Вы читаете книгу «Шесть соток страсти и одна лужа крови» онлайн

Глава 1

В которой рассада важнее мужчин

Четыре утра. Город за окном ещё спал, только редкие фары прочерчивали мокрый асфальт, да где-то вдалеке сигналила скорая — обычная ночная колыбельная большого города. А я сидела перед ноутбуком с кружкой остывшего чая и в сотый раз перечитывала одно и то же предложение.

«Его нефритовый жезл коснулся её лона, как луч солнца касается утренней росы».

Я застонала и уронила голову на клавиатуру.

Кто вообще придумал эту фразу? Какая женщина в здравом уме напишет такое? Впрочем, я написала. В три часа ночи. Под влиянием вдохновения, одиночества и двух бокалов сухого, красного.

— Нефритовый жезл, — вслух произнесла я и поморщилась. — Звучит так, будто у мужика каменная эрекция и он собрался тыкать им в кого-то, как статуэткой из сувенирной лавки.

Я удалила предложение.

Написала:

«Он поцеловал её».

И снова удалила. Слишком просто. Слишком... не романтично. Героини моих любимых книг так не целуются. У них там всегда «грозовое небо в глазах» и «дрожь, пробегающая по позвоночнику».

Вот и у меня бы пробежала, если бы я не сидела в старом халате, с пучком на голове и остатками вчерашней туши под глазами. Романтика, блин.

Я закрыла ноутбук. Всё. Хватит. У меня две недели отпуска, сорок семь кустов рассады томатов «Бычье сердце», которые ждут своей земли, и дача, на которой я в прошлом году так и не закончила красить веранду.

Вот где настоящее приключение. А не эти ваши нефритовые жезлы.

Сын прислал сообщение в три ночи по московскому времени — у них там уже утро. Фото: он и его Пим обнимаются на фоне чего-то зелёного и очень тайского. Подпись: «Мам, мы купили билеты. И да, можно занять немного до зарплаты? Пим хочет сюрприз».

Я не ответила. Не потому что жадная, а потому что не знала, что сказать. «Не занимай деньги, сынок, лучше вернись домой»? Или «Передай Пим привет, и пусть она хотя бы не курит»?

Я уже давно поняла, что мой материнский авторитет кончился ровно в тот момент, когда Павел сказал: «Мам, я уезжаю в Тайланд. Там жизнь дешевле и настоящая».

Вот так, просто. Уехал искать дзен в Тайланде. А я осталась здесь, с рассадой, нефритовыми жезлами и чувством, что жизнь прошла мимо.

В шесть утра я уже стояла в прихожей, пытаясь втиснуть в сумку всё, что может понадобиться женщине на две недели. Три свитера (май ночью холодный), две пары джинсов, аптечка, семь книг (потому что вдруг прочитаю всё и останусь без чтения), ноутбук, блокнот, три ручки, зарядка, фонарик, резиновые сапоги, тапки, кроссовки и, конечно, рассада.

Сорок семь кустов. Они стояли в ящиках у двери, гордые, зелёные, с маленькими бутончиками, которые вот-вот должны были превратиться в цветы, а потом — в помидоры. Моя гордость. Я растила их с февраля на подоконнике, разговаривала с ними, включала им классическую музыку (говорят, растениям нравится). Теперь они ехали на волю.

Соседка снизу, тётя Галя, вышла курить на лестничную клетку и уставилась на мои сборы.

— Опять на дачу, Вер? — спросила она, выпуская дым в форточку. — И мужика бы тебе, а не рассаду.

— Тёть Галь, мужики не растут на подоконнике, — ответила я, заталкивая в багажник третий ящик.

— А ты посади. Глядишь, вырастет какой. Нефритовый там... жезл, — она хрюкнула и закашлялась от смеха.

Я покраснела. Сима! Только она могла разболтать. Я обещала себе придушить подругу при следующей встрече. Медленно и со вкусом.

— Это был литературный эксперимент, — пробормотала я, закрывая багажник. — До свидания, тётя Галя.

— Счастливо, дочка. И мужика там себе найди. Вон, Кондратьев опять приехал, дача у него. Холостяк видный.

