. Она хоть и декларирует, что не интересуется прессой, всё равно следит за всем, что обо мне пишут и даже говорят. Боюсь представить, сколько прекрасных бабушек, счастливых жён и матерей ангелочков, оставивших недобрый комментарий по моему поводу в социальных сетях, потом мучились от поносов, ломали каблуки и оказывались облитыми грязью от проехавшей мимо машины — и недоумевали, кто ж их сглазил-то и за что.

Словом, подаренный альбом меня ни капли не заинтересовал, я сунул его на полочку и даже отправил бы в мусорку, но Саша не дала. И теперь мне любопытно, что за фотографию она рассматривает. Мне приходится встать и подойти, по выражению Сашиного лица я понимаю, что на вопрос она отвечать не захочет, просто сунет снимок в альбом и продолжит уборку. А теперь, когда я стою у неё за спиной, уже и спрашивать не надо.

— А, свадебная, — хмыкаю я. — Сашенька, ну уже ревновать несколько поздно.

— Да ну вас, — фыркает Саша. — Я давно спросить хотела. А чего у вас вид такой пришибленный на этом снимке? Да и Зарина Аркадьевна не блещет оптимизмом. Вам обоим туфли жмут, что ли?

— Зарина Аркадьевна считает, во сколько обойдётся банкет, — ухмыляюсь я. — А я прощаюсь с холостяцкой жизнью и обдумываю пути отступления.

— Серьёзно? А зачем тогда всё затевали? Вроде ж не по залёту, как часто бывает.

— Ну, Сашенька, в то время беременность была не единственным поводом для свадьбы. Родители Зарины не приветствовали отношения без брака, мягко говоря. А на меня уже давили в Росконцерте. Советский артист должен был быть женат. Потому что неженатого артиста на гастролях ничего не сдерживает, начинается разврат. Так считали наши руководители.

Саша хмурится. Кажется, ответ её не слишком-то удовлетворил.

— Прекрати, — вздыхаю я. — Ты же знаешь, я любил Зарину. Просто мужчины не так трепетно относятся к свадьбе, как девушки. Для них это окончание свободной жизни, а не какое-то неземное счастье, маячащее впереди.

— Тем более если счастье уже случилось до свадьбы, — хихикает несносное язвительное создание.

У неё странное отношение к Зарине. Конечно, она ревнует, не может не ревновать. Не к сегодняшней Зарине, а к той жизни, которую мы с моей женой прожили. Она до сих пор не понимает, как мы пришли к тем отношениям, которые были у нас с ней в последние годы совместной жизни. Но не дай бог высказаться при Саше в негативном ключе о моей супруге. Она приравняет это к выпаду в мой адрес. Мне, кстати, тоже нельзя плохо говорить о Зарине. В случае конфликтной ситуации Саша чаще всего встанет на сторону моей жены. Я до сих пор не понимаю, это в целом женская солидарность или совпадение двух стервозных характеров. А ещё для Саши очень важно знать, что мы друг друга любили. Что она, Саша, не обманывалась долгие годы, любуясь нашими совместными фотографиями и передачами, где мы вместе. Хотя Саше, как никому другому, известно, с кем я встречался в те же годы, к кому ездил «на гастроли» и кого возил с собой. Как это всё укладывается у неё в голове, я даже не хочу представлять.

— Она звонила, кстати, — вспоминает Саша, убирая фотографию в альбом. — Пока вы с инжиром возились. Говорит, в Москве дубарь, восемнадцать градусов. И дождь льёт третий день подряд. Нам бы сейчас так, да?

Я рассеянно киваю. Они теперь перезваниваются, переписываются, ходят друг к другу в гости, когда мы в Москве. Иногда могут поехать погулять без меня. Когда я говорил, что Саше нужны друзья, я точно имел в виду не свою супругу. С другой стороны, друзья — это люди, с которыми у тебя много общего. Если весь Сашин мир — это я, с кем ещё у неё так много общего, как не с моей женой?

— Включи сплит-систему, — прошу я. — Совершенно нечем дышать.

Саша хмурится, но просьбу исполняет. Я вздыхаю и возвращаюсь на свой диван искать, что интересного показывает сегодня телевидение. Последнюю фразу о том, что стоило бы согласиться на съёмки в новом сезоне «Голоса» и провести август в Москве, я не озвучиваю. Потому что сам не уверен, что было бы лучше: душный павильон «Мосфильма» и изнурительные дубли или адская жара и лютая тоска от ничегонеделанья в Прибрежном.

***

Приступ астмы, маячивший где-то ещё с ночи, всё-таки догоняет меня под вечер. Дыхание перехватывает резко в тот момент, когда я нагибаюсь за упавшими очками. Воздух заканчивается мгновенно, как будто кто-то перекрыл кран. Я начинаю кашлять, заранее зная, что это бесполезно. Откашлять астму не получится, да и руками скрести по горлу и груди бессмысленно. Но руки всё равно скребут, а ноги сами подгибаются. Хорошо, что здесь мягкий ковёр. Народный артист Всеволод Туманов в коленно-локтевой позиции на ковре, пытающийся выкашлять собственные бронхи. Хорошо, что здесь нет журналистов с НТВ.

Саша появляется в ту же секунду со шприцем и спиртовой салфеткой. У неё всегда лежат уже заряженные шприцы по всем комнатам. Но так, чтобы не попадались на глаза. В тех ящиках, в которые я не полезу. Как будто я не знаю. И таблетки у неё по всем карманам, но сейчас таблетки уже поздно глотать. Их надо было пить утром, когда появились первые признаки надвигающегося удушья. Сейчас поможет или гормональный ингалятор, или укол.

Мне стоит усилий протянуть Саше руку, с остальным она справляется сама. Быстро, чётко, точно зная расположение вен, попадая легко и практически безболезненно с первого раза. Зарина, когда я объяснялся с ней, собирая вещи, в порыве присущего ей цинизма заметила, что нанять медсестру было бы проще, чем переехать в Прибрежный, бросив привычную жизнь. Но даже если отринуть всё остальное, ещё ни одна встретившаяся мне медсестра не колола так виртуозно, как Саша.

— Я ведь спрашивала, — с тихим укором говорит Саша, протирая пострадавшую руку салфеткой. — С утра же всё понятно было.

— Что… тебе было… понятно? — огрызаюсь я. — Духота… На улице… парилка.

Самое сложное, когда тебе плохо — не срываться на том, кто рядом. А рядом всегда Саша. И сорваться на неё, считающую тебя персональным богом, последнее дело.

— Сейчас сладкой водички принесу.

Она не обижается, мне она простит что угодно. Вздумай я, например, распустить руки, чего никогда даже представить себе не мог, но тем не менее, она и это стерпит. Не из покорности русской женщины, вот чего в Сашке ни грамма, так это покорности. И любой другой человек, любого пола, получит от неё отпор даже за косой взгляд. А мне в её картине мира можно всё. Именно поэтому я контролирую себя с ней в два раза сильнее. Зарина уже интересовалась, что случилось со мной на старости лет и не подрастерял ли я характер вместе с потенцией. Пускаться в объяснения я не стал, а потом она и сама всё поняла.

— Да подожди… Сейчас отпустит… Пойдём чай пить.

После приступа всегда падает сахар. Тело покрывается противным холодным потом, начинают мелко дрожать руки, голова плохо соображает. Саша прекрасно знает все симптомы, можно не объяснять. Но мне хочется всё же попить чаю с чем-то сладким, сидя как человек за столом, а не на корячках в гостиной. Встать бы ещё теперь… Колено плохо слушается, интервалы между его обслуживанием всё короче. Рано или поздно придётся менять сустав, и Саша это знает. Она уже обсуждала варианты с кем-то из своих бывших наставников, я случайно подслушал телефонный разговор. И я боюсь даже думать об этом. Полгода реабилитации в лучшем случае, учитывая мой диабет — намного больше. Не факт, что я смогу обходиться без трости. А сколько придётся пережить девчонке? В конце концов, если я не проснусь после наркоза, я просто отмучаюсь. А что будет с ней?

Вопрос, что будет с ней, один из основных, отравляющих мне существование. Когда Зарина Аркадьевна интересуется, не мучают ли меня по ночам кошмары и не боюсь ли я чертей, которые будут меня жарить в аду за Сашу, я честно отвечаю, что нет. Я не совращал ребёнка, я дал взрослой женщине то, о чём она мечтала, какой бы странной эта мечта ни была. Всё, что между нами происходит, происходит по обоюдному согласию двух, я надеюсь, ещё вменяемых людей, пусть и с огромной разницей в возрасте. А вот чего я по-настоящему боюсь, так это того, что потом, после меня, Саша не справится. Не захочет справляться. Я пытаюсь ей внушить мысль, что впереди у неё ещё длинная жизнь, которую нужно будет прожить счастливо, в том числе и ради меня, ради моего спокойствия. Потому что ради себя она точно ничего делать не станет. Я даже пытался её убедить, что ей придётся сберегать память об артисте, потому что больше некому. Музеи, творческие вечера, архивы, вся эта пафосная дрянь, покрытая пылью и нафталином. Которая мне на хрен не сдалась, но я же понимаю, что Саше понадобится дело. Ей требуется великая миссия, обязательно связанная со мной, и сохранение памяти как раз годится как отходной во всех смыслах вариант. Но разговор на эту тему пришёл к тому же результату, что и другие мои попытки, — к слезам. Она ещё и обижается, если я заговариваю о будущем. Считает, что я сдаюсь, что не хочу бороться. А я просто понимаю, что битву всё равно не выиграть ни одному ныне живущему. Вопрос только в продолжительности битвы.

Саша стоит, протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. Наивная девочка, я тяжелее в два раза. Если я по-настоящему обопрусь на неё, то просто повалю на пол. Приходится как-то изворачиваться, опираясь на кресло, так удачно стоящее рядом. Иногда тошно от собственной немощности. Это только Саше старость кажется чем-то благородным. Старость унизительна. Нет ничего приятного в осознании себя стариком. Ужасно, когда смотришь в зеркало на проваленные щёки и опущенные веки, а помнишь симпатичного парня, на которого девчонки вешались пачками. И который мог этих девчонок пачками… А теперь в арсенале только руки. Хорошо хоть они ещё не отказывают и много чего умеют. И спасибо, что Саша многого не требует. Но уж я-то знаю, как должен выглядеть нормальный секс. А то, что происходит между нами, это акт милосердия. С обеих сторон.

— Ну пойдём. — Встав, я опираюсь на её плечо. — А у нас что-нибудь вкусное к чаю осталось?

— Тортик есть в морозильнике. Шоколадный чизкейк.

— В морозильнике! Пока растает, я уже в диабетическую кому рухну.

— Не шутите так, пожалуйста, — просит Саша. — При нашей жаре он оттает через десять минут, пока я заварю чай.

— Вообще-то чай в этом доме завариваю я.

— В обычной ситуации. Сегодня считайте себя наказанным. Просила же заранее говорить, если чувствуете себя неважно. Ну я же тоже не могу постоянно к вам лезть с расспросами, навязывать лекарства.

— Личные границы? — усмехаюсь я.

Саша серьёзно кивает:

— Именно. Садитесь. Вам с мятой?

Из морозильника появляется шоколадный чизкейк, припрятанный как раз для таких случаев. Саша возится у плиты. Пахнет мятой и шоколадом. Саша открыла окно, чтобы мне легче дышалось. Уже стемнело, из окна тянет лёгким ветерком. Может быть, ночью всё-таки пойдёт дождь. Цикады поют. Чёрт его знает, какое нас с ней ждёт будущее. Но сейчас наше счастье выглядит именно так.

Стерволето

— Я же говорю, это отличное предложение! Ну серьёзно, ты вспомни, когда ты последний раз выступал в Петербурге?

Ренат говорит так настойчиво, как будто уже договорился, взял задаток и успел его потратить. Других вариантов, почему он так хочет, чтобы я выступил на этом странном мероприятии, у меня не было. Ну серьёзно, где я и где молодёжный фестиваль?

— Этой зимой.

— Что зимой? — не понял Ренат.

— Этой зимой я выступал в Петербурге. Не с сольным концертом, с несколькими песнями в сборном концерте, но тем не менее.

— Не считается. Всеволод Алексеевич, ну миллион за сорок минут…

— Позора, — добавляю я. — Впрочем, даже сорок минут позора — не проблема для звезды. Миллион, говоришь…

Реальность такова, что будь ты трижды легендой, разменяй ты девятый десяток, а деньги зарабатывать нужно. Пенсии, которая положена мне от государства, не хватит даже на инсулин. Хотя с надбавкой за звания… На инсулин, возможно, хватит, но за иглами для дозатора уже придётся идти на поклон в поликлинику. Разумеется, у меня есть накопления, и весьма существенные, но, если в течение нескольких месяцев я только беру с банковского счёта и ничем его не пополняю, появляется неприятное чувство тревоги. Не за себя, я вас умоляю. Мне заработанного хватит до конца дней. За Сашу.

Большую часть жизни я тревожился за Зарину, которая всегда, с самого дня свадьбы, была на моём обеспечении. Я сам решил, что женщина, живущая рядом со мной, работать не должна. Но моё решение означало ещё и то, что я обязан позаботиться о безбедном существовании для нас обоих. Как бы трудно ни было в девяностые, свой долг я выполнил, Зарина никогда не знала ни в чём нужды, а сейчас имеет запас недвижимости, украшений и счёт в банке. Квартира на Арбате, если (когда) со мной что-то случится, тоже останется за ней. Сможет сдавать, если совсем обнищает.

Но теперь есть Саша. Которая тоже по моей воле лишена профессии. Сколько лет у неё уже не идёт стаж? Как она потом будет объяснять, почему вдруг перестала работать? Кто возьмёт её, такую сложную и колючую, с прерванным стажем, на хорошую работу? Вряд ли после меня её характер станет лучше. Да и что там зарабатывают врачи, это же слёзы… Саша не любит подобные разговоры, но я-то взрослый человек, я понимаю, как устроена жизнь.

Словом, если мне предлагают положить на счёт миллион, не слишком утруждаясь, я не отказываюсь. Поэтому я слушаю Рената, держа телефон на расстоянии, чтобы Саша тоже слышала.

— Громкую связь можно включить одной кнопкой, — ворчит она. — Куда? В Петербург? Улица? Ну, там сейчас не жарко, не холодно, почему не поехать?

— Так объясни мне, что за фестиваль и как я вписываюсь в его формат, — требую я, но больше для вида.

Ренат подробно расписывает. Какое-то сугубо молодёжное мероприятие, стереомузыка. Меня зовут на роль экзотической зверушки. Кто сказал, что динозавр — не экзотическая зверушка? Вряд ли моё имя в афише поможет организаторам продать больше билетов, но зато гарантирует больше упоминаний в СМИ и автоматическое согласование площадки с властями. С этим в последнее время у многих проблемы, и какой-то непонятный фестиваль после подтверждения моего участия сразу становится серьёзным, заслуживающим одобрения мероприятием.

— Ты мне гарантируешь, что я не буду там выглядеть старым идиотом среди малолеток? Ну-ну… А размещение? А ты едешь? Хм… Нормально ты устроился. Ладно-ладно, соглашайся. Для Саши не забудь проходку сделать.

— Забудешь про неё, — хмыкает Ренат. — Я ещё жить хочу, и желательно без инвалидности. Перезвоню, Всеволод Алексеевич. Собирайте чемоданы.

Я кладу трубку, задумчиво смотрю на Сашу:

— Ну вот, я обещал показать тебе летний Санкт-Петербург. Жить будем во дворце, правда, на Крестовском острове, далековато от центра и без знаменитых покойников. Ну, если со мной ничего не случится, конечно.

— Да ну вас с вашими шутками, — рычит Саша.

Нормальные шутки, в соответствии с возрастом. Просто я знаю, что Саше нравится «Англетер». И если не иронизировать над моим положением, дорога либо в окно, либо в маразм. А мне ни туда, ни туда не хочется.

— Ренат с нами едет? — уточняет Саша и, получив мой отрицательный ответ, качает головой. — Ну, пойду погуглю, что за фестиваль такой.

— Погугли, продают ли на этом фестивале алкоголь, и если да, то в какой таре. Не придётся ли уклоняться от банок и бутылок, если молодёжи репертуар покажется слишком скучным.

Я всё ещё шучу, но Саша юмор не считывает:

— Пусть только попробуют.

Мне иногда интересно, что она будет делать, если кто-то действительно попытается причинить мне вред. Кинется убивать? Маленькая, хрупкая. Всё, что у неё есть, это стальной характер и решимость действовать. Впрочем, иногда этого достаточно. Но я постоянно боюсь, что однажды она нарвётся на неприятности, а меня не окажется рядом. Или у меня не хватит сил её защитить. Нахамит кому-нибудь в тёмном переулке, например. А от меня толку… Старый дед, который рассыплется от одного хорошего удара под дых. И эта задиристая мелюзга.

Впрочем, мысли потекли в каком-то странном направлении. Мы едем в культурный город, с не менее культурной молодёжью. Если в меня чем-нибудь и кинут, то скорее веером или нотным сборником классической музыки. Петербург всё-таки.

***

Я люблю летать с Сашенькой. Ну, начнём с того, что я в принципе люблю летать и ездить на поездах, люблю быть в движении. Мне нравится выезжать на гастроли с ощущением, что тебя где-то ждут, что ты нужен. Люблю, когда встречают, сопровождают, радуются твоему появлению. Разумеется, всего должно быть в меру. Трудно любить гастроли, когда они у тебя девять месяцев в году, свою удобную кровать нормальный человек любит больше. И когда ты боишься, что какой-нибудь провинциальный городок с медициной на уровне девятнадцатого века станет последней твоей остановкой, тоже гастролировать не очень приятно. А в последние годы до встречи с Сашей этот страх меня не покидал. Но сейчас, когда мы выезжаем раз-другой в месяц, в спокойном темпе и друг с другом, для нас обоих гастроли стали в разы приятнее. Я не боюсь попасть в чужие непрофессиональные руки или вовсе остаться без медицинской помощи, а Саша не мыкается по дешёвым гостиницам, не стоит в агрессивной толпе на городских праздниках и не боится, что её прогонит злой Ренат.

Но особое удовольствие в наших поездках — это наблюдать, как Сашенька привыкает к комфорту. А она упорно старается не привыкать. К удобному креслу в бизнес-классе, к любезности стюардесс, к приветственному бокалу шампанского, который я заставляю её пить, чтобы она хоть немного расслабилась. К нормальной еде и человеческим условиям. И дело не только в том, что она меня сопровождает. Я сознательно хочу, чтобы она чувствовала себя уверенно в том мире, в который попала. Я видел достаточно молодых барышень, выбивавшихся в дамки благодаря одной удачной сделке, где в качестве товара то, что может предложить любая барышня, но не любая захочет предлагать. Наблюдал, как быстро они обретают уверенность в собственной уникальности, уже через неделю начиная хамить обслуживающему персоналу, требовать устриц и смотреть на всех вокруг с презрением. Это одна крайность. Саша постоянно сваливается в другую, норовя постоять в сторонке, делая вид, что она здесь по какой-то случайности. Я пытаюсь добиться золотой середины.

