Вы читаете книгу «Счастлива ли Москва. О самом странном романе Андрея Платонова» онлайн
Название романа просто и оптимистично – «Счастливая Москва». Но только название. А ведь для мрачного и сложного не время и не место. Начало тридцатых. Вовсю утверждается соцреализм, другого печататься просто не будет.
Лежат в столе (и пролежат ещё больше полувека) «Чевенгур» и «Котлован», совсем недавно целой серией статей разгромлена повесть «Впрок». «Бедняцкая хроника» – подзаголовок Платонова. «Кулацкая!» – вердикт критиков. Ситуация усугублена тем, что в искажении советской действительности писателя уличают не впервые, уже, как говорится, давали по шапке – за «Город Градов», за «Усомнившегося Макара». И всё это при том, что ни о каких идеологических противостояниях Платонов и не помышляет, «антисоветить» не собирается. Он хочет работать, приносить пользу. Признаёт «губительные ошибки» и обещает «удесятерить усилия». Раскаты послевпроковской кампании постепенно стихают, но положение остаётся шатким. С одной стороны – спасибо, что не раскатали окончательно, с другой – даже сейчас, спустя почти столетие, очевидно: чтобы это не стало лишь затишьем перед новой бурей, нужно писать советское, советское, очень советское. Перековаться так, чтоб сам Горький позавидовал, стать, так сказать, святее Папы Римского.
И вот, новый роман. Но он так и остаётся в рукописи, вероятно, он даже не окончен (к этой оговорке о вероятности мы ещё вернёмся). Долгое время текст считается утерянным, и впервые публикуется только в 1991-м. Запоздалый триумф? Нет. Встреча была прохладной. Время идёт, а прохладца не проходит. Так что же такое написал мастер? Как прошла перековка?
Есть только один способ хоть как-то втиснуть роман на полочку «советская литература» – говорить о нём настолько обобщённо, насколько это только возможно. Аннотационно. Причём нужна не просто аннотация, а с «переводом» на язык госзаказа того времени. Если так, то да, можно сказать, что это книга о социалистическом строительстве в годы первой пятилетки, а её главная героиня – молодая женщина, верная коммунистическим идеалам, ищущая себя в этом новом, обновлённом революцией мире. Платонов и сам пользовался такой методой, взять хотя бы его упоминание «Счастливой Москвы» как произведения, где главными героями являются «молодые рабочие люди, получающие или только что получившие высшее образование» («О «цвете» темы», «Литературный критик», 1936). Прочитавшие роман оценят своеобразный юмор платоновской характеристики, а для тех, кто не читал, я думаю, имеет смысл почётче обозначить предмет разговора.
События происходят в Москве тридцатых. Главная героиня – Москва Честнова, сирота, названная в честь столицы и «в знак честности её сердца» – действительно ищет себя и молода. У неё было тяжёлое детство – бродяжничество, побеги из детского дома, – но всё это затерялось в воспоминаниях, стало каким-то туманным болезненным сном. От этого сна ей повезло очнуться, и вот, начинается её «ясная, восходящая жизнь» в молодой стране, которая тоже недавно «очнулась» – от прежнего, неправильного, дореволюционного мира.
Честнова необыкновенна привлекательна. Она очаровывает мужчин, не прилагая никаких усилий, притягивает, даже когда совершенно к этому не стремится. У неё большое тело. Большая грудь, большие, полные руки, и такое гулкое, упругое сердце, что «если можно было бы соединить с этим сердцем весь мир, оно могло бы регулировать теченье событий,– даже комары и бабочки, садясь спереди на кофту Москвы, сейчас же улетали прочь, пугаясь гула жизни в её могущественном и тёплом теле».
Москва переполнена ощущением своей силы, здоровья, красоты, она предчувствует счастье – но его всё нет. Встроиться в окружающую действительность отчего-то никак не получается, хотя действительность как будто не против. Молодым везде у нас дорога! Однако Честнова делает по этой дороге буквально полшажка – да и то с поддержкой: ей протягивает руку незнакомый и, конечно, моментально влюбившийся в неё человек – эсперантист Божко. Она добирается до школы воздухоплавания, но умудряется поджечь парашют, закуривая в небе. Минута сомнительной славы – и на этом, в общем-то, всё. Дальше – только метания и неприкаянность. «Всеобщая жизнь неслась вокруг нее таким мелким мусором, что Москве казалось – люди ничем не соединены и недоумение стоит в пространстве между ними».
