Вы читаете книгу «Свора Ориона» онлайн

Свора Ориона

Фантастическая повесть.

Арго! Разве путь твой ближе,

Чем дорога млечная?

… Парус над тобой

Поднятый судьбой -

Это флаг разлук и странствий

Знамя вечное.

Д. Багашвили Перевод Ю. Ряшенцева.

Глава 1. Охота.

Мощный вожак давил взглядом свое растерянное племя, пытаясь внушить каждому беспрекословное подчинение. Косматые женщины, кутаясь в шкуры, мелко кивали головами, оглядываясь на своих мужчин. Самцы ежились под настырным холодным ветром, пряча взгляд от обеспокоенных подруг. Я тоже стал рассматривать истертые кожаные чуни на своих больных ногах, потом широкую степь, где вдали паслось стадо чудовищ. Разношерстное во всех смыслах племя готовилось к жесткой охоте. Старики надежнее закрепляли заколками куски особых, не пропахших дымом шкур, молодые наматывали новые жилы поверх старых креплений наконечников. Вожак наконец высмотрел что-то вдали и тихо рыкнул. Нестройная толпа двинулась за ним по истерзанной и вытоптанной степи. Не съеденные чудовищами кусты и пропущенные клинья высокой засохшей травы скрывали отряд мохнатых охотников. Вскоре стали отчетливо видны лопоухие силуэты крупных животных, но предательский кусючий ветер вдруг закрутился и стих. В тишине, сквозь сдержанное пыхтение охотников, под ногами стали постанывать редкие снежные кочки. Вожак сжал за спиной кулак, и скрип снега прекратился. Я плелся последним на опухших ногах и видел, как над крадущейся толпой начало проявляться облако пара. Нужен был ветер. И он задул, но не жестко в обмороженную харю, а в прикрытую шкурой спину, в сторону пасущихся мамонтов. Менять план охоты было уже поздно, и вожак, выпрямившись, перешел на бег. Поначалу мамонты ничего не заметили и продолжали меланхолично рвать хоботами кусты. Но вот ветер донес до них запах жадной смердящей шайки и самки начали строиться в круг, пряча за спиной детенышей.

Убежавшие за вожаком молодые парни зажгли свои факелы и толпой со свистом начали пугать детенышей. Мы тоже поддержали их криками. В ответ взрослые самки задрали хоботы вверх и стали трубить ими, заглушая людские писки.

– Не испугались! – горестно вздохнул Ан. – Как ноги?

– Лучше. – Я посмотрел на пляшущих возле животных факельщиков. – Эти самки детенышей не бросят и не побегут. В морозный день факелы им не страшны.

К растерянной толпе женщин и стариков вернулся решительный вожак.

– Самцов зовут, – пояснил он. – Смотрите в оба! Если что, уходим прятаться в овраги!

– Там нас уже поджидают! – я указал на одинокое животное в распадке.

Все повернулись к близкому склону.

– Самка… – неуверенно объявила лупоглазая девица с обветренным лицом.

– Старая самка! – поддержал ее вожак. – С водопоя возвращается. Отстала… хромает.

Он дождался паузы в воплях стада мамонтов и призывно взревел сам, вытянув руку с горящим факелом в сторону одинокой добычи. Племя с улюлюканьем бросилось к новой жертве.

Умудренное долгой жизнью животное с обломанным бивнем поспешило прочь от оврагов к плавному спуску к реке.

– Вы – туда! – Махнул нам факелом вожак в сторону оврагов, а сам с молодыми помчался наперерез хитрой самке.

Я опять шел последним, оглядываясь на стадо, трубившее своим самцам о помощи. Из далека видел, как молодым удалось развернуть упрямое животное к оврагам, на склонах которых были заготовлены крупные обработанные камни. Самка, угрожая наседавшим охотникам бивнем и хоботом, решила подняться вверх по склону вдоль оврага, но, сделав резкий выпад в сторону особо назойливых преследователей, заскользила вниз к расщелине. Возбужденная толпа запрыгала вокруг несчастной мамонтихи, кто-то даже метнул копье в ее больную ногу. Покалеченное животное так и не сумело принять устойчивое положение, повалилось на бок, а затем рухнуло в расщелину с отвесными стенками. Вожак издал клич, и пока соплеменники забрасывали мохнатую жертву копьями и камнями, перелез на ту сторону расщелины. Раненая самка, грозно ревя, пыталась развернуться в сторону реки. Когда я добрался до оврага, у соплеменников закончились копья. Мамонтиха стала похожа на гигантского дикобраза.

– Как ноги? – поинтересовался Ан, ухватившись за мое копье. – Для копья нужны сильные ноги.

– Нормально. Расходился.

– А руки? – Ан не скрывал своего намерения отобрать у меня оружие.

– Болят… – сдался я и опустил руки с припухшими кистями.

Вдохновленная дурным примером Ана, лупоглазая девица отняла копье у собственной матери и начала спускаться ближе к расщелине.

– У такой жирной туши позвоночник не пробьешь…

– А я попробую! – усмехнулся Ан и пошел мелкими шагами к расщелине, хватаясь за редкие полярные кустики.

Вслед за безбашенной дочерью не смело продвигалась мамаша, а за ней и я на не гнущихся ногах. Девица метнула копье и поскользнулась. Она начала скатываться к разъяренному израненному животному, цепляясь за тонкие былинки. Мать бросилась спасать дочь, чудом задержав ее сползание на несколько мгновений. Ан успел протянуть девчонке мое копье. И мы оба с ним присели на корточки, цепляясь свободной рукой за трещины в обледеневшем меловом склоне. Я даже ухватил зубами горькую веточку чахлого кустика. Мы замерли на месте, но тут истеричный визг перекрыл стенания мастодонта. Я выплюнул перекушенную ветку и с болью вывернул шею. Мать повисла на самом краю склона, вцепившись в обломанный куст. Ее лицо побагровело, вспученные глаза помутнели, разверзнутая на пол лица пасть онемела от болевого шока. Визжала дочь, видевшая, как маму придавило ушастое чудовище. Мы все растерялись, но на высоком противоположном краю расщелины появился бывалый вожак. Он поднял над головой крупный камень и сбросил его заостренной гранью в круп мамонта. Камень противно чавкнул, пробив толстую шкуру зверя и выплеснул из него темную липкую кровь.

