Вы читаете книгу «Бывшие. Два часа до полуночи» онлайн
Глава 1
Рассвет на кладбище всегда особенный. Тихий, таинственный. А с первым снежком тут становится так тихо, что хруст снега под подошвами оглушает, будто вместо протекторов итальянских ботинок из тонкой кожи гусеницы трактора касаются земли. Редкое карканье ворон прорезает утреннюю мглу тревожной сиреной. По теплу тут хоть птички лесные чирикают, а сейчас как-то даже неуютно.
И холодно тут, конечно. Холоднее, чем в городе. Будто под землю уходишь к тем, кто уже там.
Лица с памятников смотрят с укором. Будто я виноват, что жив, а она нет.
Из тёмной вечнозелёной массы дальнего ельника как будто кто-то наблюдает. Живой, мёртвый ли, неизвестно. Есть тут волки или нет, Бог его знает. Может, и есть. А может, бесплотные не упокоенные тени бродят там и всё ещё чего-то хотят от живых.
Я давно ничего не отрицаю. В виду многих событий в моей жизни я больше не сухой материалист, но и не мистик. Я уяснил для себя, что в этом мире возможно всё.
Спокойствия. Мы все хотим спокойствия. И живые, и мёртвые.
— Ну привет, родная. Прости, что стал реже приезжать. Работа…
Работа. Зачем она мне эта работа? Так, на автомате, чтобы хоть чем-то заниматься. Чтоб было на что есть, на что спать. Жизнь, она штука не бесплатная. И очень драгоценная.
На меня безмолвно смотрело высеченное на камне фото жены и младенца. Которого я даже на руках не успел подержать.
Бардина Марина Владимировна «1986-2020»
Бардин Максим Ростиславович «2020-2020»
Последние три года я думал лишь о том, почему меня не было с ней тогда. Почему Маринка поехала на консультацию в роддом без меня. Села за руль и поехала. Просто. Как всегда. Она даже с огромным животом продолжала ездить за рулём. А я, как каблук последний, ничего ей не запрещал.
Если б я был с ней, то сел бы за руль сам, и вылетевшая на встречку фура с уснувшим водителем отправила бы меня на небеса на месте. А Маринка… Может быть выжила бы, но малыш вряд ли. Но как бы она жила потом с этим?
Лучше бы тогда все вместе.
А ещё лучше, не пускать бы её вообще за руль. Ни в тот день и ни в какие другие дни.
Кладу букет белых роз на плиту, убираю старые засохшие цветы.
Давненько не был. Раньше цветы вянуть не успевали, не то, что сохнуть.
Телефон гудит в кармане. Я всегда ставлю его на виброрежим, когда еду на встречу с семьёй.
— Рос, ты скоро? У нас сегодня форс с бетоном. Кирюха нашёл каких-то лохов на подряд, не справляются с объёмами.
— Кирюха накосячил, пусть и разбирается. Чтоб сегодня был бетон. У нас целый список резервных поставщиков, у Ольги пусть возьмёт. Три шкуры с него сдеру, достал он меня, — грубо обрываю нытьё зама.
Сердобольный ты наш, за всех готов запрячься, всем помочь, каждому жопу прикрыть. Мать Тереза местного разлива. Не хватает Славке жёсткости, но зато порвётся на лоскуты и сделает, ответственный, честный. Таких мало осталось.
Я пока ещё живой, мне тридцать семь, сорокет машет мне из-за угла красной тряпкой. Никак эта старуха с косой не настигнет меня. Потому пора ехать.
У меня одни люди зарплату ждут, семьи кормить им надо, вторые люди ждут, когда мы дом достроим, чтоб въехать в свою новостройку и опять же обживаться, семью взращивать. Порой так загружен, что до горшка не сходить, не то, что сюда ездить, на кладбище у посёлка Новосемейкино, далеко за город. У Маринки тут малая Родина, все близкие лежат рядком.
Поглубже натягиваю капюшон, топаю через белые воротца прочь. На мне одна толстовка да жилетка, пора куртку зимнюю доставать с антресолей, да неохота. Промёрзнуть до костей и помереть от какой-нибудь болячки мне не страшно. Наверное, поэтому меня ни одна зараза не берёт.
Есть такой закон Гамперсона — теория, согласно которой вероятность достижения поставленной задачи имеет обратную зависимость от силы желания: чем сильнее человек чего-то хочет, тем меньше у него шансов это получить. В моём случае это всегда работает.
На обочине, недалеко от моего чёрного «Крузака», стоит голубая «Омода». Изящная дамская машинка, несмотря на то что позиционируется как внедорожник. Вдоль кромки снега и грязи идёт молодая девушка. Хотя, кто их теперь знает с этими косметологами, настолько ли она молодая, как кажется на первый взгляд.
На лицо вроде девушка, а глаза взрослой женщины, повидавшей жизнь. Идёт она туда же откуда я только вышел. В руках у неё букет алых роз.
Она не смотрит на меня, как не смотрят друг на друга те, кто приходит в место своей скорби. Потому что смотрят они обычно не вокруг и не на кого-то, а внутрь себя. А я вот почему-то посмотрел.
Волосы у неё светлые, пальто по-осеннему тонкое, красное, как розы в её руках. Яркое пятно в кромешной мгле этого печального места. Лицо бледное, бескоровное, миловидное, но невыразительное. Как будто выпитое горем.
Её горе ещё остро. Не так давно похоронила кого-то. Сколько я таких перевидал за эти три года, как я хожу сюда также часто, как на работу. Научился определять, кто хлебнул горя на днях, а кто на родительские ездит раз в год.
Она подходит ближе, я уступаю ей тонкую, едва вытоптанную тропинку, отхожу чуть дальше, к лесу, в снег. Она смотрит себе под ноги, прячется в свой горестный кокон всё глубже. Я чувствую запах сладких духов. Девичьих. Вдыхаю его полной грудью.
Я три года не спал с женщинами. Никого не подпускал к себе ни на раз, ни на два. Не хотелось никого и ничего. Память о любимой жене связала меня по рукам и ногам, стреножила меня, отправила в долгую кому всю физиологию.
А сейчас мне этот запах дурью бьёт по башке, я аж оборачиваюсь ей вслед.
Просто женщина. Ладненькая, но ничего особенного.
А по кончикам пальцев ток бежит, и этот давно забытый охотничий азарт просыпается жаром в ширинке джинсов.
Встаю возле своего «Лэнд Крузера», жму на автозапуск. Сбрасываю капюшон с головы, смотрю на небо, вдыхаю свежий колючий воздух, с примесью выбросов и мороза. Мелкий снег белой крупой сыплет мне на макушку, тает на отросшей бороде, в которой торчат одинокие седые волоски. Маринка бородатых не любила, брился я только ради неё. А сейчас мне плевать. Выбрасываю из головы все эти межполовые волнения, сажусь за руль.
Ещё час в пробках ехать по этим дорогам подмороженным...
Глава 2
— Всё! Разводимся. Достало всё.
Валера злобно кидает папки на стол и падает на диван, запрокидывает голову. Долго смотрит в потолок, водит по нему глазами, кусает губы. Он всегда так делает, когда принимает какое-нибудь судьбоносное решение.
До меня смысл слова «разводимся» доходит не сразу.
