Вы читаете книгу «Мои сложные любовные истории» онлайн

Глава 1

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно

«Мой первый парень Сева»

Мне было пять.

Это, наверное, самая смешная и самая трогательная история из всех. Потому что в пять лет любовь — это когда мальчик поделился яблоком или не дёргал за косички, а наоборот — защитил.

Мы ходили с сёстрами на танцы. Такой обычный Дом культуры, пахнущий кулисами и старым деревом, с высокими окнами и строгой тётей-вахтёршей, которая всегда говорила: «Обувь сменную не забыли?» А по коридору эхом разносились звуки музыки то из нашего зала, то из соседнего — туда ходили мальчишки на тхэквондо.

И вот там я впервые увидела Севу.

Он был моего роста, с серьёзными глазами и почему-то всегда с чуть взлохмаченными волосами, будто только что с него слетела шапка. Они ходили с другом Данилом — тот казался мне тогда просто мальчиком, а Сева… Сева был особенным.

Мы встречались в коридоре. Я — в балетках и с пучком на голове (мама старательно зачёсывала, чтобы ни один волосок не торчал). Он — в белом кимоно с поясом, который смешно развязывался, и он его всё время подвязывал.

— Привет, — говорил он, глядя куда-то в сторону.

— Привет, — отвечала я и смотрела на свои балетки.

И мы проходили мимо. Но внутри у меня что-то взрывалось фейерверком. Честное слово!

А потом случилось главное.

Они с Данилом как-то подошли к нам после занятий. Мы с сёстрами ждали маму в фойе, сидели на широком подоконнике и болтали ногами. Мальчишки подошли — такие важные, в своих кимоно, ещё разгорячённые после тренировки.

— Хочешь, покажем приём? — спросил Сева. И посмотрел прямо на меня. Впервые прямо в глаза.

Я закивала. Конечно, хочу!

И они начали показывать. Какие-то захваты, блоки, смешные прыжки. Данил был серьёзный, всё пытался объяснить по правилам, а Сева просто дурачился, но так, чтобы я смеялась. А я смеялась. И чувствовала себя такой важной! Потому что эти мальчишки, которые старше (ну, на полгода), которые занимаются таким серьёзным делом — они пришли к нам. Ко мне.

Мы потом ещё часто встречались в коридоре. Они показывали приёмы, мы крутили пируэты. А однажды…

Однажды Сева принёс мне леденец. Чупа-чупс, большой такой, клубничный. Просто подошёл и сунул в руку. И убежал, даже не обернулся. Я смотрела на этот леденец и думала: «Я, наверное, самая счастливая девочка на свете».

Мы даже держались за руки один раз. Когда всей гурьбой ходили в буфет за пирожками. Он взял меня за руку, чтобы я не потерялась в толпе. Или сделал вид, что чтобы не потерялась. Я до сих пор помню его ладонь — сухую и тёплую.

А потом… Потом был последний день. Мама сказала, что мы переезжаем. В другой район, подальше. И танцы придётся бросить.

Я не плакала. Почему-то нет. Я просто пришла в последний раз, посмотрела на дверь, за которой они тренировались, и мысленно сказала: «Пока, Сева».

Мы не обменялись телефонами (у нас их и не было). Не договорились встретиться. Просто детство кончилось, как кончается лето — вдруг, когда ты ещё не успел нагуляться.

Иногда я думаю: а помнит ли он меня? Того чупа-чупса? Те приёмы в коридоре? Ту девочку в балетках, которая так смущалась, что смотрела в пол?

Наверное, нет. А я помню.

И знаешь, это было самое чистое, что случалось в моей жизни. Любовь без планов, без ожиданий, без «что дальше». Просто леденец в ладошке и тёплая рука в толпе.

Второй вариант знакомства Сева

«Мой первый парень Сева»

Мне было пять.

Это, наверное, самая смешная и самая трогательная история из всех. Потому что в пять лет любовь — это когда мальчик поделился яблоком, не дёргал за косички или просто ждал тебя на скамейке во дворе.

Мы жили в одном дворе. Я, Сева и Даниил. Обычный такой двор-колодец в спальном районе: с качелями, которые скрипели на всю округу, с песочницей, где вечно тусовалась малышня, и с тополями, пух которых каждое лето залетал в открытые окна. Дом был панельный, серый, но для нас он казался огромным, полным тайн и закоулков.