***

Густая кровь залила мне лицо, погрузив во тьму. Вслед за светом пропал вой раненного зверя, потом завывание ветра и даже сам вездесущий холод. В ноющем животе все еще крутилась ледяная паника, а сверху неожиданно проявился яркий свет. Я зажмурился. От тоски или от страха…

– Какого хрена!

Я вдруг услышал чуть скрипучий и чуть медлительный голос Антона. Даже искреннее возмущение не изменило его манеру говорить. Он тронул меня за плечо:

– Снимай шлем!

Я открыл глаза. Перед носом маячила бордовая надпись в кровавых подтеках: «game over».

– У вас какие-то претензии?

Перед Антоном со шлемом в руке стоял наш бывший вожак, а теперь щупленький гид местного музея. Он тужился выпрямить свою чуть горбатую спинку, чтоб хоть немного казаться выше.

– Вы лично уверяли нас, что это полностью отечественная разработка, – напирал на него Антон. – Причем тогда неуместные англицизмы в игре?

– «Охота на мамонта» - это реально разработка нашего музея, а платформу предоставил международный институт! – задиристо возразил гид.

– Ну какой «международный институт» в наше время? – не унимался Антон.

– Вы не представляете, какой институт предоставил нам эту платформу! – Гид для пущей значимости поднял руку вверх и потыкал пальцем в потолок.

«Это надолго…» – подумал я, зная замашки своего друга, но резкий девичий крик оборвал спор.

Девица сняла шлем со своей матери. Я поначалу не понял причину истерики: рот мамаши был плотно закрыт, лицо совсем не бордовое, а бледное… но глаза! Выпученные, застывшие мутные зрачки!

– Папа! Звони! – Девица трясла мать за плечи. – Звони!

Ее отец нервно, трясущимися руками пытался справиться со смартфоном. В зал вбежали работники музея, быстро собрали шлемы и вынесли их прочь. С группой остался только местный начальник. Такой классический: в расстегнутом костюме и животиком через ремень. Он внимательно посмотрел на мутноглазую посетительницу и громко обратился к группе:

– Все посмотрели на монитор!

Его призыв мне показался излишним: на всех четырех стенах небольшого зала висели широкие мониторы. Однако начальник был настойчив и резко развернул девицу к мигающему экрану…

Мои ноги свели судороги, тело источало жар. Со взмокшей головы стекали капли пота. Я осмотрел зал, вся группа была в таком же состоянии. Раскрасневшийся от нелюбимой духоты, Антон протирал влажной салфеткой, воспаленный глаз.

– Что это было? – спросил он, меняя салфетку и глаз.

– Не знаю. Зарядку делали…

Я посмотрел на измученную группу добровольных охотников. Казалось, что по нам оттоптались мамонты. Повезло, что это были виртуальные чудовища.

– Руки болят. – продолжил я свои стенания. – В речку бы, охладиться бы.

– Поехали на пригорок. Там ветерок.

В сорок лет нас обоих ткнул бес в ребро, но в разные кости. Антон увлекся походами в горы, а я - подводной охотой. Собственно, мы ехали отдыхать на Волгу и Ахтубу, но с обязательным посещением попутных горок. Объехав по колдобинам загороженную местными жителями улицу, мы свернули на козью тропу вдоль расщелины.

– В Костенках, как и в Венеции, не любят туристов.

Антон не ответил. К Венеции, как и к другим тамошним городам, он был равнодушен, к тому же дорога прижалась к самому краю расщелины.

– Не в этой ли яме мы мамонтиху били?

– Расщелина похожа, но не она. У той пригорка не было, – возразил Антон и резко остановил автомобиль у шлагбаума. – Дальше пешком.

Естественно, в болотистой Венеции такого не увидишь: обширная степь, по которой когда-то паслись мамонты, обрывалась к Дону. Меловые склоны широким фронтом сползали к реке, где-то полого, а местами очень круто. Дон темной змейкой петлял вдалеке, а за ним до самого горизонта стелилась зеленая скатерть поймы.

– Не зря приехали! – восхищался просторами Антон.

– Не зря, – согласился я. – Раньше думал, что первобытные охотники с этого пригорка высматривали мамонтов в пойме, а потом шли их убивать.

– Может, так и было.

– Как ты убьешь такого монстра на ровной степи? А потом как эту тушу тащить сюда?

– А я не понимал, зачем они жилища строили из костей и глины. Трудно в наших лесах осознать, что у людей простая палка была сокровищем.

– Зато какие виды им были доступны!

Мы замолчали, впитывая в себя волшебный пейзаж. Сзади, со стороны верхних степей, в Костенки въезжал черный кроссовер.

– Власти меняются, а повадки – нет! – я посмотрел в непонимающие глаза друга и пояснил. – Черные волги поменяли на черные джипы.

– Да, начальство пожаловало, – согласился Антон. – Надо возвращаться в музей. Может, наши показания девчонкам нужны.

Из машины Антон напрямую прошел в музей, откуда доносился гул разборок и успокаивающие начальственные возгласы, а я подсел на тенистую скамейку за крыльцом к местному сторожу.

– И частенько у вас чп случаются?

– Бывает, – сторож посмотрел на меня профессионально равнодушным взглядом, роясь в карманах. – Куришь?

– Нет, но есть жевачка. – Проявил я неслыханную для себя щедрость. – Эта «охота» и впрямь опасная?