Я села за руль и сделала вид, что не расслышала.

Кондратьев. Илья Сергеевич Кондратьев. Майор полиции, следователь, мой давний знакомый и по совместительству владелец самой недоделанной дачи в нашем СНТ «Берёзка».

Мы знали друг друга ещё до моего замужества. Тогда он был просто Илюхой с соседней улицы — вечно с гитарой и синяком под глазом. Теперь он майор, и синяки у него другие — под глазами. Но руки всё такие же. И взгляд, когда он не злится — почти тёплый.

Я тряхнула головой, прогоняя лишние мысли. В конце концов, я еду писать роман, а не любоваться мужиками.

Я давно в разводе и о мужиках не думаю, только о книжных.

Дорога заняла два с половиной часа. Трасса была пустой, только фуры проносились мимо, обдавая брызгами из луж. Май встретил меня серым небом и обещанием дождя. За окнами проплывали берёзовые рощи, крошечные деревеньки с покосившимися заборами и бесконечные поля, ещё не успевшие позеленеть по-настоящему.

Я включила плейлист со старыми песнями, который нашла в бардачке. Оттуда полилось что-то девяностых — трогательное и глупое, как моя юность. Я подпевала, не стесняясь, потому что в машине никого не было. Даже рассада молчала, хотя, кажется, одобряла.

На подъезде к СНТ я сбавила скорость. Дорога стала хуже — сплошные ямы и лужи, в которых могла утонуть не только машина, но и оптимизм. Шлагбаум был поднят, что удивительно — обычно Геннадий Петрович, наш председатель, требовал, чтобы всё было закрыто и по правилам. Но сегодня калитка сторожа была заперта, и вокруг ни души.

Я свернула на свою улицу, и тут колёса предательски забуксовали.

— Только не это, — прошептала я, нажимая на газ.

Машина чихнула, дёрнулась и встала. Намертво. Колёса ушли в жижу по самую ступицу.

Я выругалась. Долго и со вкусом, как учил меня бывший муж в те редкие минуты, когда мы ещё разговаривали. Потом выдохнула, открыла дверь и вылезла в лужу. Резиновые сапоги одобрительно хлюпнули.

— Смелова, ты в своём уме?

Голос раздался сзади. Знакомый, хрипловатый, с ноткой вечного раздражения. Я обернулась.

Илья Сергеевич Кондратьев стоял на обочине в старом бушлате, с сигаретой в зубах и видом человека, которого разбудили за час до будильника.

Он не изменился — широкие плечи, тяжёлый взгляд, седина на висках, которая делала его похожим то ли на профессора, то ли на пирата, ушедшего на пенсию. На шее, из-за ворота рубашки, виднелся край старой татуировки — якорь. Армия, девяностые, глупость молодости.

— Кондратьев, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Вы в курсе, что здесь не дорога, а болото?

— Я в курсе, что ты приехала. Сима звонила, сказала, что у тебя отпуск и ты будешь писать «ту самую книгу». — Он сделал ударение на последних словах и усмехнулся. — Нефритовый жезл, значит?

Я почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Это была случайная фраза. И вообще, откуда вы…

— Сима, — повторил он, выпуская дым. — У твоей подруги язык без костей. И память без фильтра.

Я мысленно придушила Симу во второй раз. Теперь окончательно.

— Поможете вытащить? — спросила я, кивая на машину.

Илья Сергеевич вздохнул, бросил сигарету в лужу, подошёл и, не говоря ни слова, толкнул машину плечом. Колёса заскрежетали, мотор чихнул, но с места не сдвинулся.

— Давай за руль, — скомандовал он. — Я толкаю, ты газуешь. И не дёргайся.

Я села, включила первую передачу, нажала на газ. Машина дёрнулась, взвизгнула и выскочила из ямы, окатив Илью Сергеевича фонтаном жижи. Он остался стоять, чёрный с ног до головы, с бушлатом, из которого теперь можно было выжимать воду.

— Простите, — пискнула я, вылезая обратно.

— Купи мне кофе, — сказал он, отряхиваясь. — И не лезь в мои дела.

