Вы читаете книгу «Самая страшная книга. Мальчик-обжора» онлайн
Серийное оформление: Юлия Межова
© Елена Щетинина, текст, 2026
© Наталья Анискова, ил. на обл., 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *
В этой истории все кошки и коты остались живы
В первую секунду, когда дочь оглушительно завопила в своей комнате и послышался удар, как будто что-то рухнуло – или было с силой брошено в стену, – в моей голове пронеслись десятки самых ужасных предположений. Она упала? На нее что-то упало? Взорвался телефон? Или пауэрбанк? Лопнула лампа?
Эти предположения сдавили мне горло и одновременно швырнули в сторону звука – так, что я даже и не поняла, как оказалась в Васиной комнате.
Ничто не пылало, не шел черными клубами едкий дым, не зияла дыра в натяжном потолке, не валялся на полу комод, ощерившись выдвижными ящиками, – последнее из моих панических видений было о том, как он накрывает собой Васю, привставшую на цыпочки и роющуюся в нем. В комнате царил лишь легкий хаос – какой и бывает к вечеру в детском царстве.
Дочь бросилась ко мне, обняла и затряслась в том самом искреннем и безысходном отчаянии, которое свойственно только детям.
– Мама, – рыдала Вася, цепляясь за меня дрожащими руками. – Мама, Томасина умерла.
Я присела на корточки и погладила дочь по голове.
– Какая Томасина? Тебе прислали какое-то видео на телефон?
Вася помотала головой и указала пальцем на валявшуюся у стены книгу. Судя по лопнувшей обложке и мятым страницам – именно ее швырнули с тем грохотом, который так напугал меня.
Я протянула руку и кончиками пальцев подтянула к себе книгу. «Пол Гэллико. Томасина». Странно, я не покупала ее. Разве она для шестилеток?
– Откуда это у тебя? – спросила Васю.
Та, трясясь в рыданиях, не услышала меня.
– Тома… Тома… сина… у… у… умерла-а-а-а-а-а!
Ну конечно, умерла.
Продолжая прижимать к себе Васю, я одной рукой открыла книгу – от страниц еще пахло острой свежестью новизны – и быстро пролистала к финалу. Не скажу, чтобы я помнила его наизусть, – эта история никогда не входила в ряд моих любимых; но и забыть его напрочь я так и не смогла за все двадцать лет – именно по той причине, по которой она не входила в ряд моих любимых.
Мертвая кошка.
Все вскинули голову – и Лори, и Эндрью, и заплаканная миссис Маккензи, и распухший от слез Вилли с обвисшими усами.
Снова раздался крик – долгое, жалобное, пронзительное «мяу!». И кто-то в комнате сказал: «Томасина».
– Кто сейчас говорил? – крикнул Эндрью.
Тишина была ему ответом. Когда же все еще раз взглянули на Мэри, на ее бледном лице навеки застыла улыбка.
Наутро, когда отец Энгус ушел, под окном обнаружили бездыханное рыжее тельце. По свалявшемуся мокрому меху и холодным лапкам все поняли, что прошлой ночью их покинули сразу две живых души.
И теперь они вместе[1].
– Откуда у тебя эта книга? – снова спросила я Васю. Я никогда не верила в то, что в детях нужно воспитывать сострадание именно таким образом: впихивая в них литературу, смакующую смерти животных. Я слишком хорошо помнила, как рыдала над «Белым Бимом Черное ухо», и не желала дочери такой же судьбы: недоверчиво открывать каждую книгу, где упоминаются кошка или собака, и уже заранее готовиться к тому, что автор их убьет. Иногда это происходило достаточно милосердно: если смерть животного должна была пробудить в главном – или второстепенном – герое что-то там из сострадания, любви к ближнему или осознания бренности мира. А иногда – если жанром был хоррор – кишки бедного кота расплескивались по десяткам страниц, а головой собаки жонглировали еще пару абзацев. К тому моменту, как мне стал понятен принцип – животное и его смерть как инструмент воздействия на читателя, – я уже изрядно очерствела. И не хотела того же для Васи.
– П-па… Па-а-а-а, – выдавила она, всхлипывая.
Ну конечно. Кровь застучала в висках. Игорь. Постоянно говорит: «Я бывший муж, но настоящий отец». И так же постоянно – постоянно! – делает все мне наперекор. Конечно, это он купил Васе эту книгу. И, скорее всего, именно три дня назад, когда я сказала: «Ничего покупать не надо, мы будем расхламляться».
Я отцепила от себя все еще всхлипывающую Васю, взяла «Томасину» и пошла на кухню за телефоном.
– Зачем ты подарил ей эту книгу? – прокричала я в трубку. – Я же просила тебя – не вмешиваться в мое воспитание!
Игорь издал какой-то странный звук – то ли вздох, то ли кряхтение, – но не произнес ничего, и поэтому я продолжила.
– Она и так у тебя почти полмесяца проводит, но ты решил и на мою территорию залезть? С чего ты взял, что я тебе это позволю!
– Оль… Оль… – мягко сказал Игорь. – С чего ты взяла, что Вася – твоя территория?
– А чья? – я начала впадать в белую, слепую ярость. Бывший муж всегда знал, как меня верно довести до ручки. – Твоя, что ли?
– Нет, – все тот же вводящий в бешенство мягкий тон. – Своя, разумеется.
– Игорь! Ты… кончай философию!
– Оль, она увидела в магазине книгу, увидела кошку на обложке. Ты же знаешь, как она любит кошек. Попросила купить – я и купил. В чем проблема? Это же книга для детей.
– Но не для шестилеток! Ты бы еще ей «Белого Бима» купил!
– Она не любит собак, ты же знаешь.
– А ты знаешь, о чем я! Игорь, ей даже Колобка было жалко, зачем ты купил ей книгу, где кошка – а она любит кошек, обожает кошек! – умирает! Зачем?
В трубке воцарилась тишина. Мне показалось, что я слышу какое-то клацанье.
– Оль, – наконец осторожно переспросил Игорь. Судя по приглушенному голосу, сейчас он прижимал телефон к уху плечом. – Ты про какую книгу говоришь? Я купил ей это… как ее… «Тумасину».
– Томасину, – поправила я. – Ты хоть пролистал ее?
– Ну-у… нет. Но сейчас погуглил краткое содержание.
– Где? В своем воображении?
– Нет, на «Википедии». И тут пишут, что кошка в конце жива.
– Ты идиот, да? Или меня держишь за идиотку? Я сейчас тебе прочту, чем там все заканчивается. У твоей дочери нервный срыв был, ты понимаешь это?
Прижав трубку к плечу, я схватила книгу. Она показалась мне странно теплой.
– Слушаешь, да? – прошипела.
И начала читать:
Снова раздался крик – долгое, жалобное, пронзительное «мяу!». И кто-то в комнате сказал: «Томасина».
– Кто сейчас говорил? – крикнул Эндрью.
Усы у Вилли Бэннока взметнулись кверху, глаза сверкнули.
– Она! – закричал он. – Она сама!
Молния сверкнула так, что лампы и свечи обратились в незаметные огоньки. Все увидели в окне мокрую рыжую кошку.
Я осеклась.
– Ну? – неторопливо переспросил Игорь. – Ну?
Я не отвечала, лихорадочно пробегая глазами по строчкам:
– Талифа, – заглушил шум ливня нежный голос Лори, – иди сюда! Иди ко мне!
Кто-то мягко шлепнулся на пол. Мокрая кошка подошла ближе, открыла рот, молча здороваясь с людьми, отряхнулась как следует, подняла одну лапу, другую, третью, четвертую и отряхнула каждую. Практичный Вилли ловко обошел ее и закрыл окно.
– Что за черт… – прошептала я.
– Мама, не ругайся, – возмутилась Вася.
Как давно она тихонько подошла сзади? Как давно слушает мою истерику?
– Да-да, – рассеянно сказала я, легонько похлопав себя пальцами по губам: принятое у нас с Васей наказание за грубость. – Да…
– Что там? – прозвучал в трубке голос Игоря.
Я медленно убрала ее от уха и сбросила вызов.
– Ты что-нибудь понимаешь, Лори? – спросил Эндрью.
– Да, – просто отвечала она, нежно улыбнулась, и глаза ее засветились мудростью. Она встала и положила в постель девочку с кошкой. Томасина принялась мыться. Ей много предстояло сделать – из лапы шла кровь, два когтя болтались, но она сперва вылизала шею и щеки своей хозяйки, а потом без прежней ненависти посмотрела на рыжеволосого и рыжебородого человека с мокрым лицом.
Я пробежала глазами дальше. Еще полстраницы. Кошка на них не умирала. А я их читала в первый раз. Я бы подумала, что это другое издание – если бы только что, десять минут назад, своими глазами не видела бы на этих страницах иной текст.
– Мама, что-то случилось? – звонко спросила Вася.
– Томасина жива, – сказала я и захлопнула книгу. Потом открыла снова. Текст остался тем же. И как мне показалось, теперь навеки.
Вася расплылась в улыбке.
– Я знаю. Я попросила, чтобы она осталась жива.
– Кого попросила? – тряхнула я головой.
Вася не ответила. Она просто взяла из моих рук книгу, залезла с ногами в кресло – и открыла ее на последних страницах.
И я готова поклясться, что той иллюстрации, которую начала рассматривать Вася, до этого тоже не было.
Половину ночи я провела в Интернете. Скачала все доступные электронные версии «Томасины», кинула клич на паре форумов, чтобы те, у кого есть эта книга дома, глянули последние страницы. Я нашла английскую версию – и даже беглого прочтения хватило, чтобы понять: это больше не та книга, которую я знала. И более того, никто не помнил ту, что знала я. Для всех существовал единственный вариант – там, где все заканчивалось хорошо. Где кошка оказывалась жива.