– Не то чтобы, – в раздумье ответил старик, принимая в заскорузлую ладонь мятную подушечку. – Но группы потом зарядку делают, и все обходится. Вот ежели в яму свалиться… И прямо на древние кости…

– Погоди! – прервал я его. – И мы зарядку делали? Точно?

Старик, разжёвывая подушечку, внимательно посмотрел на непонятливого собеседника бесцветными, почти прозрачными зрачками.

– Так я ж и толкую, что после зарядки мозги у клиентов перегружаются, и все плохое забывается.

– Мозги перегружаются? – забеспокоился я, почесав голову.

– Не переживай! У вас уже все позади, и жизнь еще наладится.

Я задумался, переваривая информацию старого сторожа. Из музея вернулся Антон. Он прижался к стене рядом с крыльцом, стараясь полностью поместиться в узкой тени.

– Женщине лучше. Физически она никак не пострадала, а за моральный ущерб начальство обещает компенсацию.

Он скосил взгляд в открытое окно у меня над головой. За окном послышались голоса.

– Это кабинет директора, – шепотом подсказал нам сторож.

В кабинете хлопнула дверь, и елейный, заискивающий мужской голос предложил:

– Вот бутерброды с икрой, угощайтесь.

– Опять косячите, Роман Анатольевич!

– Вы так неожиданно… Елена Николаевна. Летом, по жаре, мы мясо не закупаем, – залепетал директор музея.

– Для шашлыков не сезон, – немного примирительно согласилась начальница. – Живете на берегу Дона, а икру предлагаете красную!

У меня громко зажурчало в животе.

– Черная икра водится только у вас, в Москве… зато у нас Хеннесси!

Теперь громко сглотнул Антон.

– Мне еще к губеру вашему ехать.

– Да он ничего не почувствует, а коньяк у него жесткий, не для таких очаровательных дам.

– Льстец, – оборвала его Елена Николаевна и обратилась к сопровождавшему ее мужчине. – Давай по маленькой, Борис.

После третьей рюмки бутерброды закончились.

– Секундочку! Я сейчас что-нибудь организую! – на комариных нотах пропищал директор.

– Не мельтешите! Снова напортачите! – Начальница с треском хлопнула дверью кабинета.

Она вышла на крыльцо и подозвала к себе шофера. Вручила ему свой красный пиджак и приняла услужливо протянутую сигарету. Сторожа моментом сдуло со скамейки. Антон тут же примостился на его место. На крыльцо вышли оба ее собеседника: один лысеющий, красномордый директор в жарком костюме, а второй молодой, бледнолицый фраер в широкой легкой футболке. Молодой элегантным жестом поднес начальнице зажигалку. Она с наслаждением прикурила сигарету и долгим, задумчивым взглядом посмотрела сквозь нас. Помятое служебными заботами и интригами, припухшее лицо оживляли большие светло-серые глаза в бахроме густых длинных ресниц.

– Ладно, – решилась она, – спекулятивную наценку на аттракцион оставляйте.

– Пипл хавает, – аргументировал ее решение Борис.

– Хавает, – поддакнул мордастый директор.

Елена Николаевна сморщилась от ненужных реплик, обезобразив свое еще симпатичное лицо, но спокойно продолжила:

– Там, – она ткнула дымящейся сигаретой в крышу крыльца. – Сменили приоритеты. Теперь им нужна не массовость, а качество клиентов.

– Я загрузил новый тестовый блок. Теперь наша нейросеть сама будет отбирать клиентов, но вы продолжайте фиксировать всех участников охоты. – Борис развернулся к начальнице. – Мне бы премию для моих программистов.

Елена Николаевна затянулась и выпустила дым ему в лицо:

– Вы целый день всей своей вонючей бандой сидели у меня в кабинете, глушили кофе с непонятными присадками и ржали со своей «Клариссой». За что премию?

– Мы не ржали, а программировали вместе с хроменькой «Клариссой» молодую и строптивую «Кассандру». И с огромным удовольствием занимались бы этим в любом другом офисе, но доступ к ней только в вашем кабинете.

– Вас к такой… – начальница икнула, – без присмотра…

Чувствовалось, что на жаре Елена Николаевна все труднее подбирает слова.

– Вас к «Кассандре» близко подпускать нельзя! Значит, Роман… Анатольевич: из полученных с каждого клиента тридцати серебряников оплатите компенсацию пострадавшей и премию этим смешливым программистам.

– И мне бы компенсацию! – тихо простонал я, наблюдая, как начальство спустилось с крыльца.

Елена Николаевна, услышав мои стенания, резко развернулась к нам, грешным.

– У вас есть претензии?

– Диабет, полинейропатия, гипертония…

– Мы здесь причем?

– Почему ваша «Кассандра» все это «богатство» в симуляцию впихнула? Я даже дротик метнуть не успел… а свои тридцать серебряников к тарифу доплатил!

– Слышал, Борис? Устрани!

Начальница ткнула в меня пальцем, и мои ноги вросли в землю.

– Роман, – продолжила она. – премию моим хохмочам выплатишь после доработки программы.

– Пронесло… – прошептал я, наблюдая, как мадам резво нырнула в казенный автомобиль с кондиционером.

– «Кассандра»! – Антон вытер вспотевший лоб. – Пытался я получить к ней доступ!

– А доступ, оказывается, только в кабинетах высокого начальства! – не без ехидства вставил я.

– Ладно, поехали! – Антон встал со скамейки, до которой добралось жгучее Солнце. – А чиновница на твою жену похожа.

– Со спины очень, – согласился я. – Мелкая, блондинистая… и ямочки на локтях. А мордочка, хоть и молодая, но уже потертая карьерой.

– Молодая… а уже с губерами коньяки распивает, – осуждающе проворчал Антон.

– Кстати, жене подарили портрет, нарисованный нейросетью. Так вот он как раз больше похож на эту Елену Николаевну. Только личико на портрете гладенькое.

