Вы читаете книгу «Странные сказки» онлайн
От автора
Честно говоря, мне проще написать книгу, чем предисловие к ней. Это оттого, что сюжет для книги или отдельной истории рождается зачастую из какого-то крошечного эпизода. Он просто застревает в голове и не дает покоя, пока не запишешь его и не дашь ему пространство для развития. По крайней мере, у меня такое случается регулярно. А вот объяснить потом читателю, откуда что взялось, уже гораздо сложнее.
Да и так ли это важно? На мой взгляд, гораздо ценнее то, что эти сказки появились на свет, и вы можете их прочитать, возможно, даже открыть для себя что-то новое. Могу только сказать, что путь моих историй от черновиков до читателя был долгий, с многочисленными перекрестками, каменными указателями с надписью типа «Ты туда не ходи, ты сюда ходи!» и путеводными клубками.
Кстати, о перекрестках! Открою вам еще одну страшную тайну: почему же все-таки сказки — странные? В данном случае это вовсе не значит «необычные». В старину «странным человеком» называли любого, кто пришел издалека. Путешественника, странника. Сказки, вошедшие в эту книгу, объединяются темой дорог и выбора, который герои вынуждены делать на определенном этапе своего пути. А дороги — штука коварная. Только зазевался, сделал неосторожный шаг за порог, сказал необдуманное слово на перекрестке, и все, возвращайся домой кружным извилистым путем. И каким ты вернешься, сказать сложно.
Хорошо, что и в сказках, и в жизни рано или поздно встречаются люди (а также маги, ведьмы, оборотни и прочая), способные указать заплутавшему страннику верное направление. Или снабдить его нужными артефактами.
Вот и эту книгу вы держите в руках только потому, что в течение нескольких лет, проведенных в скитаниях по извилистым литературным тропам, сказочницу сопровождала веселая компания добрых молодцев и красных девиц. Не все они знакомы друг с другом, и даже не каждый знаком с автором лично. Многих и вовсе разделяют время и пространство. Тем не менее, их вклад в создание отдельных историй и всей книги неоценим.
Моя сказочная благодарность родителям, друзьям и коллегам по переводческому и журналистскому цеху, а также всем тем, кто периодически восклицал: «Ну, ты сказочница! Тебе б книжки писать!»
А теперь переворачиваем страницу и — в добрый путь!
Забытый дом
В одном дремучем сумеречном лесу, в самой глухой его чаще жил-был домик. Кто, когда и зачем его построил, он уже и сам не очень-то помнил. Тем более что хозяева давным-давно пропали. Может, сгинули в местных болотах, может, заблудились, а может, и просто отправились странствовать по миру, да так увлеклись чудесами, что и возвращаться расхотелось.
Как известно, дому без жильцов сплошное мученье. Вот и отсюда вслед за хозяевами уехал верхом на кошке домовой, а там и прочие домашние духи подались искать лучшей доли. И остался домик совсем один.
Сначала он пробовал дверным скрипом, лязгом засовов, хлопаньем окон отпугивать диких зверей, решивших устроить себе логово под его крышей. Но через несколько лет понял, что других жильцов, кроме белок да лисиц, ему не дождаться, и сдался. Оброс потихоньку мхом и вьюнками, подпустил поближе сосновый молодняк. Под крышей стали вить гнезда крылатые обитатели чащи. Под их треск, писк и трели дом уснул. Да так крепко, что сам не заметил, как прошло несколько сотен лет...
За это время лес стал еще гуще и мрачнее. Постепенно даже самые отчаянные храбрецы-охотники перестали забираться в чащобу и промышляли ближе к опушке. Правда, всякое в жизни бывает, тем она и хороша. Вот и на этот раз лесную глушь потревожили человеческие шаги, звук которых помнили разве что вековые деревья. Через заросли шла совсем юная девушка. Невысокая, стройная и легкая, она старалась ступать как можно осторожнее, чтобы не нарушить покой хозяев чащи. Было заметно, что идет она издалека и, скорее всего, сама не знает, куда. Вряд ли, зная дорогу, человек стал бы забираться в такое сумрачное, неприветливое место.
Девушка огляделась. Разумеется, дом в самом центре лесной чащи не мог не привлечь ее внимание. Кажется, от удивления она забыла и об осторожности, и о царапинах, оставленных на щеках неприветливыми колючими кустами, и даже о том, что совсем недавно старалась не тревожить лесных жителей. Она подбежала к заросшему по самую крышу домику, стала гладить увитое плющом крыльцо, словно желая убедиться, что перед ней не морок, насланный сердитым лешим.
Почуяв полузабытое человеческое тепло, домик приоткрыл один ставень и скрипнул дверью. Удивительная гостья не замедлила осторожно проскользнуть в щелочку. Она ходила по комнате, гладила стены, шептала что-то ласково. От такого обращения дом окончательно встряхнулся, распахнул окна, впуская скупой дневной свет. А девушка тем временем скинула с плеча дорожный мешок, оторвала от подола рубахи изрядный кусок ткани, намотала его на валявшуюся под ногами ветку и стала аккуратно убирать паутину. Потом соорудила подобие веника и тщательно вымела пол, не забыв перед этим вежливо попросить обитавших в доме лисиц и белок поискать себе другое жилье. Ну кто ж против волшебного слова устоит?! Деревьев с дуплами да бугорков с норами в лесу предостаточно, места всем хватит, а ведьму уважить — дело нужное. В том, что гостья не простая, а волшебная, лесные обитатели не сомневались. Простые деревенские девки по чащобам не шастают и дикое зверье с насиженного места веником не сгоняют.
К вечеру дом если и не сиял прежней чистотой, то вполне мог сойти за удобное укрытие от дождя и снега. А через несколько дней на окнах появились легкие занавеси, сплетенные из собранной по углам паутины. Отыскав в дорожной сумке остатки съестного, новая хозяюшка честно поделилась припасом и с птицами, и с белками. Не забыла и про старого седого лиса. Так путешественница обзавелась не только крышей над головой, но и добрыми помощниками. Довольные таким вниманием и уважением, лесные обитатели стали приносить девушке орехи, ягоды, мед, грибы. Однажды вездесущие мыши тайком принесли из деревни за лесом пшеничные колосья. И вскоре по лесной чаще разнесся аромат свежего хлеба. Натопленная печь прогнала из дома многовековую сырость. Тут-то и стало всем ясно, что случайная путница, неведомыми силами заведенная в непролазную лесную глушь, превратилась в новую хозяйку, с которой домику будет очень уютно и тепло.
С тех пор случилось много всякого: и плохого, и хорошего. Приходилось домику с хозяйкой переживать и затяжные ливни, после которых болота подступали едва ли не к самому крыльцу, и гасить лесные пожары в сушь. Они прятали от урагана перелетных птиц, разнимали сцепившихся волков и медведей. Довелось ведьме Виринее познакомиться и с жителями деревни за лесом. С нее просили снадобья да гаданья, а ей отплачивали молоком, мукой да кузнечным ремеслом. Конечно, не все шло гладко. Только домику и бывшей страннице вдвоем не страшны были ни бури, ни людские обиды. Они и по сей день живут в том самом дремучем лесу. И если вам когда-нибудь доведется попасть в темную чащу, не бойтесь. Поищите — где-то рядом стоит красивый, ухоженный, словно пряничный домик, хозяйка которого всегда готова помочь заплутавшему путнику. Передайте ей от меня привет...