В глазах у меня потемнело, в висках снова застучала кровь. Неужели так и начинается сумасшествие? Манифестация шизофрении, или как это там? С галлюцинациями, с ложными воспоминаниями?
– Мама, ты плохо спала? – спросила Вася наутро, ковыряясь ложкой в каше.
Всю оставшуюся половину ночи мне снилась рыжая кошка, которая сидела у меня на груди и молча пялилась куда-то. Я не могла повернуть голову, но точно знала – там, куда был направлен взгляд кошачьих глаз (я надеялась, что у существа под личиной кошки, что давило мне на грудь, все-таки были глаза), стояла кроватка Васи.
– Да, – честно ответила я. И соврала: – Голова болела.
– Бедная мама, – сообщила Вася. – Мне тебя сегодня не отвлекать?
Я потерла виски. Во мне что-то зрело – что-то мутное, непонятное, странное.
Это была плохая мысль – я поняла свою ошибку уже через пару страниц. Сетон-Томпсон был откровенно скучен для Васи – она зевала, ерзала, заглядывала мне через плечо, словно пытаясь понять, долго ли до конца. В какой-то момент она даже встала и ушла на ковер, собирать пазл. Однако в истории была кошка – и это удерживало ее внимание.
Наконец я добралась до финала:
Это означало голод, и киска, потерпев несколько дней, была вынуждена отправиться на розыски своего другого дома, на Пятой авеню. Она застала его запертым и пустым. Прокараулив там целый день, она поссорилась с высоким человеком в синем пальто и на следующий вечер возвратилась в свою переполненную трущобу.
Прошел сентябрь, за ним и октябрь. Многие из кошек околели с голоду или попались, по слабости, в лапы своих врагов. И нашей киске, пусть даже крепкой и молодой, тоже выпала такая судьба.
Морозным ноябрьским утром негр-мусорщик вытащил из-под своей тележки околевшее пятнисто-полосатое тельце.
– Справная шапка получилась бы, эх! – покачал он головой, сожалея о напрасно пропавшей шикарной шубке.[2]
Рассказ закончился. Я замолчала. Увлеченная пазлом, Вася не сразу поняла, что это всё.
– Мама, конец? – подняла она голову через минуту.
Я кивнула.
Вася наморщила лоб, пытаясь вспомнить последние фразы книги. Конечно, она понимала их через одну – но все равно, общую суть уловить ей удалось.
– Королевская Ана… станка… умерла от голода? – спросила.
Я снова кивнула:
– Да, кошечка Королевская Аналостанка умерла. От голода и холода. И ее выкинули на помойку.
И тут произошло то, на что я и рассчитывала – и что заставило меня почувствовать себя невероятной тварью. Губы у Васи задрожали, а глаза наполнились крупными слезами.
– Подожди, подожди, – я подскочила к дочери и обняла ее. – Ты же можешь сделать так, чтобы Аналостанка не умирала, верно? Как ты сделала с Томасиной, правда?
Вася кивнула, начиная всхлипывать.
– Тогда давай, – не отпуская дочь, я потянулась за книгой. Якорь спасения во всем этом безумии. – Давай, Вась.
– В этой истории… – Рыдания душили Васю, но она упорно продолжала: – В этой истории… все кошки… и все коты… остались живы… Все кошки и коты остались живы!
Мне показалось или книга действительно стала теплой? Теплее, чем тогда «Томасина»? Почти горячей?
«Ну конечно, – мелькнула в голове дурацкая мысль. – Ведь здесь умирает куда больше кошек и котов… Несколько десятков».
Заметив, что Вася пристально смотрит на меня, я раскрыла книгу.
Пробежала глазами последние страницы.
И закрыла ее.
– Она жива, – медленно сказала я. – Они все живы. Приехал фургон с мясом, и все коты и кошки наелись и согрелись. А еще Аналостанка встретила своих выросших котят: их не убили, а просто отдали другим людям.
В отличие от развязки «Томасины», новый финал «Королевской Аналостанки» оказался слишком приторным, слишком восторженным – и каким-то… неестественным? Словно из него на меня выглянули не живые кошки, а какие-то существа, натянувшие кошачьи шкуры и разыгравшие дурную пьеску.
Просто чтобы проверить – но уже заранее зная, что увижу, – я нагуглила текст повести. Да, точно. Теперь на страницах сборников Сетон-Томпсона в одном из рассказов вместо суровой – и болезненной – правды жизни и рвущей душу на клочки истории оказалась слащавая банальность, словно картину мастера дорисовал ребенок.
Но разве это не было именно так?
Я глубоко вздохнула и впервые пожалела, что бросила курить. И алкоголя в доме не было.
Я не знала, что хуже – сходить с ума или знать, что твоя дочь… меняет литературную реальность?
«А что будет, когда она начнет изучать классическую русскую литературу? – меня пробило на истеричный хохот. – „Шинель“ с выжившим Акакием Акакиевичем? Раскольников не дорубит старуху-процентщицу с сестрой – и… что тогда? Онегин с Ленским помирятся на дуэли, бросят Ольгу и Татьяну и уедут кутить на воды? Или они не котики? А сила Васи действует только на котиков?»
В моей голове набухали и оглушительно разрывались пузыри мыслей. То, что происходило с Васей… то есть то, что происходило по воле Васи, было так ненормально, так странно, и так… Я не могла даже сформулировать все, что входило в это «так».
Нужно ли мне поделиться с кем-то этим? Но что я скажу? «Моя дочь меняет литературную реальность. Она делает так, чтобы кошки и коты в книгах не умирали». А если только я помню ту реальность, реальность до Васиных изменений? Что, если все остальные, кому мы с Васей покажем ее умения, будут «перекатываться» в реальность новую? И не поймут, что же произошло? А если поймут, что тогда? Эксперименты? Проверки? Испытания? Статьи в Интернете? Неадекватные поклонники и хейтеры? Не сломаю ли я Васе жизнь?
Мне почему-то вспомнились все эти истории про Нику Турбину, про прочих вундеркиндов, которых пичкали повышенным вниманием, к которым относились как к зверькам на цирковой арене, – и их сломанные судьбы, смерти, болезни, отчаяние… Я не хотела этого для дочери.
И я решила молчать.
Более того, стала давать ей только те книги, в которых – я знала точно – ни одно животное не умирало. Да и вообще, на всякий случай, решила пока перейти на всякие энциклопедии – «Замечательный мир опытов», «Эксперименты для самых маленьких», «О чем говорят звезды на небе». Уж никто не будет горевать о растворившейся в воде соли и сгоревшей в атмосфере комете.
Моя уловка сработала. Вася больше не переживала по поводу животных. А я больше не переживала за Васю и свою психику. Честно говоря, я стала думать, что мне все просто померещилось и Томасина действительно всегда была жива, а Сетон-Томпсону и правда однажды отказал литературный вкус.
– А что там у вас за игра? – вдруг спросил Игорь через пару месяцев.
– Какая? – рассеянно сказала я, прижимая трубку телефона плечом к уху.
Я отправила Васю на день к отцу – если уж Игорь так хочет быть настоящим отцом, пускай не возражает против дополнительного дня с дочерью, – а сама стала намывать дом. Я не очень любила генеральные уборки, точнее, ненавидела их, но кто-то же должен был этим заниматься, пока Вася не выросла. Одной рукой я оттирала столешницу, другой смахивала пыль со шкафчиков. Напоминала себе какую-то многорукую богиню-паучиху, которая не плетет сети, а, наоборот, разрывает все невидимые связи, которыми прикипела к старым вещам, грязным пятнам и запыленным углам.
– С книгой, – ответил Игорь.
Я пожала плечами, совсем забыв, что он не может меня видеть. Телефон выскользнул из-под уха и задорно поскакал по полу. Я услышала лишь обрывки фраз Игоря: «…улыбается… говорит… остались живы… читает всегда…» На последнем ударе о пол крышка телефона отскочила в сторону, аккумулятор вылетел, и экран потемнел.
Я громко выругалась – пока дочери не было дома, могла позволить себе это.
Вася вернулась вечером – веселая и болтливая. Она тараторила о мороженом, о котенке, которого вынесла во двор какая-то девушка и разрешила погладить, о новой компьютерной игрушке, которая появилась у папы… Мне не было ни завидно, ни обидно: при всех своих недостатках Игорь честно не пытался перетянуть Васю на свою сторону, не корчил из себя обеспеченного и предобрейшего «воскресного папу», не пытался противопоставить себя – такого веселого и щедрого – мне, такой скучной и требовательной.
– … папины соседи делают ремонт там все время что-то ж-ж-ж-ж-ж ж-ж-ж-ж-ж ж-ж-ж-ж тр-р-р-р тр-р-р-р, – тараторила Вася, уплетая котлету. – А еще папа повесил кормушку на балкон сказал что для воробьев но там только голуби прилетают один голубь такой толстый был что застрял в кормушке крыльями хлопал хлопал чуть кормушку не оторвал и вниз с нею не свалился папа голубя достал и выпустил…
Я слушала краем уха, рассеянно кивая. Идея с кормушкой, к слову, неплохая – много лет назад у родителей на балконе стоял скворечник, и мне очень нравилось наблюдать, как по весне скворцы хлопотали, таская туда пух, веточки, щепочки и траву. Правда, через месяц просыпаться от истошного ора голодной толпы мне нравилось уже чуть меньше.