Мы сели в автомобиль и с нетерпением стали ждать, когда кондиционер охладит салон.

– Все равно ощущения не те… Я про охоту.

Антон согласно кивнул, прислушиваясь к звуку мотора, потом рассмеялся:

– Как в анекдоте про Матроскина: «Не правильно, дядя Федор, презерватив надеваешь! Для лучших ощущений надо одевать пупырышками во внутрь!»

– Лечебные кошки… – я вспомнил свою недавнюю мечту. – Хорошо бы нейросети придумали устройство, которое принимало бы наши болезни на себя.

– Ага, жрать всякую дрянь кастрюлями, безобразничать с Дорианом Грэем, а страдать за вас будет нечто маслом нарисованное в рамке?

– Портрет Дориана – сказка, а я про реальную науку.

– Если реально, то поехали на Ахтубу лечить твои болячки, – Антон включил передачу.

Глава 2. Ахтуба.

Раздосадованный, я возвращался из реки к машине по широкому пляжу. Песок скрипел под ногами, как снег в мамонтовой тундре. К носкам цеплялись колючие семена-ежики дурнишника. Я дотерпел до самого лагеря под тремя старыми тополями, бросил на траву ласты, разрядил в ближайший ствол ружье и только потом начал отдирать от носков въедливые колючки. Антон вылез из машины, поправил очки и удивленно спросил:

– Рыба-то где?

– В речке, – буркнул я, снимая костюм и ежась от порывов прохладного ветра. – Видишь, погода меняется.

– Да, прохладно! Приятно! Но жрать хочется! Я на рыбу рассчитывал. – Антон широко развел руки. – Вот на такую знаменитую ахтубинскую рыбу.

– Опоздал ты со своими запросами лет так на сорок… И всю дорогу: «Жрать, жрать!». Поехали в магазин.

– Сам удивляюсь: годами на диетах сидел, а тут просто жор напал! – Посохов взглянул на далекий ахтубинский обрыв, за которым пряталось село. – Пешком схожу. Заодно потренируюсь, а то и впрямь жиром заплыву.

– Там, за грейдером, бывшие пруды рыбхоза. Цапель разных уйма! Сфотографируй.

Антон вернулся на закате крайне удрученный: не смог забраться на простенький косогор.

– Высота детская, а у меня и голова кружилась, и мандраж…

– Продукты?

– Да я и купил мало, и почти все съел.

– Тогда бери маску и ласты, пойдем охотиться. Мне трудно нырять на рабочую глубину, может, у тебя получится.

С нырянием у Антона получилось еще хуже, чем с походом в село, но я сумел добыть три карасика, от которых к утру не осталось даже косточек. С наступлением холодного рассвета мы обнаружили, что оба простудились после ночных бултыханий в речной воде. Пришлось срочно возвращаться в бывший родной мне город и снять посуточно однокомнатную квартиру в обшарпанном доме. Ночлежка встретила специфической смесью запахов с явным доминированием тухло-кислой компоненты. Я сморщился и позавидовал Антону с наглухо заложенным носом.

– Значит, у нас не ковид, – сделал он очевидный вывод и понес пакет с продуктами на вонючую кухню.

Плотно набив желудки под пессимистично-утешительные новости из телевизора, мы повалились отсыпаться. Я на расшатанную кровать, он на холмистый диван.

– Как тебе? – спросил я, пытаясь устроиться на промятом матрасе.

– А какой самый мягкий грунт для ночевки в походе? – ответил он вопросом на вопрос.

– Песок?

– Нет. Средняя по размеру галька, а песок - одно из самых твердых… – прогундосил Антон и тут же отключился.

Спалось тяжело. Я часто просыпался от храпа разболевшегося друга, щупал его горячий лоб, а потом сам проваливался в болезненный сон. Оказалось, что самое неудобное ложе - это матрас, набитый шишками, когда у тебя температура. Где-то среди ночи проснулся сходить в туалет и еще во сне почувствовал мерзко-сладкий запах. Почти наощупь добрался до ванной комнаты и включил тусклую лампочку… У самой стены, под трубой, висело тело… Вздутое тело висельника источало смрад, заглушавший все остальные запахи квартиры. Спотыкаясь, я бросился к спящему Антону, пытаясь растолкать его. Безжалостно сильно тряс товарища за плечо… и проснулся весь в поту. В ванной горел свет. Хотелось в туалет, но запах! И я опять провалился в сон.

Очнулся на рассвете. Свет в ванной по-прежнему горел, но жуткого трупного запаха не было. Приложил руку Антону на лоб. От прикосновения он проснулся и резко встал на ноги.

– Как ты?

– Лучше, – ответил Посохов, с усилием раскрыв глаза.

Спросонку сунулся на кухню, но потом резко заскочил в ванную. Я замер, осматривая в утреннем свете нехорошую квартиру, и вздрогнул от резкого рыка унитаза.

– Купаться будешь? – спросил у взъерошенного и хорошо пропотевшего ночью друга.

– Моются те, кому лень чесаться, – привычно ответил он альпинистской присказкой.

Я со страхом заглянул в ванную. Запаха не было и, естественно, трупа тоже.

– Давай съедем с этой жуткой квартиры! Лучше племянницу навестим. Гостинцы передадим, а она нас борщом накормит! Ты бы знал, какой она борщ готовит!

– Обязательно узнаю, но не на рассвете же к ней заваливаться. Готовит она в лучшем случае к обеду. У нас времени еще пол дня. – Антон посмотрел на мой затравленный вид и предложил: –Позавтракаем курочкой, чуть поваляемся, потом доедим оставшиеся продукты и свалим к твоей племяннице на борщ.

Перспектива вкушать еду в этой тухлой обстановке меня не обрадовала. Я посмотрел на его усохшее от прошлых голодовок лицо с глубокими вертикальными морщинами и вдруг поразился:

– Ты беспрестанно жрешь все последние дни, а мордочка как была скукоженная, так и осталась! И не хочу я в этой мрачной квартире торчать.