— Ты пытаешься воспитать из неё меня, — как-то заметила Зарина Аркадьевна.

— Считаешь, что я не прав?

— Считаю, что случай запущенный, ты один не справляешься, — хмыкнула моя жена и взялась помогать.

Надо признать, у неё получается лучше.

Итак, мы летим в Санкт-Петербург лучшими отечественными авиалиниями. Я жую двойную порцию орешков, свою и Сашину. Саша пьёт второй бокал шампанского. Обмен справедливый.

— А я всегда старалась брать билеты на левую сторону, — вдруг замечает Саша, разглядывая облака через стекло иллюминатора.

Мы сидим с правой стороны. Честно говоря, я вообще никогда не обращал внимание на сторону. Главное, чтобы место у окошка, а остальное неважно. И не потому, что я в него смотрю. Просто спать удобнее, привалившись головой к стеночке.

— Почему?

Я чувствую, что за моим вопросом последует какой-то рассказ из фанатской жизни, и мне действительно интересно. Слушать Сашины рассказы о её прошлом — это как смотреть артхаус. Иногда жутко, иногда хочется выключить к чертям, но по большей части непонятно и оттого притягательно.

— Потому что всегда была вероятность, что мы летим одним и тем же рейсом с вами. В какую-нибудь тьмутаракань из Москвы не так уж много рейсов. Но увидеть пассажира бизнес-класса у пассажира класса эконом есть шанс только при подаче трапа. Вас же первыми выпускают.

— Нас, — поправляю я. — Ты теперь тоже пассажир бизнес-класса.

Саша вздыхает, допивает шампанское, развязавшее ей язык, и продолжает:

— Пассажиров бизнес-класса выпускают первыми. И несколько раз мне удавалось, сидя слева, увидеть, как вы спускаетесь по трапу.

— И?

— Что? И всё. Вы спускались по трапу, жали руки встречающим и садились в машину. А мы медленно и печально выгружались в свой автобус.

Я иногда не понимаю, она жалеет о тех временах или вспоминает с содроганием. Я бы вспоминал с содроганием. Хотя… Нет, вру. Я помню, как мы ездили на гастроли от Росконцерта на разбитых автобусах, которые постоянно ломались, и мы тряслись от холода в какой-нибудь степи, ожидая, пока водитель сотворит чудо. И боясь, что на этот раз не сотворит и мы останемся ночевать на безлюдной трассе зимой. Помню, как летали тесными маленькими самолётами и знать не знали, что бывает бизнес-класс. Но в те времена мы были молодыми, здоровыми, полными надежд. И сейчас эти поездки вспоминаются с ностальгией. Наверное, и у Саши так же. Только она вспоминает не свою молодость, вот уж о чём она точно не жалеет ни капли. Она вспоминает мою относительную молодость. То есть уже глубокую зрелость, но для неё это время, когда я не хромал, не хватался за ингалятор, не считал хлебные единицы в каждом съеденном куске и Саша не боялась, что я в каждую секунду могу покинуть этот бренный мир.

Я уже даже не спрашиваю, так ли важно ей было лишний раз меня увидеть. Какие-то несчастные десять секунд, пока я спущусь и сяду в машину. Я знаю, что для неё это было очень важно. И знать, что она летит в одном самолёте со мной, тоже важно. И не только потому, что девочкам подобное кажется романтичным. А потому что так для неё спокойнее. Если что-то случится с самолётом, в котором лечу я, то случится и с ней. Очень надёжный способ не остаться одной. Когда я впервые услышал подобные рассуждения, у меня волосы дыбом встали. Теперь уже не удивляюсь, привык. И понял, чего больше всего на свете боится Саша Тамарина.

— Надеюсь, я спускался по трапу удачнее, чем нынешний президент Америки, — шучу я, чтобы разрядить обстановку.

— В разы, — хмыкает Саша. — У вас это и сейчас получается намного лучше. Не хотите баллотироваться в президенты?

— Ни в коем случае. Но хочу ещё орешков. Можно же? Ну вот. Девушка! Мне орешков, моей спутнице шампанского.

— Я не…

— Полусладкого.

— Всеволод Алексеевич, вы хотите меня споить до прилёта в Петербург?

— Именно. А потом соблазнить на роскошной кровати в люксе дворца Трезини.

Как раз на этих словах подходит стюардесса с шампанским и орешками. У Саши нет возможности куда-то спрятаться, она поднимает глаза на стюардессу и видит, как та улыбается. Стюардесса конечно же слышала всё, что я сказал. И за милой улыбкой скрывается и удивление, и любопытство. Она уже окидывает Сашу совсем другим, оценивающим взглядом. Мол, что это за серая мышь затесалась в содержанки пожилого артиста? Саша может и не знать, сколько стоит люкс во дворце Трезини, а вот стюардесса точно в курсе. Не факт, что она считает секс со стариком чем-то привлекательным, но теперь вдвойне интересно, как ответит Сашенька, которая при иных обстоятельствах бы промолчала.

— В таком случае этот бокал будет последним, — цедит Саша, забирая шампанское. — Секс с вами незабываем, но мне не хотелось бы притуплять ощущения алкоголем. Это слишком расточительно.

Я мысленно аплодирую Зарине Аркадьевне. И Сашеньке, конечно, которая оказывается всё же способной ученицей.

***

— Ну это перебор, честное слово, — ворчит Саша, распаковывая чемодан. — В следующий раз пусть уже в Эрмитаже селят.

— Там нет поблизости концертных залов, — замечаю я. — Что тебе не нравится? Кроватка вот удобная.

Кровать я опробовал в первую очередь, растянувшись на ней сразу, как мы вошли в номер. Никакого эротического подтекста, просто во время перелётов и переездов на машине у меня устаёт спина. Вдобавок к колену, которое ноет, если я делаю в день больше ста шагов. Про спину я Саше даже не рассказываю: в моём возрасте глупо искать новые диагнозы, мне вполне хватает старых. И я предпочитаю думать, что это радикулит, а не стёртый окончательно межпозвоночный диск, потому что заменить диск в моём случае примерно так же безопасно, как слетать в космос. И примерно так же осуществимо. Ну и зачем трепать девочке нервы?

— Полы паркетные, подоконники мраморные, вазочки эти везде… Статуэточки… Вот так ночью в туалет пойду, толкну что-нибудь ненароком и разобью три бюджета Саратова, — продолжает ворчать Саша.

— Скорее уж я разобью. Сашенька, расслабься. Ты же не думаешь, что здесь по-настоящему ценные вещи? Новодел, копии. Да, здание построил Трезини, но мы в Петербурге, тут почти всё построил кто-нибудь великий.

— Начиная с Петра, угу, — хмыкает Саша. — А зачем было устраивать шоу в самолёте? Приберегли бы силы для сцены и более массового зрителя, чем стюардесса.

— Почему шоу? Я просто поделился планами на вечер. Подойди ближе, и я докажу серьёзность своих намерений.

Докажу я, конечно. Спина ноет, колено болит, дышу через раз, как почти всегда при смене климатических поясов. В Петербурге ещё и влажно, сыро, дождь моросит. Мы завтра за сорок минут концерта задубеем. Какой дурак придумал проводить концерт на открытой площадке? Нашли место, тоже мне. Второй вопрос: какой дурак согласился в этом безобразии участвовать?

Саша всё прекрасно понимает. Или считывает по моему внешнему виду. Иногда мне кажется, что она даже умеет чувствовать моё состояние. То ли девчонка хороший диагност, то ли просто эмпат, причём исключительно по отношению ко мне. Чувства других людей её совершенно не волнуют, а физическое состояние — только в том случае, если она их лечит.

Но Саша очень боится меня обидеть. Поэтому растягивается рядом на кровати, бросив чемодан неразобранным, и говорит, потягиваясь:

— Всеволод Алексеевич, давайте не сегодня? У меня голова болит.

Я с трудом сдерживаю смех. Зарина Аркадьевна, не к ночи будет помянута, за всю нашу долгую совместную жизнь ни разу не сослалась на головную боль. Но могла заявить что-нибудь в духе: «Иди к чёрту, я только из душа и постельное перестелила. Час назад не мог?» Это в первой половине нашей общей биографии. Во второй прямо говорила, чтобы шёл к своим… кхм… Оставим неприличный лексикон, мы в культурной столице.

— Выпей таблеточку, ты же доктор, — миролюбиво советую я. — И мне заодно принеси. Поваляемся пару часиков и пойдём гулять, хорошо?

— А вам от чего? — настораживается Саша.

— Мне от всего.

— От всего — это цианистый калий. Давайте конкретнее.

Признаюсь, что у меня болит колено. О том, что мне тяжело дышать, Саша сама догадается по звуку. Удивительное дело, она слышит малейшие изменения дыхания, но совершенно не различает звучание нот. Бог не просто обделил её музыкальным слухом, он начисто лишил её музыкальности. Иногда мне кажется, он это специально. Чтобы у меня остался такой преданный фанат, как она, даже в преклонном возрасте. Человек более одарённый музыкально не восхищался бы старческим вокалом с характерным «качем» в голосе.

Какое-то время мы просто валяемся на кровати, выпив каждый свои таблетки и уткнувшись каждый в свой экран. Саша читает электронную книгу, и я немало удивлён, когда удаётся подсмотреть название. «Бесчестье» Кутзее. Я читал, разумеется. И, вероятно, в каком-нибудь интервью упоминал о ней, иначе чем объяснить столь странный выбор литературы для юной барышни? Впрочем, я уже привык, что Саша читает не только то, что интересно ей, но и то, о чём когда-либо говорил я. Она боится, что мне с ней будет неинтересно, пытается нагнать те сорок лет, что нас разделяют, хотя бы в интеллектуальном плане. Наивный ребёнок. Сколько в моей жизни было барышень, которые читали только указатели в метро, приехав покорять столицу. Правда, в те времена я тоже предпочитал, лежа на двуспальной кровати в номере люкс в компании девушки, не книжки читать.

Я листаю спортивные сайты. У «Динамо» опять сменился тренер. Они так часто меняются, что я не успеваю их запоминать. Опять какого-то хорвата взяли. Своих у нас нет, что ли…

— Надо же, правда не темнеет, — вдруг говорит Саша, вставая. — По ощущениям часов семь вечера. А на самом деле десять.

Я озадаченно смотрю на неё. И вдруг понимаю, что она впервые видит белые ночи. Саша второй раз в жизни в Петербурге, и первый раз в июне. Мне становится совестно. Я постоянно забываю, что Саша смотрит на мир моими глазами. И если я проваляюсь в номере до самого завтрашнего концерта, она запомнит только гостиницу, концертную площадку и аэропорт. Потому что без меня она не пойдёт гулять, как бы я её ни гнал, это мы уже проверяли.

— Пошли. — Я решительно встаю с кровати, куда более решительно, чем хотелось бы моему колену. — Вызывай такси, поедем на Дворцовую набережную.

— Зачем? — удивляется Саша.

— На кораблике кататься. Разведение мостов смотреть.

Я видел разведение мостов пару сотен раз… И на всех возможных корабликах катался, начиная с маленьких катеров и заканчивая яхтами. В компании друзей и девушек. Несколько раз и с Зариной Аркадьевной случалось рассветом над Невой любоваться. И меня давно не впечатляет перспектива не спать половину ночи и мёрзнуть на воде, только чтобы посмотреть, как часть моста отделяется и поднимается, пропуская суда. Но Саша… У неё должно остаться как можно больше счастливых воспоминаний. Возможно, теперь это единственный смысл столь долгого моего присутствия в данном воплощении.

— Билеты на кораблик лучше тоже заранее купить, — советую я. — Поищи там в «волшебной говорилке», на что продают. Нам нужны те, что подороже, с живой музыкой и ресторанным обслуживанием.

— Всеволод Алексеевич, у вас завтра концерт, вам надо выспаться, — пробует протестовать Саша.

— У меня концерт в семь вечера. Саунд-чек в час, но я не собираюсь на него ехать.

— Ага, репетиции для бездарей, грим для уродов, — повторяет Саша мой любимый пассаж.

— Именно. Так что бери курточку, на воде будет холодно, и поехали, поехали.

Когда мы спускаемся к машине, я отмечаю, что спина перестала болеть и колено как-то расходилось.

***

Нет, зря я ворчал. Когда лежишь в номере на удобной кровати, создаётся ощущение, что больше ничего и не нужно. Ну что смотреть? Чего я не видел? А не видел я, оказывается, многого. Раньше, например, у мостов подсветки не было. И кораблик нам попался весьма комфортабельный. Лучше бы, конечно, было зафрахтовать яхту, но об этом стоило подумать заранее. Надо в конце концов организовать для Саши нормальное путешествие, без концертов, с экскурсиями и речными прогулками. И желательно где-нибудь за границей. И побыстрее, горизонт планирования-то не слишком далёкий.

У нас отдельный столик в конце зала, я в очках-хамелеонах и кепке, и хочется надеяться, меня никто не узнает. Отодвигаю для Саши стул, жестом подзываю официанта. Главное, слишком громко не разговаривать, по голосу меня узнают чаще, чем по лицу без грима.

— Что будем, Сашенька?

Мы как раз не ужинали в гостинице, просто не успели. Саша пробегает взглядом по меню. Наверняка прикидывает, что из этого мне можно. Иногда кажется, у неё в мозг встроен калькулятор хлебных единиц. Но, к счастью, она умеет им пользоваться незаметно, не акцентируя моего внимания на «можно» и «нельзя». Достаточно просто предоставить ей право выбора еды и расслабиться. Зарина Аркадьевна постоянно меня одёргивала, напоминая об ужасных последствиях от каждого съеденного куска.

— А корюшка — это что? — уточняет Саша, задумчиво рассматривая меню.

— Рыбка такая местная. Сезонная. Сейчас как раз её время. Хочешь попробовать?

Саша кивает. Я заказываю две порции корюшки, бокал пива для Саши и двести граммов водки для себя. Саша удивлённо поднимает брови.

— Прикажешь чаем запивать? — хмыкаю я. — На сахар вроде жалоб не было.

— Да я не про то. Вы меня сегодня так планомерно спаиваете. Вам нравятся пьющие женщины?

— Мне нравятся расслабленные женщины. А расслабленность тебе к лицу. Тебе и Петербург к лицу, ты знаешь?

— Странное заявление. Петербург не платье.

— Нет, я серьёзно. Города могут подходить или нет. Москва тебе совершенно не подходит. Прибрежный смотрится нейтрально. А Петербург очень идёт. Ты тут всего второй раз проездом и прямо светишься.

— Красивый интеллигентный город, вы рядом и сносно себя чувствуете, завтра у нас концерт. Не вижу поводов для недовольства, — пожимает плечами Саша.

А она взрослеет. Нет, я отдаю себе отчёт, что передо мной не ребёнок, а сорокалетняя женщина. Но с учётом разницы в возрасте, жизненном опыте и особенно темпераменте она всегда кажется мне ребёнком. И только недавно в ней стало появляться спокойствие взрослого человека. Чуть больше уверенности в себе. А точнее, во мне. В том, что её не бросят, в том, что её любят. Да, это совершенно другая любовь. Будем говорить честно, она отеческая. Но ей, вероятно, именно такой и недоставало.

Корюшку приносят в маленьких ведёрках, обжаренную в сухарях. Приходится есть руками. Но, опять же, Саша не станет делать замечания или болезненно морщиться, как Зарина, даже если я при ней оближу пальцы. Скорее её подобный жест умилит. Для меня загадка, как можно сохранять влюблённость столько лет и не разочароваться, когда картинка сошла с экрана и превратилась в живого человека изрядной потрёпанности.

В зале играет музыка — за роялем сидит тапёр и вполне сносно исполняет джаз. Мы уже проплыли под Дворцовым мостом. Саша потягивает пиво и смотрит в окно. Надо бы подняться на верхнюю палубу, оттуда смотреть интереснее. Я как раз тянусь за салфеткой, чтобы вытереть жирные руки, когда слышу над ухом:

— Ой, это вы?

Стандартная фраза. Всегда подмывает ответить: «Нет, это не я, вы обознались».

— Вы же Туманов? Певец. Обалдеть.

Передо мной стоит мужик в спортивном костюме. Мы в ресторане, между прочим. На корабле, но всё же в ресторане. Мужик тянет мне руку для пожатия.

— А я Михалыч. Из Тулы. В отпуск приехал. У меня отпуск — шестьдесят дней. Потому что я на оборонку работаю, сечёшь? Боеспособность нашей родины обеспечиваю! Только об этом никому!

Сей факт сообщается зычным голосом, так что его военную тайну прекрасно слышат за соседними столиками. Саша уже забыла про мосты и смотрит на нас напряжённым взглядом. В чём-то её мама, как бы плохо я ни относился к этой женщине, права. Когда Саша злится, взгляд у неё пугающий.

— Рад познакомиться, Михалыч, — спокойно говорю я голосом, который свидетельствует об обратном. — Прости, я с дамой.

— Да погоди. Я ж из Тулы, понимаешь? Оборонка! Мы там твою «Весну священную» уважаем! А я в отпуск приехал. А тут ты. Спой, а? «Весну». Тут вон и пианина есть.

«Пианина» уже давно замолкла, тапёр с испугом смотрит на нас. Не уверен, что он может с ходу сыграть «Весну священную». Да и не собираюсь я концерт по заявкам устраивать.

— Прости, друг, я на отдыхе. — Я резко встаю, причём колено тут же прошивает боль — оно таких фокусов не любит. — Сашенька, пойдём на верхнюю палубу. Оттуда лучше видно.

— Ты чё, отказываешь, что ли? — обижается Михалыч.

От него пахнет спиртным. Впрочем, от меня, наверное, тоже, свои двести граммов я уже приговорил. Другой вопрос, что я самообладания не теряю и к людям не пристаю.

— Да, отказываю, — киваю я. — Саша, пойдём.

Саша как-то странно встаёт, пытаясь оказаться между мной и Михалычем. Девочка, ты серьёзно? Кинешься защищать меня от пьяного сталевара? Или кто он там.

— Совсем совесть потеряли! На наши налоги живёте, пируете, палец о палец в жизни не ударили, а я на заводе! В Туле! А ему спеть сложно! Ты чё сюда пришёл? Ты бухать сюда пришёл, что ли? С девкой?