Сказ о красавице Бояне и кузнеце Милораде
По мотивам сербских народных сказок
Далеко от наших мест, у самого подножия гор Стара-Планина, что в Сербии, стояло селение. Ни мало ни велико, однако ж имелись в нем и собственная церковь, и охранная башня, и кузня за ручьем, как то положено по древним обычаям. Местные жители промышляли охотой, рыбалкой, да разными ремеслами. Торговали на ярмарках расписной посудой, вышиванками, полотнами домоткаными красоты невиданной. А особая слава шла о кузнечных дел мастере Милораде. Сделает ли подкову, серп али украшения на девичью забаву — все выходит ладно, все сердце радует.
Был тот кузнец высок, силен, как все его братья по ремеслу, а нравом спокоен, молчалив да хмур. Вот разве что молоту с наковальней улыбался, на горн весело глядел и на девку Бояну еще искоса посматривал, хоть и издали. Надо сказать, что Бояна та первой красавицей на всю Сербию слыла. Станом тонка, весела душой, в рукоделии разном искусна, а уж сказок и песен знала — не переслушать и за всю жизнь. Оттого вокруг мастерицы всегда крутились подружки смешливые, дети малые, до волшебных историй охочие, и, само собой, женихи — один краше другого. Но вот ведь диво: не прельщали Бояну ни дорогие подарки, ни сладкие речи. Будь ты хоть принц заморский, пройдет мимо — не заметит. Зато частенько видели ее близ кузницы, по эту сторону ручья. Сидит себе под деревьями, тихонько напевает да узоры чудные вышивает. Видеть видели, а потревожить не решались. Хоть и за ручьем кузня, а мало ли чего суровый хозяин скажет. Тут Бояне было спокойно, отдыхала она от назойливого внимания. Да и кузнец ни разу не прогнал ее, только чаще выходил на крыльцо, молча смотрел, слушал, и снова возвращался к работе.
Вот так однажды по своему обыкновению вышел Милорад во двор кузни отдохнуть да поглядеть, не сидит ли за звонкой водой красавица Бояна. Но в этот раз на привычном месте никого не оказалось. Зато со стороны кузни на перилах мосточка, перекинутого через ручей в незапамятные времена, висел рушник. Да не такой, каким не жалко в будний день муху пришибить, а праздничный! Огненно-красными жар-птицами вышитый, кружевом тонким отороченный. Подивился Милорад: неужто решилась искусница ручей перейти, да так испугалась, что и рукоделие свое потеряла? Пошел он в село, вернуть пропажу, а то ведь хватится девица такой красоты, а сама пойти забрать побоится. Постучался кузнец к Бояне в дом, протянул рушник:
— Потеряла, возвращаю. — Ему бы что приветливое сказать, да за годы нелюдимой жизни позабыл Милорад мало не все слова. Только и мог, что постараться не испугать, не обидеть.
— Да что ты, мастер-кузнец, — рассмеялась Бояна. — То не пропажа, то подарок тебе. Потревожить не хотела, вот и оставила на мосту. Спасибо, что не гонишь меня со своей земли, уж очень мне любо это место! Будешь теперь рушником моим стол накрывать, вспоминать меня будешь.
Подивился Милорад таким речам. Вот чего девка удумала, подарки у порога оставлять! И ведь за что? За отдых на земле, тень от деревьев да прохладу водную, которые кому-кому, а уж кузнецу точно принадлежать не могут. Но пока он думал, шустрая Бояна уже закрыла дверь и вернулась к своим делам. Снова не нашлось у кузнеца подходящих слов, чтоб хоть за дар чудесный поблагодарить. Ничего ему не оставалось, как вернуться к себе. Остаток дня ходил он сам не свой. До самой ночи все рушник разглядывал, каждым стежком любовался, каждому завитку узора радовался и понять не мог, что ж это с ним такое происходит? Чтоб он — кузнец — после тяжелого и странного дня уснуть не мог! Да не бывало еще такого. А сон ночью и правда не шел. Как закроет глаза, все ему Бояна мерещится, в ушах будто все слова ее ласковые слышатся. Не выдержал кузнец, встал с лавки да отправился обратно к горну. Авось работа от наваждения чудного избавит. Раздул огонь, достал инструмент и приступил к делу. Да только сам не заметил, как вместо накладок серебряных, заказанных купцом заезжим, вышли у него легкие девичьи серьги с невиданными доселе узорами. Длинные, едва не до самых плеч, они тихонько и мелодично позвякивали, напоминая ту самую песню, которую так любила напевать Бояна. Поутру отнес кузнец серьги красавице. Просто в руки сунул, ничего не сказал, ушел поспешно, чтоб не успела Бояна отказаться от дара: вдруг да не по вкусу придется ей украшение? И зря боялся. Долго рассматривала девушка серьги, любовалась причудливо переплетенными узорами из трав, листьев и птиц небывалых, а налюбовавшись, надела подарок и уж боле не снимала. И с того дня, заслышав серебряный звон, все знали — то идет кузнецова зазноба. Все чаще стала Бояна приходить к Милораду. И уже не устраивалась скромно на берегу, а смело переходила мост и то хозяйничала в горнице при кузне, то вечерами, когда хозяин выбирал время для отдыха, брала свое рукоделие и устраивалась рядом новую сказку рассказать, новостями поделиться, а то и просто помолчать с любимым вместе. Что б ни делать, а лишь бы вдвоем побыть.
Так шли дни до осени, а там уж и свадьбу играть самое время. Как раз после самой большой ярмарки, на которой можно удачно продать товары, чтобы безбедно прожить с молодой женой весь год. Собрал Милорад все, что за лето на продажу выковал, и отправился с сельским обозом в ближайший город, наказав Бояне за кузней присматривать да к свадьбе готовиться. И только скрылась из виду последняя телега, как появились в деревне странники, побывавшие во многих дальних землях, повидавшие немало чудес. Они возвращались по своим домам, отдыхая по пути то в чистом поле, то у добрых людей. Надо сказать, что худых дел за ними никогда не водилось, а потому на постой странников пускали охотно. И то верно: коли уж в чужих землях человек не сгинул, значит, мудрость да удача — его спутники верные, а за кров и доброе отношение, глядишь, и в твоем доме от хорошего человека ума и везения прибудет.
Вот и на этот раз никто путникам отказать не посмел, устроили всех по домам. Только одна странница ничье приглашение не приняла, а отправилась прямиком к ручью, постучалась в дом кузнеца, где в отсутствие жениха хозяйничала Бояна. Была та женщина едва ли не краше кузнецовой невесты: волосом черна, бела кожей. Да только и сами спутники ее, и ребятня сельская почему-то обходили странницу, предпочитая без нужды с нею не заговаривать. Почему так, никто объяснить толком не мог. Но было в ней что-то, чего лучше не касаться, не ведать, не испытывать. То ли в голосе сила тайная слышалась, то ли в больших темных глазах недобрые искры посверкивали. Сторонились ее люди, а ей и горя мало: ходит, смеется, улыбается чему-то своему. Вот и Бояна на миг задумалась, а пускать ли незнакомую женщину? Однако ж обычай нарушить не решилась. Устроила странницу на теплой печи, накрыла стол, и стали они за ужином друг друга беседой развлекать, как положено хорошей хозяйке и доброму гостю. Звали путницу Гордана, шла она аж из самой Аравии, много чудесного и опасного повидала на своем пути, о многом Бояне поведала. Заслушалась ее девушка, забыла и про свою нерешительность, и про опаску, с которой смотрели люди на Гордану. Время шло к полуночи, а хозяйка с гостьей все не наговорятся.
— А где ж брат твой, Боянка? — поинтересовалась странница. — Почему к нам не вышел, или не боится сестру одну оставлять?
— У меня нет брата, — удивилась Бояна. — Это дом жениха моего, кузнеца Милорада.