– Ты иди отлей. – Антон заметил, что я переминался с ноги на ногу, но заходить в ванную не хотел. – Ты ныряешь по ночам в коряги, а в туалет боишься зайти?

– Это у меня наследственное от внучки. Она тоже боится пустых комнат в собственной квартире. Я собрался с духом и переступил порог.

– Если ты такой трусишка, как ты рыбу добывал под водой?

– Хитростью и зрением. У меня очень широкое зрение: практически за ушами вижу.

– Да и ешь так, что за ушами трещит. Давай быстрее мой руки. Я курочку разогрел в микроволновке.

В густой смеси запахов съемной хаты невозможно было оценить свежесть копченой курицы. Да мы и не стали заморачиваться. Собрав кости в пакет для деревенских собак, дружно отправились гуськом мыть руки. Я без сомнений решительно вошел в ванную первым. Антон стоял на пороге. Вымыв руки, я внимательно осмотрел свое измученное болезнью лицо: широкие, почти азиатские скулы, крупные мешки под глазами и никаких следов упитанности.

– Ну что застрял? Давно себя не разглядывал? – поторопил меня Антон.

– Давно. Даже как-то непривычно, будто смотрю из чужой глубины на себя.

Я повернулся в пол-оборота к другу, но краем взгляда заметил, что отражение в зеркале осталось на месте. Думал, померещилось, но тут я увидел глаза Посохова… Он вдруг резко метнулся к выходу из квартиры. Мурашки побежали по моим онемевшим и обездвиженным от первобытного ужаса ногам. Промелькнула мысль: «И это он меня трусишкой называл!».

Но Антон вернулся. В руках он крепко сжимал подводное ружье с прикрученным к нему фонарем.

– Отойди, я посмотрю!

Мы пыхтели вокруг старого, заляпанного зеркала, просветив его со всех сторон. Ничего примечательного. Углы потемнели от сырости и… все.

– А давай теперь ты внимательно посмотришь на себя.

– Ну…

– Чувствуешь взгляд, как бы изнутри?

– Да.

– Так, повернись… медленно…

Теперь я метнулся к выходу, к нашим сумкам, и вернулся в ванную комнату с длинным заряженным ружьем.

– Стой! – возопил Антон. – Ты меня пригвоздишь к этому злосчастному зеркалу. Поехали отсюда.

– Продукты бросим здесь?

– В машине доедим.

***

Оксанку я знал с пупенку. В детстве у нее были распахнутые сине-серые глаза. Такие глазища ищут режиссеры для своих фильмов. Но откуда возьмутся режиссеры в ахтубинских деревнях? Потом она вышла замуж, родила Илью, затем Василису и превратилась в плотную, энергичную женщину. Эмоциональную, а иногда суматошную. С годами разрез глаз стал хитровато-лисий, как потом оказалось, очень модным. Увидев меня во дворе, она кинулась обниматься, несмотря на мои предупреждения об инфекции:

– Дядя Олег! Наконец-то!

– Привет, Оксанка! Ты подальше от нас. Мы болеем.

Я оглянулся на Антона, который смущенно топтался у калитки.

– Это Антон Посохов, – представил я его. – Друг юности и, к сожалению, старости.

– Ну почему?! – возмутился Антон, подтягивая живот и выправляя спину.

– Где Лешка и дети? – спросил я, прерывая его долгие и аргументированные рассуждения о том, что он еще крутой перец.

– Ребята завтра из лагеря возвращаются, – она громко и немного обреченно вздохнула. – Учеба! А Лешка в командировке. Давайте я вас борщом накормлю. Голодные, небось.

– Очень, – ответили мы оба разом.

Утренний, чуть настоявшийся борщ был бесподобен. Прав был тот музейный сторож: жизнь налаживается!

– У нас тут на поселке свадьба недавно была, так мы кабанчика прирезали. Мясо подруге отдала, а кости на борщи оставила.

– Мы тоже костей привезли для собачек. Куриные им можно?

– Этим все можно, – махнула она рукой.

Оксанка крутилась на кухне, беспрестанно предлагая нам деревенские разносолы. Потом со словами: «Совсем забыла» – полезла в подвал.

– Можно мне еще борща? – Антон взял в руки опустошенную глубокую миску.

– Оксан, а Лешка когда вернется? – громко спросил я.

– Ночью, – глухо ответила она из подвала.

– Тогда оставь борщ в покое, – остановил я порыв Антона. – Мы и так здесь сожрали все, что увидели. Лешка огромный, как грызли. Ему пол кастрюли борща на один зубок.

– На Камчатке медведи больше хваленых грызли, – обиделся Антон.

– Вы о чем? – Оксанка поставила на стол запыленную трехлитровую банку с абрикосовым вареньем.

– Антон тут о Камчатке вспомнил.

– На рыбалку ездили? Лешка так мечтает красную рыбу половить… с икрой.

– Нет, он на вулкан хотел там залезть, а погода не позволила.

– Инструктора не разрешили, – уточнил Антон.

– И правильно! Та группа, которая прилетела их сменить, пошла, и туристы погибли.

– Ужас! Я что-то помню в новостях.

Оксанка наложила варенье в большую миску с горкой, разлила всем чай и поставила пряники на стол. Села напротив и вопросительно посмотрела на меня.

– Мне это нельзя есть, – сказал я, глядя в замечательные глаза племянницы в упор.

Но вдруг ее взгляд потемнел, голубые зрачки вдавились в лисий разрез:

– Дядя Олег! Что с вами?! – истерично выкрикнула она.

– Диабет, гипертония и полинейропатия… – завел я свою нудную шарманку о болячках.

– Нет! У вас что-то с глазами! Оттуда что-то смотрит!

Она вскочила, едва не перевернув стол. Посохов чуть не подавился полной ложкой с вареньем.

– Там что-то есть! – почти истерила она.