Я беру Сашу под локоть и веду к выходу на верхнюю палубу. Лестница там ужасная, как на всех корабликах такого типа: с огромным подъемом и узкими ступеньками. Боюсь, что подняться по ней элегантно не получится. Как я буду спускаться, лучше даже не думать.

— Не, ты подожди! Ты в глаза смотри, когда с тобой трудовой народ разговаривает. Девку малолетнюю он, значит, пялить может, а песню спеть ему западло!

Самое сложное — резко обернуться, удержав равновесие. Всего один удар, и Михалыч складывается пополам, хватая ртом воздух. Хорошо, удачно попал. Второго шанса у меня бы не было. Драться меня батя учил. А потом улица, школа, дворы Марьиной Рощи. Там, бывало, и заточки в дело шли — в послевоенные-то годы! Но последний раз я руки распускал лет сорок назад. Тоже, кстати, из-за барышни. На вокзале дело было, мы познакомились в поезде. Я возвращался с гастролей, она — из командировки. Как-то я не ожидал, что её на перроне будет встречать муж. Словом, пришлось защищаться. Артист с расквашенной мордой — так себе зрелище.

— Да вызовите кто-нибудь милицию! — вдруг начинает голосить женщина за соседним столом. — Это же форменное хулиганство!

— Ага, полицию Майами на катерах, — хмыкает Саша.

Я опасался, что напугаю её. Она иногда неадекватно реагирует, когда я выпадаю из образа доброго дедушки. Но Саша, кажется, впечатлена в самом хорошем смысле. Зато на пытающегося отдышаться Михалыча смотрит как на раздавленного таракана.

— Что вы там говорили про верхнюю палубу, Всеволод Алексеевич? Пойдёмте, пока все мосты не проплыли.

И мы идём наверх. Я пропускаю её вперёд себя, чтобы не смотрела, как я корячусь на лестнице. И только надеюсь, что Михалыч не захочет дальше выяснять отношения. Но к нему уже сбежался персонал ресторана, уж не знаю, успокаивать или взывать к порядку. Интересно, а если они правда полицию вызовут по прибытии на пристань? Представляю, как здоровый туляк с оборонного завода жалуется, что его избил восьмидесятилетний Народный артист. Пожалуй, доблестные стражи порядка его в вытрезвитель определят — проспаться. С другой стороны, свидетелей же полно.

На верхней палубе прохладно. Сашка подходит к бортику и достаёт сигареты. Я встаю за ней и обнимаю со спины.

— Вы чего? — Саша оборачивается. — Я покурить хотела.

— Кури.

— И на вас дымить?

— Ветер в другую сторону. А здесь холодно, я тебя грею.

— Вы меня и так греете… присутствием, — хмыкает Саша. — Всеволод Алексеевич, это было потрясающе.

— Ну только не воображай. А то сейчас придумаешь себе, что я его отмутузил. Просто один точный удар. И если бы он дал сдачи, я бы рассыпался.

— Да прям. Драка — это не про физическое превосходство, а про моральное. Но больше так не делайте, пожалуйста.

Саша прижимается затылком к моему плечу. Мы проплываем мимо дворцов с ярко подсвеченными фасадами. Вся Нева в кораблях, корабликах, яхтах, катамаранах, и везде люди гуляют, веселятся, любуются Петербургом. Мне кажется, раньше разведение мостов выглядело и ощущалось как-то менее празднично.

— А скидка? — доносится женский голос сзади. — Мне дали бумажку и сказали, что будет скидка десять процентов.

Я оборачиваюсь. На верхней палубе тоже есть столики, но занят всего один — здесь всё же холодновато, чтобы сидеть весь вечер. Семейная пара, немолодая, обоим хорошо за пятьдесят, и девочка-подросток. Официантка только что принесла им счёт.

— Простите, у нас нет скидок.

— Как это нет? Мне бумажку давали, когда я билет покупала. Сказали, в день рождения скидка! А у меня сегодня день рождения! Где эта бумажка? Вова, у тебя?

— Нет у меня никакой бумажки, — отзывается её муж, стремительно мрачнея.

— Как нет? А где она? Я тебе давала!

— Простите, но у нас не бывает скидок, — повторяет официантка.

Саша тоже оборачивается на голоса. Но я продолжаю её обнимать, заодно стараясь согреть, тут действительно холодно, а вниз идти не хочется.

— Вы меня обманули! Меня второй раз за день обманывают в вашем сраном городе! — заводится тётка. — Я приехала отдыхать за до хера денег, а меня обманывают! Да лучше б я два раза в Таиланд слетала, чем в ваш сраный Питер!

Официантку жалко. Девчонка не виновата, что кто-то пообещал гражданке скидку в день рождения. А ещё больше жалко Вову, мужика, который не знает, куда девать глаза. Расплачивается, кстати, не он, а виновница торжества.

Получив расчёт, официантка спешит исчезнуть, но именинница не замолкает. Продолжает разоряться, как ей не нравится в Петербурге, какой это мерзкий город, где все пытаются её обмануть. Я отворачиваюсь к Неве. Ещё не хватало, чтобы она меня узнала и начала что-то требовать. Саша прижимается плотнее.

— Город замечательный, но люди…

— Саша, они же не местные. Это отдыхающие, такие же, как у нас в Прибрежном.

— Такое ощущение, что ещё хуже.

— Просто им надо было ехать в Прибрежный, — усмехаюсь я. — Я же тебе говорил, Петербург идёт не всем.

***

Зарина Аркадьевна любила повторять, что я выбрал самую неудачную из возможных профессий. Потому что артист, если он хороший артист, обречён на постоянное волнение перед выступлениями. Сколько бы лет ты ни простоял на сцене, у тебя всё равно каждый раз экзамен. Разные площадки, разная аудитория, разный контекст. Ты никогда не можешь быть уверен, что всё сложится отлично, ты каждый день, год за годом, сдаёшь экзамен, завоёвывая расположение зала. В этом смысле какому-нибудь слесарю или чиновнику гораздо проще, он каждый день делает одно и то же, а расположение ему нужно только со стороны начальства.

Это я всё к тому, что потряхивать меня начало примерно с обеда. Я старался до последнего не думать о предстоящем концерте. Тоже навык, наработанный со временем, — включаться непосредственно перед мероприятием. Нет никакого смысла накручивать себя за неделю или даже за несколько дней. Да раньше и не получалось, потому что концерты были каждый день, и иногда не по одному. А теперь времени полно, и это не всегда благо.

— Всеволод Алексеевич, ну вы же не первый раз перед молодёжью выступаете. И на подобных фестивалях вы уже рвали танцпол, и даже в ночных клубах пели. Весело же было.

Саша помогает мне собираться, ещё раз проверяет концертную одежду.

— Не нравится мне погода за окном, как бы дождь не пошёл. Давайте ещё футболку возьмём, под рубашку.

— Я не брал белые футболки, которые можно надеть под рубашку.

— Я брала. На всякий случай.

Невероятно предусмотрительная девочка. Особенно в тех вопросах, которые касаются моего здоровья. Вот только мне совсем не хочется выходить наряженным как капуста.

— Саша, там не настолько холодно, а лишний слой одежды полнит.

— Барышня вы, что ли? — У Саши вопросительно изгибается бровь.

— Вот именно, что не барышня, не замёрзну за сорок минут выступления. И вообще я подумал, что надо чёрную рубашку надеть. Мы же брали чёрную?

— Брали.

— Ну вот. Надену её, без бабочки. Просто две пуговицы расстегну. Нужен какой-то неформальный наряд. А то собрался тоже: фрак, бабочка… Как будто в Кремлёвском дворце выступать. И, кстати, давай ещё раз посмотрим программу. Мне кажется, мы не с той песни начинаем. Что у нас там первое?

— «Наше дело — комсомол».

— Вот. Её надо убрать. Ну какой, к чёрту, комсомол? Песня неактуальна уже тридцать лет.

— Но именно её просили спеть организаторы.

— Мало ли что они просили. Они, может, вообще аудиторию не чувствуют. Молодёжный фестиваль, публика знать не знает, что такое комсомол. Решат, что дедушка, пропахший нафталином, вылез их веселить. Помидорами закидают.

— Я им закидаю, — мрачно обещает Саша, но идёт менять белую рубашку на чёрную и писать звуковикам насчёт последовательности песен.

Мы приезжаем за час до концерта. Это даже много, давно прошли времена, когда я любил приезжать на сборники заранее, чтобы настроиться, пообщаться с коллегами, пропустить рюмочку под бутербродик с сервелатом в артистическом буфете. В Кремлёвском дворце и в ГЦКЗ «Россия» были прекрасные артистические буфеты. А сейчас в буфетах продают «здоровое питание», упакованное в пластиковые контейнеры, и пирожные, которые мне нельзя. Да и общаться стало не с кем. Почти все, кто был мне интересен, на том свете, а молодые коллеги часто не считают даже нужным поздороваться. Или просто не узнают.

Словом, теперь я люблю приезжать точно к своему выходу. Десять минут достаточно, чтобы переодеться и загримироваться, ещё пять на распевку, и можно идти дарить искусство. Но организаторы как-то не подрассчитали с пробками, мы доехали быстрее, чем планировали. Фестиваль проходит на территории бывшего завода.

— «Мне ни на что не променять ту заводскую проходную, что в люди вывела меня», — декламирует Саша, когда нас подвозят к самой настоящей заводской проходной. — Всегда хотела посмотреть на это не в кино.

— Парадный Петербург во всей красе, — усмехаюсь я.

Под ногами песок, а у меня туфли замшевые. Хорошо хоть не концертные, концертные у Саши в сумке.

— Вот ваша гримёрка, — тараторит девушка-администратор. — Там можно подождать выступления. Ваш выход слегка задерживается, Всеволод Алексеевич, у нас сместился график выступления артистов.

— Что значит «сместился»? А позвонить вы не могли и предупредить? — тут же заводится Саша. — Мы бы остались в гостинице.

— Ну так получилось. Мы поставили в известность вашего директора.

— Да?

Я достаю телефон. Всё же неудобно, когда директор сидит в Москве, а не ездит за тобой, как раньше. С другой стороны, с ролью няньки и цербера успешно справляется Саша, а организовывать выступления Ренат может и из столицы. Опять же, чем дальше они с Сашей друг от друга, тем безопаснее для окружающих.

— Ренат, а почему я не в курсе, что выступление задерживают?

— Я только что узнал, Всеволод Алексеевич. Как раз набирал тебя.

— В следующий раз поедешь лично, ты меня понял? Получать деньги, сидя в тёплом офисе, много ума не надо.

Саша как-то странно на меня поглядывает, но уверенно направляет к нужной гримёрке. Внутри ничего особенного, обычная палатка с несколькими стульями, накрытым столом и кофемашиной. На столе овощи-фрукты, бутербродики, орешки. Стандартный набор. Саша тут же развешивает костюм, освобождая его от кофра, достаёт принадлежности для грима.

— Вы сами, Всеволод Алексеевич, или помочь?

— Сам.

Гримирует Саша плохо. Я пытался научить, но, во-первых, художественными талантами природа её обделила. Во-вторых, она всё время старается сделать максимально естественный макияж, а не сценический грим. Ей не нравится, когда я замазываю морщины и подчёркиваю брови и ресницы. И объяснять, что зрителей в зале артист-дедушка не умиляет так, как саму Сашу, бесполезно.

— Переодеваться пока не буду, рано ещё, — решаю я. — Саша, сходи выясни обстановку. И проверь, чтобы порядок песен поменяли. И что ты так странно на меня смотришь?

— Вы злитесь, — констатирует Саша. — Из-за задержки? Ну хотите, я скандал устрою, чтобы вас без очереди выпустили?

— Не хочу. Я не злюсь, я…

— Всеволод Алексеевич, вас зовут к пресс-воллу. — В палатку просовывается голова администратора.

Потрясающе, а если бы я штаны переодевал в этот момент?

— Куда меня зовут?

— К натянутой посреди местных развалин красивой картинке с логотипами спонсоров, — мрачно переводит Саша. — Дать интервью очередной «Комсомолке» о том, как вы безмерно рады выступить на молодёжном фестивале. Рады же?

— Может, ты и ответишь на все их вопросы? — усмехаюсь я. — Ну пойдёмте к вашему «пресс-воллу». Русских слов не изобрели, что ли?

«Волл» и правда впечатляющий. Сзади полуразвалившаяся кирпичная стена, наполовину затянутая зелёной сеткой. Видимо, чтобы кирпичи на голову звёздам не падали. Стена метра два. Картинка с логотипами — метр. Поэтому артистов усаживают на стульчик, а то в кадр зелёная сетка лезет. Но журналистов довольно много. Я покорно сажусь, Саша встаёт напротив с таким лицом, что даже Ренат бы обзавидовался. Вопросы в основном тривиальные: «Нравится ли вам работать с талантливой молодёжью?», «Как вы относитесь к современной музыке?», «Любите ли вы Петербург?» Как будто я могу хоть на один вопрос ответить искренне. Не отношусь я уже к современной музыке, работать с молодёжью приходится, потому что остальные перемерли. Главное, чтобы она со мной работать хотела. А Петербург, конечно, приятнее, чем многие другие города нашей родины, но я уже не побегу в Эрмитаж в свободное от концертов время. Я после вчерашней прогулки по Неве сегодня с утра еле себя с кровати соскрёб.

На сцене гремит музыка, поэтому вопросы журналистов мне плоховато слышно. Кто-то, очевидно представитель талантливой молодёжи, радостно выпевает: «Просто человек! Просто человек! Просто человек, человек — говно!» Какой чудесный текст. Как органично я буду смотреться на сцене после сего пассажа. Хорошо, что у зрителей есть ещё сорок минут, чтобы перебить этот культурный контекст. Чтобы я ещё раз согласился на подобную авантюру…

Но музыка вскоре замолкает. Мы с Сашей идём в гримёрку, я переодеваюсь, Саша подаёт вещи, ворчит, чтобы я накинул куртку или хотя бы плед, предусмотрительно лежащий в гримёрке.

— А почему так тихо? Уже наш выход? — начинаю беспокоиться я.

— Нет, нас пригласят. Ну хотите, пойдём у сцены постоим.

— Ещё не хватало. Старлетка я, что ли, у сцены стоять, выхода ждать. Ты выясни, почему такая тишина.

Саша снова странно на меня смотрит и уходит. Возвращается через пять минут.

— У них тут три сцены, Всеволод Алексеевич. Наша главная, но есть ещё две маленькие. И выступления идут в шахматном порядке, чтобы народ везде успевал. То есть все сейчас отсюда переместились к маленькой сцене какую-то там припевочку слушать.

— Прекрасно… То есть не факт, что они потом назад вернутся послушать дедушку… Буду петь перед пустым залом как идиот. Старый идиот… Я Рената прибью. Чтобы я ещё раз согласился на подобные авантюры…

Поняв, что сейчас начну срывать раздражение на Саше, выхожу из гримёрки. Оглядываюсь в поисках туалета. Обычно на открытых площадках ставят синие пластмассовые будочки для артистов. Не верх комфорта, но лучше, чем заходить за дерево. Особенно когда тебя каждая собака узнаёт в лицо.

Возле туалета стайка ярко размалёванных девчонок. Какой-то коллектив. Стоят, хихикают, что-то обсуждают. Осторожно протискиваюсь мимо них и отчётливо слышу:

— А тут, говорят, сегодня Туманов выступает! Я хочу с ним сфоткаться! Марин, сфоткаешь меня с Тумановым? Это пушка будет! Да, да? Ещё бы знать, как он выглядит. Девки, загуглите кто-нибудь!

И дружно смеются.

— Вы позволите, барышни? — интересуюсь я.

Барышни расступаются, не обращая на меня внимания. Они заняты, они гуглят в Интернете, как выглядит артист Туманов. Примерно как мамонт эпохи палеолита. Я бы искал где-то в том разделе.

Когда я выхожу из туалета, девчонок уже нет. Бог миловал. Селфи на фоне синей кабинки смотрелось бы великолепно. Когда возвращаюсь в гримёрку, Саша уже стоит с микрофоном, который отдаёт мне:

— Пора, Всеволод Алексеевич. Сейчас будут объявлять.

Мы идём к сцене. Ненавижу лестницы открытых сцен. Подниматься по ним ещё полбеды, хуже спускаться, когда ты ослеплён прожекторами. Но с одной стороны перила, а с другой — Саша, держащая меня за локоть.

— Удачи, Всеволод Алексеевич.

Она отдаёт мне микрофон. Я делаю шаг на сцену и сразу забываю обо всём, что было до неё. Следующие сорок минут не будет существовать ни больного колена, ни старческого раздражения на всё вокруг, ни волнений. Останутся только музыка и зрители, которых снова, как и пятьдесят лет назад, надо покорить.

***

После концерта традиционно нет сил ни на что. Дойти до гримёрки, быстро переодеться и уехать в гостиницу, пока к тебе не началось паломничество каких-нибудь юных почитателей таланта и желающих разжиться автографом для бабушки. Почему-то они все идут к артисту после выступления, а не до, когда у него есть пара свободных минут и хоть немного лишней энергии. Очевидно, они во время выступления проникаются твоим бессмертным творчеством, превращаются в поклонников и жаждут твоей закорючки на первой попавшейся бумажке. Это могло бы льстить, но, честно сказать, раздражает. Возраст уже не тот, чтобы внимание льстило.

Быстро переодеться не получается. Только дойдя до палатки и опустившись на стул, я понимаю, что адски болит колено, ноет спина и как-то нехорошо штормит.

— Саша, сделай чайку, пожалуйста. И, наверное, сладкого.

К счастью, Саше не надо объяснять. То, что после концерта начнёт падать сахар, она знает как врач. А то, что я в такие моменты хочу помолчать, она знает как фанат. Тот редкий случай, когда я даже благодарен судьбе за её фанатское прошлое. Даже Зарина Аркадьевна, видя изнутри нашу кухню, порой пыталась вытянуть меня на общение. Её можно понять, муж и так появлялся дома нечасто, а если с ним нельзя даже поговорить в те редкие часы, когда он всё же плюхнулся на диван, то проще завести собаку.

— Уже включила чайник. Две минуты, и будет готово. Переоденемся пока?

Саша уже протягивает мне толстовку, в которой я приехал.

— Потом. Сил нет.

Бог с ней, с толстовкой, её можно сидя переодеть. А чтобы переодеть брюки, придётся встать.

— Вы мокрый, сейчас просквозит. Хотя бы плед накиньте. — Саша делает чай, подаёт мне пластиковый стаканчик, заботливо засунутый в ещё один, чтобы я не обжёгся, пододвигает тарелку с бутербродами: — Перекусите. Чая вам не хватит, даже сладкого, чтобы углеводный баланс восстановить.

Есть я не хочу, меня тошнит. Но Саша права, надо что-нибудь пожевать, иначе легче не станет, станет только хуже.