Девушка и сама не заметила, как рассказала гостье свою историю от начала до сего дня, поделилась мечтами своими, показала заветные серьги — самый первый подарок будущего мужа. Не заметила она и того, как недобро блеснули глаза Горданы, внимательно слушавшей о чужой радости, жадно рассматривавшей кузнецов дар.
— Хороши серьги, красавица! А сам мастер, небось, куда лучше? Я вот мало не всю жизнь по свету брожу, а такого не встретила. Не боишься, что если меня увидит, так тебя и позабудет? — вроде бы в шутку спросила Гордана.
— Нет, не забудет меня мой Милорад. Холоден будет ему чужой очаг, жестким покажется хлеб из чужих рук. А меня он всегда узнает, хоть башней каменной, хоть медведицей бурой стану.
— Ну, значит, так тому и быть, — улыбнулась гостья и отправилась спать.
И Бояна тоже в эту ночь спала, словно зачарованная: не потревожили ее ни сны, ни посторонние звуки, ни даже петушиный крик, привечающий зорю. Проснулась она уже к полудню. Собственное тело показалось тяжелым и неуклюжим, лавка — слишком маленькой, а в избе вдруг стало слишком жарко. Уж не заболела ли? Тут вспомнила Бояна, что в доме ночевала странница, попробовала ее позвать. Но из горла вырвалось только страшное звериное ворчанье. Испугалась девушка больше прежнего, рванулась с ложа, скатилась на пол и встала на четыре толстые мохнатые лапы, украшенные страшными когтями. Нет, не может это быть явью. Разве бывает так, чтоб уснуть человеком, а проснуться зверем лесным? Может быть, Бояна все еще спит, чего только ночью не привидится? Тут блеснула на лавке одна из сережек. Видать, расстегнулся замочек, когда она во сне ворочалась. Бояна протянула к кузнецову подарку лапу в надежде, что вот сейчас проснется, и все станет на свои места. Но когти не хотели становиться пальцами, а серебряная застежка больно уколола то, что некогда было тонкой девичьей ладонью. Но и боль не принесла желанного пробужденья. Откуда-то сзади раздался неприятный издевательский смех. Бояна обернулась и увидела Гордану.
— Ну как? Узнает теперь тебя твой кузнец? Да и захочет ли глядеть на толстолапую медведицу? С лесным зверем в человеческом доме разговор короткий: рогатину в горло, мясо закоптить, а шкуру на пол бросить... А коли такой беды не хочешь, ступай себе в лес. Вернется Милорад, уж я его встречу, не обижу. Вот, сама полюбуйся!
Гордана, смеясь, провела рукой по лицу, и Бояна сквозь странные звериные слезы увидела уже не черную ведьму, а себя. Ту себя, какой она заснула вчера, какой последний раз видел ее Милорад. Какой она уже никогда не будет. А колдунья подобрала оброненную девушкой сережку, и тут же в руках у нее появилась вторая — точная копия. Вот только звенеть созданный Горданой морок не мог. Как она ни старалась, фальшивая сережка петь не хотела. Решив, что никто ничего все равно не заметит, ведьма распахнула дверь и выпроводила медведицу Бояну вон из дома.
— Нет тебе пути обратного, — кричала Гордана ей вслед. — Ни добрым вилам, ни древним богам не снять моего заклятья. Ищи себе медведя в темном бору!
В тот же день вернулся и ярмарочный обоз. С большой прибылью пришли мастера в свои дома. И кузнец тоже не с пустыми руками к будущей жене отправился. Обнял на радостях ту, что вышла его встречать, показал привезенные из города подарки, отдал деньги, сел за стол отдыхать. Подала ему хозяйка свежего молока да хлеб из печи. Попробовал Милорад и чуть не подавился. Никогда еще такого не бывало, чтоб хлеб у милой выходил горький да жесткий. Оставил кузнец несъедобную горбушку, напился молока и пошел в кузницу, инструмент разбирать, огонь в горне разводить. Соскучились руки по любимой работе. Все ж его дело — нужные людям вещи ковать, а не на базаре торговать. Да вот напасть: сколько угля ни подбрасывай, огонь выходит недостаточно жарким. То чадит, то шипит, то и вовсе гаснет. Что ж за день такой невезучий? И хозяйка его, куда ни ступит на дощатом полу, везде занозу в пятку получит, что ни возьмет в руки, все непременно сломается или разобьется. Ровно сглазил кто весь их дом! Злилась фальшивая Бояна, ругалась словами, которых кузнец и в городе не от всякого нетрезвого сапожника слышал.
— Что с тобой, Боянка? — поинтересовался кузнец. — Или не рада мне? Или что недоброе случилось?
— Не видишь, устала я, — огрызнулась Бояна, не справившись с раздражением от постоянных неудач. — С ночи тебя жду, а ты вон когда явился. Ешь давай и под руку не болтай. Или хлеб мой не нравится? Так иди и поищи себе другого!
Тревожно стало Милораду: уж если любимая ему не рада, то стоило ли возвращаться? Вышел он из избы, словно на неведомо чей зов потянуло, и сам не заметил, как оказался за сельской околицей. Из раздумий его вывели испуганные крики: «Медведь! Медведь! Там зверь в деревню забрел!» Огляделся по сторонам: и правда, на опушке леса, совсем рядом, стоял медведь. Правда, почему-то не такой уж страшный и злобный, как можно было подумать со слов перепуганных детей. Бурая шкура лоснилась на солнце, глаза по-человечески пристально смотрели на сельскую суматоху. Потом зверь заметил Милорада, мельком глянул на него и скрылся в лесу, сверкнув на солнце то ли глазом, то ли прилипшим к уху мокрым древесным листом — на таком расстоянии и не разглядишь.
Понемногу все успокоились. Чего ж зря кричать, коли зверь сам ушел, никому вреда не причинив? А к вечеру и вовсе затеяли общий пир по случаю возвращения обоза. Позвали и все еще гостивших в селе странников. Одну Гордану не смогли сыскать, да не больно-то и старались. Без нее всем спокойней. И вот пришла пора не только самим насытиться, но и угостить добрых вил — хранительниц сербских лесов, гор и рек. Кому же и подносить дары духам, как не самой красивой невесте села? Правда, в этот раз Бояну почему-то пришлось долго уговаривать выйти за ворота с подносом, уставленным всякой снедью. Девушка отпиралась, как могла, и лишь взглянув на хмурого, сторонящегося ее кузнеца, уступила просьбам. Но стоило ей сделать шаг, как налетел ветер, сбил с ног Бояну, опрокинул поднос на праздничное платье. Поднимаясь, девушка бранилась так, что все от удивления притихли. В наступившей тишине из ворот к людям вышла вила в одеждах из золотой осенней листвы, а за ней, словно стараясь укрыться от посторонних глаз, неуверенно шел медведь. Тот самый, что так напугал всех днем. Фальшивая Бояна попятилась от новой гостьи, стараясь затеряться в толпе. Труда это не составило, потому что селяне, как зачарованные, смотрели на вилу: не каждый раз духи земли показываются людям.
Однако был в этой толпе и тот, кто смотрел не на сказочное чудо, а на медведя. Так смотрят на давних знакомых, с которыми не виделись много лет, а потому порядком подзабыли, как те выглядят. Не побоялся Милорад и подойти ближе, чтобы разглядеть, что же такое блестит на бурой шкуре. Словно облегчая кузнецу задачу, медведь повернул печальную морду, и на его ухе тихонько звякнула серебряная сережка. Все понял Милорад. Упал на колени, обнял страшного зверя и заплакал. Отмахнувшись от назойливых селян, старавшихся угодить волшебной гостье, чем только можно, вила подошла к безутешному жениху:
— Все верно. Не к любимой вернулся ты. Пришла в твой дом ведьма Гордана, украла ваше счастье. Да не по мерке оно ей. Не приняли ее ни очаг, ни домашние духи. Одна ей дорога теперь — вон из ваших мест, вновь по свету скитаться. Но только чар ее мы разбить не можем. Вот разве что она сама заклятье снимет.