– Спокойно! – я попытался остановить неожиданный психоз. – Это моя голова! Что там может быть?

– Вообще-то в голове очень много чего может быть, – обескураженный Посохов облизывал ложку из-под варенья. – Голова - предмет темный. Исследованию не подлежит. Классика.

– Исследование! – меня пронзила мысль.

Я прошел мимо притихшей Оксанки в ванную. Посмотрел на свое отражение и чуть отвернулся, а противное отражение не шелохнулось!

– Дело не в зеркале! – крикнул я. – Оксана, посмотри Антону в глаза.

По ее рыданиям я понял: посмотрела.

***

– А ты что-нибудь видишь в моих глазах? – Антон притормозил автомобиль на обочине.

Я внимательно осмотрел его худощавое лицо с вертикальными складками морщин.

– Вижу, что твой хронический конъюнктивит пропал. А еще вижу, что жрешь ты как не в себя, а мордяха так усохшая и осталась.

– Сам удивляюсь! И живот не растет. Что делать будем?

– К Доктору поедем. Я, правда, его сто лет не видел, но…

Доктор - это не только прозвище моего старинного приятеля, но он реально работал травматологом. Мы начинали с ним нырять, когда он был еще студентом. В те времена можно было опустить голову в реку и увидеть стаю рыб. Больших. Потом он стал врачом, увлекся не только подводной, но и другими видами охоты. Закупил себе арбалеты и охотничьи ружья. Я по молодости рыбу стрелял без особого сожаления, а вот животных не мог. Доктор такой щепетильностью не обладал. Бил все, что движется. А ехать к нему я решил из-за его взгляда, в прямом смысле. Его нос с ярко выраженной горбинкой разделял два серых зрачка. Каждый из них жил немного обособленной жизнью, но вместе они формировали обеспокоенный, мутноватый взгляд, похожий на мой утренний в зеркале.

С Доктором мы пересеклись в маленькой кафешке с тихой, не навязчивой музыкой. Он долго молча попивал пиво с чесночными гренками, разглядывая мое лицо:

– Постарел в Москве-то. Говорил тебе: «Оставайся».

– Тут депрессивный регион. С работой плохо, – включил я старую отмазку.

– Ну да… а с головой теперь хорошо? Нырять теперь не можешь?

Я согласно кивнул:

– Но это не Москва… Хотя диабет, может, и столица усугубила.

– Все неприятности начинаются в Москве. Привезли нам как-то синтетическую реальность. Шлем на голову одеваешь и охотишься в разных позах. Мужики валом на эту петрушку шли. И охотники, и простые… Забавно было, а потом начался сезон, и начались проблемы.

– Со зрением? – заинтересованно спросил молчавший до этого Антон.

– С психикой, – посмотрел на него своим странным взглядом Доктор. – Настоящих животных убивать разучились, даже матерые охотники.

– Даже ты?

– Даже я, – повернул ко мне свой библейский нос Доктор. – Представляешь: закупаешь снаряжение, едешь в тьму-таракань на казахскую границу, а с стрельнуть плюгавого сайгака не можешь! На курок нажать не можешь! Охотники кто в бешенстве, кто в истерике! Но не все. Деревенские шмаляют живность направо и налево! Начали разбираться: они в эту синтетическую охоту не играли!

– А за мамонтами с копьями бегали?

– Бегали, – отмахнулся Доктор. – Им-то всем забава, а мне людей резать… живых!

– И?

– Да что людей, я собак оперировать не мог!

– А собаки тебе зачем?

– За них платят больше, чем за людей. Помню, одну привезли… под машину попала, так я ее практически заново собрал. Потом машину себе обновил. Чуть с ума не сошел…

Мы с Посоховым переглянулись.

– Ни поработать, ни отдохнуть, – продолжил свою мысль Доктор.

– У него отдых либо с ружьем, либо с арбалетом, – пояснил я.

– С подводными?

– И с обычными тоже. И как ты выкрутился?

Доктор допил пиво, похрустел последней гренкой. Внимательно изучил лицо Антона и с паузой ответил на мой вопрос:

– Да никак. Приехали деятели с Москвы, надели всем шлемы… Я говорю: все беды оттуда!

– Ну? – попытался сбить его с любимой волны.

– Работаем. Зимой привезли обмороженного бомжа, так я ему все лишнее обрезал, чтоб не мучался.

– А охота? – спросил я, внутренне содрогнувшись от ледяного спокойствия собеседника.

– Какая теперь охота? Рыбы нет. Зверья и подавно. Разве что сайгаки у Казахстана, – Доктор встал из-за стола, собираясь уходить. – Как я понял: вы жрете как не в себя? Нырять и по скалам карабкаться не можете? Гипоксия?

– Да, недостаток кислорода в крови. Задыхаемся, – пояснил Антон.

– Тогда вам в Москву надо. Что-то они с нашими мозгами делают… Порчу наводят этими шлемами и телевизорами.

– А телевизоры? Это он пропаганду имеет ввиду? – Антон провожал взглядом моего приятеля.

– Брат старший у него в Харькове был…

– Не тебе его жалеть. Про своих что-то знаешь?

– Да я как-то и до войны особо не роднился. Старшее поколение ушло, а с мелкими двоюродными не в контакте, – удрученно вздохнул я. – У многих там родственники. Вон, жена у меня сибирячка, а у нее в Харькове тоже родня... была.

– Давай закроем эту тему и подумаем о себе. Чем займемся?

– Купаться холодно и нырять тем более не сможем, хотя я чувствую себя вполне здоровым. Поехали в Костенки разбираться.

***

По пути в Костенки решили заночевать на Хопре. Проехали от трассы по грунтовке километра три мимо турбаз и уперлись в жуткий самострой на берегу реки. В прибрежных кустах притаились полусгнившие будки из строительного мусора. Чуть дальше стояли сараи на сваях. У некоторых были двери с замками. И самое удивительное, там дымились мангалы и суетились люди.