С Севой мы познакомились во дворе. Я точно не помню тот самый первый день — наверное, это было естественно, как то, что летом тепло, а зимой снег. Просто однажды мы уже знали друг друга. Он появлялся во дворе с Даниилом, они вечно что-то обсуждали, махали руками, изображая приёмы, а мы с сёстрами крутились рядом.

Очень быстро мы стали неразлучной троицей. Мы ходили друг к другу в гости — то к ним, то ко мне. У Севы была комната с большим ковром на стене и машинками, которые он расставлял ровными рядами. У Даниила — смешные настольные игры и вечно ворчливый кот. А у меня — куклы и секретики под кроватью. Мы слонялись по улице до темноты, пока мамы не начинали кричать из окон: «Аня, домой!» или «Сева, ужин!».

Мы всё делали вместе. Играли в прятки, в казаки-разбойники, в вышибалы. Сидели на лавочке и травили байки, которые сами же и придумывали. Сева смешно передразнивал учителей, Даниил подкалывал его, а я заливалась смехом так, что начинала икать. Это было наше счастье — просто быть рядом, болтать ногами и чувствовать себя нужными друг другу.

Особенно я запомнила Ивана Купалу. Нам тогда было, наверное, лет по семь. Кто-то из старших ребят во дворе рассказал, что в этот день нужно прыгать через костёр и плести венки. Костёр нам, конечно, не разрешили, но мы нашли длинную палку, положили на два кирпича и делали вид, что это огонь. Прыгали по очереди, держась за руки. А ещё плели венки из одуванчиков и клевера и пускали их в большую лужу, которая после дождя оставалась у подъезда. Сева тогда надел мне венок на голову и сказал: «Ты как принцесса». А Даниил закатил глаза: «Вечно ты со своей романтикой». Но я видела, что ему тоже нравится.

А ещё были дни рождения. Это было святое.

Помню, как Сева подарил мне на какой-то мой день рождения сердечко. Маленькое, прозрачное, с пузырьками внутри. Такие тогда продавали в киосках — кажется, они назывались «пузырьки счастья» или что-то вроде. Я носила его в кармане неделями, доставала и смотрела на свет. Пузырьки переливались, и мне казалось, что это и есть любовь — такая же лёгкая и прозрачная.

А я подарила ему музыкальную открытку. Со словами о любви. Представляешь? Я тогда уже умела писать печатными буквами и вывела что-то вроде: «Сева, ты самый лучший. Я тебя лю». Наверное, «люблю» не поместилось. Он открытку взял, послушал мелодию, хмыкнул и спрятал в карман. А потом, спустя годы, я вспоминала это и думала: надо же, какая я была смелая. В пять-семь лет мы ещё не боимся говорить о любви прямо.

Но были и секреты. Взрослые, недетские.

Однажды Сева позвал меня к себе с загадочным видом: — Хочешь кое-что показать? Только никому не говори. — Хочу.

Мы залезли под одеяло. Он включил фонарик на телефоне (у его родителей была «раскладушка», но он умудрялся где-то её брать) и достал… папин журнал. Там были голые тёти. Мы лежали под одеялом, светили фонариком, рассматривали эти картинки и почему-то хихикали. Нам было и стыдно, и интересно, и казалось, что мы делаем что-то очень взрослое и запретное.

— Это любовь? — шепотом спросила я. — Наверное, — так же шёпотом ответил Сева. — Когда вырастем, тоже так будем.

Мы ещё немного полежали, слушая, как тикают часы на кухне и как мама Севы гремит посудой. Потом я пошла домой и долго думала: значит, любовь — это когда под одеялом и с фонариком? Или когда дарят сердечки с пузырьками?

Наверное, и то, и другое.

А ещё я помню, что Сева никогда меня не ревновал. Хотя было за что. У меня были подружки во дворе — мы то собирались компанией, то разбегались, то секретничали на скамейке, то прыгали в классики. Я могла убежать с ними и пропадать часами, а Сева просто сидел на турнике и делал вид, что ему всё равно. Или уходил к Даниилу играть в приставку. Он никогда не спрашивал: «А где ты была?», «А с кем?», «А почему меня не позвала?». Он просто принимал, что я есть. И что я иногда ухожу, но всегда возвращаюсь к ним — к нему и Даниилу. Наверное, это и есть настоящая дружба. Или настоящая любовь — когда не душишь, а отпускаешь.