– … а еще папа решил сварить мне кашу как мы видели по телевизору но у него не хватило молока поэтому он пошел в магазин а когда он вернулся ему позвонили с работы и он стал разговаривать мне было скучно я почитала папину книжку а потом папа вернулся и стал варить кашу а потом мы ушли играть папа забыл поставить таймер каша подгорела было много дыма и вони соседка пришла и звонила в дверь она сказала…
Тут Вася выдохлась и полезла в холодильник за соком.
– А что за книжка? – спросила я, смутно припоминая, о чем сегодня спрашивал Игорь. Что-то вроде: бормочет ли Вася, приступая к чтению?
Дочь выволокла из холодильника две пачки – апельсинового и яблочного – и стала над ними сосредоточенно раздумывать.
– С черной и красной обложкой, – сказала она.
– Интересная?
– Не очень, – пожала плечам Вася, решительно скрутила крышку у пачки апельсинового сока и набулькала половину чашки. Потом подумала, так же решительно вскрыла упаковку яблочного – и долила чашку доверху.
– Ну а про что там?
Вася сделала глоток, скривилась, отодвинула чашку и вышла из-за стола.
– Да там тете вначале ногу отрезали и в рот засунули, – сказала она. – Мне стало неинтересно, и я закрыла.
И ушла в комнату.
Я нервно сделала глоток из ее чашки, даже не ощущая вкуса, – и тут же набрала Игорю.
– Ну? – судя по голосу, он уже предполагал, что его ждет выволочка.
– Что у тебя за книга с черной и красной обложкой? – я решила обойтись без лишних предисловий.
– Эмн… – вопрос все же застал его врасплох. – Вообще-то у меня не две книги – эта и букварь. Можно поточнее? И с чего она тебя интересует?
– В этой книге тете вначале ногу отрезали и в рот засунули. Или еще поточнее?
– А, ну это Марк Нэмис, новый роман. А что?
– А то, что какого черта ты оставляешь свое хоррорное говно там, где его может увидеть дочь?
– Вот в чем дело… черт! Ой, блин. А Вася что, прочла ее?
– Ну ей хватило первых страниц. Надеюсь, у тебя порнушка по всему дому не валяется?
– Нет, Оль, ну ты что… ну конечно, нет!
Сказав, что так и быть, на этот раз поверю ему – и конечно же, соврав, – я отключилась.
Отпила еще глоток из Васиной чашки и скривилась. Действительно, получилась мерзкая смесь.
Как там он назвал автора? Марк… Нэвилл? Немон? К счастью, поисковик подкинул верную фамилию после того, как я вбила «марк автор хоррор новый роман».
Действительно, русскоязычное издание «Игры в кости» получило обложку в черных и красных тонах. Что-то щерилось в полуоткрытую дверь, которую тщетно пытались удержать тонкие женские руки. На правой не хватало указательного пальца. Дверь уже пошла трещинами, выгнулась и выпучилась, одна из петель висела на последнем шурупе. Верхний косяк был изъеден кровоточащими язвами и гнойными угрями, сочился сукровицей, которая капала на женские руки, покрытые волдырями.
«Как Вася вообще решилась взять эту пакость?» – недоуменно подумала я. Нет, обложка была сделана талантливо, она одновременно и вызывала тошноту, и будоражила воображение – но уж скорее у взрослого человека, чем у шестилетки! Что вообще заставило Васю хотя бы попытаться прочесть… это?
Я доскроллила до аннотации.
Игры с потусторонним не доводят до добра. А незнание не освобождает от ответственности. Хелен понятия не имела, что ее необдуманная фраза выпустит на волю жуткую тварь… И когда мир искажается, а демоны играют человеческими костями, остается только искать другую фразу. Пока у тебя не вырвали язык.
Ясно. Что-то на боди-хоррорном. Не сказать, чтобы я была поклонницей жанра. Вот Игорь – да. Еще в детстве он подсел на Кинга, а потом стал прицельно собирать хоррор-библиотечку. Конечно, большая часть хранилась на читалке, иначе ни одна квартира не вместила бы коллекцию, а две трети зарплаты пришлось бы спускать на книги – но какие-то особо заманчивые экземпляры Игорь все-таки покупал.
Я вздохнула. Кажется, Вася унаследовала отцовскую психику – во всяком случае, совершенно незаметно, чтобы жуткая обложка или явно не менее жуткий эпизод с ногой во рту хоть как-то повлияли на нее. Конечно, может быть, она сегодня ночью будет кричать во сне и писаться в постель – но я почему-то была уверена, что нет.
Так оно и случилось. Вечером Вася примерно почистила зубы, поцеловала меня – и спокойно утопала спать. Я смотрела сериал на планшете и прислушивалась к звукам из ее комнаты – но слышала лишь размеренное сопение. Если ей что-то и снилось, то явно не почерпнутое из книги.
В сериале детектив шел по следу убийцы – шел в прямом смысле этого слова, углубляясь дальше и дальше в зимний лес, – звуковая дорожка состояла из тишины, которая перемежалась сиплым дыханием и скрипом снега под ногами. Мой опыт подсказывал, что вот-вот будет скример: шепот из-за плеча, оглушительный рык, шум чужих шагов – а может быть, наоборот, добавится нотка трагизма: громкий одинокий крик в отдалении, мольба о помощи, но мы и детектив точно знаем, что помощь не успеет…
Сквозь тишину, сиплое дыхание и скрип снега под ногами до меня донесся странный звук. Словно что-то проскрежетало по дереву. Тонко-тонко, будто пила прошла в одном направлении и не вернулась назад. Я вытащила наушник из уха, приглушила звук планшета, прислушалась. В квартире молчала ночь. Даже Вася уже не сопела, погрузившись в глубокий спокойный сон. Наверное, брак звуковой дорожки, подумала я. Артефакт.
Я попыталась вставить наушник обратно – но не успел он коснуться уха, как звук повторился. И шел он не из динамика. А от входной двери.
Я мгновенно притушила планшет. Вытащила второй наушник. Прислушалась.
Что-то двигалось по двери туда-сюда, мерно и аккуратно – там, со стороны подъезда. Но ключ к замочной скважине подбирали бы иначе – хаотично, с легким металлическим скрежетом. Не похоже было и на то, что сосед на ночь глядя решил выносить мебель и случайно цеплял мою дверь, – кроме звука странного движения в подъезде царила тишина.
Я замерла, во рту пересохло.
Звук тоже прекратился.
Я наклонила голову, чтобы было лучше слышно, – может быть, сейчас раздадутся шаги? сопение? бормотание? Хоть что-то, что могло бы дать понять, что за дверью человек, а не молчаливое нечто.
Но в кромешной тишине звук возобновился.
Теперь я даже могла указать, где именно происходит это… пиление?
Где-то сверху, на уровне горизонтального косяка, оно двигалось вправо-влево, размеренно и спокойно. Даже не пиление, нет – я наконец-то подобрала верное слово – заточка. Словно что-то точит другое что-то о мою дверь.
«Дети», – вдруг догадалась я. Конечно же, дети. Каким-то хулиганам мало написать пакость баллончиком, они решили вырезать, выцарапать ее на двери. Поэтому звук и прерывается – переходят на другую букву.
Я решительно, но тихо – чтобы не разбудить Васю и не спугнуть хулиганов – встала и на цыпочках прошла в коридор.
Затаив дыхание, приблизилась к глазку и заглянула в него. Площадка перед квартирой была пуста. У глазка был хороший обзор: захватывал и лифт, и дверь соседней квартиры, – так что совершенно точно там никого не было. Тем более и звуки уже пару минут как прекратились.
«Сбежали», – подумала я с некоторым облегчением. Мне совершенно не улыбалось решать, как именно следовало поступить, если бы я действительно обнаружила там хулиганов. Выглянуть и ором прогнать их? Вызвать полицию? Ничего не делать, ждать, когда они сами уйдут? Груз необходимости принимать решение спал с моих плеч.
И тут звук возобновился.
Все так же была пустой площадка, все так же не шелохнулась соседская дверь, все так же молчал и не двигался лифт. Лишь что-то точило другое что-то о мою дверь. О горизонтальный косяк над головой.
«Насекомые», – поняла я. Не жук-точильщик, нет, он издает тиканье, – а какая-то гусеница? А может быть, это подвид сверчка? В конце концов, тараканы пытаются свить гнездо? Эта мысль чуть успокоила меня и придала здравый смысл происходящему.
«Нужно будет вызвать дезинсектора», – подумала я. Холодный туман или еще что. Поживем пару дней с Васей у Игоря, уж не прогонит. Хорошо, что животных в доме нет, не отравятся…
Звук точения усилился. И неуловимо изменился. Если до этого мне казалось, что он доносится с той стороны двери, то теперь он точно проявился с этой. Став резким, звонким и каким-то… требовательным?
Я подняла взгляд на верхний косяк.
Там, между дверью и стеной, из щели торчало три пальца.
Длинные, тонкие, многосуставные – я увидела как минимум четыре или пять фаланг, – они извивались и шкрябали бетон. Заостренные желтые ногти были обломаны, под ними скопились грязь и известковая крошка.
Я хрипло ахнула и отшатнулась к стене. Горло словно сдавил ком льда – я смогла выдавить только сиплый писк.
И пальцы… услышали? почуяли? почувствовали меня? Как они, сизые, гладкие, без ушей и усиков, смогли понять – что я перед ними? Они дернулись, замерли – а потом обратились в мою сторону, словно троекратно указывая на меня.
А затем первые фаланги дрогнули и согнулись, выставив желтые пластинки ногтей. И я была готова поклясться, что эти щербатые костяные наросты смотрели на меня, чуть поворачиваясь и покачиваясь – словно внимательно изучая со всех сторон.
Затем пальцы затрепетали, повернулись друг к другу, будто обсуждая то, что увидели, стукнулись друг о друга ногтями – и втянулись в подъезд, чуть шурша и поскрипывая.