— Вас прекрасно принимали, Всеволод Алексеевич. Я спускалась в толпу, ходила среди зрителей. Там и пели, и плясали. Мне кажется, ваше выступление было самым ярким за сегодняшний день. По крайней мере, если верить разговорам, которые я слышала.

Я киваю, жуя бутерброд с сыром. Я прекрасно чувствую отдачу зала — и уже через три песни понял, что концерт удастся. Проблема в том, что раньше, если выступление проходило отлично, я мог зарядиться энергией на несколько дней вперёд. И ощущал себя старой половой тряпкой, если зал оставался равнодушным. Это случалось редко, но иногда случалось. Теперь же я чувствую себя старой половой тряпкой вне зависимости от успеха у зрителей. И подзарядиться от зрителей уже не получается. Логично, очень старые аккумуляторы не берут и не держат заряд. Законы физики.

После чая и бутерброда становится немного легче, хотя колено всё равно болит. Надо бы сказать Саше, у неё наверняка есть с собой обезболивающее. Но лучше дотерпеть до гостиницы, может быть, если я приму горизонтальное положение, всё само пройдёт. Мне не хочется лишний раз показывать, как тяжело даются выступления. Саша и так не в восторге от нашей концертной деятельности, хотя и понимает, что без неё станет только хуже.

По крайней мере, теперь я чувствую в себе силы встать и переодеть штаны. Раньше никогда бы не позволил себе сидеть в концертном наряде, а тем более в концертном наряде жрать. Но теперь планочка требований к самому себе неуклонно снижается.

— Сашенька, подай, пожалуйста, джинсы и послужи опорой. — Я стараюсь за шуткой скрыть неловкость. — А то тут подержаться не за что.

Саша с готовностью идёт за штанами, подаёт мне руку. Я только успеваю расстегнуть ремень, как в палатку просовывается голова какого-то парня.

— Всеволод Алексеевич! Можно к вам? Я буквально секунду вашего времени отниму. Меня Игорь зовут.

Игорь уже втискивается в палатку целиком, хотя я не приглашал его войти. Очевидно, вопрос он задал для проформы.

— Всеволод Алексеевич, я давний поклонник вашего творчества. Буквально вырос на ваших песнях.

Господи, опять… Как мне это всё надоело, кто бы знал. Штаны приходится застегнуть назад. Я смотрю на Сашу. Она уже открыла рот, чтобы высказать всё, что думает о незваном госте, но на словах про поклонника осеклась и теперь изучающе рассматривает Игоря. Как он сюда попал, интересно? Там же охрана на входе должна стоять.

— Селфи? — обречённо спрашиваю я.

— Это было бы прекрасно, но вообще-то я хотел показать вам свои песни. Я певец и композитор, я всегда мечтал, чтобы вы спели мою песню.

— Мог бы и со мной поздороваться, — вдруг произносит Саша. — Не признал или от присутствия живой легенды правила этикета отвалились?

Я хмыкаю. Люблю, когда Саша язвит и ведёт себя уверенно, а не прячется за моей спиной. К счастью, таких эпизодов становится всё больше.

— А… Ой… Саша?

— Вы знакомы? — интересуюсь я и опускаюсь назад на стул.

Разговор затягивается, штаны так и не переодеты, а стоять ещё полчаса мне совсем не хочется.

— Так или иначе я знакома со всеми вашими поклонниками. А уж тем более с теми, кто не вчера в фандоме появился.

— Здравствуй, Саша, — послушно исправляется Игорь. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

— Почему? Неожиданно было бы встретить меня в гримёрке Рубинского. Лет десять назад. Ну или у какой-нибудь Воли.

Судя по тому, как Саша язвит, она этого Игоря не слишком-то любит. Впрочем, кого Сашенька любит, кроме меня и Зарины Аркадьевны…

— Так вот, Всеволод Алексеевич, я хотел бы показать вам свои песни, — повторяет Игорь.

— Здесь? — уточняю я. — Без инструмента?

— У меня есть записи в телефоне. В моём исполнении. Я немного пою. Давайте я вам включу.

— Ну давайте, — покорно соглашаюсь я.

На улице орёт музыка, следующий исполнитель уже вышел на сцену. Слушать что-либо на телефонах я не очень люблю — у дешёвых аппаратов очень плохая полифония. Но это самый быстрый способ отвязаться от Игоря.

Первая песня мне не нравится. Вторую я мог бы спеть лет двадцать назад. Третья подошла бы Рубинскому, будь он жив. Игорь сочиняет неплохую музыку, и тексты у него сносные. Но проблема в том, что всё это — невероятно махровое ретро. Все три песни в стилистике восьмидесятых годов советской эстрады. Молодой певец Всеволод Туманов такое мог бы петь, и пел с удовольствием. А вот ветерану сцены Всеволоду Алексеевичу нет никакого интереса петь подобное. Потому что подобного у него в репертуаре вагон и тележка. Я беру новые песни, если могу через них рассказать зрителю что-то новое о себе. А эти юные дарования упорно тянут меня назад, в давно прошедшие годы.

— Понимаете, Игорь, — осторожно начинаю я. — Песни у вас хорошие, профессиональные. Но я этот репертуар давно перепел. Сожалею.

— Давайте я предложу вам другие песни, — не сдаётся Игорь. — У меня много, почти полсотни. Какие именно вы предпочитаете сейчас?

— Всеволод Алексеевич, нас ждут, — громко говорит Саша и демонстративно подходит ко мне с моим же портфелем. — Нам надо переодеться и ехать дальше. Извини, Игорь, сегодня у Всеволода Алексеевича ещё два выступления, так что прослушивание окончено.

У парня глаза лезут на лоб. Очевидно, он помнит Сашу девочкой-поклонницей, которая где-то там бегала за мной, как и он. Если он бегал, конечно, что-то я его не помню. Да и парень…

— Да, Саша, я совершенно забыл о времени. — Я встаю, давая понять, что аудиенция подошла к концу. — Простите, Игорь. Может быть, в следующий раз.

Саша складывает штаны, которые я так и не надел вместо концертных, в сумку, сгребает туда же принадлежности для грима. В общем-то она права, концертные брюки всё равно измяты. Можно ехать прямо в них. Из палатки мы выходим вместе с Игорем. Он провожает нас до машины.

— Всеволод Алексеевич, а где ещё можно будет увидеть вас в ближайшее время? Может быть, я завтра подойду к гостинице? Подберу другие песни для вас.

— Молодой человек, я не настолько нуждаюсь в новом репертуаре.

Ну а что делать, если он не понимает по-хорошему? Я сажусь в машину, Саша ныряет следом. Водитель тут же трогается с места. В окно я успеваю увидеть растерянный и ошалелый взгляд парня. Кажется, тот факт, что Саша ездит со мной, его добил.

— Козёл, — припечатывает моё нежное создание, как только мы отъезжаем. — Игорь Ясинский. Мы когда-то дружили. Сто лет назад.

— Ну вряд ли сто, — хмыкаю я.

— Во всяком случае, до изобретения интернета. Мы переписывались, слали друг другу бумажные письма.

— Серьёзно? А как вы друг друга нашли?

— Я в газету объявление давала, что ищу ваших поклонников.

Я хрюкаю от смеха. Честное слово, это так забавно звучит… Просто передача «Жди меня». Хотя на самом деле ситуация грустная. Как же одиноко было девчонке, что она искала единомышленников столь странным способом.

— И много откликнулось?

— Пара зэков и он, — в тон мне отвечает Саша. — Зэки не были вашими поклонниками, они хотели дружить с девушкой на воле.

— Дружить… да, Сашенька. Именно так это и называется.

— А с Игорем мы общались. Вместе мечтали вырасти и до вас добраться.

— Звучит зловеще.

— Однако оба добрались, заметьте.

— Очень упорная молодёжь, — киваю я. — А почему ты злишься?

— Потому что он прилипчивый как банный лист. Ну отдал песни и иди себе… на фиг. Нет, он ещё обратной связи требует. Может, вам надо было все его песни разобрать? Все пятьдесят.

— Песни неплохие, кстати. Просто не мои. Ладно, забыли. — Я откидываюсь на сиденье, вытягиваю больную ногу. — Разбуди, когда подъедем к гостинице.

Саша кивает. Она уже что-то строчит в телефоне с недовольным видом, но я не обращаю внимания и задрёмываю.

***

В молодости после удачного концерта хотелось горы сворачивать. Просто прийти в номер и лечь спать казалось невозможным. Поэтому мы собирались весёлой компанией артистов, устраивали застолье, шли бродить по городу и зачастую успокаивались только под утро, и хорошо, если каждый в своём номере. С нами-то и артистки были, и костюмерши, да и в гостиницах иногда работали очаровательные девушки… Лет с пятидесяти я предпочитал после концерта кусок сочного мяса, стакан пива и спортивные каналы в ассортименте. От девушек тоже не отказывался, но зная меру. Каждую ночь фестивалить до утра уже не тянуло. Лет десять назад я стал засыпать, едва добравшись после концерта до кровати. А теперь я, как в молодости, долго не могу успокоиться, хотя сил нет совершенно. В этом ключевое и печальное отличие.

Мы лежим на кровати размером с небольшой стадион в одном из самых роскошных отелей Санкт-Петербурга, на экране телевизора очередные бездари делают вид, что умеют играть в футбол, я делаю вид, что слежу за их потугами, а Саша что-то читает в телефоне. Что-то неприятное, судя по пыхтению.

— Что у тебя там? — интересуюсь я, прихлёбывая чай. — Отзывы о моём выступлении? «Старый, страшный, не тянет, пора к Рубинскому»?

— Да прям, — фыркает Саша. — О вашем выступлении отзывы замечательные. Честное слово, можете сами посмотреть. Я же говорила, что молодёжь принимает вас гораздо лучше, чем ваши бабулечки. Для молодёжи вы нечто интересное, ни на что не похожее. Ну и срабатывает, что старших надо уважать. Да и профессионализм они ценят.

Саша протягивает мне телефон, но я успеваю заметить, что она что-то нажала, чтобы я увидел не то, что она читала минуту назад. Приходится брать очки.

Ну что ж, отзывы и правда лестные. Меня даже назвали лучшим артистом фестиваля.

— Не стоит обольщаться, Сашенька. — Я возвращаю ей телефон. — То, что молодёжи нравится «экзотическое блюдо» в общем меню концерта, не означает, что они с удовольствием придут на мой сольник. Будем считать, я отвечал за ретродискотеку на сегодняшнем празднике.

Саша пожимает плечами и снова утыкается в телефон. Нет, что-то явно происходит.

— Саша, что ты там читаешь? Ты с кем-то переписываешься?

Я не ревную, боже упаси. Но я слишком хорошо знаю Сашу. Она не любит общаться с посторонними, да и с кем можно общаться в половине третьего ночи? Зарина Аркадьевна давно спит, для отчёта Ренату о концерте поздновато. К тому же переписку с ними она бы не стала скрывать от меня.

— Да так, козёл один надоедливый, — бормочет Саша, убирая телефон.

— Наш сегодняшний композитор?

— Как вы догадались?

— Элементарно, Ватсон. У парня на лбу было написано, что он просто так не отступится. Вы знакомы. Ты оказалась приближенной к телу. Парень понял, что ты — его шанс достучаться до меня.

— И сильно ошибся, — фыркает Саша. — Но вы правы, он прислал мне ещё три песни. Говорит, они совсем другие по стилистике. И просит, чтобы я их показала вам.

— Ну так покажи, — милостиво киваю я.

Половина третьего ночи, сна ни в одном глазу. Чем ещё заняться, кроме как песни юного дарования послушать? По крайней мере, колено перестало болеть, потому что Саша обо всём догадалась по моей походке и развела обезболивающий порошок.

— Да фигу ему. Нет… Всеволод Алексеевич, ну посудите сами. Мы знакомы почти что с детства. Поддерживали связь сначала в письмах, потом по интернету. В какой-то момент он становится певцом, композитором, знаменитостью на уровне своего города.

— Скорее района, — хмыкаю я. — Знаменитых певцов Петербурга я всё же знаю.

— Ну хорошо, района. И всё, он звезда! Девочка из Мытищ его больше не интересует. Ровно до тех пор, пока не оказывается, что девочка из Мытищ теперь может повлиять на Всеволода Туманова. Тут он, кстати, ошибается. На вас повлиять только Господь Бог может, и то не с первого раза.

Я усмехаюсь. Люблю Сашин циничный юмор. Он меня бодрит и отрезвляет.

— Саша, ты ревнуешь, что ли? Тебе нужен был этот Игорь?

— Вообще не нужен. Но мне неприятно, что меня пытаются использовать.

— И что тебе важнее? Уязвлённая гордость или я?

— Не поняла вопроса.

— Ну вдруг песни хорошие? Хотя я очень сомневаюсь, что он может предложить что-то принципиально иное. По твоему Игорю видно, что он застрял в тех песнях, на которых вырос, то есть в советском нафталине. Однако послушать-то можно. Ставь давай.

Я её подначиваю, конечно. Мне не особо нужны новые песни, у меня старых шестьсот штук. Что мне делать с шестьсот первой? Но теперь уже просто любопытно. Саша нехотя берёт телефон. Включает первую запись.

— Скука смертная, — сразу припечатываю я. — Следующая.

Саша послушно включает следующую.

— То же самое. На корпоративах петь в провинции, не больше. Третью.

Саша включает третью. А вот это уже интересно. По крайней мере, не воняет нафталином и без бравого текста в духе «комсомольцы-добровольцы». Что-то про небо, Бога и судьбу. Распевное, под большой диапазон. Я забираю у Саши телефон и дослушиваю до конца.

— А эту можно и взять. Напиши-ка ему, скажи, что понравилась.

— Вам?

— Тебе. Что вот её ты мне покажешь. И спроси, сколько он за неё хочет.

— Чего хочет?

— Саша, тебе явно пора спать. Денег, чего ещё? Ты за столько лет не поняла, что песни продаются и покупаются?

— Но не вами же! — возмущается Саша. — Да начинающий и не очень композитор должен от счастья описаться, что его песню Туманов в репертуар берёт.

— Поэтому за кулисами «Песни года» так воняет, сплошные обмочившиеся композиторы. Пиши, несносное создание. А потом мне можно повторить чай. Можно даже с бутербродиком, спать я всё равно не хочу.

Саша пыхтит, как обиженный ёжик, но пишет. Так с телефоном и уходит в соседнюю комнату, где есть кухонный уголок с чайником и холодильником. Я пытаюсь сосредоточиться на футболе, но через минуту слышу возмущённый вопль.

— Что??? Ах ты, скотина самовлюблённая.

Ну, вряд ли она про меня. Хотя Зарина Аркадьевна что-то такое в мой адрес пару раз говорила. Однако Сашу и чай я жду со всё возрастающим интересом.

— Он попросил слишком много? — спрашиваю я, как только Саша появляется на пороге.

— Нет, он сказал, что эту песню вы уже не вытянете. Потому что у вас «кач» в голосе. Я спросила, зачем он тогда её прислал. Говорит, чтобы показать, что умеет в разном стиле писать. Мол, может и на заказ для вас что-то написать. Козлина.

— Ну почему сразу «козлина», Сашенька? — Я забираю чай, пока возмущённая доктор Тамарина его не расплескала на кровать. — В целом-то он прав. У меня действительно есть так называемый «кач». Ты знаешь, что это такое?

— Когда ноты срываются, потому что мышцы гортани, диафрагмы или ещё какие-нибудь, участвующие в образовании звука, слабеют и не держат тонус.

— Умница. Учила по бумажке? — усмехаюсь я. — Процесс естественный и неизбежный. Ну если ты, конечно, не сдох раньше, чем «кач» начался. Или хотя бы не ушёл из профессии. Ну и, соответственно, диапазон певца сильно уменьшается.

— Любую песню можно переоркестровать, сделать другую аранжировку под возможности исполнителя.

— Но тогда она будет хуже звучать. И композитор может не захотеть портить своё детище.

— Однако композитор хочет, чтобы с ним работал сам Туманов! А то, что он опоздал лет на двадцать принести свою нетленку, это его проблемы.

Саша осекается. Наверное, решила, что сказала лишнее. Но она тоже права. Парень действительно опоздал.

— Ну и что теперь делать? — Саша нервно теребит телефон. — Послать его вместе с песнями? Проглотить его выпад по поводу «кача»?

— Дай-ка мне свою «волшебную говорилку».

Я забираю Сашин телефон, снова тянусь за очками. Где там этот значок с микрофоном? Всё же голосовые сообщения — великая вещь.

— Игорь, это Всеволод Алексеевич. Хочу вам сказать, что третья песня мне очень понравилась. Я с удовольствием взял бы её в репертуар и даже предложил бы вам за неё три тысячи. Не рублей, разумеется. Но вы совершенно правы, она для молодого голоса. Поэтому советую вам взять её в свой репертуар. Уверен, она принесёт вам намного больше популярности, чем советская эстрада. И вы просили у меня профессионального совета. Вот он: живите в своём времени, Игорь, а не в прошлом. Потому что весь тот нафталин, которым вы восхищаетесь, прожил жизнь в своём. Удачи.

Телефон пикнул, отправляя сообщение. Саша смотрит на меня со смесью ужаса и восхищения.

— Ну вот, теперь не только у нас с тобой будет бессонница, — хмыкаю я. — Никогда так, Сашенька, не делай. Не бери дурной пример.

— С него или с вас?

— С обоих. Добрее надо быть к людям. А ты бутербродик мне принесла?

— Ой…

— Ну вот я и говорю, добрее надо быть, внимательнее.

Сашу сдувает ветром на кухню. Могу поспорить, сейчас притащит целую гору бутербродиков. А сквозь шторы уже просачиваются солнечные лучи.

Водопады

Ярко-жёлтая тумбочка, так похожая на афишную, уже минут двадцать не давала мне покоя. Только, в отличие от афишной, эту украшали не до тошноты знакомые лица моих коллег, а фотографии местных достопримечательностей. О которых бодро вещала милая женщина, сидевшая рядом на пластиковом стульчике и продававшая экскурсии. Если между заинтересованными отдыхающими случалась пауза, женщина доставала вязанье, тут же продавались уже связанные ею детские игрушки. Но отдыхающие подходили постоянно, и несчастный медвежонок всё никак не мог обрести вторую лапу.

— Сашенька, а почему бы нам тоже не съездить на экскурсию? — озвучил я пришедшую в голову мысль. — Посмотри, как народ активно скупает путёвки. А мы столько лет живём в Прибрежном и не катались ни по одному туристическому маршруту.