А потом случилось то, что случается в детстве, но к чему невозможно подготовиться.

Родители сказали, что мы едем на море. Целое лето! Я была счастлива — море, песок, новые впечатления. Я бегала к Севе хвастаться: — Я на море уезжаю! — Надолго? — спросил он. — На всё лето! Он кивнул, улыбнулся как-то грустно и сказал: — Ну, значит, увидимся, когда вернёшься.

Я уплывала в своё счастливое море, в волны, в медуз, в чебуреки с пляжа. Каждую неделю отправляла ему открытки — «Привет из Анапы!», «Привет из Геленджика!», «Сева, я тут ракушку нашла для тебя!». Мама помогала писать, потому что я ещё путала буквы.

А когда вернулась в конце августа — выбежала во двор с ракушкой в кармане, готовая броситься ему на шею…

Скамейка была пустая. Качели скрипели без дела. На турнике висела чья-то забытая футболка, но не его.

Я подошла к бабушке Севы, которая, как всегда, сидела с газетой. — А где Сева? — спросила я, чувствуя, как внутри холодеет. — Уехали они, детка. Совсем. Квартиру продали, переехали в другой район.

Я не заплакала. Только кивнула. Присела на нашу лавочку и долго смотрела на тополиный пух, который всё ещё кружился, хотя лето кончалось. Ракушка так и осталась в кармане — я её потом маме отдала, сказала: «Выброси». Но она, кажется, не выбросила.

Прошло время. Я уже почти привыкла, что мы втроём — это только я и Даниил. И вдруг, спустя годы, Сева появился снова.

Летний вечер, тёплый, с запахом цветущих лип. Я сидела во дворе одна, читала книжку. Поднимаю голову — стоит. Сева. Выше, взрослее, но с той же улыбкой и вечно взлохмаченными волосами.

— Привет, — сказал он. — Привет, — ответила я, и сердце ушло в пятки.

Он подошёл ближе. Сел рядом на лавочку. Мы помолчали. Потом он взял мою руку — осторожно, будто боялся разбудить — и поцеловал. Прямо как в старых фильмах, как джентльмен. Чмокнул в ладонь и посмотрел на меня.

— Я скучал, — сказал он. — И я, — прошептала я.

Мы проболтали до темноты. Обо всём и ни о чём. Он рассказывал про новый город, про школу, про то, что всё ещё занимается тхэквондо. Я — про танцы, про море, про Даниила, который теперь редко выходил во двор. А потом он ушёл. Просто встал, улыбнулся на прощание и исчез за подъездной дверью бабушкиного дома.

На следующий день я снова вышла во двор. Его не было. И через день не было. И через неделю. Бабушка сказала, что он уехал обратно, в тот самый другой город. Заходил проведать её и заодно… меня.

Это был самый красивый жест в моей жизни. Он приехал через годы, через километры, просто чтобы поцеловать мне руку и сказать, что скучал.

И знаешь, я до сих пор, когда пахнет липами и кружится тополиный пух, вспоминаю тот вечер. И то прозрачное сердечко с пузырьками до сих пор лежит где-то в шкатулке. Пустое уже, пузырьки давно лопнули. А ещё где-то в старой коробке, кажется, лежит та самая ракушка, которую я так и не отдала.

И любовь — осталась.

Та самая, детская, нелепая, под одеялом с журналом, с венком из одуванчиков на голове, с прыжками через воображаемый костёр и с поцелованной рукой. С Севой, который не ревновал, но всё равно ждал. С двором, где всё начиналось и закончилось.

Наверное, это и была самая настоящая любовь. Потому чтов ней не было ни капли фальши. Только мы, тополиный пух и лето, которое длилось вечно.

Часть вторая. Послевкусие детства

После отъезда Севы я долго грустила.

Наверное, никто этого не замечал. Я же не плакала при всех, не жаловалась. Просто выходила во двор, садилась на нашу лавочку и смотрела на турник. Иногда казалось, что сейчас он выйдет из того подъезда, в котором жила его бабушка, и махнёт рукой: «Привет, я вернулся!».

Но он не возвращался.

А жизнь — она же не ждёт, пока ты нагрустишься. Она идёт себе дальше, тащит тебя за собой, и вот ты уже снова бегаешь во дворе, снова хохочешь, снова вляпываешься в приключения.