У меня этого слова в обиходе нет. Слово это к нашей с Валерой паре никак не применяется, хоть так его крути, хоть эдак. Не можем мы развестись, не бывает такого.
Мы с ним с детства знакомы, наши родители дружили, отцы вели дела с юной молодости, пришедшей на девяностые. Дела вели разные, поэтому отца Валеры не стало уже очень давно, ещё в начале «нулевых», когда заказными убийствами часто решались многие вопросы.
Едва ли не с рождения нас женихали и невестили, у меня, можно сказать, и выбора-то не было никогда, и мысли никакой другой. Да и у него тоже. А сейчас, когда я полгода назад отца похоронила и совсем недавно мать, это слово «разводимся» как будто из другого языка мне слышится…
— Валера…
— Управление твой отец на мне оставил по завещанию. Я тебе часть операционной прибыли буду переводить, сколько смогу, пока не выкуплю твою долю. Время надо саккумулировать средства. Много на его лечение было надёргано.
Он говорит это с таким пренебрежением, с такой деловой холодностью, что я своим ушам не верю.
Отец два года боролся с раком. И почти победил. Деньги само собой уходили немалые и брали мы их отовсюду, откуда могли. Мы продали, что могли, картины у папы были дорогие, машины, гаражи — всё ушло. В фондах благотворительных нам помогали, знакомые папы, друзья, и с бизнеса само собой забирали. Ездили заграницу, сделали пересадку костного мозга, молились, чтобы всё прошло успешно. Всё и прошло успешно.
Пока его не нашли мёртвым прямо в сердце его бизнеса — в тёмном коридоре многоэтажного гаражного комплекса.
Мама не выдержала горя, умерла ровно через месяц после похорон отца. Как выжила я, неизвестно. Убийство не раскрыли — гаражи были построены в девяносто третьем, там камер толком нет, охранных систем никаких, один забулдыга-сторож в будке, вечно пьяный и сонный, не с кого было спросить.
То, что это было убийство, сомнений не было. Гематомы были не от падения и асфиксия не от внезапного изменения показателей давления. Но следователь дело закрыл, внезапно и быстро. У меня не нашлось времени и сил обращаться в другие инстанции для возобновления дела. Мне нужно было немного времени.
И немного поддержки.
Валера был мои столпом, моей опорой все эти тяжелейшие годы. Я так его любила, так рассчитывала на него. Он всегда со мной был, как была со мной нога или рука. Единственная постоянная величина в моей жизни.
— Я устал. Ида, я реально задолбался.
Я молчу, жду, когда он развеет весь тот туман, который навёл.
Я верю, что он просто психанул и сорвался. Как много раз хотелось сорваться мне.
Когда папа заболел, нас с мамой не стало, мы растворились в борьбе, заботах, поисках. Валера работал, чтобы всё это было на что оплачивать. Я понимаю, как он устал. И как устала я.
Но это «разводимся». Этого «разводимся» не должно звучать в нашей семье.
Нет, я отказываюсь это слышать.
— Мы три года не живём, а существуем, Ида. Я не могу так больше. Я жить хочу.
Он резко сгибается пополам, кладёт голову на кулаки, потом поднимает на меня взгляд, полный влаги. Глаза у него красные, вокруг светло-серой радужки узоры из лопнувших сосудов.
— Я тоже…
Я тоже хочу жить, но порой наше «хочу» не совпадает с реалиями.
— Нет! Ты вместе с отцом умирала! Ты на себя давно в зеркало смотрела, Ида?! Я всё понимаю, всё понимаю, да! Но и ты меня пойми! — он резко поднимается и бродит из угла в угол по комнате, ерошит волосы. — Он умер полгода назад, но вы с тёщей как будто вместе с ним… Когда-то надо успокаиваться уже! Видишь, до чего это мать твою довело?!
— У тебя кто-то есть, Валер? — шепчу я, допуская страшную догадку.
— Когда мне кого-то заводить? Когда мне, Ида?! Я забыл, когда в последний раз в тебя заходил. Как у тебя грудь выглядит уже не помню!
— Они же тебя, как родного сына растили…
Мои мама и папа после смерти Валериного отца стали ему второй семьёй. Но не стали родными, раз всё так.
— Да знаю я! Знаю! Знаю! Знаю, каким козлом буду после этого! Но если такова цена, я её заплачу.
Валера кричит и руками машет, смотрит на меня бешеными чужими глазами. Эта бесконечная гонка со смертью отдалила нас безвозвратно.
— Дом будем продавать, поделим честно. Купим по квартире себе. Я тебе выберу нормальную, помогу. И всё. Дальше каждый сам по себе.
Он достаёт наш чемодан. Чемодан, с которым мы в последний раз выезжали в отпуск года четыре назад. Весь пыльный, пустой, ненужный. Забытый. Потому что все эти годы отпуск нам только снился.
— Отец твой хапуга был тот ещё. Вот и ударила его карма по темечку. И всё, что заработал, всё в могилу и унёс, — со злостью выплёвывает он.
Все эти годы Валера ждал, когда же всё это закончится. Не дождался. Не дотерпел.
— Тебе тридцать лет, Ида, ты уже не ребёнок плакать по маме с папой. А я устал тебе их заменять.
Валера наполняет чемодан доверху — вещи у него дорогие, брендовые, из натуральных материалов, другого он не признавал — и хлопает дверью спальни.
Я слышу, как отъезжает его чёрный «Хюндай».
Наверное, он не простил отца и за то, что ему пришлось пересесть с «Мерседеса» на бэушного корейца.
Вот так заканчивается жизнь и начинается пропасть.
Глава 3
Череда одинаковых дней и пустых бессонных ночей становится частью меня.
Когда забываешься только под утро, а просыпаешься от собственных криков, потому что даже этот несчастный час сна не обходится без кошмаров.
Папа не особенно хотел, чтобы я работала. Мама не работала ни дня в своей жизни после того, как вышла за папу. И папа считал, что это правильно. Что так надо. Только не учёл того, что все мы смертные. И что одинокая безработная вдова почти обречена. Вот мама и ушла следом. Потому что без папы для неё не было в этом мире места.
Я выучилась на экономиста и изучала оценку недвижимости, недолго поработала риэлтором, потом помогала папе и Валере с делами бизнеса. В основном бумажки, отчёты, оценка. Где-то была на подхвате: что-то купить, заказать, забрать, подготовить.
Семейный бизнес и домашний маркетинг часто недооценивают. Все эти дела поглощали моё время, у меня не было возможности куда-то устроиться и заниматься чем-то заниматься отдельно от семьи.
Папина болезнь оставила нам полупустые счета и шатко-валко развивающийся бизнес — гаражные комплексы. Многоэтажные муравейники на окраинах города, дешёвые и неудобные, до которых надо ещё добраться на автобусе, чтобы машину забрать или отремонтировать на эстакаде.
Это не те гаражи, которые сейчас роют под каждым новостроем, а потом продают собственникам квартир по цене добротной студии чуть дальше от центра. Этим гаражам больше тридцати лет и для тех, у кого финансы не бьют ключом, настоящее спасение. Там же в этих боксах живут своей жизнью мастерские по ремонту, шиномонтажки, автомойки, мелкие магазинчики запчастей.