Мы лежим на шезлонгах буквально в двадцати метрах от той самой тумбочки. В кои-то веки выбрались на пляж, дождавшись не очень жаркого дня. Середина сентября — моё любимое время для походов на море: семьи с шумными детьми уехали, вокруг преимущественно люди моего возраста, отдыхающие в местных санаториях. Я уже успел окунуться, Саша же предпочитает сначала как следует нагреться на солнышке и только потом заходит в воду. Подозреваю, что ей купание в море доставляет не слишком много удовольствия, она гораздо охотнее читает, лежа в шезлонге, а ещё лучше дома в кресле, где нет посторонних людей. Но если я только заикаюсь о походе на море, она тут же собирается и не высказывает ни тени недовольства, а иногда и сама тянет меня на пляж, если погода подходящая. Потому что полезно, потому что её «сокровище» должно дышать морским воздухом и греть на солнце старые кости. Да, я знаю, что за глаза она называет меня «сокровищем». Представляю, как смеялась бы Зарина Аркадьевна, услышь она это определение.

Саша отрывает взгляд от книги:

— На экскурсию? Опять? Вспомните Кисловодск.

— При чём тут Кисловодск? Я говорю, что мы не видели окрестностей Прибрежного. Вон та девушка, между прочим, очень интересно рассказывает про какие-то водопады.

— Вашей девушке лет пятьдесят, Всеволод Алексеевич. И если она будет неинтересно рассказывать, то останется без зарплаты. А на продаже барашков много не заработаешь.

— Это медвежонок! — возмущаюсь я.

— Баран это. Так куда вы хотите поехать? А ВИП у них есть?

— А вот ВИП я больше не хочу, Сашенька. Мне прошлого раза хватило. Хочу на общих основаниях. — У Саши округляются глаза, приходится объяснять. — Смотри, когда полный автобус людей, мне не нужно как-то реагировать на экскурсовода. Улыбаться, кивать, общаться с ним, как это было в Кисловодске. Личного общения не происходит, можно затеряться в толпе и просто получать удовольствие от поездки. А если в машине только ты, я и наш провожатый, волей-неволей придётся с ним находить контакт. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю, что «толпа» и «удовольствие» в одном предложении не сочетаются. И потом, Всеволод Алексеевич, ну вы совершенно точно не затеряетесь. С вас сейчас кепку и очки сними, и половина пляжа за автографом выстроится. А что будет в экскурсионном автобусе? Да вас заставят петь и травить байки всю дорогу.

— Глупости. Если я не захочу, никто меня не заставит. Ну узнают, ну сфотографируются вначале все по разу. А потом успокоятся. Ты преувеличиваешь степень интереса к моей персоне. Пошли выясним, что там за водопады.

И первым встаю, подавая пример. Саша, разумеется, тут же поднимается следом за мной. Со стороны может показаться, что у меня больше энергии, чем у неё. На самом деле это просто многолетняя привычка куда-то ехать, что-то делать, не останавливаться. Ну или шило в заднице, как говорил мой покойный батюшка, когда я получал очередную двойку по поведению.

Мы удачно подходим к тумбочке в тот момент, когда народа вокруг нет, а у медведя появляется призрачный шанс обрести вторую лапу.

— Девушка, а расскажите нам про водопады, — говорю я.

— Да, конечно, смотрите… Ой…

К этому «ой» я давно привык. Да, это я. Да, можно сфотографироваться. Автограф для мамы тоже дам, мне не сложно. А теперь давайте уже к делу.

Но я ошибся. Продавщица экскурсий не спешит просить автограф и фотографироваться со мной, просто начинает улыбаться в два раза сильнее и глотает слова, торопясь рассказать об экскурсии. Саша с мрачным видом стоит рядом и рассматривает недовязанного медведя.

— Сначала вы едете смотреть водопады, это примерно в ста километрах от Прибрежного. Всего водопадов тридцать три, но туристическая тропа проложена только к первым тринадцати. С собой берите удобную обувь и купальники, в водопадах можно искупаться, но тропинки могут быть скользкими.

У Саши скептически изгибается бровь, но она молчит. Думает или о том, какие болезни можно заработать, купаясь в холодном водопаде, или о том, не слишком ли опасно для меня подобное приключение. У меня и самого закрадываются сомнения, глядя на фотографии вблизи. Тропки там и правда крутые. С другой стороны, никто же не заставляет залезать на самый верх. И я точно видел, как перед нами эту же экскурсию купили совсем уж древние дед с бабкой. Дед вообще с палкой был. Уж если его ничего не смутило…

— А потом вас везут на кавказское застолье, — продолжает девушка. — Шашлык, вино, мамалыга, ну и так далее. А пока кушаете, на сцене выступает ансамбль народного танца.

Вот без этого, пожалуй, можно было бы и обойтись, я в своей жизни насмотрелся на выступления народных коллективов, особенно в советские времена, когда эти самые коллективы занимали большую часть любого концерта.

— И всё вместе стоит всего по тысяче рублей с человека, — радостно заканчивает девушка.

— По тысяче? — удивляется Саша. — С застольем?

— Нет, за еду вы платите на месте, вы же по меню будете заказывать, что вам захочется.

— А… это нам подходит. — Саша облегчённо кивает. — Да, Всеволод Алексеевич?

Я уже лезу за кошельком:

— Разумеется. Будьте добры, две путёвки и вот этого очаровательного медведя. Мы подождём, пока вы довяжете ему лапу, мы ещё планируем пару часов покупаться.

Девушка удивлённо смотрит на меня, потом на незаконченное вязание:

— Как скажете, Всеволод Алексеевич, только это барашек. Бяша.

Саша начинает хихикать. Но я же видел, что Бяша ей понравился.

***

— Всеволод Алексеевич, вы точно хотите поехать?

Мы стоим на автобусной остановке и ждём наш экскурсионный автобус. Последний раз на автобусной остановке я стоял, наверное, лет пятьдесят назад. Я купил первую кооперативную квартиру на окраине Москвы, в одном из быстро застраивающихся районов, куда метро ещё не проложили. И почти каждый день, собираясь на запись или на концерт, сначала ждал автобус, потом шагал от остановки до метро и в целом тратил на дорогу часа полтора. Кажется, тогда я умудрялся читать книжки. А ещё постоянно ждал, что меня начнут узнавать в транспорте, но этого всё никак не происходило, потому что в те времена выступал я в основном на радио и в лицо меня мало кто знал. Первая машина у меня появилась одновременно с известностью, и про общественный транспорт я благополучно забыл.

Но мои сомнения сегодня были вызваны не излишней близостью к народу. Просто с утра я чувствовал себя гораздо хуже, чем в тот день, когда мы покупали путёвку. Пожалуй, самое отвратительное в моём нынешнем положении — это невозможность что-либо планировать.

— Разумеется, хочу, — чуть бодрее, чем следовало бы, заверяю я и снимаю с Сашиных плеч рюкзак.

Господи, что она туда наложила? Кирпичей? Или запас лекарств на три года вперёд? Спросить не успеваю, потому что подъезжает наш автобус. Из него выпрыгивает бодренькая бабулечка с милыми рыжими кудельками на голове.

— Так, и здесь у нас грузятся последние два туриста. Проходим, проходим вглубь автобуса, не задерживаем группу.

Я отчётливо слышу Сашин стон. Вот на кой чёрт я выдумал нам это приключение? Сашеньку, безусловно, полезно социализировать, но не таким же извращённым способом.

Свободные места есть только в конце автобуса, но меня это даже радует, так меня меньше будут разглядывать. Мы занимаем сразу четыре кресла на последнем ряду, я сажусь чуть наискосок и вытягиваю больную ногу в проход. По сравнению с пазиками Росконцерта практически бизнес-класс. Саша устраивается у окошка так, что с одной стороны её от внешнего мира отделяет стекло, а с другой — я. Всё, мышка спряталась в норку. Социализировал, Макаренко престарелый.

— Для вновь прибывших — меня зовут Галя, наш автобус номер десять, не потеряйтесь. Итак, мы продолжаем знакомство с Прибрежным и его достопримечательностями, и если прямо сейчас вы посмотрите налево, то увидите дорогу в гору. В самом конце этой улицы живёт знаменитый певец Всеволод Туманов. Уйдя на пенсию, он перебрался в наш город и стал одной из его легенд. Если вам повезёт, вы встретите его где-нибудь на пляже или в магазине и, возможно, даже увезёте домой автограф. А сейчас посмотрите направо…

— Может, сбежим, пока далеко от дома не отъехали? — шепчет мне на ухо Саша.

— Нет уж, я настроился на водопады.

— Тогда, может, в суд на них подадим? За разглашение конфиденциальной информации. Странно, что к нам ещё толпы паломников не ходят.

— Ты снова преувеличиваешь мою популярность. Посмотри вокруг. Сдался я этой публике.

В автобусе преимущественно молодые люди, Сашиного возраста и моложе. Впереди едут две женщины лет пятидесяти, вот они меня, пожалуй, узнают. А остальным, боюсь, имя «легенды Прибрежного» ни о чём не сказало.

Под рассказ Галины о местных достопримечательностях я благополучно задрёмываю. Просыпаюсь от осторожного прикосновения Саши к моей руке.

— Всеволод Алексеевич, мы приехали. Все выходят.

— На водопады? Так быстро?

— Ну, вы проспали почти час. Но водопадов я не наблюдаю.

Мы выходим из автобуса. Вокруг чисто поле, вдалеке горы, а прямо перед нами штакетник и деревянная, очень плохо раскрашенная скульптура гигантской пчелы.

— Проходим внутрь двора, фотографируемся на пасеке и занимаем свободный павильон, — суетится Галина. — Сейчас нам с вами расскажут о полезных свойствах мёда и проведут дегустацию!

— Начинается разведение кроликов, — стонет Саша. — Пойдёмте от них подальше, просто погуляем по пасеке.

— Почему кроликов? Пчёлы же.

Кажется, спросонья я туго соображаю.

— Отдыхающих будут разводить, как кроликов, — вздыхает Саша. — Сначала расскажут о целебных свойствах мёда, потом дадут попробовать, а потом предложат купить за кучу денег то, что продаётся в любом супермаркете по скидке. И, между прочим, посещения пасеки в программе экскурсии не было.

Пасека большая, павильонов в ней несколько, а между ними дорожки с лавочками, фонтанчиками и ульями, вокруг которых летают вполне настоящие пчёлы. Погулять есть где, вот только у соседних павильонов кучи народа, и прямо рядом с нами уже высаживается десант бабушек и дедушек. Эти, очевидно, от какого-то санатория приехали. И вот они вполне могут меня узнать и растерзать на сувениры. А в павильоне наверняка прохладно, можно посидеть, да и чаю дадут. Поэтому я тяну Сашу следом за всеми:

— Раз уж мы приехали, давай тоже прикинемся отдыхающими и получим все удовольствия сразу. Дегустация так дегустация.

— Но…

— Я помню. Значит, тебе достанется двойная порция мёда.

Мёд я употребляю только в одном случае — при резком падении сахара. Раньше у нас всегда стояла «дежурная» банка где-нибудь поблизости, и в ней даже была моя персональная «дежурная» ложка. В последнее время я предпочитаю какую-нибудь конфету, мёд поднадоел.

Внутри павильона уютно: деревянные лавочки, деревянный прилавок, уставленный десятками баночек и бутылочек. Две женщины тут же, не дожидаясь, пока все рассядутся, начинают лекцию о пользе мёда. Пока одна рассказывает, вторая уже идёт по рядам с открытой баночкой.

— Берите бумажечки из корзинки, чтобы пробовать! Сейчас вам раздают липовый мёд. Он нормализует давление и снижает сахар в крови.

Саша рядом со мной отчётливо фыркает.

— От создателей «чтобы вылечить геморрой, засунь в задницу огурец», — шепчет она мне на ухо.

— Съешь сладенького, деточка, и не ворчи, — усмехаюсь я и отдаю ей свою бумажку, на которую только что капнули липовый мёд. — Люди зарабатывают деньги, как умеют.

— Безусловно. Но кто-нибудь поверит и реально начнёт диабет мёдом лечить!

Тем временем нам уже рассказывают про каштановый мёд, который лечит бронхиальную астму! И ещё три десятка болезней, но они меня не так сильно интересуют. Я протягиваю Саше свой кусочек картона с янтарной капелькой.

— Да не хочу я, даже запить нечем, — морщится Саша, но берёт. — Ой, ну мёд как мёд, господи.

— А это, друзья мои, венец творения в пчеловодстве! Маточное молочко! Им кормят пчелиную матку, чтобы она росла быстрее, чем остальные пчёлы. Вот эта маленькая бутылочка маточного молочка — это здоровая иммунная система двух взрослых людей на целый год. Всего одна капля под язык каждое утро…

— И можно послать к чёрту всю фармакологию мира. Зачем лекарства, если есть пчела!

Я вздыхаю и обнимаю это ворчливое создание:

— Ну что ты начинаешь? В каждом бизнесе свои сказки. Ты как будто не знаешь, как шоу-бизнес работает. А люди ходят на концерты и думают, что мы все поём живым звуком. Да половина моих коллег этот звук даже в студии для фанеры сами воспроизвести не могут, им звукорежиссёры на автотюне по слогам их нетленки собирают. И здесь то же самое. Хочешь, купим тебе бутылочку медовухи, чтобы настроение поднялось?

— Нет. Хочу выйти отсюда и покурить возле автобуса. Пока наши туристы наберут себе бессмертия на всю наличку.

— Почему обязательно наличку?

— Потому что карточки тут не работают, мобильной связи нет. — Саша машет передо мной телефоном и первой идёт к двери.

Только догнав её возле автобуса, я догадываюсь о причине внезапного раздражения. «Наберут себе бессмертия». Сашу злит не то, что местные пчеловоды зарабатывают на отдыхающих. Её злит, что образование не позволяет ей поверить в сказки об исцеляющем все болезни мёде и что у неё не получится купить для меня баночку бессмертия. А очень хочется.

Саша не успевает докурить, когда к автобусу подходит Галина.

— А вы что, мёдом не прельстились? — вроде бы доброжелательно спрашивает она, хотя спорить могу, что экскурсовод в доле с медоварами.

— Увы, у меня диабет, а у моей спутницы…

— Ой…

Я не успеваю договорить, а Галина прижимает руки ко рту:

— Всеволод Алексеевич… Живой…

— Вашими молитвами. — Я делаю шутливый полупоклон. — Буду благодарен, если не станете объявлять всей нашей группе, что живая достопримечательность Прибрежного едет с ними в одном автобусе.

— Я не… Простите ради бога, нам дают готовый текст экскурсии, я не хотела… А сфотографироваться с вами можно?

Мы успеваем сделать фото на фоне пасеки раньше, чем возвращаются отоварившиеся мёдом туристы. Саша успевает выкурить ещё одну сигарету и забраться в автобус первой.

— Следующая остановка — чайная плантация! Будем пробовать чай и домашнее варенье! — радостно объявляет Галина.

— Действительно, к чёрту водопады, — бормочет Саша. — Ну хоть чай купим. Дарующий бессмертие.

— Лучше здоровье, — поправляю я. — Бессмертие без излечения от всех хронических болячек больше похоже на проклятие.

Саша мрачно на меня смотрит, и я понимаю, что зря шучу на эту тему. И зря не купил ей медовухи, чтобы хоть немного расслабилась.

***

По моим расчётам, мы давно должны быть на водопадах, но следующая остановка происходит в долине, и горы наблюдаются только где-то у горизонта. А опыт подсказывает, что посреди поля водопады не образовываются.

— Друзья, мы привезли вас на уникальную чайную плантацию, — радостно щебечет Галина. — Сейчас вы попробуете настоящий российский чай, какого не найти в магазинах! На дегустации вам предложат пять видов чая и пять видов варенья!

— Всеволод Алексеевич, помните, я ворчала насчёт частных экскурсий в Кисловодске? — тихо спрашивает Саша, пока мы снова выбираемся из автобуса. — Так вот, забудьте. Частные экскурсии — это прекрасно. По крайней мере, мы в любой момент могли сказать нашему экскурсоводу, что он охренел.

— Ты и сейчас можешь это сказать, — усмехаюсь я. — Да она и сама в курсе. Зато посмотришь, как чай растёт.

— Безмерно интересно…

Нашей Галине, видимо, становится совестно, и она пытается вести экскурсию, пока мы шагаем через чайную плантацию.

— Утром на рассвете сборщики чая выходят на поля. Они собирают только два верхних листочка с каждого чайного куста. Их в течение пары часов доставляют на чайную фабрику, чтобы приготовить настоящий марочный чай, — вещает она тоном учительницы начальных классов.

— А следом идут суровые мужики с триммерами и срезают всё остальное, что потом продаётся в супермаркетах, — заканчивает Саша. — Потому что чай в нашей стране растёт только в нескольких южных посёлках, а продаётся во всех «Пятёрочках», от Калининграда до Владивостока. Где ж столько верхних листиков-то взять?

Молодые люди, идущие за нами, начинают смеяться, один даже окидывает Сашу заинтересованным взглядом. Тоже нравятся стервозные женщины, юноша? Боюсь, не по твоему рту пирожок. О нет, это не ревность. Я могу быть совершенно спокоен, Сашу не интересуют молодые люди. Тем более молодые здоровые люди.

— Может, покурим на улице? — предлагает Саша. — Куда нам ещё варенье? Я лично не хочу больше сладкого.

— Я хочу чаю. На пасеке так и не дождался. И потом, тебе неинтересно послушать, от каких болезней может исцелить ложка малинового варенья?

Саша закатывает глаза, но идёт за мной в павильон. Мы усаживаемся на последнем ряду, чтобы поменьше привлекать внимание. Здесь всё организовано по тому же принципу: одна женщина рассказывает, другая разносит угощение. Туристам раздают одноразовые стаканчики и ложечки для дегустации варенья. Вот только есть нюанс — чай разливают из чайника, большого, эмалированного и явно горячего. А женщина, которая этот чайник носит, не очень твёрдо стоит на ногах. И когда она оказывается рядом со мной, я ощущаю явное алкогольное амбре, объясняющее шаткость походки.

— Стакан подальше от себя. — Женщина обдаёт меня алкогольными парами. — А то вы в белом…

Я не в белом, но в светлом, в льняном. И облиться горячим чаем не очень хочется. Отвожу руку со стаканом подальше от коленей, но женщина наклоняет чайник раньше.

— Вы что творите? — взвивается Саша раньше, чем я успеваю что-то почувствовать. — Вы в своём уме?

— Стакан надо ровно держать, а не руками махать, — огрызается женщина. — Извините!

Последняя фраза уже адресована мне, которому чай налили не на штаны, а на руку.

— Он чуть тёплый, Сашенька. — Я протягиваю ей свою ложку варенья. — Всё хорошо.

— Всеволод Алексеевич, она бухая и не соображает, что делает!

— Зато чай вкусненький, попробуй.