Лето было жаркое. То самое лето, которое пахнет пылью от асфальта, нагретыми качелями и «Тату» из чьего-то магнитофона.

Мы шатались по улице огромной компанией — ребята из соседних дворов, девчонки, с которыми я раньше только здоровалась, а теперь мы стали почти сёстрами. У кого-то был плеер, у кого-то колонка, и мы слушали «Тату» и «Руки Вверх» до одури. «Я сошла с ума», «Нас не догонят», «Крошка моя» — эти песни стали саундтреком того лета. Мы подпевали, даже не понимая до конца, о чём поём, но чувствуя, что это про нас. Про то, как хочется любить и быть любимыми.

Качели во дворе стали нашим штабом. Мы могли качаться часами — «солнышком», через верх, пока дух захватывало, а потом просто сидеть и болтать, раскачиваясь, глядя на вечернее небо. Кто-то курил за гаражами, кто-то уже пробовал что-то покрепче, но я всё ещё была просто зрителем. Мне хватало компании, смеха, ощущения, что я своя.

А ещё в том дворе, и в соседних, и в подъездах — везде кто-то целовался. Мы тоже целовались. По-детски, неловко, с закрытыми глазами, прижимаясь к стене в подъезде, пока кто-то стоял на шухере. Это было и страшно, и интересно, и казалось таким взрослым. Мальчишки менялись, как в калейдоскопе — сегодня один, завтра другой. Но никто из них не был Севой. И я, кажется, никого по-настоящему не любила. Просто играла во взрослую жизнь.

Однажды мы зависли у Марины. Её родители были на работе, и мы, как стайка воробьёв, рассыпались по комнатам. А потом кто-то нашёл на полке книжечку. Тоненькую, потрёпанную, с яркой обложкой. Камасутра.

Мы сгрудились вокруг, затаили дыхание. Перелистывали страницы, хихикали, закрывали лица руками, но подглядывали сквозь пальцы. Там были такие картинки... нам казалось, что мы открыли какой-то тайный мир, куда детям вход воспрещён, но мы всё равно залезли. Мы тогда мало что понимали, но чувствовали: это про любовь. Про ту самую, взрослую, которая будет у нас потом. Когда-нибудь.

А потом лето кончилось. Как всегда — внезапно, на самом интересном месте.

Первое сентября. Белые банты, гладиолусы, линейка, первый звонок. Я пошла в первый класс.

Помню этот запах — свежей краски в коридорах, новых учебников, хризантем. Первая учительница, строгая, но с добрыми глазами. Парта, за которой я сидела с какой-то девочкой, имени которой уже не вспомню. Мне казалось, что школа — это вход во взрослую жизнь. Что теперь всё будет по-настоящему.

А в октябре у меня родилась сестра.

Маленький комочек в одеяльце, с смешными кулачками и требовательным криком. Я смотрела на неё и не понимала: как так? Я же привыкла быть младшей, а теперь я старшая. Теперь я должна заботиться, помогать, быть примером. Это было странно, но по-своему радостно. Дома пахло детской присыпкой и молоком, мама уставала, папа стал приходить с работы пораньше. А я чувствовала себя такой важной — сестра!

Но жизнь, как назло, любит щёлкать по носу, когда ты расслабляешься.

Это случилось неожиданно. Я даже не сразу поняла, что происходит.

Девочка из соседнего двора. Мы с ней практически не общались, просто иногда пересекались в компании. А тут — напала. С ножом.

Я не люблю вспоминать эту историю подробно.

Слишком много страха в ней, слишком много боли. Помню только глаза — злые, чужие. Помню холод у горла. Помню, как замерло сердце, как время растянулось в резину. И как потом, когда всё кончилось (спасибо, кто-то из взрослых успел вмешаться), я долго не могла прийти в себя.

Родители были в ужасе. Папа — тот вообще места себе не находил. Он смотрел на меня и, кажется, видел не дочь, а свою самую большую ошибку — что не уберёг.

— Аня, — сказал он через несколько дней, — с танцами придётся завязывать. Ты идёшь на каратэ.

Я не спорила. Честно говоря, мне уже было всё равно. Танцы остались где-то в той прошлой жизни, где были Сева, двор, тополиный пух. Теперь начиналась другая жизнь. Та, где нужно уметь защищаться.