В каких-то комплексах, где формой правления был ГСК, папа был председателем правления, а также собственников нескольких боксов, в которых развивался мелкий бизнес. Ему платили аренду, он распоряжался членскими взносами. Где-то в его собственности была земля и там аренда была значительно жирнее.
Когда-то у папы были крепкие связи с застройщиками, он выкупал по целому этажу подземной парковке на этапе котлована очередной новостройки, потом перепродавал собственникам квартир с наценкой под двести процентов. Договорнячки и откаты были обычным делом. Жили мы все «кучеряво», как любил говорить папа. А потом он заболел.
После маминой смерти я оказалась наследницей родительского дома, который с каждым месяцем превращался в пассив и копил долги за коммуналку. Стоило бы его продать, но рука не поднималась, да и в наследство мне вступать только через два месяца — дом был записан на неё, а не отца.
Когда папа заболел, то наотрез отказался продавать их с мамой дом на Просеках, и наш тоже продавать запретил, хотя я предлагала. Валера вот только ничего тогда не сказал. Лишаться небольшого, но добротного, современного кирпичного особнячка на берегу Волги, он, конечно, желанием не горел. Но машину всё-таки продал, скрепя сердце. Выручил он с этого «Мерса» шесть миллионов, на два купил «Хендай», чтобы быть мобильным, а остальное вложил на лечение.
Сейчас я брожу по нему и вдыхаю запах пустоты и почему-то гнилостности. Так пахнет изжившая себя любовь. Любовь, погибшая под гнётом трудностей.
Валера словно ждал, когда всё закончится, чтобы с более-менее чистой совестью уйти.
Уйти, пережив рядом со мной самое страшное. А когда всё самое страшное уже произошло, отойти, отпустить мою руку, оголить мою спину.
Позволить мне стать взрослой.
Мы становимся взрослыми, когда умирают наши родители.
И становимся сильными и независимыми, когда предают любимые.
Валера общался со мной только формально, скидывал варианты квартир, спрашивал, какие районы мне подойдут. Предлагал пригороды, чтобы сэкономить средства и отдать мне отступы не только квартирой, но и деньгами.
Я отказывалась. Меня тянуло в центр, где непрекращающиеся пробки создавали иллюзию жизни.
Пусть жизнь будет хотя бы за окнами, если не внутри моей квартиры.
Ко мне приходили потенциальные покупатели на наш с Валерой дом, и я, как робот, водила их по комнатам, даже не пытаясь изобразить подобие дружелюбия. Это была не моя цель, а цель Валеры.
Это был его развод, а не мой.
Я застыла, как насекомое в янтаре, и совершенно не желала двигаться. Ни физически, ни по жизни.
Мне даже не пришлось никуда ехать, чтобы подавать на развод. Все документы мне прислали курьером.
Я больше не Ида Филиппова. Я снова Ида Рейнгольд, по папе. Пусть со мной останется хотя бы его фамилия.
Глава 4
Тогда я познакомилась с Верой, риэлтором. Она пришла посмотреть наш дом для своих клиентов. Я предложила ей кофе, и мы разговорились.
Вер сорок, она тоже потеряла родителей, осталась без мужа, но с двумя детьми, которые уже закончили школы. Она стала мне старшей подругой и примером того, как можно потерять всё, выжить и жить дальше.
— Я бы не стала продавать свою долю в бизнесе и отказываться от управления. Мутит что-то твой бывший муж. Он, считай, просто отжимает у тебя кормушку.
Она приезжает ко мне раз-два в неделю, паркует свой китайский внедорожник на обочине, потому что подъездные дорожки и места парковочные под навесом давно никто не чистит. Держать в порядке частный дом одними женскими руками совершенно невозможно, а помощников мы ещё при живом папе распустили. В целях экономии. Иногда нанимали клининг, газон Валера сам стриг, и снег убирал специальной машинкой.
Это Вера надоумила меня взять «Омоду». Голубую, как зимнее небо, с небольшим пробегом. Убедила, что немецкий автопром уже давно не гарант качества, а китайцы вполне прилично делают машины. Мой старый «Фольц» с пробегом в двести тысяч километров скоро бы начал разваливаться на части. Я на нём папу возила по больницам, в салоне до сих пор витал этот запах…
Мы пьём кофе на кухне или выходим на заснеженную террасу с дымящимися чашками.
— Я всё равно не буду этим всем заниматься, — повторяю я, чувствуя, как слова вылетают из меня без всякой убеждённости. — У меня и так всего достаточно.
— Ну и зря, — Вера качает головой. — Он тебя так задабривает, будто избавиться от тебя хочет поскорее, отовсюду тебя убрать.
— Хочет. Конечно, хочет. Он меня больше ни видеть, ни слышать не желает. Не хочет никаких напоминаний о бесцельно прожитых годах.
Мне от этого и горько, и пусто одновременно. Я выдавливаю кислую усмешку, будто мне уже всё равно и давно отболело. Да, у меня отболело. Отболело и отсохло. Потерять трёх самых близких людей за один год… Там уже болеть-то нечему, одна оболочка пустая.
— Зато тестев бизнес ему ни о чём не напоминает и не вызывает никаких ассоциаций, — хмыкает Вера, и в её голосе слышится неприкрытая ирония.
Я давно не интересуюсь делами бизнеса, не знаю его реальной стоимости, положения дел, не смотрела ни баланс, ни дебиторку с кредиторкой в глаза не видела.
— Бывает живешь-живешь и не видишь, как человек на глазах превращается в скотину. Плавали, знаем. Но дело твоё. А квартирку вот, рассмотри, хорошая.
Вера мне показывает телефон с фотографиями милой двушки на Галактионовской улице. Там, где старые деревянные дома с резными наличниками соседствуют с высотками бизнес-класса.
Люблю этот непередаваемый колорит, эту смесь эпох и судеб. Может, и рассмотрю. Впервые за долгое время в груди шевелится что-то похожее на интерес.
— Можно залог внести пока, подождут. Сама знаешь, рынок трясёт сейчас, никто с руками жильё не отрывает уже. А дом продастся ваш. Не настолько это ликвидная недвижимость, как квартиры, всё-таки сорок миллионов. Дорого. Но покупатель будет. Расположение шикарное, Волгу видно. Не завтра, но в ближайшее время. А дом твоих родителей лучше пока сдать на время вступления в наследство. Так можно. Ты – лицо, принимающее наследство, вопросов к тебе не будет.
Я киваю.
Странно представлять, что в доме родителей будут жить чужие люди. Будут трогать их вещи, пользоваться мебелью…
— С личной жизнью у тебя как?
— Нету у меня никакой личной жизни, Вер. Не хочу, — отмахиваюсь я.
— А зря. Тебе тридцать всего. Ты потухла совсем. Хоть для здоровья и блеску глаз. Никто ж тебя замуж снова не гонит. А мужик он, как и много горя, так и много радости может принести. Главное, сопли и слюни не распускать и понимать, для чего тебе это и зачем.
— Вер, я об этом думать сейчас не могу.
Тошнит даже от одной мысли.
Я с мужем-то в последние годы раз в месяц, да и то без удовольствия. Всё сковано, всё нутро в тревоге, какое тут расслабление? Какое удовольствие?
Я в постель ложилась, потому что вроде как должна была. Валерка из кожи вон лез, мы и так отдалились дальше некуда, потому что я не в семье была, пока мы папу тащили, как ещё любовницу не завёл, не знаю. Тоже выматывался. Хотелось хоть немного его поощрить.