Минут через пятнадцать я смогла заставить себя на ватных ногах подойти к двери. На площадке царила тишина, картинка в глазке была статичной и умиротворенной, словно кто-то поставил перед ним искусно сделанную фотографию.
Утром события ночи покрылись мутной пеленой. Я была уверена, что все мне приснилось. Тем более, что когда я – разумеется, вооружившись тесаком для мяса – осторожно выглянула в коридор, с внешней стороны двери не было ничего – ни царапин, ни стружки, ни даже каких-нибудь подозрительных пятен. Завидев меня с тесаком, стоявший у лифта сосед испуганно отпрянул – а я, что-то смущенно пробормотав, вернулась в квартиру. Действительно, то был просто удивительно реальный сон.
– Ну, как Вася спала? – звонок бывшего мужа застал меня врасплох. Игорь явно чувствовал вину за прошляпленную книгу и теперь пытался загладить.
– Нормально, – я решила не врать и не манипулировать этой виной. – Кажется, ей не снились кошмары. А если и снились, то она ими наслаждалась.
– Уф-ф-ф, – Игорь выдохнул с облегчением. – Ну может быть, она тоже с этой книгой поиграла, как обычно. И серьезно ничего не восприняла.
– В смысле «поиграла»? – в моей памяти проскользнуло что-то, о чем мне он уже говорил, но я никак не могла припомнить.
– Ну я же рассказывал, – терпеливо ответил он. – Хотя нет, ты же потом трубку почему-то бросила…
– Я не бросила, – возмутилась я. – Телефон просто на пол упал!
– А. Вася же, прежде чем открыть книгу, говорит, в «этой книге все кошки и коты остались живы». И… – тут он вдруг осекся.
Повисла тишина. Нехорошая тишина, которая мне очень не понравилась. Потому что я знала ее. И знала, отчего она бывает.
Одной из причин, по которой мы с Игорем расстались, была его тотальная невнимательность. Он мог делать что-то, совершенно не раздумывая, автоматически, бессознательно – и потом, конечно же, совершенно не помнил об этом. Это не особо мешало работе – он умел сосредотачиваться, когда надо, – но в быту иногда приводило к катастрофе. Именно после того, как он однажды забыл Васю на улице в коляске, пришел домой, приготовил ужин, набрал в ванночку воды – и только потом сообразил, что купать-то некого, – я и задумалась о разводе. Забавно, что именно этот случай сделал из Игоря образцового отца, – во всяком случае, я так думала все эти шесть лет. Но повисшая сейчас в трубке тишина свидетельствовала – я ошибалась.
– Что? – хрипло выдавила я.
– Вася… – виновато прошептал Игорь. – Я ведь видел, что она берет книгу… но не обратил внимания… и забыл. Черт, Оль, прости! Я был так занят и даже не сообразил!
– На что ты не обратил внимания?
– Понимаешь, мне позвонили с работы, у них там сервер упал, ну и я… и тут Вася что-то спрашивала, я пытался понять и что мне говорили, и чего она хочет…
– И чего она хотела?
– Она показывала эту книгу и что-то спрашивала, про кого история.
– И?
– И я ответил, что про чудовище. А потом ушел в другую комнату, мне ноут был нужен…
Я вздохнула. Ничего не изменилось.
– И что, Газунов, – я всегда обращалась к нему по фамилии, когда нужно было дать понять, что шутки кончились. – И как теперь к тебе дочь отпускать? А если ты снова что-то не заметишь или забудешь? Мне что, с ней приходить?
– Ну я был бы не про… Блин, Оля, ну я правда случайно. Просто там столько всего было, мне нужно было понять, а я…
– Ладно, хватит. Но если ей начнет сниться всякая срань, то ты сам будешь водить ее по психотерапевтам. И платить за них тоже сам будешь.
– Да блин, Оля, я и так все для нее сделаю!
Я ничего не ответила и положила трубку.
На улице утром прошел мелкий, но противный дождь. Вася не хотела надевать резиновые сапоги и куртку и, весело хохоча, уворачивалась от меня – словно ей было не шесть лет, а три года. Я поддерживала игру, демонстративно громко охала и возмущалась, махала руками, словно пытаясь ее поймать, – разумеется, в тесном коридоре ей было некуда бежать, если бы не моя нарочитая неловкость. Она понимала, что я поддаюсь, я понимала, что она понимает, что я поддаюсь, – но разве смысл игр не в том, что все принимают какие-то на первый взгляд глупые правила?
В какой-то момент то ли Вася увернулась слишком поздно, то ли я перегнула палку с неловкостью, но я качнулась, не удержала равновесие – и чуть не упала спиной в уже приоткрытую входную дверь. Лишь в последнюю секунду вывернулась – «как кошка», мелькнуло в голове – и уперлась рукой в косяк.
– Ой, – с Васи схлынул весь азарт. – Мам, извини. Пошли гулять.
– Ты уверена? – уточнила я, в глубине души жалея, что эта беззаботная и дурацкая игра завершилась так неожиданно.
– Угу, – кивнула Вася. И напомнила: – Сначала за киндером, а потом гулять.
Киндер она заслужила тем, что уже третий день не разбрасывала игрушки, а вчера неожиданно помыла за собой посуду – и даже не разбила тарелку.
Уже в лифте я обратила внимание, что моя ладонь выпачкана в чем-то липком и слизистом – и с отвращением стерла это влажным платочком.
Вася задумчиво бороздила лужу, которая собралась около бордюра. Мутная вода доходила ей до щиколоток, сапоги утробно чавкали в грязи на дне – и я гадала, оставит ли Вася один там или все-таки вернется ко мне с полным комплектом обуви.
Киндер-сюрприз лежал рядом со мной на скамейке – Вася почему-то обрадовалась только самому факту покупки и не выразила ни малейшего желания открыть его прямо сейчас. Мне даже показалось, что она забыла о нем – проставила мысленную галочку напротив «мама пообещала – мама купила», и на том все и закончилось.
Я толкнула пальцем шоколадное яйцо. Оно качнулось и чуть провернулось на мокрой древесине скамейки. Мне вдруг вспомнился эксперимент из Васиной книжки про опыты – про Колумбово яйцо. Как поставить вареное яйцо торчком, чтобы оно не упало? Слегка раздавить скорлупу. А можно ли поставить торчком шоколадное яйцо? Ведь, по идее, в нем капсула с игрушкой, которая может влиять на центр тяжести. Есть ли какой-то шанс, что совпадение мельчайших нюансов приведет к балансу?
Я поставила яйцо торчком и разжала пальцы.
Конечно же, оно упало на бок.
Немного прокатилось по дуге и остановилось, покачиваясь.
Я протянула руку, чтобы сделать еще одну попытку – скорее всего, совершенно бесполезную, но…
…тут яйцо прыгнуло на меня.
Конечно, мне это лишь показалось. Разумеется, это была какая-то причудливая игра физики – сочетание мокрой фольги, лужи на влажной деревяшке, тепла от моей руки – диковинная вязь причин, из-за которых яйцо вдруг дернулось и скакнуло вверх. Но мне показалось в то мгновение – как это говорят, «у страха глаза велики»? – что оно прыгнуло на меня. Целясь в лицо. Рефлексы из прошлого, в котором был КМС по спортивной гимнастике, дали о себе знать – я отклонилась в сторону, прежде чем вообще успела сообразить, что произошло.
Яйцо ударило меня в плечо, отскочило и шлепнулось в грязь.
– Мам, ну зачем ты его уронила? – Вася стояла передо мной. Конечно же, лишь в одном сапоге. Второй резиновым «Титаником» медленно тонул в луже.
– Ветер… – хрипло сказала я. – Ветер его сдул, я не успела поймать.
Вася вздохнула и подобрала киндер.
– Я его все равно съем, – предупредила она.
– Давай посмотрим, если сильно испачкалось, то ты заберешь игрушку, а я куплю тебе новое, – предложила я, вставая.
Вася, подумав, кивнула.
Я пошла к луже, вытащила сапог, вернулась к дочери, которая задумчиво крутила в руках яйцо.
– Оно тяжелое, – сказала Вася. – Как ветер его сдул?
– Это был очень сильный ветер, – сказала я, присаживаясь на корточки и натягивая сапог ей на ногу. Удивительно, но в этот момент я сама себе верила. – Сильно дунул, скамейка скользкая, оно укатилось.
Вася недоверчиво посмотрела на меня, но кивнула.
Киндер она так и не успела съесть. У нас был уговор, что сладости только после обеда – но лишь Вася успела прикончить суп, как позвонил Игорь с новостью, что ему дали два билета на детское шоу мыльных пузырей. Конечно же, Вася решила пойти, и, разумеется, она тут же забыла про киндер.
Это яйцо в слегка подсохших потеках грязи так и осталось лежать на столе до самого вечера. Вася осталась ночевать у отца – не захотела тащиться домой через несколько пересадок, засыпая у него на руках.
– Торжественное открытие выставки «Сто ликов Сальвадора Дали» состоялось сегодня… – тихонько бубнил выпуск новостей на планшете.
Я протянула руку к яйцу, взяла его, взвесила на ладони. Оно действительно казалось тяжелее, чем те, что я покупала раньше. «Наверное, какая-то новая серия игрушек», – мелькнула мысль.
Вспомнились игрушки, которые были в моем детстве – веселые синие бегемоты, забавные перевертыши – полумашинки, полутотемы. Конечно, назавтра Вася вспомнит об этом яйце – но не отличит от другого, которое я куплю уже утром, пока она еще не вернулась домой.