— В какие дела? Я вообще-то в отпуске, — обиделась я.

— Вот и отдыхай. Рассаду сажай. Жезлы свои... нефритовые... в стол клади. А я тут работаю.

Я хотела спросить, какая работа может быть в садовом товариществе в начале мая, но он уже ушёл, не оборачиваясь. Широкие плечи, тяжёлая походка. И дурацкий якорь на шее, который почему-то хотелось рассмотреть поближе.

— Сорок пять лет, — сказала я вслух. — А ведёт себя как подросток.

Но почему-то улыбнулась.

Я заехала на свой участок, выгрузила рассаду, сумки и ящики, и наконец вдохнула воздух. Дачный воздух — смесь прелой листвы, прошлогодней травы и свежести, которую не купишь ни в одном городе. Домик стоял на месте, чуть покосившийся, но родной. Веранда требовала покраски, крыльцо — ремонта, а грядки — прополки. Но это всё потом.

Сначала — чай.

Я зашла внутрь, поставила чайник, достала любимую кружку с трещиной (она была самой удобной, я не могла её выбросить уже лет десять). Пока вода грелась, я выглянула в окно.

Участок председателя Смирнова был через два дома от моего. Обычно в это время Геннадий Петрович уже орал на кого-нибудь за неправильно привязанную малину или нескошенную траву. Но сегодня было тихо. Подозрительно тихо. Калитка распахнута настежь, на дорожке — какие-то тёмные пятна.

Я поставила кружку. Любопытство — это, конечно, плохое качество. Особенно для женщины, которая приехала писать роман, а не расследовать чужие тайны.

Но я всё равно пошла.

Калитка скрипнула, когда я её открыла. На участке председателя было чисто — вылизанные дорожки, ровные грядки, теплица из поликарбоната, которую он поставил в прошлом году и никого к ней не подпускал. Дверь в теплицу была приоткрыта.

— Геннадий Петрович? — позвала я тихо.

Никто не ответил.

Я заглянула внутрь.

Сначала я увидела помидорную рассаду — такую же, как у меня, только посаженную раньше. Потом — разбитый горшок. Потом — перевёрнутое ведро. А потом — ноги.

Он лежал лицом вниз, в проходе между грядками. Руки раскинуты, голова повёрнута набок, и из-под неё растекалась тёмная лужа. Такая тёмная, что в полумраке теплицы казалась почти чёрной.

Я замерла. Сердце сначала ухнуло куда-то вниз, потом заколотилось где-то в горле. На полке, у входа, стояла фарфоровая статуэтка слона. Хобот слона был в бурых разводах.

Я выбежала на улицу, вдохнула свежий воздух, и меня вывернуло прямо в куст смородины. Когда спазмы прошли, я достала телефон.

Пальцы дрожали, когда я набирала номер.

— Кондратьев, — ответили на том конце. — Ты чего?

— Илья Сергеевич, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — У вас там... У нас тут... Геннадий Петрович. В теплице.

— Что с ним?

Я закрыла глаза. Внутри всё тряслось.

— Кажется, он мёртв.

В трубке повисла тишина. Потом раздался вздох.

— Сиди на месте, — сказал Кондратьев. — Ничего не трогай. Я сейчас буду.

— Я ничего и не трогала, — ответила я, но он уже бросил трубку.

Я села на крыльцо председательского дома, обхватила себя руками и уставилась на свою машину, в багажнике которой ждала рассада. Сорок семь кустов томатов «Бычье сердце». Такие живые. Такие зелёные.

А Геннадий Петрович был мёртв.

И у меня было странное чувство, что отпуск сегодня закончился, даже не начавшись.

Из дома председателя, скрипнув дверью, вышла женщина. Я подняла голову и узнала её — Зинаида Петровна, из семнадцатого дома, та самая тихая старушка, которая всегда угощала детей конфетами.

В руках она держала полиэтиленовый пакет, из которого торчали какие-то бумаги. Увидев меня, она остановилась, и в её глазах мелькнуло что-то такое, отчего мне захотелось не сидеть, а бежать. Бежать очень быстро. Но ноги не слушались.