Отряженные старостой на поиски люди все-таки нашли ведьму, не успела она далеко уйти. Да и хранители лесные так заплели ей тропы, что куда ни направься, все равно к селу обратно придешь. Вернулась Гордана уже в своей собственной личине, злая и порядком исцарапанная ветками.
— Заклятье мое нерушимое, — прошипела ведьма. — Не будет вам счастья в облике человеческом. Вот разве что ты, кузнец, не побоишься со своей суженой в чаще лесной поселиться, вечно от людей прятаться, в берлоге жить. Хочешь, превращу и тебя в медведя?
— Не так страшна доля звериная, коли с любимой рядом буду, — расправил Милорад могучие плечи, заслоняя испуганную Бояну.
И не успели люди опомниться, как у пиршественного стола стояли уже два бурых медведя. С опаской косились на них селяне: мало ли чего им ведьма вместе со шкурами наколдует, а ну как на бывших соседей бросятся? Когда все опомнились, ведьмы Горданы уже и след простыл, а медведь с медведицей скрылись в лесных зарослях. Из всех чудес на площади осталась только вила. Она печально смотрела вслед Бояне и Милораду и тихо, но отчетливо наставляла ошарашенных селян:
— Ошиблась ведьма. Не век им ходить в медвежьих шубах. Придет их время, сгинет Гордана от руки верного человека с чистым сердцем, и тогда спадет заклятье с Бояны и Милорада, вернутся они к людям. С этого дня никто не смеет охотиться в ваших лесах на медведей, и они не причинят вам вреда. В трудный час просите их о помощи, но бойтесь чинить им обиду.
Только договорила прекрасная вила, как тут же снова налетел ветер и унес ее с собой. А селяне постепенно приходили в себя, возвращались к своим заботам, домашним делам. И только долгой зимой пересказывали друг другу историю кузнеца и первой во всей округе красавицы.
Бояна и Милорад не стали уходить совсем уж далеко от людей, но выбрали себе тихое место, где никто не мог их потревожить. Им дела не было до чужих страхов и пересудов. Они вновь жили вместе. И так ли уж важно, в каком обличье? Она все равно осталась самой родной, веселой, легконогой Бояной, а он по-прежнему был ей верным спутником, опорой и защитой. Ее Милорадом.
Неясыть
Ч а с т
ь I
Давно это случилось. Когда еще ни родителей ваших, ни бабок и в помине не было. Стоял на этом самом месте лес дремучий. Все холмы укрывал, все курганы окутывал, все поля наши молодыми деревцами украшал. А на опушке его приютилась деревенька: ни мала, ни велика, но богата и домами нарядна. По другую ее сторону тянулся наезженный торговый путь из столицы к окраинам и в чужие земли. Жители селения путников привечали, в еде и ночлеге никогда не отказывали, а гости не обижали хозяев ни звонкой монетой, ни новостями.
На самом дальнем краю деревни, где за забором уже начинались владения лесного хозяина, стояла, пожалуй, самая маленькая, но все же самая нарядная и чистенькая избушка. Хозяйничала в ней молодая девушка по имени Ясна. Первой красавицей и мастерицей слыла она во всей округе. Ни одного праздника не обходилось без ее танцев, ни один базар не мог пройти удачно без вытканных ею покрывал и вышитых причудливым узором рубах. И, несмотря на ее молодые года, хаживали к Ясне за советом и старые бабки, и окрестная ребятня. Знали: если хворь какая приключилась, первым делом к ней идти надо, она бок о бок с лешим живет, всякую травинку-былинку по имени знает. А если не сама поможет, так каких-нибудь духов упросит подсобить доброму человеку.
Одно с Ясной плохо: еще в раннем детстве потеряла она дар речи. То ли кто сглазил, то ли страх язык отнял, никто толком не знал. Поначалу немота очень тяготила девушку: какой любительнице пощебетать на вечерках захочется иметь безголосую подругу. Ни песен вместе попеть, ни тайну девичью выпытать. Одно совиное «угу». Но стоило Ясне выучиться всевозможным ремеслам, как нашлись ей друзья, которым мастерство милей пустопорожнего сорочьего треска. Со временем нашла она способ объясняться и с прочими людьми: с кем жестами, а с кем и письмом. Грамоте она выучилась прежде прочих искусств, за что местные мамаши ежечасно ставили ее в пример своим шумным нерадивым чадам, не желавшим аккуратно и прилежно выводить витиеватые буквицы. А как вошла Ясна в невестин возраст, так отбою от женихов не стало. Многие думали взять себе жену тихую, неболтливую, несварливую, домовитую да мастеровую, а заодно и девку немую вниманием осчастливить. Однако ж никому из парней, ни местным, ни пришлым, не удалось с ней сладить. Сколько ни сватались молодцы, всем от ворот поворот дала. Правда, тихо, без шума и насмешек (при желании Ясна умела их учинить и без слов), за что женихи были ей только благодарны, хоть и впредь предпочитали обходить девушку стороной. К тому времени родители ее померли, так что заставить девку пойти под венец было некому, а ей самой это, видимо, было без надобности. А может, и правда не глянулся никто пока.
Однажды под осень, когда на тракте самая торговля начинается, приблудился с попутным обозом в деревню странник.
Молод, пригож, волосом черен, только вот от пыли дорожной, усталости да хворей совсем исхудал и лицом посерел. Обозные подобрали его где-то на полпути от стольного города. Бросать путника, нуждающегося в помощи, путевые законы не велели. Сегодня ты мимо пройдешь, завтра на твой зов никто не откликнется. Так и довезли его до ближайшего селения, на постоялый двор сгрузили, а уж оттуда снесли к Ясне в избу. Там болезному и покой, и уход будет. Странник недолго таким заботам сопротивлялся. Кто ж в его положении от помощи отказывается. А уж когда глянул на хозяйку, так и вовсе слова поперек не сказал. Белокожая, с пышной рыжей косой и большими глазами цвета свежего гречишного меда, девушка редко оставалась без внимания. Из-за невысокого роста и тонкого стана каждому хотелось предложить ей кров и защиту, или хотя бы объятия и заступничество, буде в них какая надобность. Но надобности так и не возникало, а плавная легкая походка и уверенные движения открывали опытному глазу в ней не столько знатную плясунью, сколько весьма неплохую охотницу. Так что желающих обеспечить Ясне защиту и покровительство против ее воли пока не находилось.
Новый знахаркин подопечный назвался Мареком и оказался куда более покладистым, чем большинство больных. Носа от пахучих травяных зелий не воротил, любое лекарство из Ясниных рук принимал с улыбкой и благодарностью. Такого терпеливого да веселого и лечить приятно. Девушкиными стараниями странник быстро пошел на поправку: ушла усталость, отступили застарелые хвори, вызванные сыростью и пылью сотен пройденных дорог, зажили сбитые в кровь ступни.
Хмурые осенние вечера, ароматное печево и готовая слушать хозяйка располагали к дорожным байкам. Марек и сам не заметил, как вперемешку с диковинками, встретившимися в пути, выболтал Ясне и собственную немудреную историю. Рассказал, как остался один в разоренном кочевыми набегами хуторе, как сдуру отправился мстить степнякам, да только сам в плен угодил. Рассказал ей и о побеге, о том, как устроил свою жизнь заново в большом городе, о юной красавице, клявшейся в верности будущему жениху и легко сбежавшей к другому. Рассказал о том, что продал дом со всем нажитым добром и решил отправиться по белу свету искать родную душу и новое пристанище. И такой это выходил грустный рассказ, что Ясна даже пару раз всплакнула и сочувственно погладила Марека по ладони. А тот и сам рад был поделиться накопившейся тоской, руку не отнял, обнял хозяюшку да за сострадание поблагодарил.