Грязноватая фольга снялась легко, с едва слышным шуршанием. Гладкие шоколадные бока поблескивали под светом лампы. Разделительный шов призывно белел, приглашая подковырнуть его ножом.
– …таким образом, это будет уже десятый детский сад, чье строительство было завершено с начала года, – выпуск новостей взял торжественную ноту.
Плоть и дух человеческий слабы, так что я поддалась зову шоколадного яйца и достала из кухонного ящика нож. Шов, однако, оказался достаточно крепким – возможно, шоколад переморозили в магазине, – и лезвие никак не могло попасть в него, то и дело соскальзывая.
– …информация о том, что в рот убитой была засунута конечность, не соответствует действительности, – сообщили в планшете.
Нож соскочил, полоснув по суставу указательного пальца. Ранка мгновенно раскрылась, на столешницу брызнула кровь. Сунув палец в рот, давясь соленым и железистым, я лихорадочно листала список новостей, оставляя на экране алые пятна, пытаясь понять, что же я только что услышала.
Везде утверждалось, что в доме на Ленинском проспекте было обычное бытовое убийство: «Информация о том, что в рот убитой была засунута конечность, не соответствует действительности. Как не соответствует и то, что кишки покойной были развешаны на балконе, дверь выломана, а паркет содран до бетонной основы. Настоятельно просим не распространять слухи».
Я поперхнулась, выплюнув сгусток крови – та никак не останавливалась, рана была слишком глубока, чтобы ее зализать. В ванной я нашла бинт, наложила несколько витков, предварительно залив место пореза хлоргексидином. Руки тряслись, полфлакончика пролилось на пол, бинт то съезжал, то скручивался жгутом, словно не желая ложиться ровно.
«Не соответствует действительности», – стучало в ушах. Значит, это правда. Значит…
Я решительно вернулась в кухню, намереваясь позвонить Игорю и… что? Пока я сама не знала что. Не успела сообразить, прежде чем увидела стол.
Яйцо раскрылось само. Ровно по шву, аккуратно и чисто.
Только вместо желтого контейнера из него выплеснулась багровая лужа. Густая жижа залила весь стол, как могло столько – литр? – поместиться в таком маленьком яйце?
В нос ударил густой запах свежей земли.
Я попятилась.
Скатерть под лужей стала съеживаться, стягиваться, как шагреневая кожа. Она вспучилась, вздыбилась, собралась комом, а потом запульсировала – словно была огромным коконом, из которого что-то собиралось вылупиться.
Я сделала еще шаг назад – и уперлась спиной в стену.
И оно вылупилось.
Багровый скатертный кокон набух и лопнул, залив кухню липкой, терпко пахнувшей грязью жижей. А на столе во весь рост встало что-то пока еще бесформенное, извивающееся – но на глазах набирающее плоть и мощь. Ножки стола подогнулись, поползли в стороны – и он рухнул, сметая стулья, рассыпая осколками посуду.
Рожденное из шоколадного яйца встало и сделало первый шаг. У него не было ни глаз, ни рта, ни носа, ни ушей – лишь трепещущие прорези в массе плоти. Только руки были тщательно вылеплены – словно искусно выделанные перчатки, натянутые на бесформенные конечности. Длинные, многосуставные пальцы – с острыми щербатыми желтыми ногтями.
Существо выставило вперед руки и согнуло первые фаланги пальцев.
Ногти посмотрели на меня.
И тогда я закричала.
Трепещущие прорези в массе раскрылись и вернули мне обратно мой крик.
Я что-то швырнула в тварь – даже не знаю, что подвернулось под руку в коридоре: какая-то банка? Васина обувь? ее же игрушка? Предмет попал прямо в середину сочащейся сукровицей плоти – и потонул в ней.
Я не стала ждать, что будет дальше. Потому что знала – ничего хорошего. Я выскочила из квартиры и захлопнула дверь – без телефона, денег, судорожно провернув ключ в замочной скважине.
Игорь жил на другом конце города.
Через час я была уже там.
– Давай, давай… – шептала я, слушая трель домофона. – Ну давай же…
Никто не открывал.
Я обернулась, пытаясь разглядеть Игоря с дочкой на детской площадке – хотя что они могли делать там в сгущающихся сумерках?
И увидела, как на фоне сизого неба от железной горки неслышно отделилась бесформенная фигура. Она шла крадучись, выставив вперед то, что заменяло ей руки – как будто зомби из старого дешевого фильма. Вот только она не выла «моз-з-з-зги-и-и-и» и ногтями смотрела на меня.
– Давай! Давай! – заколотилась я в дверь, продолжая раз за разом набирать номер квартиры Игоря.
Никто не открывал.
Я быстро оглянулась через плечо. Фигура стояла, покачиваясь, одной рукой наблюдая за мной, а второй – вытянувшейся до самой земли – загребая грязь и закидывая ту в себя. Набухая на глазах, вытягиваясь выше и раздаваясь вширь. Оно не торопилось. Оно знало, что мне не откроют.
Я вбила другой номер квартиры, наугад.
– Кто? – спросил мрачный мужской голос.
– Скорая, – отрывисто сказала я. – Из вашего подъезда вызвали! Подозрение на инсульт! Сейчас не открывают!
– Как устроен диаскинтест? – спросил голос.
– Что? – опешила я. Мне показалось, что за спиной у меня тихо забулькало от сдерживаемого смеха.
– Задолбали, наркоманы сраные, – сказал голос. – То скорой, то газовщиками прикидываетесь.
– Я не… – но в квартире уже положили трубку домофона.
Я лихорадочно обернулась. Тварь сделала движение, которое можно было бы принять за кивок одобрения, – и двинулась ко мне. Я окинула взглядом дома, окружающие двор, – неужели никто не видит, что происходит внизу? Неужели никто не смотрит из окон? Но свет в них – во всех двух-трех десятках – моргнул, и двор погрузился в темноту.
Я повернулась к двери и дернула ее. Уперлась ногой в соседнюю створку – и потянула всем весом.
Ноздри защекотал резкий запах земли и грязи. Позади зачавкало. В спину уперся внимательный взгляд. Тварь играла со мной – но кажется, сейчас наступил последний этап игры.
В отчаянии я пнула вторую створку – одновременно дернув ручку на себя.
Что-то хрустнуло, щелкнуло – и магнит поддался, отпустив дверь.
Я влетела в подъезд, захлопнув створку за собой.
И в ту же секунду что-то шлепнулось о металл и расплескалось по нему – там, снаружи.
Через минуту я уже трезвонила в квартиру Игоря.
– Кто там? – раздался из-за двери тоненький голос.
– Это я, Вася! – закричала я. – Это мама.
– Сейчас…
Послышался щелчок замка – и дверь отворилась. Я не стала ждать, когда она распахнется полностью, – и просочилась в щель, плотно захлопнув дверь за собой.
– Вась, где папа?
Дочь, уже одетая в пижаму, указала пальцем куда-то за окно.
– В магазин побежал, кукурузные хлопья закончились, – сказала она. – Мам, а что случилось? Ты заберешь меня?
– Нет… – забормотала я, скорее чтобы успокоить Васю, чем говоря правду. А потом схватила дочь и потащила ее в комнату.
– Вася… – осторожно спросила я, присаживаясь на диван. – Помнишь ту книжку, что ты у папы читала?
– Какую? – наморщила дочь лоб.
– Ну там… где тете ногу в рот засовывали.
– А, – махнула рукой Вася. – Я не читала. Это было противно и неинтересно. Поэтому я ее закрыла.
– Да, – закивала я. – Ты молодец. Не нужно читать, особенно если противно и неинтересно. Но скажи, ты прежде, чем ее начать читать, что-то говорила?
Вася внимательно посмотрела на меня.
– Ну папа сказал, что перед тем, как открыть книгу, ты всегда говоришь, чтобы все кошки и коты остались живы, – пояснила я.
– А, да, – Вася улыбнулась. – И они никогда-никогда не умирают.
– А для этой книги ты тоже так сказала?
Вася нахмурилась и замотала головой.
– Не совсем. Иногда я читаю книги, а в них нет кошек и котов. А есть, например, мышки. И они умирают. Если бы я знала о них, тогда бы попросила, чтобы они тоже остались живы. Поэтому я спросила, о ком эта история. Папа сказал, что о чудовище.
– И ты… – медленно прошептала я, чувствуя, как немеют руки и ноги.
– Попросила, чтобы в этой книге чудовище осталось живым, – пожала плечами Вася.
– Но… почему? Зачем? – если бы руки и ноги слушались меня, я бы схватила дочь и затрясла ее. Но все тело было ватным и холодным, я не могла даже пошевелиться от осознания того, что сделала Вася. – Это же чудовище! Оно должно умереть! Чудовища должны умирать! Потому что они… потому что они чудовища!
– А в «Аленьком цветочке» и «Красавице и чудовище» чудовища хорошие, – парировала Вася. – И это тоже могло быть хорошим! Просто я не стала читать дальше!
– Это не могло быть хорошим, – тихо сказала я. – Оно не хорошее.
– Жалко, – вздохнула Вася.
– А ты можешь его… убить? – с надеждой спросила я. Когда вокруг творится безумие, нужно играть по его правилам.
Вася покачала головой:
– Нет.
– Ну если сказать… как ты там говоришь… «Я хочу, чтобы чудовище в этой книге умерло»… а? Попробуешь? Давай!
– Это не получится, – упрямо сказала Вася. – Я хотела, чтобы умер злой визирь в сказке, но не вышло. Я пока не умею этого делать. Только чуть-чуть… злой визирь в сказке пока только заболел, но не умер. Но я могу научиться, мама!
– Черт…
– Мама, не ругайся, – поморщилась Вася.