Я теперь его отчасти понимаю. Но не принимаю. Предать — его выбор. Я бы не предала, будь он на моём месте, а я на его. Жизнь не сказка, никто не знает, что там за поворотом.
У меня кроме Валеры не было никого, даже представить сложно, что я с кем-то когда-то…
— Я тебе не про сейчас, а вообще говорю. Мало времени ещё прошло, я знаю. Но ты в камень не превращайся. Почву увлажнять надо иногда, чтоб травка и цветочки цвели на ней. Понимаешь, да? — Вера легонько толкает меня локтем, хитро, по лисьи лыбиться.
Впервые за долгое время я улыбаюсь.
По дороге на кладбище я вижу красивого мужчину, легко, не по погоде одетого. Похоже, именно возле его одинокого чёрного «Лэнд Крузера» я припарковала свою «Омоду».
Он уступает мне тропинку, чуть отходит в сторону, и я чувствую на себе его взгляд — долгий, внимательный, но без навязчивости. Посмотреть в ответ я не решаюсь — всё же кладбище не место для праздного интереса.
Но я вдруг внезапно ощущаю, что в словах Веры есть смысл.
Глава 5
Шаурма сегодня отменяется, решаю отобедать со Славкой-замом в столовке бизнес-центра. Нормальная еда под жопой, а я таскаю шаурму да бичпакеты из ларька на остановке. Желудок уже болит по утрам, кофе натощак обжигает пищевод. Слишком изощрённый способ самоуничтожиться я выбрал, надо менять рацион. Хотя мне как было начхать, так и остаётся, а вот нытьё в животе отвлекает от дел.
Сижу ем борщ и ловлю себя на мысли, что посматриваю по сторонам.
На баб.
Смотрю и тут же бью себя по рукам. Воссоздаю перед глазами образ жены, её строгий взгляд. Я её будто предаю, глядя на других. Она у меня идеальная была. Самая лучшая. С первого взгляда. Я как в универе её увидел на первом курсе, так и всё, пропал. Такой собачьей верности сейчас и нет давно. Все кругом скурвились и не стесняются этим хвастаться.
Я со Славкой почему общаюсь ближе, чем со всеми остальными, потому что он честный. Женат семь лет, ни разу ни изменял и не планирует. Какой человек в семье, такой и в других сферах. Если жене изменяет или строит из себя великого трахаря, значит, умеет врать, способен к предательству. Ни хрена не выдержанный характер, не нордический. Мне такие не нужны в ближайшем окружении. При любой трудности сбегут туда, где потеплее да помягче.
А бабы как будто пустые все.
Я на них не смотрел много лет. Меня будто из заморозки достали, из Юрского периода. Смотрю и не за что глазу зацепиться. Изюминка пропала, харизма стёрлась. Все одинаковые. Красивые, да. Но красота какая-то фальшивая. Сидят, жеманные все, глазами пустыми стреляют, а сами будто кол проглотили, напряжённые, сдержанные, то волосы уложенные будто «Моментом» пригладят, то часики золотые поправят, то в зеркало зыркнут, не смазалась ли помада в четыре слоя намазанная.
Нет лёгкости, нет искренности. Есть суета и синтетика.
Таких, как Марина, уже нет и не будет. Ушла эпоха.
Вспоминаю ту девчонку на «Омоде». Тоненькую блондиночку в красном пальто. И запах этот сразу в носу щекочет. Было в ней что-то неуловимое, притягательное. Глаза у неё голубые, яркие. В них глубина была. Омут даже. Там внутри чего только не водится, и черти ещё лайтовый вариант.
Размечтался что-то. Надо решать рабочие вопросы. Быть молодым, но борзым застройщиком на строительном рынке области. Мы выиграли тендер на большую застройку в пригороде Самары «Маяковский-парк». Малоэтажное строительство многоквартирных домов на заболоченной местности. Контракт на десятилетия вперёд, сотни гектаров земли под застройку. Работы вагон. Перспектив — целый состав с локомотивом. Поэтому слюни пускать некогда.
В субботу снова еду на кладбище. На этой неделе аж второй раз смог вырваться. Раньше каждый день мотался, когда спать по ночам не хотелось. В четыре утра за руль, к семье, а потом до пробок на работу, самым первым приезжал. На диване в кабинете мог прикорнуть полчасика-час, и снова пахать до забвения. Думал забухать, но у организма моего клятая особенность — непереносимость. Бокал — и сразу блевать, как школьник на вписке. А так, может, и не было бы меня уже.
Потом стал реже приезжать, потом раз в месяц. Непростительно редко. Надо реабилитироваться, а то уже и на девок засматриваюсь. Совсем ты обалдел, Бардин.
Несу белые розы. Без упаковки, без лент, безо всякой лишней шелухи. Не нужен Маришке лишний мусор в её новом доме.
Алый, почти кровавый всполох на белом снегу врывается в поле зрения. Поворачиваю голову — букет красных роз лежит на могиле. Читаю — Рейнгольд Михаил и Рейнгольд Елизавета. На фото светловолосая женщина и мужчина со строгим взглядом и залысиной. Такие же цветы и вроде даже столько же по количеству несла та тонкая блондиночка с голубыми глазами. И сладким запахом девичьих духов.
Может, и совпадение, конечно.
Смотрю даты, Михаил умер год назад, Людмила — пять месяцев как. Фамилия приметная. Надо запомнить. Зачем только.
Так и занимаю периодически голову всякой чепухой. А чем ещё?
Маринка с Максом на месте. Цветы мои тоже, только снегом припорошило — бутоны слились по цвету с этим холодным безмолвием, и стебли теперь похожи на голые сухие ветки. Убираю их в сторону — отнесу потом до мусорного бака, кладу новые, вытираю налипший снег с портретов.
Как только моих не стало, почти сразу выстроилась ко мне очередь из сочувствующих дам. Генеральный директор строительной конторы и вдруг неожиданно вдовец. У одной, помнится, совсем тормоза отказали, пришлось уволить. Остальных я просто не замечал.
Интересно, что бы ты сказала, Мариш, если бы я захотел просто пообщаться с кем-нибудь? Поговорить.
Прихожу домой, наливаю горячую ванну — замёрз, как собака. Надо всё-таки доставать зимнюю куртку. Беру с собой телефон, вбиваю фамилию Рейнгольд в поисковике.
Таких ожидаемо немного, не Ивановы всё-таки.
Наугад нажимаю на страничку с какой-то рисованной девчонкой на аватарке. Тычу на фотографии профиля и замираю.
Телефон едва не выпадает из вспотевших от жара воды рук прямо в бурлящую пену. На меня смотрят глубокие, бездонные голубые глаза. Те самые, которые я видел на Новосемейкинском кладбище всего тремя днями ранее.
Голова отказывается думать, сердце колотится где-то в горле. Мокрыми, дрожащими пальцами нажимаю на плашку «Написать сообщение».
Глава 6
«Привет».
Нажимаю отправить.