Вскоре Марек совсем оправился, встал на ноги, но уходить не спешил, решив переждать зиму в селении. Вроде бы пригрелся душой у Ясны, стал по хозяйству помогать, на охоту ходить. Не понравилось ему, что такая хрупкая с виду девочка сама по лесам за зверем бегает, не женское это дело. А хозяюшке только того и надо. Глядит на гостя своего, не нарадуется, от одного взгляда румянцем заливается, улыбку смущенную прячет, а по вечерам под чудесные Марековы истории вышивает ему рубаху новую, чтоб было в чем по весне на люди выйти. И так хорошо Ясне делалось в эти минуты, что ни на одной, даже на самой дорогой бумаге выразить нельзя. Точно кошке ласковой на коленях у любимого хозяина пригревшейся, еще немножко, и вправду мурлыкать начнет. И ведь всякое за зиму случалось. Накатывала иногда на Марека тоска смертная, того и гляди пойдет и вниз головой с самого крутого холма бросится. В такие дни Ясне было особенно жалко странника, и очень она сердилась на себя, что не может толком понять, чего ж ему не хватает, и на него, что живет по сей день своими страшными воспоминаниями и никак не хочет оглядеться, понять: все давно кончилось, есть у него теперь и дом, и родная — Яснина — душа, и достаток будет, если захотеть. Но потом тоска с Марека слетала, будто черное покрывало, и снова у Ясны на душе становилось радостно от его внимания да ласки.
— Хорошая из тебя жена выйдет, — сказал однажды вечером Марек, наблюдая, как Ясна возится с тестом. Засмущалась Ясна, рукой махнула, дескать, не болтай глупостей. Гость улыбнулся, подошел к девушке, обнял и уж не отпустил от себя до самого рассвета.
Никак не могла Ясна поверить, что выпало ей такое счастье: невесть каким попутным ветром судьба сама в дом мужа принесла. Пусть он ее вокруг печи еще не водил, так это дело поправимое: кто ж накануне весны свадьбы играет? Вот придет время жатвы, тогда и совершат они обряд, как полагается, а за это время Ясна себе платье подвенечное справит, денег на праздник соберет, да мало ли еще дел найдется! А хлопот весной и правда предостаточно. Пока Марек за зверем бегал, рыбачил на вскрывшихся реках вместе с новыми односельчанами, Ясна пропадала то в поле, то на торжищах, продавая сработанное за зиму рукоделие.
В этот раз девушка возвращалась домой особенно радостная. Мало того, что заезжий купец скупил весь ее товар едва ли не за двойную цену, так еще и ведун знакомый ей повстречался. Душевный старичок, любивший рыжую молчунью, как родную внучку, никогда не отказывал Ясне в совете и помощи. А как поведала ему девушка о своем нежданном счастье, порадовался за нее дедушка, пообещал научить, как сделать оберег любимому от всяческих напастей и бед. И вот наконец сдержал свое слово, помог мастерице. Хоть и трудное оказалось дело, сил много потребовало да сверх того еще и каплю Ясниной крови, а все же для родного человека ничего не жалко. И амулет вышел на славу, Марек непременно обрадуется.
А и верно! Вон он у ворот стоит, встречает, а сам так и светится то ли от радости видеть свою хозяюшку, то ли от какой нежданной и приятной новости. Подхватил Ясну на руки, закружил по двору, расцеловал в обе щеки. Потом отнес в дом, усадил на лавку, сам опустился рядом на колени, стал разглядывать вопросительно улыбающуюся девушку. Видать, и правда что-то важное сказать хотел, да слова все никак не подбирались. Наконец решился:
— Радость у меня великая, Яснушка. Женюсь я! Понимаешь, нашел наконец-то ту самую, настоящую, с которой рядом готов всю свою жизнь прожить!
Заблестели глаза у Ясны: вот они, слова долгожданные, самые важные для любой девушки. Еще радостней улыбнулась Мареку, закивала: мол, верны слова твои, и я с ними согласна.
Однако ж странник Яснино одобрение по-своему понял, сел рядом с ней на лавку, обнял:
— Как хорошо, что ты меня понимаешь! Я боялся, что обидишься на меня, на порог потом не пустишь. А ведь ты мой единственный друг, даже не так, ты — сестра моя названая, никого ближе тебя у меня нет. С кем еще мне радостью своей поделиться, как не с тобой? Вот скоро придет сюда моя суженая, познакомитесь. Еще и подружками станете!
Только тут поняла Ясна, что не бывать ей невестой на Марековой свадьбе. Закружилась голова, на миг все исчезло: ни звуков, ни света, ни мыслей... Только пелена черная перед глазами, точно кто толстую книгу на последней странице захлопнул, а Ясну внутри на картинке оставил. А потом накатило все разом. Вот, девка, и кончилось твое счастье. А может, и не было его, какие только глупости юным девушкам в пустые головы не приходят. Это надо ж было поверить, что такой молодец на всю жизнь с немой знахаркой останется! Подумаешь, мастерица знатная сыскалась. Таких окрест по двенадцать штук на дюжину, небось уж выбрал суженую, не ей чета. Поди, и песни знатно поет, и речи сладкие Мареку слушать приятней, чем Яснино «угу» на разные лады. И расплакаться бы, да что толку? Страннику слезы ее видеть ни к чему, а Ясне они и подавно не помогут: печаль в слезах не утопишь.
Когда Ясна глаза открыла, Марек по-прежнему рядом сидел, глядел уже не так радостно, скорее, озабоченно.
— Да что с тобой, сестрица? Неужели счастью моему не рада? — Девушка кивнула, все, мол, хорошо, достала приготовленный для любимого оберег, надела Мареку на шею, отдала прилагавшуюся к чудесной вещице записку с объяснением. Порадовался странник подарку, обещал носить, не снимая. Но Ясне уже не было до него дела. В один миг ей стало все равно, что он скажет или сделает, и что сделает она сама. Будто в тумане поздоровалась она с появившейся на пороге нарядной светловолосой девушкой, которая и оказалась Марековой суженой. Как ни старалась Ясна стерпеть происходящее, не вынесло девичье сердечко такой муки. Поднялась с лавки да вытолкала обоих взашей, а потом от злости и стыда расколотила любимую крынку о закрывшуюся дверь.
— Не пойму, что это с ней? — смущенно бормотал Марек, уводя любимую подальше от ставшего негостеприимным дома.
— Ох, аль не понял? — удивилась девушка. — С первого взгляда ясно, что любит она тебя, небось размечталась, что сама с тобой под венец пойдет!
Призадумался Марек над этими словами и решил поутру еще наведаться к названой сестре, поговорить, а то и прощенья попросить, что сразу не понял, в чем дело. Как решил, так и сделал. Пришел к Ясне в дом с рассветом. Девушка будто и не ложилась. Сидела все на той же лавке, привалившись спиной к стене, одета по-праздничному. Если б не тени под глазами, ни в жизнь не скажешь, что беда у девки. Марек неловко потоптался на пороге, ожидая, пока его заметят. Но Ясна не обернулась, не взглянула на нежданного гостя. Пришлось Мареку самому начинать неприятный и тяжелый разговор.