В закатных лучах солнца, у самой реки, мы поставили палатку и собрали дрова для костра. Сам Хопер бодро струился между лесистых берегов. По неширокой, закоряженной реке регулярно проносились моторки. Несомненно, это были местные рыбаки, которые хорошо знали коварное речное русло. В небе регулярно надрывались боевые самолеты, набирая высоту. Мы сидели на пеньках и смотрели на костер в ожидании углей. Сумрак жался вокруг и холодил спины.

– Они тоже любуются костром?

Антон как-то неопределенно крякнул в ответ. На трассе мы не говорили на злополучную тему. Опасались. Антон следил за дорогой, я следил за Антоном.

– Не стоит нагнетать. Может, это просто база данных.

– На кой в наши мозги засовывать какие-либо данные? И причем зеркала?

– Зеркала… – задумался Антон. – У меня до сих пор ощущение, что кто-то смотрит изнутри на меня.

– Тоже самое. Кто-то сторонний смотрел на мое отражение в зеркале. Оксанка так и говорила: «Из вас что-то смотрит».

– Может, эта «Кассандра» в нас свою информационную личинку отложила? Размножается?

Я пожал плечами:

– К жене тебе пора возвращаться.

– К жене нельзя. Она помешана на диетах и голодовках. А мы едим как не в себя.

– Да уж, кормим эту тварь. Оксанка ее не на шутку испугалась.

– Как она вообще ее рассмотрела?

– Ведьма. Она мне племянница по жене, а у них в роду почитай все ведьмы.

– И жена?

– Белая, пушистая, но тоже ведьма. Это не ругательство. Есть женщины, которые могут чувствовать неосязаемое.

– Помню: фрейлина Головина мужа своего покойного осязала, и теперь на сносях.

– Не зря тебя жена голодать заставляла! Мыслишки все в одну сторону.

– Есть и хорошая сторона нашей ситуации.

– Какая?

– Воспаление глаз прошло, и серьезная простуда пролечилась за считанные часы.

– И здоровья столько, что на баб потянуло, – подзадорил я друга.

– Только в горы с таким привеском нельзя, – взгрустнул Антон.

Глава 3. Разборки.

В Костенках, несмотря на старания еще яркого Солнца, по улицам гоняли пыль резкие холодные порывы ветра.

– Обидно. Лето только закончилось, а уже такой холод, – я открыл багажник и надел легкую курточку.

– Не переживай! Будет еще тепло на нашей улице. И бабье лето, и даже бабья осень.

– А ты откуда знаешь? Догадался?

– Мы оба знаем, что декабрь будет теплый и без снега, а в январе… – Антон посмотрел на белесые тучки, захлопывая дверь машины.

– Точно. Северный полярный вихрь разрушится, и снегопады на Москву обрушатся с морозами… И в феврале тоже. Лопаты надо заранее купить.

– Откуда у нас такой долгоиграющий прогноз? – удивился своим метеорологическим знаниям о будущей погоде Антон. – Это настораживает.

Я расстегнул свою сумку, из двух подводных ружей выбрал короткое для мутной воды и пристроил его под курточкой.

– Ты с ним аккуратней.

– Так оно не заряжено.

Мы напрямик прошли в кабинет директора мимо кассы и толпы посетителей. Худой гид, бывший вожак племени, проводил нас встревоженным взглядом. Красномордый крупный директор натужно встал из-за стола и с места в карьер начал визжать на нас:

– Вы кто такие? Немедленно покиньте мой кабинет!

Он потянулся рукой к телефону. Антон крепко прихватил его руку и злобно наехал на толстяка:

– Смотри мне в глаза! Ничего не заметил? А люди замечают. Ты что нам закачал в мозги!

– Это безобразие! – заверещал директор, пытаясь вырвать свою руку из цепкой хватки альпиниста. – Катя!

Я обошел широкий директорский стол и ткнул его хозяину ствол незаряженного ружья в спину.

– Ты, гнида! У меня в мозгах твое чудовище сидит! И я за его действия отвечать не буду!

– Граждане! Это не я! Я здесь совсем ни при чем!

– А кто причем? Где эта Елена Николаевна?

– Она в Москве! В Москве! Богом клянусь! Пошла на повышение.

Я нажал ружьем ему в спину. Директор уперся в стол и продолжил сговорчивее:

– Здесь остался Борис, ее программист. Он в городе.

– Звони ему! – приказал Антон и отпустил покрасневшую руку директора. – Громкую!

Программист ответил не сразу. Роман Анатольевич сбивчиво озвучил наши претензии. Борис чем-то пошуршал у своего телефона, потом обратился к нам:

– Вы чего хотите? Денежной компенсации?

– Мы хотим понять, что за дрянь вы нам вкачали, и можно ли от нее избавиться, – грозно заявил Антон, хотя я тему о компенсации не игнорировал бы.

– Это совсем не дрянь… Ладно, выезжаю к вам, только вы не тычьте своей дубинкой Роману Анатольевичу в спину, а то он не доживет до моего приезда.

– Сколько ему ехать? – я пока не стал убирать ружье от спины директора.

– Полчаса максимум, – просипел он.

– А за вами, оказывается, присматривают товарищи, – усмехнулся Антон. – Пейте быстрее свои лекарства, а то лицо багровым стало.

Директор заглотил горсть таблеток, откинулся на кресло и постепенно успокоился:

– Вот ни за что! Понимаете, ни за что на меня такие напасти! Я только посетителей обслуживал! Погружал их в атмосферу ледникового периода! Больше ничего не знал и не делал!

– Мы это уже поняли. Сидите и успокаивайтесь, – Антон подтащил стул и сел так, чтобы видеть входную дверь кабинета и крыльцо на улице.