Притягательность, волшебный магнетизм Честновой нисколько ей не помогают. Она не отказывает тем, кто в неё влюблён – мучительно её желающим Сарториусу и Самбикину, и даже кроткому, ни на что не надеющемуся Божко, – но счастливее от этого никто не становится. «Любить, наверно, надо, и я буду, это всё равно как есть еду, – но это одна необходимость, а не главная жизнь», – признаётся она.
Поиски главной жизни затягиваются. Ни с одним из влюблённых в неё Честнова не остаётся. Впрочем, верно и обратное – никто их них не задерживается около неё, каждый «ныряет» во что-то своё – в грустную мечтательность, в разрешение загадки любви как умственной задачи и даже в намерение перестать быть собой («Что я один?! Стану как город Москва») и уйти в совершенно другую жизнь, оставляя Честнову в прежней.
Да и сама Честнова уже не та. После аварии на метрострое она калека и больше не думает о себе как о чуде, результате «точной работы прошлых времён и природы», думает: «Пойду замуж за Комягина… Я теперь хромая баба!». У Комягина – пенсионера-вневойсковика, уставшего от жизни – мы застаём её в последний раз, потом она вовсе теряется «где-то в пространстве этого города и человечества». В финальной главе мы на сюжетной ветке Сарториуса.
Он осуществляет свою мечту-озарение, правда, как бы в урезанном, облегчённом варианте – становится не целым городом, а «вторым человеком своей жизни». Согласно паспорта, купленного им на на рынке, – Груняхиным. И этот Груняхин чувствует себя совсем по-другому. Он женится на Матрёне Филипповне Чебурковой, нечаянным свидетелем несчастий которой стал – её бросил муж, она потеряла одного из сыновей. Чебуркова некрасива, у неё несносный характер. Бывший Сарториус, а ныне Груняхин терпит не только попрёки, но и побои. В последней сцене романа он смотрит на спящую жену и думает о том, что глаза её закрыты «как добрые, точно в ней, когда она лежала без сознания, покоился древний ангел. Если бы все человечество лежало спящим, то по лицу его нельзя было бы узнать его настоящего характера и можно было бы обмануться».
Пробежавшись по этому пересказу-синопсоиду, нельзя не заметить, что никаких классовых идей, воодушевления масс и прочих совдобродетелей оттуда ни разу не выглянуло, даже как-то непонятно, где бы их там можно было предположить. И это не упущение, ничего этого нет и в романе. С идеологического фронта долетают разве что какие-то отголоски. «Комсомолец, комсомолка! Иди в шахту метро!» – зовёт плакат. Божко верит в животворящую силу месткома и переписывается с пролетариями всего мира, а Комягин, впервые встретив Москву Честнову, восхищается ею вот таким, в обоих смыслах революционным образом – «Это настоящая красная армия!». Этакие приметы времени, больше похожие на приветы от платоновской музы, которая и раньше гусиной серьёзностью не страдала.
Плюс вишенкой на торте – ни одного героя, которого хоть как-то можно было дотащить до положительного. Образцы и воспитатели из них, прямо скажем, никакие.
Про положительность Честновой страшно и заикаться, это не арка деградации, а настоящее пике.
Божко живёт даже не грандиозными проектами, а представлениями о них, конструктами конструктов.
Комягин вообще не живёт, а «только замешан в жизни». «Я человек ничто», – говорит он о себе и даже без какого-либо по этому поводу расстройства. Констатирует.
Самбикин хороший хирург и серьёзный учёный-биолог, но украсть отрезанную ногу Честновой? Замечтаться о «возможности жениться на этой мёртвой – более красивой, верной и одинокой, чем многие живые»?
Сарториус талантливейший инженер-изобретатель, но в конечном счёте он попросту плюёт на это. Впрочем, возможность стать положительным героем он теряет много раньше. Что интересно, и отрицательным тоже. Такой герой по тем временам просто эстетически невозможен:
«Честнова Москва сняла туфли и пошла босиком по полевой мякоти. Сарториус со страхом и радостью следил за ней; что бы она ни делала сейчас, все ему приносило в сердце содрогание, и он пугался развертывающейся в нем тревожной и опасной жизни. Он шел за нею, все время нечаянно отставая, и однообразно думал о ней, но с такой трогательностью, что если бы Москва присела мочиться, Сарториус бы заплакал. Честнова дала ему понести туфли, он незаметно обнюхал их и даже коснулся языком…».