– Да, прости… – я похлопала пальцами себя по губам.
Из коридора донесся громкий удар, потом еще один и еще. Словно что-то било гигантским кулаком по стене, ища пустоту, слабое место, возможный вход.
– Что это? – вздрогнув, прошептала Вася.
– Это соседи, – быстро нашлась я. – Ремонт, ты же сама говорила. Так, надень наушники и ложись, мама сейчас разберется.
Вася послушно надела наушники. Я не хотела, чтобы она слышала то, что будет происходить. Я не хотела, чтобы она слышала… как идет смерть?
А потом я вышла в коридор.
Что-то во мне тщетно надеялось, что это все-таки соседи. Но это была глупая надежда – из тех, что бывают в детстве, когда ты веришь, что братика и сестру можно не только купить в магазине, но и вернуть туда.
Косяк двери вздулся гнойниками и нарывами, испещрился язвами и лишаем. Словно это было не дерево – а чья-то зараженная плоть.
Потеки этой плоти уже просочились в квартиру, выплеснулись на придверный коврик, затекли под обувницу. Плоть пульсировала и вздрагивала – и в такт этой пульсации что-то бухало за стеной.
Рана на пальце заныла в такт общему ритму – словно призывая тварь, словно крича: «Они тут! Тут! Сюда!»
– Вот же мразь, – прошипела я то ли твари, то ли ране.
Плоть замерла, а потом с удвоенным усердием стала вплывать в коридор. Мне представилось, как она заполняет квартиру, а потом переваривает нас, будто в огромном желудке.
Я думала об этом отстраненно – лишь как вовлеченный зритель или читатель, но не как человек, с которым все это происходит здесь и сейчас. Психика милостиво уберегала меня от осознания того, что действительно в мою жизнь и жизнь Васи сейчас вторгается нечто, созданное из грязи, земли, крови и мяса, нечто, что оторвало ногу у незнакомой женщины и засунуло ей в рот, нечто, что очень хочет добраться до меня – и, наверное, Васи. Созданное чьей-то безумной фантазией – чужой и чуждой, – оно живет по своим законам, которые я не могу постичь.
И тут меня осенило.
– Игорь, – кричала я в Васин телефон. – Как убить то чудовище из книги?!
– Какое? – не понял он. На фоне были слышны вопросы кассира «Пакет брать будете? Расплачиваетесь по куаркоду?». – Из какой книги?
– Из той, где в рот ногу! Ну ту, что чуть не прочла Вася!
– А-а-а… я не знаю. Я не дочитал. Не успел. А что?
– Где она у тебя? Где она лежит.
– На столе, рядом с ноутом. А что?
Я не ответила.
К счастью, книга была именно там, где он и сказал. И обложка вживую выглядела еще более отвратно, чем на сайте. Я схватила книгу и быстро перелистала. Бумага была дешевой – сероватой и шершавой, страницы склеивались вместе, словно не желая раскрывать свои секреты. Монстров же обычно убивают в конце, верно? На самых последних страницах – или чуть ранее, давая возможность выжившим еще несколько абзацев порадоваться своему счастью. И пусть в этот раз Васиным произволом монстр остался жив… я ведь могу узнать не сработавший в книге алгоритм – и воплотить его в реальности? Которую не трогала Вася?
Я листала.
– Как здорово, что рассвет наступил, – сказала Маргарет, опуская голову ему на плечо.
Я листала.
Сваи подкосились, с утробным чавканьем уйдя в болото, веранда вспучилась, и по ней зазмеилась трещина. С крыши полетела черепица, рассыпаясь в труху.
Я листала. Туда и обратно.
Длинные когти вонзились Хелен в живот, как клешня автомата-„хватайки“, в котором можно вытащить игрушку. Только вместо мягкого мишки или плюшевой гусеницы сейчас эта лапа вытягивала комок сизых кишок. Хелен захлебнулась болью.
Туда и обратно.
Тварь зашипела, словно на раскаленные камни плеснули ледяной водой. А потом раздался визг, от которого заложило уши.
Оно!
Я лихорадочно пробегала глазами строчки.
Свесившись с балкончика, Маргарет вытянула руки, насколько могла. Она затаила дыхание – и тварь не слышала ее. Она висела в темноте – и тварь не видела ее. Она была перепачкана чужой кровью – и тварь не могла почуять ее.
Досчитав до восьми, Маргарет взмахнула рукой и накинула твари на шею – туда, где должна была располагаться шея, – петлю из кишок Хелен.
И что-то лопнуло в изнанке мира.
Я захлопнула книгу.
Нет.
Это не поможет.
Во-первых, потому что у меня нет петли из кишок Хелен. Во-вторых, кажется, вместо Хелен в этом варианте развития событий кто-то иной…
Я потерла виски пальцами.
Другую фразу… в аннотации что-то говорилось про фразу… Да, это не сработало, но…
Но вдруг?
Я снова открыла книгу.
– Свесившись с балкончика… – громко начала я, обращаясь к кускам плоти, которые заполняли коридор. – Маргарет вытянула руки…
Плоть вздрогнула, напряглась.
И стала отползать, втягиваясь в дверные щели, покидая квартиру.
Оно помнило. Оно помнило, как его убили, – и сейчас я воскрешала в его памяти тот момент, мгновение за мгновением.
– Досчитав до восьми! – В коридоре было уже пусто – и я видела в глазок, как тварь сформировала жуткую, человекообразную, слегка покачивающуюся фигуру на площадке за дверью. – Маргарет! Взмахнула рукой!
Наверное, меня было плохо слышно, потому что тварь больше не отступала. Кажется, что она просто терпеливо ждала, когда же я закончу читать, чтобы… что? Снова приступить к попытке превратить квартиру Игоря в огромный желудок?
Я провернула замок и решительно открыла дверь.
В нос ударил запах земли и грязи.
– …и накинула твари на шею, – угрожающе прошипела я.
Оно попыталось убежать – сделало несколько неверных шагов, но его ноги подкосились, как у плохо слепленного колосса. Оно рухнуло, забрызгав стены багровым и липким, и там, где жижа попала на известку, вспучились волдыри и гнойники.
– И что-то лопнуло в изнанке мира! – закончила я.
Тварь зашипела, словно на раскаленные камни плеснули ледяной водой. А потом раздался визг, от которого заложило уши.
Кусок слизистой плоти извивался на площадке, исходя язвами. Он пульсировал, то сжимаясь в ком, то расплескиваясь лужей. Лишь когти оставались неизменными – острыми и длинными, – они взметались в тщетной попытке достать меня. Но я отступила вглубь квартиры, и они лишь скрежетали по известке стен и металлу двери.
Брякнула кабина лифта, останавливаясь на этаже. С тихим шорохом раскрылись двери.
– Что тут происхо… – сделал шаг из нее Игорь.
Договорить он не успел.
Длинные когти вонзились ему в живот, как клешня автомата-„хватайки“, в котором можно вытащить игрушку.
– Игорь! – завопила я. Перед глазами оживали строчки с сероватых страниц.
Наверное, он ничего не успел понять. Его взгляд помутнел, из краешка рта вытекла струйка крови. Ноги подкосились, и он рухнул навзничь, раскроив череп об угол входа в лифт.
С тихим шорохом двери кабины попытались закрыться, но наткнулись на голову Игоря и раскрылись снова.
Тварь засыхала на полу багровой лужей. Когти лежали в ней опавшими лепестками диковинных цветов.
Двери кабины тихо шуршали, открываясь и закрываясь.
Через неделю я принесла Васе листок бумаги.
– Скажи «в этом тексте никто не умер», – полупопросила-полуприказала ей я.
– В этом тексте никто не умер, – покорно повторила дочь.
– А теперь читай.
– Справка о смерти гражданина… – начала она. – Мама, а что такое «справка о смерти»…
– Читай, – оборвала я ее.
– А что это, мама? – спросила Вася, прекратив читать.
– Рассказ, – ответила я. – Такой странный рассказ. Экспериментальный.
Вася посмотрела на меня, разумеется ничего не поняв. А я просто обняла ее и стала ждать.
Через пятнадцать минут я взяла телефон и набрала номер Игоря.
– Оль, погоди, – отрывисто произнес в трубке такой знакомый голос. – У меня тут на второй линии опять все упало.
– Игорь, – вдруг зачем-то сказала я. – Давай снова поженимся.
Конечно, я читала Стивена Кинга, его историю о кладбище домашних животных. И помню леденящий ужас от невысказанного и непоказанного в старом рассказе про обезьянью лапку. Конечно, я не сразу поверила, что это тот самый, прежний Игорь. Конечно, я была всегда начеку и наготове, держала под рукой что-то тяжелое и острое, а ночью просыпалась от малейшего шороха.
Но Игорь не разлагался на ходу, не приволакивал ноги, не забывал слова, имена и лица. Он не стал жестоким, его не обуревали вспышки злобы, в его глазах не сверкал нехороший отблеск, а губы не искажались в кривой ухмылке. Никаких признаков того, что Игорь вернулся не тем, не было.
С другой стороны, он ведь и не возвращался. Вася просто переписала историю, изменила прошлое, сделала так, что Игорь и не умирал, – а не оживила разложившийся труп. И я поверила в то, что все наладилось.
А еще через месяц я случайно снова услышала эту фразу.
– Я хочу, чтобы в этой… – начала Вася нараспев в своей комнате.
В моей голове застучала кровь, перед глазами все помутилось – и, прежде чем смогла себя остановить, я ворвалась в комнату дочери.
– Хватит! – заорала, выдернув у нее из рук теплую книгу. – Хватит! Прекрати! Я не хочу больше этого дерьма в доме!