Но знаешь, что смешно? Я пошла на каратэ добровольно. Папа, конечно, предложил, но не заставлял. Просто сказал: «Хочешь — попробуй. Не хочешь — не надо». А я почему-то захотела. Наверное, внутри уже что-то щёлкнуло — та девочка с ножом будто разбудила во мне что-то, что дремало. Я захотела научиться давать сдачи.

Каратэ оказалось жёстким. Тренировки до седьмого пота, удары, блоки, спарринги. Сначала было страшно, потом привыкла. Тело становилось сильнее, и внутри что-то тоже крепло. Я училась не просто бить, а держать удар. В прямом и переносном смысле.

А ещё там, на каратэ, я встретила Максима.

Он был из другой школы, с соседней улицы. Спокойный, немного застенчивый, с вечно сбитыми костяшками и смешной привычкой поправлять чёлку перед тем, как заговорить. Мы как-то быстро сдружились. Наверное, потому что в зале все были серьёзными, а мы могли дурачиться после тренировок.

Мы сидели на лавочке возле ДК, болтали ногами и болтали обо всём на свете. О школе, о тренере, о том, кто кого победил на спарринге. А потом, когда расходились по домам, я бежала к телефону.

Помню этот тяжёлый проводной аппарат с длинным шнуром, который я наматывала на палец, чтобы удобнее было стоять в коридоре. Мы могли висеть на телефоне часами. Я — в прихожей, прислонившись к стене, он — у себя в комнате, наверное, лёжа на кровати и глядя в потолок.

— Ань, привет. Это я. — Привет, Макс. Что нового? — Да ничего. А у тебя?

И понеслось. Мы рассказывали друг другу истории — про учителей, про одноклассников, про то, что видели во дворе. Я пересказывала ему фильмы, которые смотрела, он — книжки, которые читал. Иногда мы просто молчали в трубку, и это не было неловко. Просто были рядом, даже через километры проводов.

А потом случилось то, что я до сих пор вспоминаю с улыбкой.

Мы снова болтали по телефону, и вдруг я, набрав побольше воздуха, ляпнула:

— Максим, если ты меня любишь, то поцелуй.

В трубке повисла тишина. Я даже испугалась — вдруг он обиделся? Вдруг сморозила глупость?

— Завтра после тренировки, — сказал он тихо. — Жди.

Я не спала всю ночь. Честное слово, ворочалась и представляла, как это будет. А вдруг он пошутил? А вдруг не придёт?

На следующий день на тренировке мы делали вид, что ничего не случилось. Отрабатывали удары, бегали круги, делали растяжку. Я краем глаза косилась на Максима, но он был сосредоточен и серьёзен.

А после тренировки, когда все разошлись по раздевалкам, я услышала шаги. Дверь приоткрылась, и он забежал. Быстро, пока никого нет.

— Ань, — выдохнул он.

И чмокнул меня в щёку. Быстро, неловко, чуть коснувшись губами. А потом выбежал, даже не обернувшись.

Я стояла посреди раздевалки и чувствовала, как щёки горят. Там, где он поцеловал, будто маленькое солнышко зажглось. И я улыбалась. Дурацкой такой, счастливой улыбкой.

Мы потом ещё долго дружили. Звонили друг другу, болтали, ходили вместе после тренировок. Тот поцелуй стал нашим секретом, о котором мы никогда не говорили вслух. Но я знала: у меня есть друг, который меня... ну, по-настоящему.

А ещё на каратэ у меня появилась Кристина.

Я заметила её не сразу. Она была тихая, держалась в стороне, ни с кем не общалась. А другие дети — они же жестокие, сами того не понимая. Они смеялись над ней. Шушукались за спиной, показывали пальцами.

У Кристины была потница между пальцев. Болезнь такая, нестрашная, но противная — кожа слезалась, чесалась, и ей приходилось мазать руки какой-то мазью, которая пахла неприятно. Дети — они же как зверята, чувствуют слабину. Они дразнили её, обзывали, не хотели стоять рядом в строю.

А мне стало её жалко. Подошла однажды после тренировки, когда она сидела одна на скамейке и растирала эту мазь.

— Больно? — спросила я. — Нет, просто противно, — ответила она, не поднимая глаз. — А мне говорили, что если босиком по лужам ходить, то всё проходит. Честно! — ляпнула я, сама не знаю зачем. Наверное, просто хотела её как-то утешить.