— Ты прости меня... Я не знал, что вот так выйдет. Не хотел тебя обидеть. Мне было плохо, а ты так хотела ласки, что я не смог устоять...
Ясна наконец подняла глаза. Уже не карие, черные, точно тьма каменных пещер, по которым Мареку довелось вдоволь поплутать во время странствия в горах. Теперь она смотрела так, будто уже знала все, что он собирается сказать. Знала и насмехалась над каждым словом, глупым, бесполезным, казавшимся неискренним. Марек отвернулся, но продолжил:
— Можешь мне не верить, можешь ненавидеть, но у меня правда никого ближе тебя нет. И я честно пытался полюбить тебя, но не смог... Все в тебе хорошо, однако ж как подумаю, что ты говорить не можешь, так у самого язык отнимается. Ничего не могу с этим поделать, сколько ни пытался. Ты ведь никогда не рассказывала, почему так получилось. Вдруг и детям нашим это бы передалось? А я здоровых потомков после себя оставить мечтаю. Думал побрататься с тобой, как закон велит...
Ясна остановила его быстрым раздраженным движением: хватит чушь молоть, и так тошно. Подвинула ближе свой письменный прибор и наскоро, не заботясь о красоте букв, что-то написала. Подумала, зачеркнула пожирнее, чтоб не разобрать было, написала снова: «Мой дом — твой дом. Живи счастливо». Сунула записку Мареку в руки и выбежала вон. Кинулся было Марек за ней, да куда там! Только и увидел, что мелькнувший за околицей край расшитого бисером платья.
А Ясна бежала и бежала, сколько хватало дыхания, точно надеясь скрыться от своего горя или хоть сбить его с себя холодным встречным ветром. Так с разбегу и вылетела она на самый край обрыва, что возвышался над рекой, отделявшей деревню от приграничных ничейных земель. Тут бы ей остановиться да отдышаться, но поди остановись, когда такой разгон взяла! Не удержалась девка на крутом берегу, полетела вниз, запоздало раскинув руки, точно диковинная нарядная птица.
Тут бы и конец этой истории пришел, если б не вмешались в дело духи лесные. Жалко им стало добрую девушку, ведь с малолетства ее знают, никакому зверю в обиду не давали и от нее взамен получали только уважение и благодарность. Как же теперь не защитить им подружку? Упросили они ветер дать крылья девушкиным рукам. Однако ж какое чародейство не твори, а не летать тебе по небу, если ты не птица. Одел ветер девушку в нарядные легкие перья, взмахнула она — уже не руками — крыльями и, перестав падать над самой водой, взмыла вверх. Была на свете Ясна, да стала неясыть. Второпях забыл ветер назвать сроки заклятья, так что носить девице тот наряд — не сносить, пока не пробудится в ней вновь искра человеческая.
А что же Марек? Люди рассказывали, будто прожил он с молодой женой счастливо до рождения первенца. А потом семью как подменили: только и слышны были с их двора крики да ругань. То ли муж жену ругает за пресную стряпню, то ли жена мужа упрекает, что и дом мал, и хозяйство невелико, и сыну с таким отцом не воспитание, а срам один. В общем, собрался как-то на рассвете Марек да и ушел из дому снова счастье свое по белу свету искать. Остановился на миг у лесной опушки, призадумался, вспоминая молчунью Ясну, попросил у нее мысленно прощения за обиду и отправился вдоль тракта, куда глаза глядят. А в спину ему раздалось грустное и одновременно насмешливое совиное «угу». Больше Марека в тех краях никогда не видели.
Ч а с т
ь II
С тех пор немало лет прошло, немало детей народилось, немало стариков к предкам на честной пир отправилось. Уж не осталось на белом свете тех, кто знал Ясну и Марека. Только и помнили люди, что грустную сказку о девушке-птице. Селище то разрослось и превратилось в настоящую крепость, надежно запиравшую путь кочевникам к городам и весям. На ту пору правил страной славный князь Велимир. С людьми ладил: обиды не спустит, но и зазря в острог не посадит. Народ при нем мирно жил, страна процветала. Одна беда у князя была: уж и борода седа, и дел славных за плечами не перечесть, а за стол княжеский вместо себя и посадить некого. Некого во главе дружин храбрых поставить. Одни они с княгинею на свете жили, ни детей, ни даже каких-нибудь дальних племянников у них не было.
Однажды проведал князь, что живет в лесах на самой окраине его земель колдун, который может горю такому помочь. Решил князь самолично к нему на поклон наведаться. Авось да упросит судьбу смилостивиться над их горем.
Да, не врала молва народная. Селение то было немаленькое, хоть и стояло в таком глухом месте, что не приведите добрые боги с наезженного тракта свернуть. Со всех сторон лес дремучий да топи непролазные, куда даже местному люду дорога была заказана. Боялись колдуна-то: человек темный, силу неведомую имеет, так что без великой нужды и тревожить его нечего. Еще сгинешь ненароком. Однако ж негоже бывалому воину, да тем паче князю, сказок бабьих да баек походных бояться. Негоже отступать, коль решение принято.
Мрачен лес, да тоска по деткам нерожденным еще мрачней. Не сравнятся с ней ни пни замшелые, что стонут, точно страдальцы проклятые, да так и норовят ухватить путника за перевязь или кореньями с ног сбить, ни взгляды голодные зверей диких да нечисти лесной, что таятся по теням да ветрам тихонько подпевают.
Вязкие топи в местах тех да горька вода. А только не горше горя государева. И жутко ему от огней болотных, от тумана липкого, что тайные тропы от глаз людских скрывает. А все одно — идет князь. Пока солнце высоко, нечистые только и могут, что пугать, а вреда не чинят. Да только и день свое место знает, и в свой час закутался лес колдовской в сумерки, загорелись ярче глаза болот, заухали, захлопали крыльями ночные охотники. Совсем князю от страха холодно стало, но тут увидел он огонь живой совсем уже близко. Знамо дело, где свет от теплого пламени, там и живая душа рядом, и нечисти проходу нет. Подошел путник ближе да так и обмер. Стоит на сухом холме посередь болот изба чудная: стены из бычьих и лошадиных черепов, сквозь пустые глазницы, точно густой кисель, течет бледно-желтый свет. Смотрят на путника сотни неживых глаз, в самую душу заглядывают — не схоронишься, не скроешься. Стоят по обеим сторонам от костяной избы ели древние, ветвями сплетенные накрепко, точно сестрицы родные — тянутся друг к другу, обнимаются, шепотом одна другую утешает: «Тиш-ше, тиш-ше, с-сес-стрица, не бойс-ся...» Али почудилось со страху? Аль и вправду сестрицы заколдованные избу стерегут, сверху от дождя да снега укрывают? Да нет, пока стоял да дивился, ночь на лес опустилась, вот и мерещатся чудеса разные. Встряхнул князь головой, рассеивая морок, и шагнул ближе к костяной избе... Только в доме колдуна и порог не прост: вместо двери закрывал вход живой занавес. Глазки-бусинки так и зыркали из-под крыльев кожаных. «Никак мыши летучие, ночницы-соглядатаи!» — подивился царь. Только тронул он дверь живую — тотчас разлетелись стражи в разные стороны, едва не сбив незваного гостя с ног.
— Стой, где стоишь! — проскрипел откуда-то из темного угла голос. Странное дело: снаружи свет видать, а изнутри в избе темень. Только еле-еле теплится огонек живой в открытом очаге. Да и то дергается, будто сбежать хочет, а сети невидимые не пускают, всего и радости малому языку пламени, что отразится в глазах большой пестрой совы. Поди разгляди в таком мраке, что за хозяин у этой избы! Одно ясно сразу по голосу: к такому человеку (али и не человек это вовсе?) запросто так в гости не заедешь.