Вася молча смотрела на книгу, хлопая глазами. Это только раззадорило меня.
– Хватит, – прошипела я, отшвыривая книгу. – Никаких больше оживлений кошечек, котиков и всякой хрени! Это всего лишь выдумка писателей, понимаешь? Они не живые! Им не больно! Они никогда не жили – и поэтому им плевать, если умрут! Ты понимаешь?
Вася молчала, все так же хлопая глазами. А на меня накатывали волны чистейшей ярости. И я не могла им противостоять.
– Ты пойдешь в школу, и там вы будете читать про утопленных собачек, про собачек, умерших от тоски, про сдохшего от грусти льва, про мертвую черепашку, про убитых зайчиков, про пристреленную лошадь! И ты не сможешь, не сможешь, не должна все время оживлять их!
Вася молчала.
– Людей надо жалеть, а не выдуманных зверюшек! – провизжала я. – Люди умирают каждый день! Живые люди! Вот им больно и страшно!
Вася наклонила голову набок – словно птичка, которая прислушивается к знакомым фразам.
– Люди? – эхом повторила она.
– Люди, – огрызнулась я. – Каждый день, всегда, всю историю!
Ярость сошла такой же быстрой волной, как и пришла. Мне стало безумно стыдно перед дочерью – и я позорно сбежала, захлопнув за собой дверь.
С тех пор Вася больше не читала художку. Сказки, рассказы, повести – книги оставались нетронутыми, даже те, что она когда-то перечитывала десятки раз. «Замечательный мир опытов», «Эксперименты для самых маленьких», «О чем говорят звезды на небе» – и эти она перелистывала как-то вяло, без интереса, чисто механически, словно по старой привычке читать, но не более.
Игорь не замечал этого. Он был так рад тому, что мы воссоединились, что не замечал и половины того, что происходило вокруг него. Он фонтанировал идеями семейного отдыха, подготовки Васи к школе, свежего ремонта – даже предложил завести собаку, кошку, хомячка, попугайчика, крысу, улитку – кого-то одного или всех сразу. Он показывал десятки загородных домов отдыха, заваливал Васю энциклопедиями по истории и географии, показывал самолично смоделированные примеры новой расстановки мебели, изучал особенности содержания домашних питомцев… Часть из всего этого была совершенно не нужна – но Игорь радовался, Вася не протестовала – и я не ставила палки в колеса.
А потом случилось это.
Не было ни крика, ни звука удара. Просто Вася медленно вошла ко мне в комнату. В ее руках была книга. Лицо – белое и пустое. В глазах – решительность и упрямство.
– Нет, – сказала я, мгновенно поняв, в чем дело. – Нет, я же сказала тебе.
Вася швырнула в меня книгу. Я повернула обложкой вверх. «Всемирная история», одна из энциклопедий, купленных Игорем.
«Людей надо жалеть, – всплыли в памяти мои собственные слова. – Люди умирают… всю историю».
– Нет, – прошептала я.
– Я хочу, чтобы все в этой истории остались живы! – зло выкрикнула Вася.
Раскалившаяся в единый миг книга обожгла мне пальцы.
И я закричала тоже.
* * *
Мир, в котором люди никогда не умирали, сильно воняет. Смрад гнили, пота, выделений накрывает все кругом плотным одеялом.
Разумеется, никто этого не чувствует. Никто, кроме меня. Потому что я помню, как выглядел мир, в котором была смерть. Остальные уже родились в этот смрад, в это небо, затянутое мглой человеческих испарений, в эту землю, которую не видать под слоями тел.
Люди не умирают – они лишь стареют, слабеют, болеют. Так же прокатываются эпидемии, оставляя после себя обезвоженные, покрытые струпьями и волдырями, пятнами и гноем едва шевелящиеся оболочки. Так же распадается от старческой деменции мозг, так же высыхают мышцы и связки. Изменились и войны: теперь мало выстрелить или проткнуть ножом – что за прок делать это, если тело все равно через минуту снова пойдет на тебя, пусть и подвывая от боли? Картечь и дробь, пушки и пулемет Гатлинга (только изобретенный не Гатлингом и гораздо раньше), секиры и алебарды – все то, что может изрубить, нашинковать, разметать, обратить в мясное рагу, кашу из плоти. Которая, конечно же, будет шевелиться и, если ей не повезет, даже осознавать – но станет безопасна.
Здесь тоже есть похороны. Как я узнала, еще три тысячи лет назад люди поняли, что рано или поздно неумирающее человечество заполонит весь мир. Так и получилось – только оно уже было к этому готово.
Слои. Людские слои на земле. Мы в буквальном смысле живем на предыдущих поколениях. Эти люди уже давно сошли с ума и потеряли всяческий человеческий облик – но они шевелятся, дышат и что-то бормочут. Последние сто лет тем, кого пора хоронить, вырезают язык – но слои тех, кто был упокоен раньше, наполняют города и деревни невнятным бормотанием.
А еще здесь нет рядом со мной Васи. Да, я надеюсь, что ее просто нет рядом со мной, потому что она сотворила этот мир – и если я здесь есть, то и Вася должна быть. Где-то. Просто родилась в другой семье. Потому что в семьях есть лишь один ребенок.
А у меня до Васи был выкидыш. И он тоже жив. Просто я убежала от него. Убежала от этого существа без кожи и глаз, которое тянуло руки ко мне – орущей в ужасе – и не понимало, почему его мама этим вечером вдруг отшатнулась от него.
Наверное, мне должно быть жаль его. Он должен был носить имя Володя. А может быть, и носит в этом мире. Мне плевать – Белый Бим, верный Рекс и Варежка закалили меня. И я не хочу задерживаться здесь.
Я надеюсь, что Вася помнит меня. И тоже скучает. И тоже хочет вернуть все как было. Я надеюсь, что она хочет вернуть все как было – и вместе со мной. Потому что это слишком жестоко: оставить меня тут одну со всем грузом воспоминаний, в бездне отчаяния и сожалений, из которой нет выхода – потому что в этом мире нет смерти. Васе уже давно не шесть, и она вообще может выглядеть иначе – ведь у нее другие родители, другой коктейль генов. И я молю всех богов – всех, ведь в этом мире, наверное, и боги тоже бессмертны, – чтобы ген, отвечающий за ее возможность творить чудо и одновременно проклятие, сохранился.
Я надеюсь, что найду свою дочь – или она найдет меня, я узнаю ее – или она узнает меня. А потом я попрошу – или она сама это предложит – сказать лишь одну фразу:
«Я хочу, чтобы в этой истории все умерли».
Но если она захочет добавить: «Кроме кошек и котов», я не буду возражать.
Пресс-тур
Коллеги, доброе утро!
В воскресенье, 14 июля, в Усть-Ишимском районе начинает работу музей под открытым небом «Сибирские потехи».
Приглашаем вас посетить музей и познакомиться с его театрализованной программой.
Выезд состоится в субботу, 13 июля, в 11:00 от здания городской администрации.
Количество мест ограничено.
С уважением и пожеланием успеховПресс-служба Министерства культуры Омской области.
Лиза
Лиза еще раз прокрутила в голове события вчерашнего вечера, пытаясь найти тот момент, когда все пошло не так. Когда же она ошиблась? Когда же сделала тот самый опрометчивый шаг, который в итоге привел ее не домой, в объятия дивана и сериала, – а в эту трясущуюся на ухабах минкультовскую газельку, еще с прошлой поездки воняющую лечебной грязью с озера Эбейты.
Может, когда решила в конце рабочего дня попить чаю, выскочила в туалет налить воды – да там и столкнулась с редактором? Или когда, увидев в редакционной почте письмо от Минкульта – с глупой для вечера пятницы шапкой «Доброе утро!» – и прочтя его, не подумала тут же тайком удалить? Или вообще не сбежала с работы пораньше, как остальные девчонки-новостники: все равно уже ничего не произойдет, а на выходных свои дежурные есть?
Она вздохнула и прижала лоб к теплому стеклу. С этой стороны вдоль дороги до самого горизонта тянулись поля, покрытые желтоватыми цветочками и иссохшей до белизны травой. На Омск, откуда они выехали часов пять назад, надвигалась огромная грозовая туча – в той стороне небо стало низким, черным и, казалось, угрожающе подрагивало.
В салоне было тихо. Долговязый Гена Кашин из телевизионных «Вестей» дремал, с трудом уместившись на двух местах. Стажер из интернет-издания – Лиза даже не поинтересовалась его именем, зачем, все равно они там меняются каждые два месяца – тряс головой в такт хрипящим наушникам и прижимал к груди громоздкую зеркалку. Видимо, совершили такую же ошибку, что и Лиза, – и в результате были отловлены и аккредитованы на этот в высшей степени унылый и ненужный пресс-тур.
Лиза снова вздохнула – но уже не так тяжко. То, что она не одна вляпалась в эту муторную поездку, примирило ее с печальной участью. Ладно, что уж. Зато потом можно будет у начальства два отгула отжать. Все равно в городе будет ливень – ни по магазинам пробежаться, ни в киношку сходить.
Она нацепила на шею заранее подготовленную дорожную подушку, откинула голову и опять вздохнула: на этот раз глубоко и умиротворяюще, готовясь ко сну.
Как только она смежила веки, в окно ударился крупный слепень. Лиза вздрогнула, но не открыла глаза – лишь отвернула голову. Слепень ударился еще и еще. Он бился так около трех километров – пока, наконец, не размозжился о стекло и не ссыпался крылышками, лапками и хитином, оставив от себя лишь небольшое мутное пятнышко.