Ну и придурок. Нахрена это сделал, непонятно. Но сделал, так сделал. Она, может, и не бывает тут вообще. Фотки, смотрю, двухлетней давности последние. С мужиком ещё каким-то. Может, она вообще замужем?! Я в семью влезать не собираюсь, даже просто на «поболтать». Переписки с другими — это тоже измена, кто бы что там не говорил. В этом деле нет серых оттенков, «это всего лишь общение» и «мы только переписываемся» — всё это бред собачий. Написала другому мужику — значит, со своим поговорить не о чем, зачем тогда жить? В обратную сторону всё работает ровно так же.
Статуса никакого нет про семейное положение у неё. У меня так-то тоже нет, ну мне и некогда в соцсетях рассиживаться. Кому надо, те знают, что я женат.
Был.
Статус вдовца до сих пор никак на себя не могу примерить. Он тяжело давит на плечи, тянет к земле, туда, где сейчас мои лежат. Я только выжидаю время, когда жизнь соизволит отпустить меня к моим. А девчонка эта, блондиночка, она просто красивая. Ничего же не случится, если просто посмотрю.
Я у Маришки будто разрешения спрашиваю. А она молчит в ответ. Только глядит с фотографии, которую я на телефон поставил давным-давно. Глядит и улыбается, и непонятно, осуждает или нет.
Девчонка эта заходила неделю назад.
У девчонки имя есть. Ида. Необычное. Еврейское, может. Как и фамилия.
У меня самого пустой профиль почти.
Бардин Ростислав. Тоже не Ваня Папироскин, в принципе найти инфу можно, было бы желание. Может, захочет проверить, кто там ей приветы шлёт.
Но всё-таки решаю загрузить тройку фоток — с отдыха, с конференции застройщиков в Москве и селфак из машины. Больше у меня ничего в телефоне и не было. Остальное всё с Мариной.
На удивление быстро сообщение становится прочитанным.
Мне становится ещё жарче, хоть в ванной и так горячая запредельно. Кажется, мозги сейчас закипят, а сердце выпрыгнет прямо через глотку наружу. Ногой толкаю смеситель, врубаю холодную воду, чтобы разбавить кипяток в моём котле.
В окошке диалога появляется серый «карандаш». Она пишет мне ответ…
«Привет».
И тут же приходит второе сообщение.
«Мы знакомы?»
Вот и началось. Моментально включается защитная реакция у неё. Что ответить? Соврать? Сказать правду, что искал её специально? Я же не маньяк какой-то, просто... просто захотел написать.
Пальцы сами собой набирают: «Нет. Но я хотел сказать, что ты очень красивая».
Отправляю. И тут же жалею. Слишком прямолинейно? Слишком навязчиво? Она, наверное, подумает, что я очередной пикапер. Но я не мог иначе. Эта мысль, что она красивая, была первой и самой искренней. Поэтому так надо было.
Ответ приходит почти мгновенно. «Спасибо».
Коротко. Нейтрально. Ни отторжения, ни особого интереса. Просто вежливое «спасибо». Я выдыхаю. Не послала. Уже хорошо.
Но и не зацепилась.
«У тебя что-то случилось?» — набираю. Хочу узнать про грустные глаза и понять, правильны ли мои догадки.
Её ответ, ожидаемо настороженный.
«Почему вы спрашиваете?».
Я медлю. Как объяснить? Как сказать, что я вижу в ней то, что так хорошо знаю по себе?
«У тебя грустные глаза. Красивые и грустные».
Ида отвечает. И ее слова бьют наотмашь, возвращая меня в реальность.
«Если вы хотите меня развести, то ничего не выйдет».
Развести. Вот оно что. Она думает, что я мошенник. Или просто очередной мужик, который хочет чего-то от неё получить. Я улыбаюсь, мне почему-то весело, куражно. Я, Ростислав Бардин, генеральный директор строительной компании, при хороших, не постесняюсь сказать, финансах и перспективах, пытаюсь кого-то «развести»?
«Нет. У меня не было таких мыслей. Я реальный человек, можешь погуглить»
Ставлю улыбающийся смайлик.
«Меня зовут Ростислав. Для своих Рос».
И тут приходит её ответ. И снова неожиданный. «А я уже своя?». И улыбающийся смайлик.
Мое сердце делает кульбит. Не на каждых деловых переговорах я так нервничал.
Она флиртует?
Я чувствую, как по телу разливается тепло, не от горячей воды, а от чего-то другого, давно забытого. Улыбка сама собой появляется на моем лице. Настоящая. Не та, что я натягиваю для коллег или партнеров. А та, что отзывается где-то глубоко внутри. И снаружи — тело мгновенно отзывается. Там под толщей воды становится тесно, томительно, твёрдо.
Это было так давно, что я почти забыл, каково это — чувствовать желание, азарт завоевания, а не просто потребность в «ручной» разрядке.
Это был импульс, выстрел в пустоту, попытка дотянуться до чего-то живого, до чего-то, что не связано с прошлым, с болью, с моей Мариной. Я пытаюсь удержать под веками её образ, но он, как назло, растворяется, как дым. Дым, который я пытаюсь поймать руками.
«Ты замужем?».
Вдруг спрашиваю я.
«Нет». «А ты женат?»
«Нет. Я не женат».
Я. Не. Женат.
Эти слова застревают в мозгах, прежде чем я их набираю. Они тяжелые, как свинец. Они означают конец одной эпохи и начало чего-то совершенно нового, неизведанного. Они означают, что я больше не принадлежу тому миру, который сейчас покоиться в земле. Я вылезаю из могилы, в которую уложил себя сам рядом с любимой женой.
Отвечаю ей и словно открываю ящик Пандоры. Обратной дороги не будет. Я чувствую себя предателем и одновременно живым человеком.
Я только что признал себя — мысленно, устно и письменно — свободным мужчиной.
Глава 7
Телефон в моих ладонях вибрирует, словно живой, пульсируя с каждым новым сообщением. Уведомления сыплются одно за другим, и каждая новая фраза плетёт замысловатое тонкое кружево нашего с ним диалога.
Я так давно не общалась с мужчинами, что, кажется, растеряла навык. Или, быть может, никогда его и не имела? За все мои тридцать лет у меня из близких мужчин был только один, мой теперь уже бывший муж.
Этот развод мне, как гвоздь, застрявший в груди, и теперь я испуганная, недоверчивая, закрытая, боюсь сделать лишнее движение, чтобы снова не причинить себе боль, но этот разговор даётся мне на удивление легко. Ведь ничего тут такого нет, я ж ему деньги на «безопасные счета» переводить не собираюсь. Просто переписка, так ведь?
Приходит новое сообщение — вопрос, вспоровший цифровую завесу, словно острым ножом.
«Так почему же у тебя такие грустные глаза?».
Я словно становлюсь перед ним голой. Ростислав словно видит меня, чувствует слишком хорошо.
Я печатаю ответ. Слова летят без колебаний, искренние, честные. Этот диалог не располагает к утаиванию или к необходимости казаться лучше, чем я есть. Я открываю душу без страха быть непонятой или получить осуждение. Просто, потому что так правильно.
«Я похоронила отца и маму. Мой муж подал на развод, потому что устал».
«От чего он устал?».
«От папиной болезни. У него был рак. Мы долго боролись».
Я не вдаюсь в подробности его смерти, ни к чему это. Я не пишу ему о гараже, о внезапной смерти после того, как мы почти победили болезнь. О том, каким сокращающим ударом это стало для нас с мамой, когда мы только-только позволили себе выдохнуть и тихонько порадоваться тому, что не сдались.