Глава 2

В которой Сима приезжает на первом поезде, а тайны оказываются тяжелее рассады

Я сидела на крыльце председательского дома и чувствовала себя статуей. Не фарфоровым слоном, конечно, но тоже достаточно неподвижно.

Зинаида Петровна смотрела на меня с минуту, потом медленно кивнула и пошла по дорожке к калитке. Пакет с бумагами шуршал в её руке, как осенние листья.

— Зинаида Петровна, — позвала я, потому что молчать было страшнее. — Вы... вы знаете, что там?

Она остановилась, обернулась. Глаза у неё были светлые, выцветшие, с той особенной старческой прозрачностью, когда кажется, что человек смотрит сквозь тебя куда-то в прошлое.

— Геннадий Петрович не вышел на утреннюю перекличку, — сказала она ровно. — Я зашла проверить. А он там.

Я ждала истерики, слёз, хотя бы дрожи в голосе. Но Зинаида Петровна говорила так, будто сообщала о пропавшей лопате или сломанной лейке. Спокойно. Даже слишком.

— Вы вызвали полицию? — спросила она.

— Да. То есть... нет. Я вызвала знакомого. Он следователь.

— Кондратьева, что ли? — Она усмехнулась, и от этой усмешки мне стало не по себе. — Илюшка-майор. Хороший мальчик был. Злой стал.

Я не знала, что ответить. Хороший мальчик Илюшка-майор в этот момент, судя по звуку мотора, подъезжал к моему участку, потому что где-то за забором хлопнула дверца машины, и раздался голос — негромкий, но очень отчётливый в утренней тишине:

— Смелова! Ты где?

Зинаида Петровна посмотрела в сторону голоса, потом на меня, потом на пакет в своей руке.

— Я пойду, Верочка. Варенье на зиму варить. Вишнёвое.

И она ушла. Спокойно, неторопливо, чуть сутулясь, как и всегда. Только пакет с бумагами она прижала к груди покрепче, словно боялась, что я его отниму.

Какое еще варенье? Вишни еще не поспели.

— Смелова! — Илья Сергеевич появился из-за угла дома — запыхавшийся, без бушлата, в одной рубашке с закатанными рукавами. На предплечье мелькнула синяя татуировка — якорь, обвитый канатом. Я никогда не видела её целиком, но почему-то сейчас подумала, что она красивая. Нелепая, армейская, но красивая.

— Там, — я кивнула в сторону теплицы. — Внутри.

Он посмотрел на меня, нахмурился и шагнул к двери. Я осталась на крыльце, потому что идти туда снова не было никаких сил. Через минуту он вышел, вытирая руки о штаны.

— Мёртв, — сказал он коротко. — Часов десять-двенадцать. Удар по голове тяжёлым предметом.

— Слон, — выдохнула я.

— Что?

— Слон. Там на полке статуэтка. Фарфоровый слон. У него хобот в крови.

Илья Сергеевич посмотрел на меня так, будто я сказала, что видела инопланетян.

— Ты трогала статуэтку?

— Нет! Я просто заметила.

— ЗаметилА она, — передразнил он, но без злости, скорее по привычке. — Ладно. Сиди здесь. Скоро приедет моя группа, будут работать. Ты свидетельница, так что не уезжай.

— Я и не собиралась, — обиделась я. — У меня рассада.

Он махнул рукой и ушёл в сторону теплицы, доставая телефон. Я слышала обрывки фраз: «да, женщина, местная», «председатель», «черепно-мозговая», «выезжайте». Потом он вернулся, сел рядом со мной на крыльцо и выдохнул.

— Рассказывай.

— Что рассказывать?

— Как ты его нашла. Когда приехала. Что видела. Всё по порядку.

Я рассказала. Про дорогу, про лужу, про то, как он меня выталкивал, про чай, про любопытство. Голос сначала дрожал, потом выровнялся.

Илья Сергеевич слушал молча, только кивал иногда, и я поймала себя на мысли, что мне спокойнее, когда он рядом. Даже несмотря на то, что он смотрел на меня свысока, как на неразумное насекомое, которое случайно залетело в его кабинет.