Она подняла глаза и вдруг улыбнулась:

— А пойдём?

И мы пошли. После дождя, когда двор был полон огромных луж, отражающих серое небо, мы скинули обувь и — босиком. По холодной воде, по мокрому асфальту, по лужам, которые взрывались брызгами под ногами. Мы хохотали, брызгались, бегали наперегонки, пока не замёрзли до синевы. А потом сидели на лавочке, сушили ноги на солнце и болтали.

С того дня мы стали неразлучны. Кристина оказалась самой верной подругой, какую только можно пожелать. Мы вместе ходили на тренировки, вместе возвращались, вместе делали уроки, вместе прятались от всего мира в её комнате или в моей. Мы стали лучшими подругами и продержались аж до четвёртого класса.

А потом, как это часто бывает в детстве, наши дороги разошлись. Она переехала в другой район, мы потерялись. Но иногда, когда идёт дождь и я вижу большую лужу, я вспоминаю, как мы бежали по ней босиком, и на душе становится тепло.

Каратэ изменило меня. Я стала сильнее. Не только физически — внутри. После той девочки с ножом, после тренировок, после Кристины и Максима, после всех этих дождей и поцелуев я чувствовала: я могу справиться с чем угодно.

Иногда, возвращаясь с тренировки, проходила мимо ДК, где когда-то занималась танцами. Смотрела на окна и вспоминала балетки, пучок на голове, Севино «привет» в коридоре. И шла дальше. Потому что возвращаться в прошлое нельзя. А идти в будущее — можно. Даже если оно такое... разное. С лужами и поцелуями, с драками и преданными друзьями.

А ещё мы с Юрой забирали Кристину из детского сада.

Юра — это мой знакомый, мы с ним тоже во дворе тусовались. Не знаю даже, как вышло, но мы втроём как-то срослись: я, Кристина и Юра. Она была младше нас на два года и ходила в садик недалеко от нашего дома.

Мы приходили туда после обеда, такие важные, подходили к воспитательнице и говорили:

— Мы за Кристиной, мы её брат и сестра.

И нам верили! Представляешь? Мы с Юрой даже не были похожи, а воспитатели кивали и отпускали Кристину с нами. Наверное, мы выглядели очень серьёзными.

Кристина выходила счастливая, хватала нас за руки, и мы шли гулять втроём. В магазин за мороженым, на турники, или просто болтались по двору, обсуждая всякую ерунду. Она была мелкая, смешная, но мы её никогда не считали мелкой. Она была своя.

Иногда я ловила себя на мысли, что мне нравится это дурацкое враньё про брата и сестру. Потому что мы правда были как родные. Пусть и ненастоящие.

Часть вторая. Послевкусие детства (продолжение)

...А ещё у меня были подружки, помимо Кристины. Настя и Нина — одноклассницы. Мы с ними тоже дружили, но как-то иначе. С ними мы учились, сидели за партами, списывали друг у друга, а с Кристиной у меня была особая связь. Она хоть и училась в школе на класс младше (по возрасту на два года младше, а в школе — на один), но мы будто на одной волне были. Наверное, потому что через каратэ прошли вместе, через лужи босиком, через всё это.

У нас была своя компания — я, Кристина, Настя, Нина и Юра. Мы тусовались то у меня, то у них, то во дворе. Слушали «Фабрику звёзд» — это было наше всё. Первый сезон, второй, третий... Мы знали все песни наизусть, спорили, кто круче — кто-то болел за Сашу, кто-то за Иру. А я покупала журналы про звёзд, вырезала оттуда картинки и вешала на стену. Вся комната была в постерах. Ещё и косметику покупала — дешёвенькие блески для губ, тени, лак для ногтей. Мы красились друг у друга дома, сидели и чувствовали себя такими взрослыми.

А Максим... Максим на тренировках таскал меня на руках. Просто так. Подойдёт, подхватит и несёт, а я хохочу, брыкаюсь, кричу «отпусти!», но на самом деле мне так нравилось. Чувствовать себя маленькой и защищённой. Он сильный был, легко меня поднимал. Тренер ругался, говорил, что мы отвлекаемся, а нам было пофиг. Мы были детьми, и это было счастье.

Помню свой день рождения. Я пригласила всю компанию — Настю, Нину, Кристину, Юру. И Максима, конечно. Очень ждала его. Думала, придёт, будем вместе, он меня снова на руки подхватит при всех, и все увидят, какой он...