Чай правда вкусный, с какими-то травками. Мята, чабрец, бергамот — их я легко определяю. Но есть что-то ещё, неуловимое. И варенье из еловых шишек, самую капельку которого я всё же рискую попробовать, мне нравится — терпкое, вяжущее, необычное. Тоже от астмы помогает, как нам рассказывают, пока мы пытаемся разжевать шишки.

Когда женщина идёт по рядам со вторым чайником, Саша решительно забирает у меня стакан и держит оба перед собой с таким мрачным видом, что я начинаю переживать за любительницу принять с утра на грудь. В конце концов, это тяжёлая работа, целыми днями таскать чайники и морочить головы отдыхающим. Группы идут одна за другой, чайники тяжёлые, а летом ещё и жарко. Ну сколько они там наваривают с проданной пачки чая? Хорошо, если рублей сто.

Варенье из грецких орехов, варенье из кизила, варенье из еловых веток с лаймом и лимоном, чай зелёный, красный и даже жёлтый. Дегустация длится довольно долго, и я успеваю напиться вдоволь. Даже Саша к концу действа добреет и, когда я предлагаю купить домой чай с чабрецом и варенье из шишек, одобрительно кивает.

— Шишки правда работают как отхаркивающее. От астмы не поможет, а от простуды — вполне. И с еловыми веточками мне возьмите, вкусное. Не сладкое, а кисленькое такое, интересное.

В автобус мы возвращаемся с пакетиками и баночками. Но едва успеваем всё рассовать по полкам и откинуться в креслах, как надо опять выходить.

— Водопады? — с надеждой интересуется Саша, выглядывая в окошко.

— Винодельня, — читаю я вывеску. — И сыроварня.

— Я не пойду!

— Ну начинается! А сыр попробовать? Хоть что-то я могу пробовать без ограничений!

— То есть вы будете лопать двойную порцию сыра, а я пить двойную порцию вина без закуски? Боюсь, тогда водопады я не увижу.

— Нет, — я качаю головой, — на дегустацию вина мы не пойдём. В этом вопросе я слишком хорошо разбираюсь. У меня был один приятель из здешних мест, занимался виноделием. Мы как-то у него гостили, он нас поил домашним вином и просвещал по поводу местных вин из граната, ежевики и кизила. Во-первых, вино делается только из винограда. Во-вторых, производство хорошего вина слишком долгий и хлопотный процесс, чтобы продавать его по триста рублей за литр.

— А в-третьих, не растёт тут ни гранат, ни кизил в таких количествах, — подхватывает Саша. — Поэтому местные закупают дешёвый виноматериал, а то и просто бодяжат сок со спиртом и ароматизаторами.

— Я уже рассказывал тебе, да?

— Нет, я просто догадалась. Элементарная логика. Ну, пойдёмте тогда сыр есть. Он-то хоть настоящий, я надеюсь?

Сыр вполне себе настоящий, ароматный, вкусный и разный: обычный и подкопчённый, с паприкой, орехами, с чесноком. И то ли срабатывает эффект толпы, то ли мы успеваем проголодаться, но в автобус мы с Сашей возвращаемся с пакетом сыра.

— Настоящие отдыхающие, — хихикает Саша. — До водопадов ещё не доехали, а кучу денег уже потратили.

Когда нас высаживают на площадке, уставленной старыми военными машинами, я понимаю, что настало время самой интересной части нашего приключения. На ГАЗ-66, или проще «шишигах», нам предстоит проехать по устью реки. Саша смотрит на машины, на меня, потом снова на машины.

— Если ты хочешь спросить, не ровесники ли мы, то нет, — хмыкаю я. — Они помоложе. Но ненамного.

— А они вообще ездят? — уточняет Саша.

— Ты прямо как мои зрительницы. «А он вообще ещё поёт?» Пошли места занимать у бортика, а то придётся в середине сидеть — неинтересно будет.

— В смысле неинтересно?

— В смысле тебя водой не обольёт.

Я успеваю шагнуть на опущенный борт и подать Саше руку прежде, чем она озаботится помощью мне. Хотелось бы быть мужчиной хотя бы в те дни, когда сносно себя чувствую. Я сажусь возле самой кабины, а Сашу сажаю между коленей.

— Я тяжелее, — поясняю я. — Меня будет меньше трясти. И я мягче. Удариться об меня приятнее, чем о деревянный борт.

— А может, перевозить туристов более безопасным способом? С ремнями там и не в открытом кузове?!

— Так тогда неинтересно будет, — парирую я. — Телефон спрячь, а то водой зальёт.

Саша не трусиха, испугать её могу только я своим плохим самочувствием. Но в глазах Саши я вижу явное сомнение. Она, как Шерлок Холмс, считает, что не учитывать реальную опасность — это не храбрость, а глупость. Тогда как мне происходящее кажется забавным. Я и на БТР ездил, и на военных вертолётах летал. Которые обстреливали… Но Саше лучше подробности не рассказывать.

«Шишига» стартует резко, с рёвом, с пробуксовкой. Туристы визжат, сначала радостно, потом, когда машина спускается в русло реки, испуганно. Устье наполовину высохло, и водитель явно специально сворачивает в ту часть, где есть вода, с разгона въезжает в нее колесом, чтобы брызги летели в кузов. Аттракцион с местным колоритом, не иначе. Спорить готов, что к водопадам есть нормальная цивилизованная дорога, по которой можно добраться без проблем. Но тогда непонятно, за что брать деньги с туристов.

Машина опасно накреняется на одну сторону, визг становится громче, но мне в боковое зеркало видно шофера. Судя по бесстрастному лицу, всё идёт по плану, и дорогу наш шеф знает как свои пять пальцев. Я покрепче обнимаю Сашу. Надеюсь, колено не отомстит мне за эту поездочку.

Снова оглушительный визг. «Шишигу» жалко. Представляю, как убиваются машины за сезон. Это же после каждой поездки надо сушить фильтры, каждую неделю промазывать все узлы…

Мы выныриваем на дорогу и вскоре останавливаемся. А вот вылезать из ГАЗ-66 намного сложнее, чем залезать. Водитель уже обошёл кузов и подаёт руку всем, кому требуется помощь. Саша идёт впереди меня, от предложенной руки отказывается, но на последней перекладине, по которой надо спуститься, на секунду теряет равновесие. Водитель ловко подхватывает её под локоть прежде, чем я успеваю отреагировать.

— Я сама! — шипит Александра Николаевна и спрыгивает на землю. — Всеволод Алексеевич, осторожнее, эти железки мокрые.

— Вах, прям горянка она у тебя, — цокает нам вслед водитель.

Очевидно, он имел в виду несговорчивый нрав, и, очевидно, это был комплимент.

— Напоминаю, что туристическая тропа проложена только к первым тринадцати водопадам, — тарахтит Галина. — Выше тринадцатого подниматься не нужно, это опасно. У вас есть полтора часа на осмотр достопримечательностей.

— Кажется, я ограничусь одним, — бормочу я, осматривая их «туристическую тропу».

Деревянный настил. Просто деревянный настил с поперечными дощечками вместо ступенек. С перилами только по одной стороне, с другой — водопады. То есть одно неверное движение на мокрой деревянной дорожке, и ты летишь с горы в ледяную купель. Хорошо, если на дне тебя не встретят камни. Но хуже всего, что мостки расположены под очень приличным углом. Если наверх я ещё как-то заберусь, то вниз…

— Сашенька, детка, иди одна. Я тут в тенёчке посижу, — как можно мягче говорю я, заранее зная, какой будет ответ.

— Ну конечно! А я там шею сверну, и кто потом вам будет инсулин рассчитывать? Зарина Аркадьевна? Я ей такую радость не доставлю, при всём уважении.

— Зарина Аркадьевна столь щедрый подарок и не примет, поверь мне.

Я не сомневался ни секунды. Саша могла бы с лёгкостью забраться на самый верх и спуститься без особых проблем: молодёжь резво штурмует водопады, да и люди средних лет справляются, как я могу наблюдать. Но Саше без меня ничего не нужно и ничего не интересно. И сколько бы я ни пытался бороться, ничего не меняется. Если буду настаивать, мы просто поссоримся. Ещё хуже, если доведу её до слёз, так уже тоже случалось.

— Простите, Всеволод Алексеевич, мне стоило посмотреть маршрут, прежде чем тащить вас сюда.

Саша, похоже, расстроена. Но не тем, что не увидит все водопады.

— Глупости! Это была моя инициатива, и это я нас сюда притащил. И вообще, один водопад — полагаю, он самый большой — прекрасно видно. Думаю, остальные не сильно от него отличаются. Предлагаю сфотографироваться вон на том брёвнышке, а потом пойти съесть по чебуреку, заняв самую удобную лавочку.

— Что съесть? — поражается Саша. — Какие ещё чебуреки?

— А там на входе чебуреки жарят. С мясом, с сыром и со всем сразу.

— В смысле «со всем сразу»? Чебурек может быть только с мясом, иначе это уже хачапури какой-нибудь.

— Ну вот пойдём, ты подискутируешь с местными горцами на эту тему.

Мы недолго топчемся возле первого водопада, Саша делает несколько снимков на свой телефон, и убираемся подальше от народных масс. Я уже заметил на себе заинтересованный взгляд какой-то бабулечки. А если узнает одна и громко сообщит о своём открытии, вместо чебурека меня будет ждать автограф-сессия, чего совсем бы не хотелось.

— Вообще-то нам кавказское застолье обещали, — задумчиво говорит Саша, когда я привожу её к палатке с чебуреками. — А мы сейчас аппетит перебьём.

— Во-первых, ещё неизвестно, когда это застолье будет. Вдруг бабушка Галя решит нас ещё по каким-нибудь дегустациям потаскать. Во-вторых, никто не знает, какую еду на том застолье предложат и можно ли её мне. А тут чебуреки, горяченькие, ароматные. В-третьих, меня что-то пошатывает, Сашенька. Наверное, пора перекусить.

Последний аргумент действует безотказно. Саша тут же соглашается на чебуреки и выбирает себе «женатый» — с мясом, сыром, помидором и зеленью. Верный способ заставить Сашу поесть — заикнуться про сахар. Она обязательно составит мне компанию и возьмёт себе то, от чего в обычной ситуации отказалась бы. И нет, я не вру насчёт пошатывания или подташнивания, мне правда приходится часто и понемногу есть, чтобы сахар держался в пределах нормы, и Саша это прекрасно знает. Другой вопрос, что я мог не жаловаться и потерпеть до кафе, мне ещё не настолько плохо, а в кармане на экстренный случай есть конфеты.

Чебуреки вкусные, сочные. Не помню, когда я последний раз ел настолько неполезную еду. В Москве мне бы в голову не пришло купить чебурек, а в Прибрежном я их и не видел. Там из стритфуда в ходу сувлаки — греческий вариант шаурмы.

— Видела бы Зарина Аркадьевна, чем я вас кормлю, — вздыхает Саша. — А ещё доктор называется…

— Как доктор ты должна знать, что подобная еда стимулирует выработку гормонов счастья, а это ничуть не менее важно, чем витамины и микроэлементы, — парирую я. — Ну что, пойдём купим магнитик с местными водопадами?

***

Последний пункт нашего путешествия — кавказское застолье. Я бы уже с удовольствием поехал домой: шатать после съеденного чебурека перестало, но начало ныть колено, да и в целом я просто устал. И Саша устала. Она довольно быстро устаёт от людей, особенно если они находятся к ней близко, в замкнутом пространстве: в самолёте, автобусе или тесном зале ресторана. Даже если люди не навязывают общение, всё равно устаёт. И через несколько часов начинает, кажется, бессознательно прятаться за меня.

Но экскурсия не закончена, надо дождаться представления. Не вызывать же отсюда такси. Судя по окрестностям, «комфорт плюс» мы здесь будем ждать до второго пришествия. И даже «эконом» вряд ли повезёт нас среди ночи в Прибрежный.

Нас заводят в большой частный дом, весь первый этаж которого оборудован под кафе с длинными лавками-столами и огромной сценой. В таком зале можно и сольный концерт давать, человек пятьсот влезет, не меньше.

— Давай подальше от сцены и поближе к выходу, — говорю я Саше на ухо. — Чтобы в любой момент можно было пойти свежим воздухом подышать.

Саша хмыкает, но соглашается. Обслуживают тут по меню. Мы заказываем порцию шашлыка и форель на углях. Пить предлагается то вино, которое туристы купили в винодельне, либо можно взять что-то в местном баре. Саша героически отправляется в бар за чаем для нас обоих. Героически, потому что это опять общение, но она уже заметила, что у меня болит колено, и не хочет лишний раз меня поднимать. Странно мы, наверное, смотримся вместе. Старая развалина и маленький социофоб. Иногда даже социопат, скажем честно. Мне сложно понять Сашину замкнутость, я всегда был очень общительным человеком, я подзаряжаюсь от других людей. Зарина Аркадьевна тоже не особо жалует толпу, никогда не стремилась к лишнему общению, предпочитала свой тесный круг подружек. Но её мир не замыкался на одном человеке, то есть на мне. Хм… Возможно, именно поэтому наш брак и развалился, кстати.

Я слежу за Сашей взглядом. Возле бара мало людей, все в основном затарились выпивкой во время экскурсии, и теперь на столы выставляются полуторалитровые бутылки с «домашним» вином, которое, спорить могу, разливали из молдавской цистерны, и литровые бутылочки с «чачей». Представляю, как упьётся народ к концу вечера, и искренне рад, что на сцене отдуваться не мне. Случались в моей жизни корпоративы с некачественной выпивкой и особо рьяной публикой, даже вспоминать не хочу.

В очереди перед Сашей женщина средних лет покупает два бокала пива. За Сашей стоит парень, но никакого интереса к ней не проявляет. Можно расслабиться. Я порой затруднюсь ответить, я оберегаю Сашу от окружающих или окружающих от Саши. Пожалуй, по ситуации. А вот парень за барной стойкой странный. Что-то с ним не так. Я присматриваюсь внимательнее, хорошо быть дальнозорким. Парень, похоже, с синдромом Дауна. Насколько я знаю, некоторые люди с таким диагнозом могут выполнять несложные работы, общаться. Интересно, парень — сын хозяев? Галина рассказывала, что тут полностью семейный подряд, танцевать будут тоже члены одной семьи.

Но самое удивительное, что Саша быстро находит с парнем общий язык. Они мило общаются, улыбаются друг другу, что-то обсуждают. Саша уходит с подносом, нагруженным чашками и чайником, и с улыбкой на лице. Саша! Которая в принципе не переносит представителей мужского пола моложе пятидесяти лет. Особенно проявляющих к ней внимание.

— С кем ты так мило беседовала? — интересуюсь я, когда Саша опускает поднос на стол.

— Он представился Денисом, — хмыкает Саша. — Сын хозяина этого заведения. До концерта работает в баре, а потом выйдет танцевать.

— Неужели? — У меня невольно изгибается бровь.

Ну ладно ещё в баре крутиться. Но танцевать лезгинку в профессиональном коллективе?

— Денис, значит, — продолжаю я. — То есть с тобой познакомился парень, и ты его даже не прокляла?

— Всеволод Алексеевич, — Саша начинает смеяться, —ему всего шестнадцать лет. И он из «солнечных». А они хорошие.

— Из каких?

— Людей с синдромом Дауна называют «солнечными». И они классные.

Сказать, что я удивлён, это ничего не сказать. Никогда мы с Сашей не обсуждали людей с ограниченными возможностями. Я имею в виду инвалидов детства. Со мной-то и моими возможностями как раз всё понятно. Но я бы в жизни не предположил, что Саша назовёт людей с синдромом Дауна «классными» и будет с удовольствием с ними общаться. Шарахаясь от всех остальных.

— Они никогда не делают зла, Всеволод Алексеевич. Просто не могут, понимаете? У них эта функция в мозгу отсутствует.

Я медленно киваю, пытаясь осознать услышанное и увиденное. Тем временем нам приносят горячее, в зале гасят свет, начинает играть музыка. На сцену выходят парни в национальных костюмах. Барабаны, лезгинка, метание кинжалов в сцену, девушка с белым платком… Скука смертная, если честно. Сколько я такого в своей жизни видел… И в куда более изящном исполнении. Тут же уровень сельского коллектива.

Но отдыхающим под вино и шашлычок выступление заходит на ура. Аплодируют, поддерживают тосты тамады, то есть ведущего концерта. Саша теснее прижимается ко мне и откровенно зевает. Продолжать беседу нам не даёт громкая музыка, да и сил уже, честно говоря, нет. После пяти номеров начинается дискотека. Под те же национальные мелодии на сцене танцуют уже гости, и тут я замечаю того парня из бара. Он держится с краю сцены, но отплясывает лихо, пытаясь подражать артистам ансамбля. Руки-ноги выкидывает, на носки встаёт. В общем, у него получается неплохая лезгинка, если бы не комплекция слонёнка. Но парень правда милый, тут Саша права.

— Здорово, да? — говорит Саша, наклонившись к моему уху.

— Ты про хореографию Дениса? Ну, есть над чем работать, конечно…

— Нет, Всеволод Алексеевич. Я про то, как здорово, когда тебя любят таким, какой ты есть. Вот посмотрите, это же очень богатая и успешная семья. Такой домина, такой бизнес… Вы представьте, сколько тут денег каждую ночь остаётся. И вся эта национальная тема, тонкие талии у женщин, кинжалы и лезгинка у мужчин… И вдруг рождается такой вот «солнечный» Денис. И живёт себе в любви и радости. Помогает в баре, мечтает о сцене, танцует по вечерам. Видели, седой такой мужик в национальном костюме мимо сцены проходил и ему руку пожал? Батя, наверное. Или дядя какой-нибудь, у них же тут миллион родственников. И кто-то ж его этим движениям учил, кто-то с ним занимался. То есть его тут любят, и ему тут хорошо, такому нестандартному. Здорово.

Я молча киваю. Потому что не хочу вдаваться в рассуждения, особенно под гремящую музыку. Но в главном я с Сашей согласен. Очень важно, когда тебя, нестандартного, любят таким, какой ты есть. И уж не знаю, про Дениса сейчас мы говорили или про саму Сашу. Или даже про меня. Но на всякий случай целую её в макушку.

Домой мы приезжаем далеко за полночь и сразу валимся спать, едва рассовав наши покупки по полкам холодильника. Только утром начинаем разбирать и пробовать всё, что привезли. И почему-то оказывается, что чай, купленный на чайной плантации, но заваренный дома, совсем не такой вкусный, а самый обычный, как из супермаркета. И сыр самый заурядный, магазинный, пожалуй, и вкуснее. И даже варенье из еловых веточек с лаймом и лимоном на вкус как подкрашенный сахарный сироп. Но это уже совершенно не важно. Потому что самое главное, что мы привезли из поездки, это наши воспоминания о ней. А они уже не утратят вкуса.