— Статуэтку не трогала, — повторила я в конце. — Но она явно не на месте. Геннадий Петрович был педантом, он бы не поставил слона на полку с рассадой.

— Откуда ты знаешь, какой он был?

— Все знают. Он каждому второму выговаривал за неправильно привязанную малину.

Илья Сергеевич хмыкнул, но ничего не сказал. Достал сигарету, закурил, выпустил дым в серое небо. Пахло сыростью и гарью, и почему-то этот запах казался уютнее, чем парфюм.

— Зинаиду Петровну видела? — спросил он.

— Она вышла из дома, — я кивнула на дверь. — Сказала, что зашла проверить, почему Геннадий Петрович не вышел на перекличку.

— У них что, переклички по утрам?

— Понятия не имею. Но она держала пакет с бумагами и очень торопилась уйти.

Кондратьев повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. Или раздражения. Я никогда не умела читать его выражение лица.

— Ты что, решила в сыщицу поиграть? — спросил он. — Детективов перечитала?

— Я просто делюсь наблюдениями, — ответила я с достоинством. — Это называется быть внимательной.

— Это называется лезть не в своё дело, — отрезал он. — Ты здесь в отпуске. Рассаду сажай. Помидоры выращивай. А убийствами пусть занимаются те, кому за это платят.

Я хотела сказать, что ему платят за то, чтобы он заметил слона, но он не заметил. Что ему платят за то, чтобы он поговорил с Зинаидой Петровной, а он сидит здесь и курит. Но промолчала.

Потому что спорить с Ильёй Сергеевичем Кондратьевым было всё равно что спорить с бетонной стеной — шума много, а толку ноль.

Через час подъехала полицейская машина, потом ещё одна. Приехали эксперты, криминалисты, кто-то в штатском с умным лицом.

Участок председателя превратился в муравейник. Меня допросили — вежливо, но настойчиво, записали показания и отпустили, велев не уезжать из СНТ.

Я вернулась на свою дачу, заварила свежий чай с мятой, села на веранде и уставилась на рассаду. Сорок семь кустов томатов «Бычье сердце» стояли в ящиках, как маленькие зелёные солдатики. Крепкие, здоровые, живые.

А Геннадий Петрович был мёртв.

Я достала телефон. Семь пропущенных от Симы. Я нажала на вызов.

— Вера! — заорала она в трубку так, что я отодвинула телефон от уха. — Ты чего не берёшь? Я уже в электричке! Кондратьев звонил, сказал, что у вас там случилось! Кто убит? Рассказывай всё!

— Откуда ты знаешь, что убит, а не умер своей смертью? — спросила я подозрительно.

— Илюшка сказал: «Ваша подруга влезла в труп». И бросил трубку.

Я вздохнула. Илья Сергеевич, как всегда, дипломатичен.

— Сима, это не труп. Это Геннадий Петрович. Председатель.

— Ой, — сказала Сима. — А я думала, он бессмертный. Он же всех затерроризировал. Помнишь, в позапрошлом году он нас заставил забор перекрашивать, потому что «цвет не соответствует уставу»?

— Помню.

— Ну вот. Значит, кто-то тоже помнил. Слушай, я через час буду. Ты встречай на остановке. И кофе свари, я без кофе как овощ.

— Ты и с кофе как овощ, — сказала я, но Сима уже отключилась.

Я сварила кофе, выпила сама, сварила ещё. Потом вышла на улицу и увидела, что на дорожке перед моим забором кто-то оставил мусорный пакет. Чёрный, плотный, завязанный узлом. Обычно я бы не обратила внимания — мало ли, ветром надуло или соседи недонесли. Но сегодня, после утра в теплице и разговора со старушкой с пакетом, я не могла пройти мимо.

Я открыла калитку, подошла к пакету. Он был тяжёлым. Я развязала узел и заглянула внутрь.

Сначала я увидела старые журналы. «Работница», «Крестьянка», датированные ещё восьмидесятыми. Потом — выцветшие фотографии, какие-то квитанции, обрывки обоев. А на самом дне — тетрадь. Общая, в клетку, с потрёпанной обложкой, на которой шариковой ручкой было выведено: «Дневник».