Но его мама не отпустила.

Я расстроилась, честно. Сидела за столом со всеми, улыбалась, открывала подарки, а внутри что-то ныло. А потом зазвонил телефон. Я подбежала первая, схватила трубку — а это Максим.

— С днём рождения, Ань, — сказал он. — Я тебе открытку подписал. Мама обещала передать завтра. Ты не обижайся, ладно? Я очень хотел прийти.

И я сразу оттаяла. Стояла в коридоре с трубкой, наматывала шнур на палец и улыбалась. А потом вернулась за стол и уже по-настоящему радовалась. Потому что он позвонил. Потому что открытку подписал. Потому что я ему важна.

Открытку мне правда передали на следующий день. Красивая такая, с цветочками, а внутри его корявым детским почерком: «Аня, с днём рождения! Ты самая лучшая. Максим». Я её долго хранила. Где-то до сих пор лежит, наверное, в старой коробке с сокровищами...

Мы дружили с Кристиной много лет.

По-настоящему дружили — когда ты знаешь, что у тебя есть человек, который всегда поймёт, даже если ты молчишь. Мы через столько вместе прошли: и лужи босиком, и тренировки, и двор, и все наши девчачьи секреты.

А потом в один день она пришла и сказала: — Ань, мы переезжаем. В Сочи.

Я сначала даже не поверила. Думала, шутит. А она смотрит серьёзно, и глаза уже красные.

— Когда? — спросила я. — Через неделю.

Я не помню, что было в ту неделю. Наверное, школа, тренировки, всё как обычно. Но помню последний вечер.

Мы с мамой наготовили всего. Честно, я даже не знаю, зачем столько. Наверное, хотели, чтобы этот вечер был особенным. Мама напекла что-то вкусное, а мы с ней сходили в магазин и накупили мармеладок. Разных: и червячков, и мишек, и кислых долек. И колу взяли. Две большие бутылки.

Кристина пришла ко мне вечером. Мы сидели на полу в моей комнате, вокруг нас разложили все эти вкусности, и слушали «Фабрику звёзд». У меня был кассетник, и мы переслушивали наши любимые песни снова и снова. Те самые, под которые мы столько раз тусовались, пели во дворе, мечтали о чём-то.

Мы почти не говорили. Просто сидели, жевали мармеладки, запивали колой и слушали. Иногда переглядывались и улыбались. Иногда я замечала, что у неё глаза на мокром месте, и отворачивалась, чтобы не разреветься самой.

А потом, когда уже пора было расходиться, мы обнялись. Крепко-крепко. И она сказала:

— Я буду писать. Честно.

Она писала. Первое время. Письма приходили с южными марками, пахли чем-то тёплым. А потом реже. Потом совсем перестали. У неё там новая жизнь началась, новые друзья, море. А у меня — своя.

Но я до сих пор, когда слышу те старые песни «Фабрики звёзд», вспоминаю тот вечер. Мармеладки, колу, кассеты и Кристину. Самую лучшую подругу, с которой мы когда-то бегали босиком по лужам.

...Когда мы попрощались с Кристиной, тот год вообще тяжёлым оказался.

У меня дедушка умер.

Я не буду про это много говорить, потому что до сих пор больно. Просто помню, как мы пришли с мамой к бабушке, как там пахло чем-то горьким, как все говорили тихо-тихо. А ещё помню, что через несколько дней после похорон к нам пришли какие-то люди и принесли мешок с сахаром. Большой такой, белый мешок, килограммов на пятьдесят, наверное. Сказали: «помощь от работы». Я смотрела на этот мешок и думала: зачем? Кому нужен сахар, когда дедушки больше нет?

Мама потом этот сахар по банкам рассовывала, варила варенье. А я долго не могла есть сладкое — оно казалось каким-то ненастоящим. Горьким, что ли.

А потом наступило лето. И родители, наверное, чтобы меня расшевелить, отправили меня в детский лагерь.

Я ехала туда без особого энтузиазма. Думала, ну лагерь и лагерь, отряд, вожатые, свечка по вечерам. Надоест.

Но там случилось то, чего я совсем не ожидала.

Я познакомилась с мальчиком. Его звали... Сева.

Представляешь? Сева. Как моего первого, из детства, из того самого двора с тополиным пухом и поцелованной рукой.