— Что ж ты, хозяин, гостя в дом не пускаешь? Али татей ночных боишься?
— Коли я за кого и боюсь, так не за себя, государь. За тебя. Да и то до поры до времени, — снова услышал князь голос колдуна. — В моем доме чужим делать нечего. Вот и ты ступай своей дорогой...
— Моя дорога здесь кончается. Я ведь к тебе по надобности великой. Говорят, ты все ведаешь, все можешь и с самой Судьбой дружбу водишь. Вот я и решил...
— Беду твою знаю, — не дал договорить колдун. — Да только не беда это вовсе. Будет тебе счастье. Только плату я с тебя возьму немалую. Согласен ли будешь третью часть счастья своего мне отдать?
Подивился князь такой просьбе: как же можно счастье семейное измерить да на три части поделить? А у колдуна аж глаза загорелись, и огонь в очаге забился так ярко, что гость почти ясно разглядел, с кем говорит. В углу на огромном бычьем черепе сидел сухонький старичок, нос крючком, брови торчком, борода до пят в косы заплетена, пальцы тонкие длинные перебирают какие-то четки диковинные. Сидит дед, в усы ухмыляется:
— То не твоя забота, как поделить, государь. Ты, главное, соглашайся, а как плату получить, я сам знаю.
Делать нечего, согласился князь на такие условия. И в самом деле, не оставлять же престол без наследника! С тем и ушел, слегка ежась и вздрагивая под несущимся в спину не то негодующим, не то предостерегающим совиным «угу».
Время быстро пролетело, государь уж и думать забыл о беседе с колдуном, однако ж и на его порог счастье ступило, да не простое, а тройное: родила княгиня троих молодцов — себе на радость, отцу на подмогу. Только тут вспомнил князь про уговор с колдуном и не знал уже, радоваться ему или печалиться: понял он, какой должна быть третья часть счастья, колдуну обещанная. Но, увидев, что колдун не спешит к нему являться да долю свою требовать, успокоился.
Имена сыновьям дали славные: Калина, Ясь да Юрай. И росли они не по дням, а по часам. Ой, и разные княжичи получились, даром что братья родные. Калина рос справным воином, но и в мирных делах толк знал. Ясь был пригож да силен, одна беда — уж больно простодушен. А на Юрая мать с отцом надивиться не могли, в кого такой уродился: ростом мал, телом слаб, зато умом да коварством немереным наделен. Хотя порой бывал весел и приветлив, будто живут в одном теле два разных человека, ведут друг с другом постоянную борьбу, да ни один из них не может надолго верх взять.
И пришла князю-отцу пора от дел уйти, отдохнуть на старости лет. Да вот беда — как престол-то делить? Сыновья все трое в один день родились, нет промеж них ни старшего, ни среднего, ни младшего. Все имеют одинаковое право. И решил государь испытать своих сыновей. Приказал снарядить три дружины храбрые (по дружине на брата) да отправить их к трем границам, чтобы каждый мог отвагу свою показать, землю родную защитить. Кто первый управится и домой вернется, тому и быть новым князем, а уж остальные не оставят брата без помощи и совета.
Снарядились братья в дорогу. Их последняя ночь в родительском доме была на исходе, и надо бы выспаться: когда еще доведется переночевать на мягкой перине под теплым одеялом. Да не всем сладко спится. Юраю, к примеру, и теплая постель не мила. Ворочается во сне, стонет, бормочет что-то неразборчивое. А все потому, что с давних пор мучают молодца сны странные. И не то чтобы кошмары, а все ж приятного мало. Видится Юраю изба чуднАя, из звериных черепов сложенная, в ней очаг малый, мыши летучие по углам. Сам Юрай стоит в центре белого круга, а напротив него — старец косматый. То поучает чему-то, то советы дает, то подчинения своей воле требует. И далеко не всегда удается княжичу сопротивляться голосу старца. Да и надо признать, что советы его часто приходились весьма кстати. От них Юрай постиг многие хитрости и уловки, научился вину за свои проделки на чужие плечи ловко перекладывать. Однако ж и подлостей от тех советов немало происходило. Вот и металась душа Юрая, не желая принимать коварное ученье, но и противостоять никак не могла. И в эту ночь пришел старец к княжичу и завел совсем уж страшные речи.
— Слушай меня, Юрай, да крепко слова мои помни. Пришло время долги отдавать. Не твои, а отцовские. Ведомо ли тебе, что перед самым вашим рождением мы с князем Велимиром соглашение заключили. Согласился он третью часть счастья своего мне отдать. А в чем же еще счастье отцовское заключается, как не в детях? Вас трое, стало быть, один из троих сыновей по уговору мой.
— Но почему я? Почему именно ко мне ты мало не каждую ночь являешься? Совсем, старый, душу мне вымотал, никакого покоя нет.
— А ты мне больше годишься, — прохихикал дед. — Ясь ваш только кулаками махать горазд, а в голове ни одной собственной дельной мысли. Зато эту самую голову он готов сложить за тех, кто ему почему-то дорог. С такими, как он, каши не сваришь. Ни хитрости, ни коварства в нем отродясь не было. Ничему толковому его не обучишь. Вот Калина мне бы больше подошел. И сила в нем есть, и ум, и при желании я мог бы воспитать из него великого колдуна и воина. Такого, под чью руку встали бы все правители мира. Да уж больно честен и духом силен твой братец оказался. Сунулся я к нему пару раз еще в детстве, да еле ноги унес.
Колдун потер кривой застарелый шрам над бровью, точно от птичьих когтей, и продолжил:
— С тобой проще, ты и сам рад моим подсказкам, только боишься признаться. Ну на что тебе те братья сдались? Неужто не хочется тебе самому отцовский трон занять? Кому ж и править государством, как не самому умному?
Голос старца становился все более размеренным и сладким, точно тягучий гречишный мед по осени. И все больше нравились Юраю его увещевания. Он вдруг перестал бояться, почувствовал, как уходит из тела слабость. А колдун все говорил и говорил, ухмылялся в седую бороду, сулил власть и богатство. Вот только как же это ему удастся обскакать братьев?
— За Яся не беспокойся, с ним разберутся. А вот коли ты и вправду готов ученье мое принять да на престол княжеский единолично сесть, то от Калины придется тебе самому избавляться.
— Как? — спросил Юрай, хотя и сам уже понял. Но как же не хотелось расставаться с надеждой: вдруг он ошибся, вдруг «избавиться» — это просто помешать, задержать, в другую сторону отвлечь, а не...
— Убить его, — твердо и даже как-то равнодушно ответил колдун, протягивая Юраю стрелу темного дерева с хищно блеснувшим в несмелом пламени очага наконечником.
— Нет, нет! — забормотал Юрай. — Это как же... Брат ведь...
— Нет братьев у того, кто хочет властвовать. Да и много ли ты братской любви от него видел? Одни насмешки... — И снова голос старца потек вязкой медовой рекой. И вспомнились Юраю все насмешки братьев над его неуклюжестью и непригодностью к ратному делу. В самом деле, вечно посмеивались, шушукались за спиной, смотрели свысока, а если и предлагали помощь, то, как казалось Юраю, исключительно из желания лишний раз поиздеваться. Правда, когда он еще ребенком сбежал с деревенскими мальчишками на реку да по неловкости своей тонуть стал, прибежали братья, выловили его, воду из легких повытрясли и даже дома ничего не сказали. А то б влетело всем троим. Но то давно было. И еще тогда думалось Юраю, что имели братья в том спасении некую непонятную ему корысть. В общем, да. Прав колдун, и нечего с ними церемониться. Раз надо, всадит он эту стрелу в спину Калине. Всадит и не дрогнет. Протянул Юрай руку к старцу и принял от него братову погибель.