Я оглянулась по сторонам. Никого. Только полицейские вдалеке, да вороны на берёзах.

Я взяла тетрадь и унесла её в дом.

Чай остыл. Я сидела за столом и смотрела на дневник, как на бомбу. Моё любопытство боролось с совестью, и любопытство, как обычно, побеждало с разгромным счётом.

— Это улика, — сказала я вслух, чтобы придать голосу твёрдости. — Надо отдать Кондратьеву.

Но руки уже открывали тетрадь.

Первый лист был исписан аккуратным, старушечьим почерком с нажимом. Буквы дрожали, но старались быть красивыми.

«Сегодня Геннадий Петрович снова прошёл мимо, не поздоровался. А вчера он улыбнулся мне, когда я поливала сирень. Я знаю, что это ничего не значит. Но я буду писать, потому что если не писать — я сойду с ума. Тридцать лет я молчала. Тридцать лет я помню каждое его слово. Теперь он будет знать. Теперь он всё узнает».

Я перелистнула дальше. Стихи. Целая тетрадь стихов. Нет, не так. Целая тетрадь страданий, переложенных на рифму.

«Твои глаза — два синих василька,

А губы — лепестки сирени нежной.

Я не могу забыть твои слова,

Они как поцелуй в ночи прибрежной».

Я поморщилась. Рифма «нежной — прибрежной» была такой же неудачной, как мой нефритовый жезл. Но в этих строчках было что-то настоящее. Что-то такое, отчего хотелось читать дальше, несмотря на корявость.

Потом шли записи о том, как Зинаида Петровна тайком смотрела на Геннадия Петровича, как гадала, замечает ли он её, как боялась признаться. «Он сказал, что у меня красивая косынка. Я не снимала её три дня. Потом он сказал, что сирень надо выкорчевать, потому что она даёт поросль и мешает грядкам. Я заплакала, но он не заметил. Он никогда не замечает моих слёз».

Я закрыла тетрадь. Сердце колотилось где-то в горле, и это был не страх. Это было что-то другое — понимание, от которого становилось и грустно, и неловко, и немного стыдно за то, что я подсматриваю чужую душу.

Зазвонил телефон. Сима.

— Я на остановке! Выходи встречать, у меня сумки тяжёлые, и я купила тебе книгу — там такие страсти, ты обалдеешь! И клубнику привезла, замороженную, пирог испечём!

— Сима, — сказала я. — У нас проблемы.

— Какие проблемы? — её голос мгновенно стал серьёзным. — Кондратьев опять тебя довёл?

— Хуже. Я нашла дневник.

— Чей?

— Зинаиды Петровны. Про любовь.

В трубке повисла пауза. Потом Сима сказала то, что думала любая нормальная женщина в такой ситуации:

— Я бегу. Жди. И кофе не выключай.

Я положила телефон, посмотрела на дневник, потом в окно — на полицейских, копошившихся в теплице председателя, на серое небо, на свою рассаду, которая требовала земли и заботы.

Я приехала писать роман о любви. А нашла чью-то боль, стихи про сирень и старушку, которая, возможно, убила человека из-за того, что тридцать лет назад он не заметил её косынку.

Или не из-за косынки.

Я взяла дневник и спрятала его под подушку дивана. Не потому, что хотела скрыть улику. А потому, что не была уверена, что готова узнать всю правду.

Но правда, как и рассада, имеет свойство расти. Даже если ты её не поливаешь.

Глава 3

В которой мы читаем чужой дневник, пьём кофе и почти верим в бритву Оккама

Сима ворвалась в дом как ураган, но без разрушений, а с сумками, кульками и таким количеством продуктов, будто мы собирались пережидать ядерную зиму, а не две недели отпуска на шести сотках.

— Я привезла твой любимый шоколад! — объявила она, выгружая на стол батоны, пачки и свёртки. — И колбасу! И сыр! И вино! И пирог с капустой, но его лучше сразу в духовку, потому что он уже не первой свежести, но вкусный, ты не переживай.