«Мудак».
Это короткое, ёмкое, грубое, но удивительно честное слово гладит мои ощетинившиеся, как колючки, нервы.
Я почему-то не позволяла себе думать этим словом в сторону Валеры. В конце концов, он так много сделал для меня и для папы.
Для Валеры выбор был невыносимо трудным — я до сих пор помню его красные, влажные от едва сдерживаемых слёз глаза. Это было испытание, которое не каждый способен выдержать.
В этой борьбе умерли не только мои родители, но и наша с Валерой любовь.
Но ведь действительно мудак!
«Ты тоже развёлся?», — печатаю я. Внезапный приступ любопытства пересиливает мою настороженность и чувство такта. Хотя здесь этот самый такт пляшет на тонкой грани. Я ощущаю, что нам обоим нужен кто-то, чтобы просто поговорить.
«Нет. Моя жена погибла в аварии».
Погибла.
Меня пронзает насквозь. Всего пять простых слов, собранных в сухое информационное сообщение, но сколько за ними боли. В горле разрастается комок, который давит, не пускает воздух. Этот мужчина хорошо понимает, что такое терять любимых людей. Он хорошо понимает меня.
«Мне очень жаль.», — пишу в ответ.
«Ты любил её? Ну в смысле, вы дружно жили, хорошо?», — я осторожно подбираю слова, но будто бы всё равно промахиваюсь и несу чушь.
«Да, всё было прекрасно. Мы друг друга любили», — отвечает он.
«Это самое ужасное. Когда всё прекрасное так внезапно заканчивается».
«Да. Ты права. Всё прекрасное заканчивается внезапно. А дерьмо тянется десятилетиями», — и тут же добавляет. — «Давно твои родители умерли?».
Я называю ему месяца и годы, которые запомнила наизусть и навечно. Спросила следом, когда умерла его жена.
Он отвечает, что три года назад.
Три года.
Так мало и так много одновременно.
«Мне очень одиноко без них».
Пальцы сами печатают это чистосердечное признание. Я не делаю над собой усилий, не выворачиваю душу, мои честные слова сами льются через экран, потому что там человек, который способен меня понять как никто.
«И мне», — отвечает он. И вдруг сразу же добавляет: «Давай кофе выпьем?».
Я вспыхиваю, как спичка, а «карандашик» торопливо печатает продолжение.
«Просто кофе)) Днём, в обед. Я нормальный, серьёзно)))».
Я улыбаюсь в ответ его весёлым скобочкам.
Мне очень хочется увидеть, как он улыбается вживую.
Нет ни единого сомнения, как поступить. Я набираю.
«Хорошо. Не сомневаюсь, что ты нормальный)))».
Этот незамысловатый диалог полон лёгкости и простоты, он качает меня на тёплых волнах понимания и искреннего интереса ко мне.
А мне порой так хочется просто поговорить. Отвлечься от горестных переживаний. Просто почувствовать мужское плечо.
Даже если оно чужое.
Глава 8
Договариваемся встретится завтра в час дня в «Софи и Аннабель». Тянуть нечего, а то так можно и передумать.
Это маленькое уютное кафе на Ново-Садовой. Там вкусный кофе. Был, во всяком случае. Года четыре назад, когда я ещё куда-то выбирался. С женой, конечно же, она у меня любила покушать вне дома, хотя готовила прекрасно. Лучше самых знаменитых поваров. Ида сама его выбрала, я не был против. В этом наши с ней мнения сошлись тоже.
Я снова плохо спал, но уже не из-за тяжелых мыслей, ворочающихся в башке, а от предвкушения. И несмотря на адский недосып внутри какая-то лёгкость, энергия бурлит.
Я прыгаю в «Крузак» и впервые за долгое время решаю не ехать в промозглой тишине. Включаю радио.
Радио «Монте-Карло». Хочется чего-то такого-эдакого — духа беззаботности прошлых эпох, игривости джазовых аккордов, лёгкости восьмидесятых.
Это просто кофе. Ничего лишнего, никаких далеко идущих планов. Пообщаюсь с человеком, который не вариться со мной в одном котле, но который меня понимает. В конце концов, иногда нужен глоток свежего воздуха.
По большому счёту всем чхать на горести ближнего своего. Больше скажу, от горюющих, как и от смертельно больных стремятся держаться подальше.
Люди будто подсознательно боятся «заразиться» горем и притянуть к себе неудачи. Так наш с Маришкой круг общения постепенно рассыпался.
Друзья, выполнив все траурно-поминочные обязательства в течение года, растворились в забвении. У них жизнь шла по спиральному развитию вверх — рождение детей, покупки дорогие, путешествия, а я плотно встал на месте. Особенно беременности и детей от меня скрывали тщательнее, боялись разбередить раны. Или что завидовать буду, чёрт их знает. Дело их. Мне в какой-то момент стало всё равно.
У меня оставалась работа. И пустая квартира в элитном ЖК «Гранд Империал», которую я покупал для расширяющейся семьи. Сейчас там две пустующие комнаты, в которых я так и не успел доделать ремонт. А продавать не хочется, пусть и коммуналка бешеная. Тратиться мне не на кого теперь, долгосрочных планов, кроме рабочих, не имею, так смысл экономить? Вид там шикарный с моего двадцатого этажа, этот вид тоже то немногое, что мне нравится в моей вынужденно свободной жизни.
Я уже не помню, когда в последний раз кафе-ресторанах был. Чувствую себя дикарём, который вырвался из своей пещеры в цивилизацию. Слишком резко дёргаю на себя ручку, буквально врываюсь в двери. Сразу же ловлю на себе влажный взгляд администраторши. А я ведь даже не побрился.
Не успеваю ответить на «добрый день» встречающей меня девчонке в фартучке, как вижу её.
Иду Рейнгольд.
Она похожа на киноактрису. Неземная, тонкая, почти прозрачная. И имя красиво смотрелось бы в титрах. Она сидит возле окна за столиком и смотрит на улицу. Волосы платиновые собраны в хвост, так что виднеется тонкая шея и эта жилка, которая тянется от уха к ключице…
Я чувствую себя слоном в посудной лавке, потому что смотрю только на неё и едва не налетаю на чей-то столик. Улыбаюсь, извиняюсь. Она поворачивает голову на шум.
Яркие голубые глаза. Глубокие, как омут. Бездонные. В них печаль и вековая мудрость. Мягкое тепло и бешеный шторм, который сбивает с ног и утаскивает на глубокое морское дно. Тягучая печаль и одичалость раненой волчицы, которую забрали из леса и посадили в вольер, чтобы подлечить.
Будто она тоже забыла, каково это быть среди людей, а не среди призраков.
Первая мысль — надо разворачиваться и уматывать прочь к чёртовой матери, потому что я начисто пропадаю.
Но ноги несут меня вперёд, и тело не слушается, и улыбка такая широкая, словно режет лицо на две части. Плюхаюсь на диванчик напротив. Улавливаю знакомый аромат. Сладкий, девичий. Шумно сглатываю.
Пропал.
— Прости, опоздал. Совершенно недопустимое поведение.
Пытаюсь хохмить-юморить, хотя внутри под клеткой рёбер сердце колотится так громко, что, кажется, она может услышать.