— А еще, — продолжал колдун, — вот тебе вороново перо. Коли будет нужда, брось его по ветру, придет помощь, какой не ждешь. Да только понапрасну перо не трать. Оно на всем свете одно такое, однажды истратишь, второй раз уж не сработает. Теперь ступай, некогда мне боле лясы с тобой точить.
Юрай проснулся, как всегда, в холодном поту, разметавшись по мягким перинам, едва не свешиваясь с кровати головой вниз.
— И надо ж такому привидеться... — сам себе пробормотал княжич, подтягиваясь на сбитой постели. И тут только заметил, что рядом с ним поверх одеяла поблескивает в рассветных лучах наконечник стрелы да черным росчерком, точно дыра в ясном утре, лежит вороново перо. Юрай выругался, закрыл лицо руками, словно желая спрятаться от самого себя. Однако ж сколько ни сиди, а действовать все равно придется. Выбрался, наконец, Юрай со своего ложа, выпрямился, и не было больше в его глазах ни страха, ни сомнений.
А на княжеском дворе уже вовсю кипели сборы. Могучий Ясь гордо восседал на спине своего гнедого и громогласно прощался с домашними и друзьями. Юрай постарался выйти из терема так, чтобы брат его не заметил, но не вышло.
— Юрай! — позвал братец. — Горазд же ты спать! Этак все государство проспишь. Иди хоть простимся. Кто его знает, когда свидимся. Мне к южным границам дорога лежит, а там, говорят, вино сладкое, девки пригожие, того и гляди, до дому только к следующему году и вернусь!
Ясь расхохотался от души, как он всегда это делал. Видимо, уже представил себе веселую попойку и тех самых южных красавиц, о которых не раз рассказывали вернувшиеся с южных рубежей стражи границ, купцы да бродячие сказочники. Юрай сделал вид, что тоже оценил шутку, и пожал брату руку на прощанье.
Вот и отбыл Ясь. Только пыль столбом осталась там, где недавно прощалась с домом его храбрая дружина. Что же приготовил тебе, братец, старый колдун? А впрочем... Это Юрая уже не касается. Нынче у него заботы поважнее будут.
— Уже решил, куда поедешь? — Юрай подошел к брату Калине, который уже мало не в двадцатый раз проверял упряжь своего коня, оружие, внимательно оглядывал своих воинов, и все никак не мог понять, что ж за тоска такая с самого утра не дает ему покоя. Ну вот прямо хоть ты все бросай и откладывай поход до лучших времен. Хорошо, что брат Юрай наконец проснулся, будет с кем поговорить, авось тоска сама собой и развеется.
— Говорят, на западной окраине неспокойно. Вот туда и решили отправиться, — отозвался Калина. — А ты?
— Западная граница большая... И если там правда какое немирье, одной твоей дружиной не справиться. Давай-ка, брат, провожу я тебя до западных крепостей. Поглядим, что там да как, а уж потом я по своим делам отправлюсь.
Обрадовался Калина: хоть Юрай в ратном деле и не силен, однако ж ума ему не занимать, а хороший советчик иной раз сотни опытных воинов стоит. В конце концов, не столько Калине нужна эта тяжелая княжеская шапка, сколько мир с соседями и надежность границ. А коли Юрай и вправду отличится умом да ловкостью, так можно будет и воеводой при нем остаться. Обрадовали Калину такие светлые думы, даже о тоске своей непрошенной забыл. С радостью принял он братово предложение и уже с легким сердцем отправился в путь.
Далека дорога от стольного града к границам. До южных рубежей и вовсе ехать без малого седьмицу, и то, если налегке да без привалов. Вымоталась Ясева дружина, едва коней не загнала, а конца дороге все не видать. Решил Ясь сбавить шаг да подыскать какой ни на есть постоялый двор, дать отдых спутникам и себе, припасы пополнить.
Вот и настал очередной вечер. Дорога все тянулась и тянулась, то огибая мохнатые зеленые холмы, то взбираясь на самую вершину и весело сбегая оттуда в уютные безветренные долины, в которых уже сгущался пряный жемчужно-серый туман. Вот в одной такой долине и набрела Ясева дружина на чистый белокаменный постоялый двор. Едва не пропустили желанное укрытие в этаком-то туманном молоке. Хорошо, глазастый дозорный с вершины холма разглядел белую башенку и нарядный флюгер на крыше. Ворота корчмы и не думали запираться, распахнулись, стоило только путникам приблизиться к высокому тесовому забору. Дворовые мальчишки с поклонами приняли у новых гостей поводья, обещая позаботиться о лошадях. Запах свежего печева, мешавшийся с уже проникшим на двор туманом, щекотал ноздри, а веселая музыка и хохот, доносившиеся из самой корчмы, обещали отдых и веселую ночь. Зал дальни и вправду оказался полон самого разного народу. Пировали здесь и купцы, и свободные воины, и мужики откровенно разбойного вида. Однако ж и Ясю сотоварищи место нашлось. Тут же к новоприбывшим подкатилась веселая розовощекая дородная тетка, назвалась Марой, хозяйкой заведения, и поинтересовалась, чего желают гости.
— Ночлег и сытный ужин на всех, хозяюшка, — распорядился Ясь.
— А не извольте беспокоиться, — расплылась в улыбке тетка. — Будет вам и хлеб, будет и отдых. Хоть все холмы исходите, а нигде так не отдохнете, как у Мары в гостях.
Хозяйка улыбнулась еще шире и ушла отдавать распоряжения насчет новых гостей. Ох, не видел Ясь, как недобро и алчно заблестели глаза Мары, когда отошла она от дружинников. Вместо того, чтобы отослать горничных девок готовить комнаты для вновь прибывших, распорядилась хозяйка настежь раскрыть все окна и двери в корчме. Незаметно зал, где пировали гости, заполнился тем самым пряным густым туманом, что окутывал в тот вечер все холмы. Ни Ясь, ни его спутники, никто из пирующих так и не заметил, как на дворе перестали ржать и храпеть кони, а в доме смолкли разговоры прислуги. Тишина вошла в корчму вместе с туманом, поочередно заполняя все комнаты. Да и были ли там комнаты? Стены, островерхая крыша, тесовый забор — все как-то незаметно растаяло в тумане, словно и не существовало никогда. А люди и не замечали, что происходит вокруг. Вдохнув ароматный влажный воздух, они блаженно замолкали, опускались кто на столы, кто на лавки, а кто и прямо на пол, и засыпали беспробудным сном. Тела их каменели, превращаясь в огромные серые валуны. Одна лишь Мара, в которой уж не узнать было пышнотелую веселую хозяйку постоялого двора, тенью скользила меж каменных глыб, напевая какую-то колдовскую песню, отчего валуны быстро покрывались мягким зеленым мхом, точно пролежали на этом месте тысячи лет. Так обошла Мара всех бывших гостей, никого не пропустила, лишь задержалась чуть дольше у Яся. Воин на то и воин, чтобы сражаться до последнего вздоха, вот и Ясь старался одной силой воли отогнать от себя ведьмину пагубу. Оттого и не уснул, как прочие, и тело его еще не до конца превратилось в камень. Но и его воли не хватило, когда запела Мара чуть громче да посмотрела Ясю прямо в глаза, нет, в самую душу. Пробрал его холод, не стало больше сил противиться колдовскому взгляду синих ледяных глаз ведьмы. Стал и Ясь камнем. Только не валуном, как уснувшие на скамьях собратья по оружию, а высоким и абсолютно гладким гранитным столбом, оплетенным густыми зарослями дикого хмеля.