— Я не переживаю, — сказала я, наблюдая, как моя кухня превращается в филиал гастронома. — Я переживаю о том, что у нас тут труп, а ты привезла три килограмма печенья.

— Четыре, — поправила Сима, доставая из недр рюкзака ещё одну пачку. — И это не печенье, это крекеры. Они полезнее. Кстати, где дневник?

Я вытащила тетрадь из-под подушки и положила на стол. Сима посмотрела на неё с таким благоговением, будто это было Священное Писание, только в клеточку и с пятнами от чая.

— Сейчас будем читать, — сказала она, потирая руки. — Я сварю кофе. Покрепче. И сахара побольше. Такое без сахара читать нельзя.

Пока она возилась с туркой, я открыла дневник на первой странице и снова пробежала глазами знакомые строчки. «Тридцать лет я молчала. Теперь он будет знать».

От этих слов всё ещё веяло чем-то нездоровым, липким, как паутина, в которую попала муха.

— Давай, — Сима поставила передо мной кружку, плюхнулась на стул и пододвинула тетрадь к себе. — Читаем вслух. Так интереснее.

— Это не книга, Сима. Это чей-то дневник. Там личное.

— Личное — это когда у тебя прыщ на носу, а тут убийство, — отрезала подруга. — Читай, Вер. Или я сама начну, но тогда я буду читать с выражением и комментировать.

Я вздохнула и открыла тетрадь на первом стихотворении.

«Ты ушёл, а сирень отцвела,

Только ветер в ветвях шелестит.

Я тебя одного берегла,

А ты даже не смотришь в мою сторону, как сытый кот на мышь».

— О, — сказала Сима, отхлебнув кофе. — Рифма «берегла — мышь» — это сильно. Я бы сказала, постмодернизм какой-то.

— Замолчи, — попросила я и продолжила.

Дальше шли записи. Аккуратным, старушечьим почерком, с наклоном вправо и почти без помарок. Зинаида Петровна описывала свой день, свои мысли, свои бесконечные надежды и разочарования.

«Сегодня он сказал, что у меня хороший компост. Лучший в СНТ. Я не спала всю ночь от счастья».

— Компост, — прошептала Сима. — Она счастлива из-за компоста. Вера, это трагедия.

— Это жизнь, — ответила я. — У каждого своя радость.

Потом я перелистнула страницу и увидела слово, от которого у меня свело живот.

«Нефритовые зори встают над моим садом,

Ты идёшь по росе, и я иду за тобой следом.

Твои руки — две ветки сирени,

Твои губы — нефритовый жезл, пронзающий мою грудь».

Я закрыла дневник.

— Я не могу, — сказала я. — Я не могу это читать. У меня аллергия на нефрит.

— Дай сюда, — Сима выхватила тетрадь и продолжила чтение вслух, игнорируя мои страдания. — «Нефритовый жезл…». О, Вер, смотри, у вас с Зинаидой Петровной одинаковые фантазии!

Я застонала и уронила голову на стол. Кружка с кофе жалобно звякнула.

— Это совпадение, — пробормотала я в столешницу. — Мистическое совпадение. Или я старею, и мои мозги переходят на язык пенсионерок.

— Или нефритовый жезл — это архетип, — философски заметила Сима. — Юнг, знаешь ли. Коллективное бессознательное. У всех женщин в голове живёт нефритовый жезл.

— У меня в голове живёт рассада, — сказала я. — И тот факт, что у меня с Зинаидой Петровной одинаковые литературные приёмы, не делает меня убийцей.

— А никто и не говорит, что ты убийца, — Сима перевернула страницу. — Ой, смотри, тут про дочь.

Я подняла голову и вчиталась.

«Сегодня Наденьке приснилось, что сирень зацвела в октябре. Она плакала во сне, и я не могла её разбудить. Доченька моя, зачем ты ушла? Зачем оставила меня одну с этой болью? Геннадий Петрович сказал тогда, что твои стихи — это "позор для всего СНТ". А ты любила его. Дурочка. И я любила. За что?»