Морской

Халат передала Зарина Аркадьевна. В наш очередной приезд в Москву моя дражайшая супруга вручила мне целую стопку вещей, которые ей всё ещё напоминали о моём существовании. Признаться, я был сильно удивлён, что она просто не отправила вещи на помойку. Ладно там фраки, запонки, они хоть какую-то ценность имели. Но про существование халата, оставленного когда-то в загородном доме, и нескольких футболок я давно забыл. И предполагал, что Зарина их просто выбросила. Но она привезла на Арбат и вручила мне аккуратную стопочку. Мол, ещё хорошие вещи, пригодятся. Я, не глядя, кинул их в чемодан. В Прибрежном так же, не глядя, сунул на полку. И в первый дождливый день наконец-то наступившей осени надел перед тем, как выйти к завтраку.

— Садитесь, Всеволод Алексеевич, каша будет буквально через три ми… Ой…

Саша замирает посреди кухни с поварёшкой в руке.

— Что? Нет, я понимаю, что мужчина в моём возрасте с утра да без грима — зрелище малоприятное, но полагал, что ты успела привыкнуть…

— Да ну вас! — Саша взмахивает поварёшкой, и капельки каши летят в разные стороны. — Просто ваш халат…

— А, это Зарина отдала. Ты его не видела раньше, потому что он у неё дома лежал. Не знаю, почему она не выбросила, но в целом весьма приличный халат, удобный. Я подумал…

— Да нет, я его как раз видела.

Саша выключает газ под кастрюлькой и подходит ко мне.

Осторожно проводит рукой по материи, как будто не верит в её реальность:

— Надо же… Синий. Я думала, он тёмно-фиолетовый. Видимо, цветопередача неправильная…

— Саша, я категорически не понимаю, о чём ты. Но выражение лица мне не нравится.

Правда, у неё иногда бывает такое растерянно-испуганное выражение, которое меня самого пугает. Обычно когда прилетает какой-то привет из прошлого. Когда Зарина Аркадьевна или Ренат впервые появились на пороге, когда мы встречаем кого-то из моих старых друзей, когда звонит её мама. Я довольно быстро понял, чего она боится. И понял, что в такие моменты её надо крепче обнимать и проговаривать вслух, что она для меня по-прежнему ценна и важна, что я никуда не собираюсь и не растаю в воздухе. Но халат… С ним-то что не так?

— Фотосессия, Всеволод Алексеевич. У вас была в этом халате. Одна из последних, попавших в прессу. И, пожалуй, последняя, где вы в таком неформальном виде. Вы в этом халате где-то, очевидно как раз в загородном доме, то на диване сидите, то у стола с часами и вазочками. Я к тому времени уже перестала за каждой напечатанной фотографией бегать. Понимала, что всё можно в интернете скачать и просто сохранить, не обязательно покупать журналы и газеты. Но в тот раз всё же озаботилась печатным экземпляром.

— Вырезала фотографию и поставила в рамочку?

Саша качает головой, не отвечая на мою улыбку. Для неё это серьёзная тема, не повод для шуток. А каша на плите остывает, между прочим. И есть уже хочется.

— Вы в последние годы на сцене всё больше и больше закрывались от журналистов. Ничего личного, ничего настоящего. Все разговоры только о творчестве, о новых песнях и концертах. Все фотографии строго в костюме.

— И правильно делал. Потому что любое моё слово журналисты истолковывали превратно, из любой фразы пытались сделать сенсацию.

— А я и не спорю. Просто вот эти фотографии в халате мне показались настоящими. Вы на них такой домашний, спокойный, расслабленный. Я смотрела на них и только мечтать могла, что когда-нибудь увижу что-то подобное наяву. И вот сегодня вы появляетесь…

— Саша, я «появляюсь» на этой кухне уже несколько лет, можно было привыкнуть. И не первый раз в халате. Но если конкретно этот так тебя нервирует, давай его просто выбросим.

— Не надо! Отличный халат! Всё, Всеволод Алексеевич, простите. Садитесь уже завтракать.

И поспешно начинает накладывать мне кашу. Потом наливает чай, ставит передо мной чашку и возвращается к плите.

— Саша, а ты завтракать не собираешься?

— Да я хотела ещё бульон поставить, чтобы к обеду. Сейчас, пять минут…

— Саша, положи себе еду и сядь со мной позавтракай! Иначе я в конце концов найму домработницу!

Мне время от времени приходится её одёргивать таким образом. Потому что в вечных хлопотах о моём благе она будет забывать о себе. Я всё время пытаюсь научить её наслаждаться жизнью, а не только служением. Но всё чаще прихожу к мысли, что счастье у каждого своё. У кого-то оно в служении и заключается.

Из кармана халата доносится писк. Я совершенно забыл, что положил туда телефон. Ренат шлёт голосовое сообщение. Печатать ему, вероятно, лень, а позвонить боится. Несколько дней назад наша милейшая Сашенька вызверилась на него, потому что он позвонил слишком рано, когда мы ещё спали. А потом вызверилась ещё раз, узнав, что он звонит с предложением о работе. То предложение я отклонил, и теперь Ренат ищет способы не нарваться на моего личного цербера. Забавно, что когда-то он точно так же избегал моей жены.

Я нажимаю «прослушать», потому что скрывать что-либо от Саши не в моих планах.

— Доброе утро, Всеволод Алексеевич. Тут от ваших соседей инициатива поступила. День города в Морском. От вас ехать два часа на машине. Выступление на сорок минут, открытая площадка, гонорар по таксе. Машину они дадут, там встретят, оближут, в задницу подуют. Соглашаемся?

Саша с непроницаемым лицом ест кашу. Я извлекаю из второго кармана очки, чтобы не мучиться с телефоном, нахожу нужную кнопочку и перезваниваю.

— И в чём подвох? — Это вместо приветствия.

— Почему сразу подвох? — обижается мой то ли бывший, то ли вновь обретённый директор. — Всё в ажуре. Я считаю, надо соглашаться. Они готовы прямо сегодня перечислить гонорар.

— Сегодня? — настораживаюсь я. — А когда концерт?

— Послезавтра.

— Я же спрашивал, в чём подвох!

— Всеволод Алексеевич, от вас ехать два часа! Не лететь, ехать! По московским меркам это даже не загород! Ну смотаешься туда-сюда, в чём проблема? Лёгкие деньги.

— Да в общем, ни в чём… Ну соглашайся. Да, Саша? Поедем?

Я могу даже громкую связь не включать. Не сомневаюсь, что она всё слышит. Саша пожимает плечами. Мол, решайте сами. Понятно. У нас несколько раз случались ссоры на почве моей загруженности, и теперь она изображает покорную декабристку. Ну и отлично.

— Соглашайся, Ренат. Только пусть нормальную машину пришлют, чтобы у меня потом позвоночник в трусы не высыпался. Всё, на созвоне.

Я убираю телефон и машинально доедаю кашу, размышляя о репертуаре, подходящем для Дня города, и костюме. Если будет такая же погода, как сегодня, надо подобрать что-то потеплее. А если пойдёт дождь? Ренат сказал, на открытой площадке концерт. Кто делает концерты на улице осенью? Пусть даже и на побережье. Сейчас дожди как зарядят…

Саша тем временем с озабоченным видом что-то читает в телефоне, качая головой.

— Что, Саша?

— Ничего, Всеволод Алексеевич. Всё нормально.

Я же вижу, что не нормально.

— Ищешь славный город Морской, в который мы едем? Не переживай, мы туда и обратно, без ночёвки. Приехали, спели, уехали. Нас встретит местная администрация, Ренат обещает, что мне даже в задницу дуть будут.

— В очередь пусть становятся, — хмыкает Саша.

— Тогда что тебя тревожит?

— Говорю же, ничего, Всеволод Алексеевич. Я вообще другое ищу.

Почему мне не верится?

***

Каждый раз, когда поступает предложение где-либо выступить, я сначала автоматически соглашаюсь, потому что привык. Потому что всю жизнь соглашался. Сначала хотелось популярности и хватался за любое приглашение. Потом зарабатывал: на квартиру, машину, дачу, другую квартиру… и так по кругу. После пятидесяти соглашался уже для того, чтобы не выпасть из обоймы. Каждое приглашение — это сигнал, что помнят, любят, что ты востребован. Причём сигнал не только окружающим, а в шоу-бизнесе очень важно быть или хотя бы казаться востребованным, но и самому себе. Мол, рано сдаваться, старик, тебя ещё ждут в Пензе, Владимире и Сыктывкаре, ещё зовут в правительственные концерты, ещё хотят именно тебя на День города, милиции и работника сельского хозяйства. Иногда, скажем честно, я соглашался, чтобы уехать из дома, подальше от Зарины Аркадьевны и всех тех проблем, что снежным комом копились в семье. Потому что гастроли — это новые люди, эмоции, общение. Тебя ждут, тебе рады, тебе стараются угодить, показать местные достопримечательности, тебя стараются повкуснее накормить и получше разместить. Не всегда, конечно. Если едешь с афишным концертом, принимающая сторона может и сэкономить на всём, выполнив твой райдер по минимуму. Но я гораздо чаще ездил по личным приглашениям властей, чем по заявкам антрепренёров, и тогда принимали на высшем уровне.

С возрастом привлекательность гастролей померкла. Банкеты закончились, когда начался диабет, внимание незнакомых людей стало утомлять, а кровати гостиничных номеров теперь ассоциировались не с девушками, которые их с тобой делили, а с больной спиной после ночи на матрасе не той жёсткости, к которой привык.

Но я всё равно соглашаюсь. Чтобы не сидеть дома, чтобы чувствовать, что нужен и любим. «Старость меня дома не застанет, я в дороге, я в пути», как пел один мой коллега по сцене. Доживший до ста с чем-то лет, между прочим, и до последнего дня выходивший к зрителям.

Жалеть начинаю в последнюю ночь перед выездом. Ложась спать в уютном и неожиданно под старость лет ставшем родном доме, где привычное расстояние до туалета, где на тумбочке лежит всё, что тебе может потребоваться до утра, где можно спать с открытым окном даже в октябре и где можно быть самим собой, небритым, в халате и без натянутой улыбки, если нездоровится… я особенно остро ощущаю, что завтра всего этого не будет. Придётся улыбаться, придётся бриться, придётся втискиваться в неудобный костюм и узкие туфли, придётся делать вид, что у тебя всё хорошо, как бы ты себя ни чувствовал. Потому что организаторы ждут артиста, а не пенсионера. И зрители хотят видеть красивого мужчину, поющего их любимые песни, а не такую же развалину, как они сами.

Но вся рефлексия у меня проходит исключительно молча, потому что рядом Саша. И если я хотя бы заикнусь обо всём, что успеваю передумать накануне гастролей, в следующий раз она костьми ляжет, чтобы мы никуда не поехали.

Она накануне отъезда тоже не в лучшем расположении духа. Когда все вещи собраны, остатки еды в холодильнике доедены, а посуда перемыта, она забивается в какой-нибудь дальний угол с книгой, и весь её вид свидетельствует, что лучше не подходить — убьёт. В который раз убеждаюсь, что женщины не созданы для кочевой артистической жизни. Их место у очага, и их очень нервирует, когда приходится очаг бросать.

— Мы всего на один день, даже без ночёвки, — напоминаю я, усаживаясь на диван перед телевизором.

Саша сидит напротив, в кресле, делает вид, что читает Ромена Гари. Она поднимает на меня глаза:

— И очень плохо, Всеволод Алексеевич. Может быть, всё-таки останемся там на ночь?

— Зачем?

— Ну вот представьте. Завтра утром выезжаем. Приезжаем сразу на площадку. Переодеваемся, выступаем, переодеваемся назад. И ещё два часа в дороге. Мы же устанем как собаки. Ни поесть, ни полежать…

Какое у неё политкорректное «мы». Подозреваю, что всё вышеперечисленное Саше как раз по силам.

— За кулисами наверняка что-то из еды поставят, какой-нибудь перекус у нас будет. Ну можешь взять с собой чаёк и бутербродики, если так переживаешь. На обратном пути подремлю в машине. Нет, Саша, я не хочу таскаться по чужим кроватям лишний раз.

Несносное создание как-то странно хрюкает, явно пряча смешок.

— Можешь считать, что к старости лимит исчерпался, — продолжаю я её неозвученную мысль.

Остаток вечера проходит мирно, в десять вечера мы уже перемещаемся в спальню — завтра рано вставать. Концерт начинается в два часа дня, выезжаем мы в десять, а значит, мне надо встать не позже восьми, чтобы к выходу из дома быть во вменяемом состоянии.

Окно Саша оставила приоткрытым, и мне слышно, как негромко зашелестел дождик. Вот почему весь день меня так штормило — погода менялась. Сейчас станет легче. Люблю засыпать под шум дождя. Стоп. Дождя…

— Саша!

— Что такое?

Она сразу привстаёт на локте. Кажется, я переборщил с интонацией. Саша подумала, что мне нужна её медицинская помощь.

— Саша, посмотри прогноз погоды на завтра в Морском.

— Тьфу ты, господи… Всеволод Алексеевич! Нельзя же так пугать. Дождик завтра, но небольшой. Ноль семь осадков.

— Ты уже смотрела, что ли?

— Конечно.

— Всё равно плохо… Концерт на улице, в выходной день, да ещё и под дождём… Кто на него придёт-то?

— На бесплатный концерт в городе, где из развлечений только хиты девяностых в исполнении пьяных отдыхающих в местном караоке на набережной? Примерно всё население Морского, — язвит мой стервозный ангел-хранитель.

Больше похожий на чёртика-хранителя, если честно. Но мне так даже больше нравится. Если бы Саша была милым существом с добрым нравом, вкупе с её трепетным отношением ко мне был бы перебор. А её стервозность хорошо уравновешивает обожание в глазах. Да, мне всегда нравились странные сочетания: кофе с перцем, салат из арбуза с камчатским крабом, Зарина Аркадьевна, опять же…

— Подожди! — До меня вдруг доходит не очень приятная мысль. — Мы подтвердили участие вчера. Вчера нам перечислили гонорар. А когда же повесили афиши?!

— Сегодня, — неохотно отзывается Саша. — Показать?

И через каких-то несколько секунд протягивает мне телефон с изображением афиши. На афише я и ещё несколько артистов, которых я знать не знаю. Дата и место концерта. И море с горами на заднем плане.

— Гении фотошопа, конечно, — ворчит Саша. — Но мы с Ренатом решили, что сойдёт. Фото, кстати, я выбирала. Нормальное же?

Нормальное, я там всего лет на двадцать моложе себя сегодняшнего. Но это я сам просил Сашу отсылать организаторам фотографии, где я более-менее молодо выгляжу. Саша бы с радостью отправляла фотографии меня сегодняшнего. Для неё я всегда красивый, причём, чем старше, тем красивее. Я пару раз пришёл в ужас от получившихся афиш и провёл разъяснительную беседу. Но бог с ними, с фотографиями. Афиши повесили сегодня! В субботу! Концерт завтра, в воскресенье! Какой дурак на него придёт? Люди давно спланировали выходные, они и знать не знают, что завтра в их городе выступает Всеволод Туманов. К тому же на афишах, помимо меня, никому не известные люди. Видимо, местные дарования. На которых народ тем более не пойдёт. То есть я завтра буду петь сам себе! Какой позор…

— Саша, ты понимаешь, что это значит? Я идиот… Не подумал об очевидной вещи…

— Всеволод Алексеевич, там завтра будет половина города. К ним артисты вашего уровня последний раз приезжали примерно никогда.

— Ты сильно преувеличиваешь мою востребованность, я тебе уже говорил. А я смотрю на вещи реально.

— Пессимистично вы смотрите. Давайте поспорим? Если завтра там будет полная площадь, вы покупаете мне мороженое!

— Детский сад. А если никто не придёт, ты отстанешь от меня на неделю со сменой канюли.

— Так нельзя, Всеволод Алексеевич. Её нельзя не менять две недели.

— Ничего, от стыда я сдохну быстрее.

— Не смешно… Впрочем, спорим. Я всё равно выиграю.

Мы жмём друг другу руки, Саша сама же разбивает свободной рукой, после чего отворачивается от меня и делает вид, что заснула. Несносное создание. Но без неё я бы давно перестал барахтаться. А в моём случае закончить все мучения довольно просто.

***

Два часа — это действительно немного, в Москве я порой тратил на дорогу гораздо больше, особенно если оставался ночевать в загородном доме. Я думал, что привык. В машине чаще всего дремал или разучивал новые песни, составлял тексты поздравлений, даже читал газеты. Сейчас ничего нового разучивать не надо, вместо газет — планшет, но читать, когда машина виляет по горному серпантину, удовольствие сомнительное. Так что остаётся только дремать и высматривать большие заправки, на которых наверняка найдутся кофе и туалет.

— Остановимся? — предлагаю я, когда впереди появляется знакомый чёрно-жёлтый логотип. — У них самый приличный кофе, насколько мне помнится по прежним временам.

Шофёр послушно сворачивает на заправку, не высказав неудовольствия.

— Идите, — предлагает Саша, кивая на дверь санузла. — А я пока нам кофе возьму. Капучино?

Когда я возвращаюсь, она уже стоит с двумя стаканчиками. Садиться за столик не хочется, насиделся в машине, поэтому мы пристраиваемся у подоконника. Саша задумчиво смотрит на дверь туалета, постоянно открывающуюся и закрывающуюся: заправка пользуется спросом у дальнобойщиков и путешественников.

— Шикарно живём, — вдруг произносит она без тени сарказма.

— В каком смысле?

Всего лишь кофе в бумажном стаканчике, не бог весть какое лакомство. Мне кажется, я достаточно часто вожу Сашу в весьма приличные рестораны, чтобы она не считала кофе на заправке шикарной жизнью.

— Да я про то, что можно вот так в дороге пить жидкости и не бояться последствий. Я просто до вас никогда так не делала. Если надо было куда-то ехать на автобусе, например, то старалась вообще ничего не пить. Нет, я, как врач, понимаю, что это очень плохо и так делать нельзя. Но приходилось.

— Почему? — поражаюсь я. — У тебя что, не было десяти рублей на туалет?

— Не в этом дело. У меня просто, уж простите за подробности, Всеволод Алексеевич, в общественных туалетах не получалось. Потому что там люди. Чужие.

— Саша, уже лет пятнадцать везде вполне приличные кабинки. Ты не застала советское время, когда туалет — это просто три или четыре дырки в полу без всяких перегородок.