Её красивые губы, не по-современному тонкие и от этого аристократичные, улыбаются мне. Я смотрю на её лицо, как на пазл — глаза, рот, нос — и не могу собрать всё воедино. У меня всё плывёт перед глазами.
— Ничего. Я только что зашла. Но кофе уже заказала.
И я впервые слышу её голос. Низкий, грудной, объёмный. Неожиданный для такой хрупкости. А если представить, как она этим голосом стонет…
Бардин, тормози!
Ко мне вовремя подходит официантка, даёт мне меню и передаёт кофе Иде. Я прошу показать, где тут у них раздел с кофе, потому что сосредоточиться сейчас не способен.
— Лавандовый раф? Что это за ерунда? Что, реально туда лаванду добавляете?
Я треплюсь с официанткой, она что-то мне с улыбкой объясняет про сиропы и сушеные листки лаванды, а я всё смотрю на Иду и не могу оторваться. Прошу обычный чёрный кофе. По классике.
— Я тоже не понимаю эти лавандовые, тыквенные и прочие вкусовые извращения, — произносит Ида, когда официантка уходит. — Кофе — это очень честный напиток. Одолжен быть горьким.
Глава 9
— Я тоже не понимаю эти лавандовые, тыквенные и прочие вкусовые извращения, — говорю я. — Кофе — это очень честный напиток. Одолжен быть горьким.
— У тебя там вроде молоко, — он заглядывает в мою чашку.
— Да. Но, главное, без сахара.
— Не любишь подслащивать горечь жизни? — он чуть наклоняется ко мне, подаётся вперёд через стол, так сильно заинтересован.
Я вижу в его глазах блеск, я чувствую, как он жадно поглощает каждое моё слово, словно ищет в них ответы на свои собственные вопросы.
— Кажется, в этом нет смысла. Это самообман, — отвечаю.
Мы говорим не про кофе. Мы говорим друг о друге.
Ростислав такой же горький, честный и прямолинейный, как американо в его чашке. Без примесей, добавок и прочей шелухи. Он не прячется за масками, и это притягивает меня с какой-то пугающей силой. Он красивый. Он сильный. Страшная потеря не сломила его — он сидит передо мной собранным, целым, целеустремлённым. И в то же время, я видела в нем такую же надломленность, как и во мне.
Он улыбается. Так, как я себе представляла — с теплотой, прямотой и открытостью. Его глаза цвета кофе, глубокие, бездонные. В них много понимания и мудрости. В них темнота пережитого.
Он темноволосый, у него плотная щетина на лице, которая постепенно превращается в бороду. Он молод. Ему не больше сорока. В самом расцвете сил, как говориться.
И в этом самом расцвете сил и жизни остаться одному. Не иметь смысла жить. Это так несправедливо.
Реальный мужчина из виртуальной сети. Параллельная вселенная, которая вдруг решает пересечь мою. Я ни о чём не думаю, я просто пью свой кофе и пытаюсь не слишком сильно выдавать своё волнение.
Валера, мой муж, друг детства, первый и единственный мужчина, всегда был частью меня. Мы были в симбиозе или, как это модно сейчас говорить, в слиянии, неотделимыми. А теперь я словно делаю свои первые шаги дрожащими от страха ногами. Ещё не время себя хоронить, мама с папой не хотели бы этого для меня — я была их единственной дочерью.
Это просто кофе и ни к чему не обязывающий разговор. Вера правильно сказала, мне нужно просто начинать общаться. Просто потихоньку вылезать из своей ракушки. Но почему-то с Ростиславом это было совсем не «просто». Это было… опасно.
— Спасибо, что согласилась встретиться.
Голос у него бархатистый, обволакивающий. Уверенный. Он проникал под кожу, заставляя меня задержать дыхание.
Если бы я встретилась с ним случайно, то ни за что не догадалась бы, что у него за душой такая трагедия. Он держался с такой достоинством, что это вызывало не только уважение, но и острое, почти болезненное любопытство.
Мне почему-то кажется, что я его уже где-то видела…
Это ощущение было навязчивым, словно я пыталась стремительно ускользающий из памяти сон.
— Это было так важно для тебя? — вырывается у меня, и я тут же жалею о своей прямолинейности.
— Не каждый день находишь человека, который бы тебя понимал. — В его ответе не было ни тени лести, только голая, обезоруживающая искренность. И я почувствовала, как эта искренность пробивает еще одну брешь в моей броне. Мне очень хочется ему поверить.
— Тебе очень повезло, что я тебя не заблокировала. — Я попыталась отшутиться, чтобы скрыть внезапно нахлынувшее смущение. Мое сердце забилось быстрее. Он тихо рассмеялся, и этот звук был низким, приятным.
— Да. Это точно.
— И очень странно. На самом деле, я никогда ни с кем не знакомилась в соцсетях. Я и захожу туда редко.
— Но в этот самый вечер ты всё-таки зашла. Наверное, это было предопределено свыше. — В его голосе звучит нотка мистической уверенности, фатализма, которая заставляет меня вздрогнуть.
— Что именно?
— То, что мы должны были познакомиться.
— Я вообще давно ни с кем не знакомилась, если не считать врачей и ритуальных агентов. — Горькая усмешка трогает мои губы, и я чувсвую, как на мгновение тяжесть последних месяцев снова наваливается на меня.
— Как ты сейчас? — Его голос становится мягче, в нем звучит искреннее сочувствие.
— Пока не понимаю. Я была замужем десять лет. Почти всю свою сознательную жизнь. У меня были родители. А сейчас я осталась одна. Я не понимаю, как жить эту жизнь. А ты? Как ты?
Он откидывается на спинку стула, его взгляд уходит куда-то в сторону, словно он заглядывал в свою собственную бездну, полную невысказанной боли. Я невольно оцениваю его мощную фигуру, его высокий рост. Он по сравнению со мной большой, крупный, ширококостный, и это ощущение его силы и масштаба вдруг отчетливо отзывается во мне горячим томлением в чашечках бюстгальтера. Нет, Ида, это уже никуда не годится! Строго одёргиваю я себя, пытаясь унять внезапно вспыхнувшее желание.
— Я? Никак. Просто живу, без вкуса. Знаешь, как при короне, вкус и обоняние потеряны. Я много работаю — строю дома. Каждый день где-то возводится новый этаж. У меня есть обязательства и ответственность перед подрядчиками, сотрудниками, конечными покупателями. Если бы не это, смысла вставать по утрам не осталось бы. — В его словах слышится усталость, но и стальная воля, которая не позволяет ему сломаться.
— Хорошо, когда в жизни есть своё любимое дело. — Я киваю, чувствуя, как его откровенность вызывает во мне ответную волну доверия. Кофе безнадёжно остывает в моих руках, я кручу чашку в ладонях и думаю, что без семьи я, собственно, никто.
Детей у нас с Валерой так и не получилось. Сначала Валера был не готов, слишком молодыми мы были, надо было вставать на ноги — Валера не хотел ходить под папиным покровительством всю жизнь. Потом захотели пожить для себя, мир посмотреть. А после папа заболел. Сейчас не было ни одного человека, которому я была бы нужна. Не было ничего, в чём было бы важно моё присутствие. Если только папин бизнес, который Валера хочет у меня выкупить.