Я когда услышала, аж вздрогнула. Думала, показалось. Подошла поближе, спросила:

— Тебя правда Сева зовут?

— Ага, — говорит. — А что?

— Да нет, ничего... Имя красивое.

И засмеялась. А у самой сердце билось как бешеное. Ну надо же, судьба, что ли, решила пошутить?

Он был другой, конечно. Не тот Сева. Этот — светлый, весёлый, с веснушками на носу и вечно обгоревшими плечами. Мы в одном отряде оказались. Быстро сдружились. Бегали на море, сидели у костра, играли в «дурака» в тихий час, когда вожатые не видели. И он на меня смотрел... ну, так смотрел. Я уже понимала эти взгляды.

А я смотрела на него и думала: может, это знак? Может, тот Сева вернулся ко мне в другом человеке? Или просто имя такое — счастливое?

Лагерный Сева (К)

Иногда нам разрешали звонить по телефону. По тому самому, с длинным шнуром, который вечно перекручивался. Мы выстраивались в очередь у будки, чтобы позвонить родителям, сказать, что мы живы-здоровы, что кормят нормально, что море тёплое.

Я звонила маме. Говорила, что всё отлично, что не скучаю (врала, конечно, скучала). А ещё очень хотела позвонить Максиму. Набрать его номер, услышать голос, рассказать про лагерь, про море, про то, что я тут... Но не решалась. Каждый раз подходила к телефону, крутила диск, а потом вешала трубку. Думала: а вдруг он не рад? Вдруг у него там уже кто-то? Вдруг я ему вообще не нужна?

А с моим вторым Севой К. всё было по-настоящему.

Серьёзно. Такого у меня потом в жизни больше не случалось.

Мы танцевали медляки. На дискотеке свет выключали, зажигали шарики, ставили что-то медленное, и он подходил ко мне. Молча брал за руку, и мы плыли. Я помню его руки на моей талии, помню, как пахло от него — морем и какой-то мальчишечьей свежестью. Мы могли танцевать подряд несколько песен, не разжимая рук.

А после дискотеки он брал меня на руки и нёс до моей комнаты. Представляешь? Просто подхватывал, как пушинку, и нёс через всю территорию. Мимо вожатых, мимо других отрядов, мимо ночных фонарей. Я смеялась, просила опустить, а саму распирало от счастья. Потому что так со мной никто никогда не делал. И больше, честно, никогда не сделал.

А однажды на дискотеке случилось вообще нечто.

Моя подружка Нина (она тоже в этом лагере была) подошла к микрофону и объявила на весь зал:

— А эта песня посвящается Ане и Севе из седьмого отряда!

И заиграла «О нём» Ирины Дубцовой. Ты помнишь эту песню? «Собираю наши встречи, наши встречи, наши дни как на нитку, только мысли все о нем и о нем» Мы с Севой стояли посреди зала, и мне казалось, что все на нас смотрят. Но мне было всё равно. Потому что это была наша песня. Наша.

Потом был Белый танец. Это когда девочки приглашают мальчиков. Я подошла к Севе, протянула руку, и мы снова танцевали. А через танец он пригласил меня. По правилам в Белый танец мальчики не приглашают, но ему было плевать на правила. Он просто взял меня за руку и сказал: «Пошли».

И мы танцевали. И я думала: вот оно. Вот оно, счастье.

А потом всё разбилось.

Из-за какой-то ерунды.

Одна девочка из нашего отряда решила научить меня танцевать медляк. Ну, типа поставить ногу правильно, показать движения. Она просто хотела помочь, без всяких там мыслей. А Сева увидел.

Я даже не сразу поняла, что он обиделся. Подошла к нему после, хотела что-то сказать, а он отвернулся. И всё. Молчит. Не смотрит. Не подходит.

Я пыталась поговорить — ноль. Он просто вычеркнул меня.

А я... я разозлилась. По-детски, по-глупому. Он мне подарил пояс такой с жемчужинками голубого цвета, как у Жади, в итоге я его кинула ему на кровать. был пояс от спортивного костюма, длинный такой, болтался всегда. Как жест. Мол, раз ты такой, на, подавись. И ушла.

Мы больше не разговаривали до конца смены.

А когда вернулась домой, подумала: ничего, у меня же есть Максим. Максим меня ждёт, мы снова будем вместе, всё будет хорошо.