— Во-первых, застала, — хмыкает Саша. — Не советское время, конечно, а дырки. В отдельных уголках нашей родины до сих пор Советский Союз. Во-вторых, кабинки не спасали. Не знаю почему. Мне проще было не пить. А ещё у меня история забавная приключилась однажды. Ехала поездом на какой-то ваш концерт, в плацкарте, конечно. Как раз выбирала между поездом и автобусом… и выбрала поезд, чтобы можно было есть, пить, лежать. С собой какая-то газировка, шоколадка. Устроилась с комфортом, короче. Через полчаса газировка даёт о себе знать, я иду в туалет. А он закрыт — санитарная зона. И проводница говорит, что откроет только через полтора часа. А я пол-литра газировки выдула и полтора часа ну никак не подожду.

— Пошла бы в тамбур, — машинально делюсь я житейской мудростью. — А лучше туда, где вагоны сочленяются.

— Вот сейчас удивили, Всеволод Алексеевич. А с виду приличный человек, Народный артист, — ехидно замечает Сашенька. — Только я вас сейчас тоже удивлю: у девочек всё не так просто и не так быстро, чтоб получилось незаметно. В общем, иду я в соседний вагон, купейный. Справедливо полагая, что там биотуалет, который в санитарной зоне не закрывают. И я, конечно, понимаю, что делаю не совсем хорошее дело, но жалко им, что ли? И что вы думаете? Меня тут же ловит проводница купейного вагона. И высказывает, какая я наглая девка. Что люди большие деньги платят, чтоб с комфортом ездить, а я припёрлась, видите ли. Поссать на халяву.

Саша улыбается, явно предлагая и мне посмеяться над весёлой историей. Только история мне совершенно не кажется весёлой. Меня до сих пор оторопь берёт, когда я узнаю подробности её фанатского прошлого. Даже если оставить в стороне ту часть, которая касалась непосредственно меня, с каким-то безумным обожанием, с готовностью ехать на край света, с восхищением непонятно чем. Даже с чисто бытовой стороны меня пугают её истории. Девчонка экономила на всём, лишь бы купить билет на мой концерт. Ездила в плацкарте, где толпа пьяных мужиков скорее норма, чем исключение из правил. Ходила по ночам пешком в незнакомых городах. Не удивлюсь, если иногда и ночевала на вокзале. А учитывая её дерзкий нрав, чудо, что она не нарвалась на серьёзные неприятности. Нет, я сам когда-то был молодым артистом, и Росконцерт нас не баловал, и жили мы в палатках, и ездили на перекладных. Но, во-первых, я был здоровым парнем, который не обращал внимания на быт. Во-вторых, переезды — это часть моей работы. Я терпел неудобства ради карьеры, ради славы, ради заработка, в конце концов. А Саша ради того, чтоб в очередном Зажопинске послушать мою давно заезженную фонограмму?

— И чем закончилась история? — осторожно спрашиваю я, отправляя пустой стаканчик в мусорный бак.

— Проводница купейного вагона смилостивилась и пустила меня в туалет. Но я не пошла конечно же.

— Ну конечно же, — киваю я.

— И больше никогда в плацкарте не ездила, — добавляет Саша с нехорошим блеском в глазах. — К счастью, потом я начала работать и уж на купе с биосортиром зарабатывала.

Я тяжко вздыхаю. Это Саше кажется, что у неё стальной характер и все вокруг видят железную леди, добившуюся всего, чего хотела. А я всё ещё вижу ранимую девочку, которую слишком часто обижали. Хуже всего, что порой обижали из-за меня.

— Так, Всеволод Алексеевич, сеанс ностальгии закончен. — Саша комкает свой стакан и тоже отправляет в бак. — Теперь я иду в туалет, и поехали. А то начнут без нас.

— Ну а стакан в чём виноват? — Я киваю на жестоко смятый стаканчик.

— В смысле? А… это я, чтобы они его по второму кругу не пустили. А что? Зря тут баки стоят, что ли? Сейчас соберут, ополоснут и кому-нибудь снова продадут. Экономия!

Я боюсь даже представить, как ей эта мысль в голову пришла. Надеюсь, чистая фантазия, замешанная на общем недоверии к людям, а не подсмотренная где-то реально существующая схема.

Саша идет в направлении туалета. Я на секунду отвлекаюсь на телефон — Ренат звонит уточнить, где мы и всё ли в порядке. А когда поднимаю глаза, вижу, что Саша открывает дверь мужского туалета. На секунду застывает, осознавая ошибку. Ну да, там писсуары прямо у входа. Представляю, что она увидела. Я спешу к месту событий и успеваю услышать:

— Девушка, ваш туалет вообще-то направо!

— С таким размером я б на вашем месте тоже туда пошла!

И захлопывает дверь. Несносное язвительное создание. Но теперь её совершенно точно никто не обидит.

***

Маленькие приморские городки похожи друг на друга: набережная с лавочками, россыпь небольших кафешек, где обязательно варят кофе по-восточному и подают сырные шарики и хачапури-лодочки, торговый центр, пара сетевых гипермаркетов и частный сектор. Поближе к морю дома побогаче и побольше, чаще всего превращённые в мини-гостиницы, с обязательным виноградником во дворе и табличкой «сдаются комнаты» на воротах. Повыше в горы дома попроще, где живут люди, не связанные с курортной индустрией. И Морской в этом смысле мало чем отличался от нашего Прибрежного. Те же сосны вдоль трассы, то же море по правую руку, даже те же афиши на столбах, ибо мои коллеги обычно гастролируют вдоль всего побережья одним туром. Кстати, афиши.

Свою я успеваю заметить только один раз, когда мы подъезжаем к зданию местной администрации. Единственная городская площадь как раз перед ним, здесь и организована сцена. На ней выступают какие-то пионеры. Голосят на всю площадь, иногда повизгивая. Рэп читают, если я правильно понимаю.

— О чём я и говорил, — озвучиваю я то, что думаю, хотя стоило бы промолчать. — Собралось полтора землекопа, и те пришли на рэперов. Меня сейчас освистают.

— До нашего выступления ещё сорок минут, — спокойно отзывается Саша. — Соберутся. Вы же не думаете, что ваша аудитория жаждет послушать про «я стёр кроссовки об улицы, я жрал дерьмо, а вы — устрицы»?

— Ты ещё и слова разбираешь? — хмыкаю я. — Для меня это всё в одну какофонию сливается.

Мы выбираемся из машины и проходим в здание администрации, где нас уже встречают. Все эти «Всеволод Алексеевич, как мы вам рады! Хорошо ли вы добрались? Как вам Морской?», я полагаю, можно пропустить. В каждом городе одинаковые вопросы и одинаковые причитания. Иногда мне кажется, что даже встречающие тётушки в шерстяных костюмах на размер меньше, чем надо, и с химической завивкой тоже одни и те же. И хотя элементарная математика подсказывает, что за мои полвека гастролей тётушки должны были состариться и исчезнуть, они на месте. Вероятно, каждое новое поколение поставляет свою долю тётушек, и они существуют вне времени.

— Вы проходите, вот ваша гримёрка. Между прочим, кабинет замглавы администрации!

Произнесено с таким священным трепетом, как будто в янтарной комнате разрешили штаны переодеть.

— А кому отдали кабинет главы администрации? — интересуется Саша. — Рэперам?

— Переживаешь, что здесь есть звёзды покруче? — хмыкаю я, бросая портплед на кожаный диван, который видел не одну секретаршу. — Полагаю, кабинет главы администрации неприкосновенен. И в его кресло не должна усесться ни одна звёздная задница, а то вдруг подсидят.

К счастью, дверь за тётушкой уже закрылась и она не слышит наш диалог. Саша достаёт из дорожной сумки безразмерную косметичку, но я только морщусь:

— Я не буду гримироваться, зря ты её притащила.

— Почему не будете?

— Для кого, Саша? Пионеров смешить?

— А… ну тогда можете и не переодеваться, зачем портплед брали? Идите в джинсах и кроссовках. Тогда можно и флешку с минусами не брать, пойте уж под фанеру рэперов.

— Я рассчитывал на поддержку, — замечаю я, всё же начиная переодеваться.

— На поддержку в чём? В самоуничижении? Нет, я лично люблю вас без грима. Но вы сами прекрасно знаете, что сцена требует грим, что с большого расстояния лицо без грима выглядит бледным пятном, что... Можно я не буду пересказывать ваши собственные лекции?

Я смотрю на неё, стоящую с раскрытой косметичкой. На портплед, в котором костюм с бабочкой. И чувствую себя идиотом. На площади от силы человек пятьдесят. И те разбегутся, когда на сцену вместо рэперов выйдет старый хрен с советским репертуаром. Дождь пока не пошёл, но по небу гуляют тучки, на улице прохладно, город крошечный, афиши повесили за день. Чем я думал, когда соглашался? И, главное, теперь уже не отменишь. Утром ещё можно было позвонить и сослаться на плохое самочувствие, но когда уже приехал, врать поздно.

Саша, похоже, научилась читать мои мысли. Потому что смотрит на меня мрачным взглядом, потом достаёт телефон и что-то в нём читает и быстро, одним пальцем пишет. Делает шаг к окну, отодвигает штору чуть в сторону. Хмыкает.

— Всеволод Алексеевич, наденьте уже штаны и подойдите сюда, пожалуйста. Именно в этой последовательности, а то ваши поклонники не переживут такого счастья.

Я вспоминаю, что стою уже без джинсов, но ещё без концертных брюк. Надо же, как быстро я привык к Саше и расслабился настолько, что перестал контролировать подобные моменты. Я поспешно застёгиваю штаны и подхожу к окну.

Саша сильнее отодвигает штору:

— Смотрите.

На площади стало как минимум втрое больше народу. И люди продолжают подходить. Моя обычная аудитория, взрослые мужчины и женщины, пятьдесят плюс. Но есть и молодёжь, она уже просачивается поближе к сцене.

— Я же говорила. Вас любят, вас каждая собака знает, в отличие от этих пионеров. На вас придут, даже если объявить концерт за час до начала. Вы поэтому и Народный артист, что вас народ знает. Ну что, гримируемся?

— Так раньше надо было, штаны же помнутся…

— И любят вас даже в мятых штанах, — хмыкает Саша.

Пока я гримируюсь, она заваривает мне чай, а после моего укоризненного взгляда и себе тоже.

— И бутербродик себе сделай, — советую я, завязывая бабочку. — Сделай-сделай. Я после выступления перекушу. А то нам ещё ехать обратно два, а то и все три часа. К вечеру пробки начнутся.

Я ещё несколько раз подхожу к окну и отмечаю, что народ всё прибавляется. Так что к началу моего выступления заполнена почти вся площадь. Да, это маленькая площадь маленького городка. И в сравнении с теми стадионами, которые я когда-то собирал, просто смешно. Но учитывая все обстоятельства… По крайней мере, я не опозорюсь.

— Мне в кулисах постоять или в зал можно спуститься? — уточняет Саша.

— А ты хочешь в зал? — удивляюсь я.

Обычно она предпочитает держаться подальше от толпы. Ещё может спуститься в партер и сесть на свободное кресло. Но если концерт на открытой площадке, без мест, Саша всегда стоит в кулисах. Подозреваю, что ей оттуда плохо видно и слышно само выступление, зато там безопасно.

— Если отпустите. У нас всего сорок минут выступление, переодеваться вы не будете. Я вам особо за кулисами и не нужна. Если только питьё подать…

— Сам возьму. Вон бутылку воды прихвати, я на колонку поставлю. И иди ради бога. Смотри, чтоб в толпе не затёрли.

— Я с краешка постою. Хочу всё же видеть ваши глаза, а не только филейную часть, — хихикает Саша.

— Бессовестное создание! Ну пошли!

Перед выходом на сцену я придерживаю за рукав охранника и показываю ему на Сашу, выбирающуюся за ограждение:

— Эту девушку пустишь назад по первому требованию, ясно? А теперь помоги мне подняться.

Не люблю лестницы открытых площадок, они вечно скользкие и с высоким подъёмом. Охранник — здоровый лоб, ему не составит труда придержать дедушку. Чтоб дедушка не свернул себе шею до того, как осчастливит их славный город своим выступлением.

Я дожидаюсь объявления ведущего и выхожу на сцену под вполне приличные аплодисменты.

— Здравствуй, славный трудовой город!

Господи, что я несу. Ну какой он трудовой-то… Обычный курортный городок, где гедонизм возведён в культ, утро начинается не раньше десяти, а не в сезон — не раньше одиннадцати, и обязательно с чашки кофе, лучше с видом на море.

Но народ гудит одобрительно. В первом ряду бабулечки помахивают цветочками, очевидно принесёнными для меня. Как они их отдавать собираются, интересно? Сцена высокая, спуск с неё только за ограждение. Попросить кинуть в меня? Так не докинут. А если докинут и попадут, ещё хуже… Получи, Народный артист, розами по морде… Чтоб в следующий раз головой думал, прежде чем на что-то соглашаться.

— Давайте сегодня споём наши старые добрые песни! Не стесняйтесь, пойте вместе со мной!

А лучше бы вместо меня, да… Фразы отработаны десятилетиями и произносятся на автомате. Я точно знаю, что понравится публике. Знаю, какие песни спеть и в какой последовательности, какой анекдот рассказать, о чём пошутить.

— Мы начнём с песни из кинофильма «Весна»! Я буду подсказывать слова! Маэстро, музыку!

«Маэстро» — это звукорежиссёр на пульте, которому заранее высылается список песен и фонограммы. Возить с собой аккомпаниатора с инструментом слишком дорого и сложно. А ведь когда-то у меня был большой коллектив, от директора и аккомпаниатора до бэк-вокалисток и гримёра. А теперь Саша одна за всех. Осталось только на бэк-вокал её поставить для полного счастья. И ничего страшного, что петь она не умеет, а на ушах не один медведь потоптался. У меня однажды была бэк-вокалистка, которая тоже петь не умела, начисто была лишена и слуха, и голоса. Она мне для симметрии требовалась, чтобы просто стояла красивая. А пела за неё Тонечка в студии. Бэк записывали заранее, вместе с аранжировкой.

Первая песня, вторая, третья. Я совершенно спокойно могу думать о своём, зрители даже не заметят. Лицо само выдаст нужное выражение, а голос — нужные краски. Профессионализм, мать его. Поэтому я разглядываю зал, невольно пытаясь найти Сашу. Публика собралась интеллигентная, адекватная, никто не напирает, никто не давит друг друга, но тем не менее мне спокойнее, когда я вижу Сашу.

Саша обнаруживается по правому флангу, чуть в стороне от толпы. Но возле неё своя собственная толпа из пяти человек. Три девушки и два молодых человека. Они все смотрят на сцену, но явно что-то между собой обсуждают. Интересно… Откуда здесь у Саши столько знакомых? Она далеко не тот человек, который заведёт приятелей за пять минут.

Следующая песня весёлая, заводная, предполагающая, что народ будет подпевать. Я краем глаза слежу за Сашиной компанией. Послушно хлопают в припеве, вроде даже подпевают. В какой-то момент встречаюсь глазами с Сашей. Она одобряюще улыбается и подмигивает. Знаю я её улыбку. Александра Николаевна будет героически улыбаться, аплодировать и делать вид, что всё прекрасно, даже если я упаду на сцене. К счастью, пока до этого не доходит, сегодня даже не путаются слова песен и не забываются шутки. Когда сахар в пределах нормы, работать намного приятнее. Но приятели Саши меня всё равно беспокоят.

Примерно в середине выступления я замечаю, что по сцене ползёт дым. Он уже поднялся мне до лодыжек и не собирается останавливаться. Из всех сценических спецэффектов этот — самый дешёвый, поэтому его используют часто и с удовольствием даже там, где сэкономили на всём остальном. К старости начинаешь ненавидеть все спецэффекты одинаково. От ярких прожекторов слезятся глаза, от моргающего света начинается головная боль, а всякие петарды по краю сцены, всегда срабатывающие в самый неожиданный момент, просто нервируют. Но дым для меня по-настоящему опасен, потому что вызывает приступ астмы. И хорошо, если организаторы использовали обычный парогенератор. А если это сухой лёд или вода с глицерином… Чёрт побери. Раньше мы этот момент обговаривали, вероятно, он даже в райдере прописан, но я давно уже не выступал на площадках, где додумались бы устроить дымовую завесу. Видимо, Ренат забыл предупредить…

Я заметил, как метнулась чёрная тень под сценой. Ох, проклянёт Александра Николаевна сейчас организаторов до пятого колена… Вот только дым уже поднялся выше коленей, и воздуха перестало хватать.

Самое мерзкое в бронхоспазмах — это внезапность и беспомощность. Ты не всегда можешь предугадать и предотвратить приступ, а когда он уже случился, ты резко теряешь контроль над ситуацией. Почувствуй себя рыбкой на суше — можешь сколько угодно хватать воздух ртом, носом, хоть задницей, легче уже не станет. А ещё я прекрасно знаю, как выгляжу в такие моменты со стороны, и это точно зрелище не для сцены. Слава богу, что песня почти допета, остался длинный проигрыш, после которого повторяется припев. Ну, сегодня не повторится.

Я быстро захожу за кулисы, оставляя сцену пустой, а зрителей в недоумении. Вот чувствовал же, что надо отменять этот концерт. Не успеваю сделать и двух шагов, стараясь сипеть не слишком громко и не в микрофон, как передо мной возникает Саша. Забирает микрофон и вкладывает в руку ингалятор. Тот самый, которым пользоваться нельзя, который только для экстренных случаев.

— На два вдоха, Всеволод Алексеевич. А вы что стоите? Идите занимайте публику, — рявкает она на ведущую концерта, испуганно хлопающую глазами. — Накосячили, теперь держите паузу. Артисту надо пять минут, чтобы прийти в себя.

— Чем я её займу? — бормочет ведущая. — У нас сценарий…

— Анекдотами. Лучше неприличными. Нет, мы можем развернуться и вообще домой поехать. Хотите? И стул артисту дайте, в конце концов! Всеволод Алексеевич, вы как? Доработать сможете? Водички?

Тон деловито-спокойный. Хотя я уверен, что в душе Саша готова бегать по потолку и орать. Я же говорю, она научилась держать лицо в любой ситуации. И помнит, что сейчас важно сохранять имидж артиста.

— Или всё отменяем и домой? — продолжает она вполголоса, внимательно глядя мне в глаза.

— Нет, я доработаю. Ещё три минуты…

Дышать уже намного легче, но надо ещё, чтобы сердце перестало трепыхаться как бешеное. Аритмия, увы, побочка сначала кислородного голодания, потом лекарства из ингалятора. Пройдёт, не в первый раз.

Перед нами возникает та самая женщина, что нас встречала. Видимо, администратор всего действа, возможно, даже автор идеи со сценическим дымом.

— Всеволод Алексеевич, как вы нас напугали! Вы такой бледный!

— Вашими стараниями, — не сдерживается Саша.

— У нас тут бригада «Скорой помощи» дежурит, давайте я их позову!

Продолжить чтение