Гена
В принципе, Гена Кашин был даже в чем-то рад, что Светлана не поехала с ним. Он работал на телике на десять лет дольше нее – и поэтому в съемках разбирался куда лучше. Свет, ракурс, мелкие детали на фоне – все это он считывал моментально, непринужденно, на автомате. Однако Светлана была звездой сюжетов, а он – так, оператором в титрах. И с зарплатой, средней по отрасли.
Этот пресс-тур не предвещал ничего сложного. Так, парочка проходов, пяток общих планов, несколько крупняков, подсъемка приветственного слова – или как их там обещали встречать? А Светлана потом наложит свой комментарий, записанный уже в городе, на студии. Никто и не заметит, что журналиста на месте и не было. Зато Гена будет свободен в своих действиях и решениях. Никто не станет указывать ему, как искать лучший ракурс для себя любимой, наплевав на фон и свет.
Гена почесал нос и устроился поудобнее. Он ненавидел спать в транспорте – его потом мутило, болела голова и заплетались ноги. Но семь часов до Усть-Ишимского района… нет, иначе как во сне их не провести. Он снова завозился в кресле, вытягивая ноги и приподнимая подлокотники. Наконец уперся затылком в окно, подложив под голову свернутую куртку. И мгновенно провалился в глубокий, но беспокойный сон.
Мишка
Редакционный фотик оттягивал шею и жег руки своей стоимостью. Для камеры-трехлетки сумма, которую Мишке озвучили перед тем, как вручить аппарат, была явно завышена – даже если не брать во внимание износ. Но на все Мишкины предложения сделать репортаж своим айфоном – и даже с демонстрацией того, какие кадры может делать айфон, – следовал категорический отказ. Мол, они не бложик какой-то там, а серьезное интернет-издание областного масштаба, сам губернатор курирует. Так что, дорогой, езжай, да сделай нам очешуенный репортаж. Но камеру не угробь, а то потом еще полгода бесплатно пахать будешь.
Конечно, сказали это Мишке чуть более литературно – но смысл был именно таким.
Он вздохнул и попытался откинуть спинку кресла. Механизм заело, ручка скрежетала и сопротивлялась – пришлось дергать всем телом, пока она не поддалась, что-то не треснуло – и спинка, гулко ухнув, не упала, выбросив в воздух клуб крупной коричневой пыли. Мишка быстро оглянулся. Водитель мрачно курил, стряхивая пепел за окно, девушка из «Нового Омска» и здоровяк-оператор дремали, посапывая и приоткрыв рты – оператор даже пустил слюну на подбородок. «Хорошо», – подумал Мишка и заерзал, стараясь вытянуть ноги.
Пыль продолжала висеть вокруг него. Мишка прищурил глаза и вгляделся. Перед ним, мелко подрагивая, трепыхались в воздухе какие-то мелкие насекомые – не комары, не мошки, а что-то неуловимое, бесформенное – месиво телец, крылышек и лапок.
Мишка поднял ладони и, в каком-то детском азарте, закусив губу, шлепнул эту массу – сколько удалось захватить. Что-то лопнуло в его руках, обдав их горячим и жидким. Сквозь пальцы просочилось несколько капелек крови.
Гена
Его вытолкнуло из сна резко, будто кто-то ударил в затылок. Он дернулся, не сразу сообразив, где находится, – но, различив сквозь послесонную муть тарахтение двигателя, все вспомнил. Во рту было сухо и мерзко, язык казался ватным. Гена подергал щеками, накапливая слюну, наполнил ею рот – и вздрогнул.
Что-то закопошилось у него на языке, зацарапало десны, толкнулось в зубы. Гена метнулся к проходу, перегнулся через подлокотник и с силой, совершенно не заботясь, что может привлечь внимание, – харкнул на пол.
Изо рта потянулась ниточка слюны, на которой, перебирая лапками, покачивался багровый, словно напившийся крови, паук.
Лиза
Она проснулась от непривычной тишины. Не хрипел мотор, не тряслась мелкой дрожью машина. Они стояли – и, кажется, стояли уже довольно давно. В салоне никого не было – и Лиза, потягиваясь и хрустя суставами, неловко ступая на онемевшую ногу, тоже прошла к выходу.
Гена Кашин курил, нервно и с какой-то злобой присасываясь к сигарете. Стажер, задумчиво поглаживая камеру, которая оттягивала его тонкую шею, пинал кочку. Водитель сидел на подножке и тупо смотрел перед собой.
– Перекур? – улыбнулась ему Лиза. – Мальчики налево, девочки направо?
– Да куда угодно, – мрачно буркнул водитель, обводя рукой лес по обе стороны дороги. – Как бы до вечера не пришлось куковать.
– А что случилось?
– Да мотор заглох, – сумрачно сообщил незаметно подошедший со спины Гена. – Намертво.
– И что делать?
– Ждать.
И они стали ждать.
Гена
Первым увидел машину стажер. Совершенно случайно – пялившись в видоискатель на птиц, он опустил камеру и заметил вдалеке движущуюся точку.
Через пять минут точка оказалась старыми «Жигулями», когда-то белыми, но теперь облупившимися до ржавчины и голого металла. «Жигули» смачно чихнули выхлопной трубой и остановились, взвизгнув лысой резиной.
– Шурнашисты? – мутное стекло на дверце водителя медленно съехало, и оттуда высунулся взлохмаченный парень лет семнадцати. Светлые волосы, будто присыпанные пылью, белесые брови – и огромная, равнобедренным треугольником, заячья губа. Она-то и превращала речь парня в набор звуков. – Ш Омшка? Шломалишь?
– Сломались, – зло буркнул водитель. – Неча пялиться, езжай мимо.
– Дык я ш ша фами, – осклабился парень.
Все как один смерили скептическими взглядами артефакт отечественного автопрома. Минкультовский водитель громко хмыкнул.
– «Сибирские потехи», что ли? – уточнил Гена.
– Аха, – кивнул парень. – Как пошуяли, што слушилось шо-то, меня и пошлали.
– То есть вы предлагаете ехать с вами? – уточнила Лиза из газеты.
– Аха, – парень снова кивнул. Делал он это странно – отрывисто, словно деревянная кукла.
– А может быть… – Лиза снова взглянула на «Жигули» и поджала губы. – Может быть, вы посмотрите газельку? Вдруг поможете?
– Не-а, – парень помотал головой – все так же резко. На мгновение Гене даже показалось, что тот провернул шею градусов на двести. – Я не уфею. Я только вофить мафыну уфею. Шинить не-а. Давайте, поешали, скоро сфемнееф. Тут недалеко уше. Вершт дешять.
Телефон водителя затренькал что-то причудливое.
– О, ну надо же, – хмыкнул тот, вглядевшись в экран, где высветилось имя. – А я думал, уже и не доберется. Алло! Ну да, тут. Ну, конечно, там, где и сказал! Ну а как бы я, если машина сломалась. Да не неси бред, я тут, в сотне метров от указателя. Ну так глаза протри!
– Что-то не так? – осторожно спросил стажер, когда водитель, чертыхнувшись, сбросил звонок.
– Да все не так! – зло ответил тот. – Топографический кретин какой-то! Я ему говорю – мы тут, у указателя. А он: «Да я тоже тут, никого нет, не врите, куда вы делись!»
Водитель смачно плюнул в пыль.
– Так поефали! – сказал парень. – Немнофко ошталошь. Поефали!
Лиза замялась. Гена Кашин посмотрел на небо, вздохнул и полез в газельку за камерой. Мальчик-стажер сунулся за ним, схватил спортивную сумку и затрусил к «Жигулям», чтобы занять переднее сиденье.
Лиза
В «Жигулях» пахло сухим сеном, влажной землей и горячим железом. Что-то тоненько-тоненько щекотало ноздри, и Лиза изо всех сил удерживалась от чиха. А еще тут было тесно. Пусть она была и худенькой – все равно. На заднем сиденье их разместилось трое: она, Гена и камера. Класть свою кормилицу в багажник Гена не решился: не дай бог, провалится на дорогу через ржавь. Лиза сама недоумевала, как эта рухлядь вообще передвигается. Да и вообще, пресс-тур как-никак. Обычно, когда приезжают журналисты, весь хлам убирают с глаз подальше – не ровен час, наткнутся и тут же с радостью упомянут в статейке.
– Когда мы уже? – нетерпеливо спросил Гена. Лиза видела, как его клонит в сон – слипаются веки, дергается голова, – но он почему-то пытался держаться: щипал за предплечья, шлепал по коленям. – Темнеет же.
– Шкоро, шкоро, – прошепелявил парень. – Как приефем, мы фас расмефтим, а фсе офтальное шавтра будет.
Лиза тихо застонала – ну вот, бездарно потерянный день!
Мишка
– Спать здесь? В музее? – долговязый оператор кипятился.
Мишка на всякий случай отодвинулся от него подальше. Он был не в курсе, как проходят подобные мероприятия, так что относился ко всему спокойно: в музее так в музее. Остальные, видимо, рассчитывали на что-то иное.
– Да не волнуйтесь, касатики, все в порядке, – защебетала старуха. – Мы ж рассчитали, что вы затемно приедете, так что в комнатах постелили, белье свежее, на кровати муха не сидела. Поспите, а завтра все и осмотрите!
Честно говоря, Мишка – может быть, из-за небогатого опыта – совершенно не понимал, что тут можно осматривать. При слове «музей» он обычно представлял что-то если не грандиозное и монументальное, то хотя бы пристойное. А не двухэтажный покосившийся деревянный домишко с облупившейся краской на наличниках. Внутри музей тоже не вызывал восторга. Все было потертое, ветхое – причем не той благородной ветхостью, что бывает у антикварных вещей, а какой-то бытовой, пользованной, будто все залапали, да так и бросили, не удосужившись почистить.