Борис с монтажником внесли стремянку в кабинет. Программист внимательно посмотрел на директора и мельком на нас. Монтажник открыл потолочный люк и скрылся на чердаке. Борис поднялся на несколько ступеней и свысока обратился к нам:

– Так что вы хотели, старики-разбойники?

– Мы хотели бы понять ситуацию и вернуть наши мозги в состояние до злополучного сеанса, – я решил первым задать вопрос, пока Антон боролся со своим тихим бешенством, реагируя на слово «старики».

– Понять тут практически ничего невозможно, – Борис подал фонарь монтажнику. – Эта история, конечно, и таинственная, и засекреченная, но главное – бестолковая! То в пожарном порядке разрабатываем программное обеспечение и разворачиваем комплексы под нее: срочно охватить широкие массы: сначала охотники… нет, лучше посетители музеев. То вводим жесткий отбор для клиентов. А вот теперь сворачиваем аппаратуру.

– И у меня? – подал свой голос директор.

– Да, и у вас тоже.

– Мы же столько денег в рекламу вложили: плакаты на трассе, телевидение…

– Погодите, – цыкнул на директора Антон. – А люди? Вы что нам вкачали?

– Содержание контента мне не известно. Я обеспечивал работу комплексов аппаратуры, а вами теперь будут заниматься в Москве… Так что прошу покинуть помещение, мы демонтируем оборудование.

– Секретное?

– Очень.

***

За Воронежем уверенно заработал навигатор. Антон с его помощью начал объезжать платные участки.

– Экономишь? – поддел я его.

– Не хочу лишний раз светиться на камеры.

– Да они и на старой трассе есть. Если кто серьезно обрабатывает данные, то скрыться можно только в глухом лесу.

– Сейчас бы на Алтай… – мечтательно протянул Антон. – Там золотая осень начинается! Такие пейзажи! И глухомань!

– В твоей Смоленской области тоже лесов хватает, – напомнил я ему и вдруг встрепенулся. – Помнишь я книгу написал? Там в прошлое затащили суперкомпьютер и роботов. И эта нежить решила изменить историю человечества. Помнишь?

– Да ты мне все уши прожужжал и глаза намозолил своей «Судьбой в небесах»!

– Ну?

– Ты же на физтехе учился. Ну какие в средневековье суперкомпьютеры?

– Вот они и дождались своего часа… И необязательно из средневековья.

– А зеркала?

Эти зеркала мне самому покоя не давали. Как это можно сделать? И зачем?

– Как говорил Груздев, в смысле Юрский: «Вы же наповал бьете меня этим вопросом, Шарапов. Но при желании можно ответить и на него».

Дальше ехали молча. Не хотелось случайной эмоцией спровоцировать чудовище в голове. На одной из остановок я попытался смотреться в зеркала заднего вида. Эффекта не зафиксировал.

После Оки навигатор повел нас в сторону от платной трассы. Антон, недовольно бурча, следовал по предложенному маршруту.

– В чем сомнения? Дорога почти пустая.

– Не такая уж пустая, – возразил Посохов, притормаживая.

Впереди стояли две машины автоинспекторов. Прыткий лейтенант энергично замотал жезлом, выскочив на бетонную дорогу. Антон резко затормозил, опасаясь сбить безбашенного юнца. К нам же подошел солидный капитан, представился, затем покрутил в руках предоставленные права и немного сочувственно спросил:

– Нарушаем, Антон Владимирович?

– Никак нет, товарищ капитан, – по-военному ответил Антон.

– У нас там камера, – Капитан махнул рукой нам за спину. – Пойдемте, посмотрим запись.

Антон с недовольным кряхтением вылез наружу и поплелся за гаишником. Солнце припекало. В Москву возвращалась уже привычная сентябрьская жара. Я тоже вылез из машины. Лейтенант, безрассудно остановивший нас, продолжал стоять на бетонке, присматривая за дорогой. Я заглянул в зеркало, но эффект опять не проявился, потом осмотрелся, прикидывая, куда спрятаться от беспощадного не по сезону светила, и… отключился.

***

Первое, что я почувствовал – запах подвала. Слабый запах сырого бетона с плесенью перекрывала вонь крыс и специфическое амбре людей. Потом, осознав, что на голове у меня мешок, а руки и ноги крепко привязаны, я продолжил принюхиваться к обстановке. Почувствовал душок Антона, который уже пару дней не мылся и, вероятно, теперь не мог почесаться. Но больше всего насторожил запах железа и смазки. Люди в подвале были вооружены. Когда запахло нашатырем, с меня сорвали мешок. Какой-то амбал в форме спецназа и в полумаске на лице, взглянув мне в глаза, прогудел в рацию:

– Пришли в себя. – И швырнул ватку в крысиный угол.

– Принято, – скрипнула в ответ рация. – Доктор на подходе. По приезде отработает.

В подвале были еще четверо спецназовцев. Трое молча сидели на табуретах в разных углах тесного помещения, а четвертый у стола собирал свой автомат с толстым дулом. Амбал снял мешок с головы Антона. Распухший, покрасневший нос подсказал, что с ним у похитителей получилось не так гладко, как со мной. Потом амбал взял со стола два светильника и установил их напротив, направив яркий свет нам в лицо. Окружающий бетонный склеп потух и затих. Остались только жгуче-яркие лампы. Тягучее ожидание прервал панический крик из рации:

– У нас гости! Объект не сдавать! На крайняк ликвидировать!

Потом послышался выстрел, возня и стоны. Бесконечная тишина затопила подвал. Стали слышны писки крыс в норах, прогрызенных в бетонной стене. Спецназовцы стояли на изготовку, не шелохнувшись. Наконец металлическая, но хлипкая дверь гулко задрожала под ударами снаружи. Я повернулся к Антону, с трудом сконцентрировал почти ослепший взгляд на его раскрасневшемся, как отборная картофелина, носу, затем посмотрел ему в глаза. Не сговариваясь, мы разинули на всю ширь пасти и разом сильно взвизгнули на грани ультразвука…