Может, Вера права, не стоит торопиться с передачей доли. Возможно, это единственное оставшееся, что ещё может удержать меня на плаву.
А, может, ещё эти тёмные глаза напротив?
— Ну а ты? Чем ты занимаешься? — Он возвращает взгляд ко мне, и в нем снова разжигается искра.
— Мне в наследство перешло имущество и часть бизнеса папы. Бизнес ведёт бывший муж, я планировала продать ему свою долю.
— Какую долю? Какое отношение твой бывший имеет к бизнесу твоего отца и твоему наследству? — Его голос становится жестче, в нем звучит нотка, которую я не могу расшифровать. Возможно, включилась его деловая хватка?
— Так было написано в завещании, папа и сам это говорил. Они начинали его вместе с отцом Валеры, моего мужа. Отца моего мужа, дяди Толи, давно нет в живых, но мой папа обещал ему, что его сын не останется ни с чем.
— Ты так говоришь — мой, моего — будто всё ещё замужем.
Он смотрит на меня, и в его глазах медленно проявляется что-то, от чего мое дыхание перехватывает. Что-то дикое, нервное, собственническое.
У него за этим бетонным фасадом такая буря эмоций.
Интересно, насколько сильные у него объятия?
Каков он, когда возбуждён?
— Мне кажется у тебя какая-то ревность. Не рановато?
— Может быть. — Его голос низкий, почти рычащий. Он подаётся вперед. Я вижу его так близко, что я могу рассмотреть каждую ресничку, каждую тень в глубине его глаз. — Ты очень красивая, Ида. Ты должна смотреть вперёд, а не сидеть в прошлом.
Его слова — одновременно комплимент, вызов и призыв. Они пронзают меня насквозь. Мое сердце бьётся, как птица в клетке. Я чувствую притяжение, почти физически ощущаю его желание прикоснуться ко мне. И с ужасом понимаю, что тоже хочу этого.
Его рука, запястье с дорогими часами, манжет чёрной рубашки, под которую убегает полоска смуглой кожи, покрытая тёмными волосками. Хочу ощутить его тепло.
— А ты? Ты смотришь вперёд? — Я бросаю ему вызов. Мой голос дрожит, но я не отвожу взгляда. Он улыбается, но теперь эта улыбка не тёплая и заботливая, она полна опасности.
Той самой, которую женщина ощущает всем своим существом рядом с мужчиной, объявившим на неё охоту.
— Сейчас я смотрю на тебя. — Он произносит это так, словно весь мир исчез, оставив только нас двоих. Его взгляд проникает в самую душу, ставит ожоги-клейма. Я чувствую, как под его напором тают последние остатки моей защиты. — Ты дашь мне свой номер, Ида?
Это был не вопрос, а утверждение, требование, которое заставляет меня забыть обо всем на свете. И я абсолютно точно знаю, что не смогу сказать «нет».
Глава 10
Я решаю заехать в дом родителей.
Решаюсь впервые после похорон мамы.
Хочу посмотреть, что можно забрать, что продать, а что оставить тем, кто сюда въедет, когда я всё-таки соберусь с силами, чтобы сдать этот дом.
Я всё ещё жила на третьей просеке, а мама с папой жили на первой — это был пригородный микрорайон на берегу Волги возле Загородного парка, считавшийся у нас местной самарской Рублёвкой. Ехать от меня до них на машине шесть минут, но я не могла себя заставить.
Никак не могла.
Живот скручивало, потели ладони, начиналась тахикардия. Я не могла представить, что приеду и открою дверь своим ключом. И мама не встретит меня на пороге, не обнимет, папа не выйдет из кабинета с усталой улыбкой. Что дом будет пустым и безжизненным.
А этот «просто кофе» с Ростиславом словно разряд дефибриллятора, оживил меня. И шквалом эмоций почти стёрся из памяти.
Я плохо помню, как мы прощались. Он проводил меня до машины и взял меня за руку. Сделав шаг, поцеловал в висок, в линию роста волос. Он был так близко. Такой живой, тёплый. Нет, огненный. Он выжигал кислород вокруг меня. Я не посмотрела на него, когда говорила «пока». Я спряталась в машину и заблокировалась изнутри, будто кусок китайского железа способен спасти меня от себя самой.
Я не хотела падать в омут, но всё-таки упала.
Я паркую машину у заметённых снегом ворот, снимаю с охраны дом, расчищаю носком грубых челси проход к калитке — она тоже завалена снегом. Надо вызвать людей, привести участок в нормальный вид, будущим арендаторам показывать же придётся.
Мне и самой пора переезжать, потому что в частном доме одними женскими руками не справится. А с таким снегопадом моя машина закопается в снегу и я застряну в посёлке, как в колонии строгого режима.
Пальцы в кожаных перчатках скользят по перилам, разрезая плотные шапки снега, словно тупым ножом. Пальцы мёрзнут, пора доставать варежки. Да и пальто осеннее менять на шубу или пуховик хотя бы.
Я и не заметила, как зима пришла. Новый Год скоро. У соседей уже гирлянды-роса по всем деревьям мерцают. Красиво. У мамы обычно на всех окнах гирлянды-шторы висели. На всех, а их было пятнадцать, на минуточку!
Сейчас все до единого окна смотрят на меня чёрными пустыми глазницами.
Никак не решаюсь вставить ключ в дверь. Хочу развернуться и уехать прочь. Но вибрация в кармане пальто останавливает мою капитуляцию.
«Как твой вечер, Ида? Как ты себя чувствуешь?»
Это Ростислав. Пишет мне смску.
«Я возле дома родителей, пробую зайти и не схлопотать инфаркт))».
Зачем-то ставлю две улыбающиеся скобочки, не хочу углубляться в переживания, в воспоминания. Сама себя настраиваю — позитивное мышление, сила мысли и так далее. Я всё выдержу, я столько уже выдержала и не сломалась, что я молодец.
«Если я буду тебе нужен, я на связи. Звони или пиши в любое время. Я понимаю, каково тебе там сейчас».
Ростислав предлагает мне поддержку, подставляет плечо.
Мужчина, с которым я познакомилась вчера. Почти чужой человек.
А мой родной — когда-то родной — сообщил, что устал так жить.
Никогда не надо зарекаться. Человек — хрупкое создание. Возможно, и Валере однажды потребуется помощь. Только вот меня уже рядом не будет.
Включаю фонарик, надо электрощиток найти и включить свет, Валера же тут всё повырубал, все коммуникации. Дом остыл, и стал похож на склеп, изо рта даже парит. Надо отопление потихоньку раскочегаривать, чтобы арендаторы не окоченели при осмотре.
Интересно, откуда такая коммуналка, если всё отключено? Загадки наших коммунальных служб.
Я почти справилась. Свет озарил гостиную и коридор, и я почти не умираю от боли, когда вижу это пыльное запустение. В гостиной почти нечего трогать, только фотографии в рамках на камине и мамины вазы, которые она привозила из путешествий. Сущие безделушки — всё, что имело какую-то ценность давно продано.
Следую в папин кабинет. Там придётся задержаться. Мы с мамой там досконально ничего не разгребали, не копались в ящиках стола, не разбирали книжный шкаф, стеллажи. Только открыли сейф — там хранились драгоценности, деньги, важные бумаги, на дом, на бизнес, завещание. Там уже пусто: документы у нас, точнее, у меня
