Вы читаете книгу «Маша» онлайн
ГЛАВА 1
Потери
Маша пыталась жить. Уже целый год она боролась с депрессией. Он ушёл. Без всего, как был. Её солнце померкло. Пустота в сердце вскоре заполнилась до краёв новым горем. Отец, владелец огромного бизнеса, «фабрик, заводов и пароходов», ехал к ней в больницу и погиб. Его сбила фура. Именно сбила, ударила в бок его машину, и он улетел, кувыркаясь, на обочину.
Ей услужливо показали эти кадры, чтобы она лицезрела последние секунды жизни отца. Всё произошло слишком быстро. Она отчётливо видела, как его машина, сложенная почти пополам, встала на днище, и он вытянул руку из своего окна. Окровавленную руку, и он сам, весь был в крови. Люди бежали к машине. Машина отца взорвалась. Тех, кто уже близко подбежал, откинуло взрывной волной. Остальные, попадали. Видеограф, с остановившейся на обочине дороги машины, безжалостно снимал эти кадры.
Ей опять услужливо сообщили, что один из очевидцев погиб, а второй контужен, и находится в больнице с серьёзными травмами. Потом гаишник спокойно, с непроницаемым лицом, показал ей, как нереально огроменная фура врезается в машину отца….
Сказать, что ей стало плохо, ничего не сказать. Но она и так находилась в больнице после попытки суицида….
Всё продлилось ещё на год.
Когда она вышла из больницы, бизнес отца уже поделили акционеры, оставив за ней право владелицы и наследницы. А так как она находилась в психушке, у неё появился, оказывается, опекун. И она, оказывается, подписала все бумаги, какие в этом случае было положено подписать.
Ей выдавали деньги, ещё в больнице, чтоб она могла заказывать всё, что ей нужно. И теперь, не заходя домой, ни к отцу, ни к ним с мужем, бывшим мужем, она пошла в риелторскую компанию отца, которую он ей подарил для обучения бизнесу, и через полчаса сидела в абсолютно пустой, квартире, в компании новой мебели.
На кухне суетилась секретарша, забивала холодильник едой. Все знали про её хобби, Маша хорошо готовит.
– Всё готово, Мария Сергеевна.
– Да. Спасибо. Я завтра приду на работу.
– Не рано? Может, отдохнёте?
– Нет… не рано…. Поздно, пожалуй…, но не рано.
Прошлое ещё два года. Дом отца жил своей жизнью. За ним смотрели. За её квартирой тоже. Секретарь аккуратно вносила все платежи. Бизнесом отца рулили чужие люди, и поговаривали, что растащили его на клочки.
Слово «банкротство» она услышала внезапно. Так же внезапно, пришли приставы и объявили, что у неё осталось: дом отца, её квартира, оставшаяся в наследство от матери и завещанная именно ей, и бабушкина дача, которая сдавалась уже лет двадцать, и она была там только в детстве, когда бабушка была ещё жива.
Осталось то, с чем отец и начинал. И всё. Её «Риелторский дом» принадлежит ей, и поэтому к нему у приставов нет вопросов.
Они ушли.
– Ничего, Мария Сергеевна. С голоду не умрёте. Квартиру можете сдать, иначе не потянете расходы, а дача уже много лет сдаётся артисту. Он и дальше хочет её снимать.
– Хорошо….
– Может быть, и Вы пойдёте жить к себе, а не будете платить бешеные деньги за съёмную квартиру? Она же в центре, ваша прибыль от вас же и уходит. Квартира-то оформлена на меня, но она тоже ваша. Вы забыли? Отец вам её на свадьбу подарил, как подушку безопасности. Она дорогая. Но сейчас её продавать нет смысла. Рынок провисает по ценам. Выгодней сдавать….
Секретарша говорила, и Маша понимала, что она права. Единственное, что она не понимала, как она войдёт в дом отца, и в свою с бывшим квартиру….
Она долго стояла на улице. Сначала боялась даже взглянуть на свои окна. Потом стояла и смотрела на свои окна. Потом на дверь подъезда. Пока консьержка, тётя Вера, не вышла и не затащила её в подъезд:
– Ну, ты чего, Маш? Дождь начался, а ты всё стоишь и стоишь. Давай чайку?
– Давайте.
Она пила чай и ела печенье так, будто собирается на войну.
– Боишься, да? – участливо спросила тётя Вера.
– Боюсь, – честно ответила Маша, положила недоеденное печенье, поставила на стол недопитый чай и встала, – Пора. А то, я никогда туда не войду.
– Хошь, с тобой пойду?
– Нет, тёть Вер, я должна одна.
Маша храбро двинулась к двери. Вопрос тёть Веры догнал её, как контрольный выстрел:
– А ты у отца-то в доме, была?
Маша замерла и мгновенно сообразила, что самое трудное впереди. Подумаешь, какой-то муж. Там родной дом, брошенный стоит. Всю прислугу рассчитали…
В квартире пахло пылью и запустением. Нежилой запах, чужой и какой-то скрипучий, как старая ветка на ветру. Она прошла к окну и распахнула его. На подоконнике книга, Русские народные сказки. Шикарные иллюстрации, закладка из бересты, обвязанная мамой крючком. Она любила вязать.
Эти сказки он читал ей на ночь, как маленькой, потому что она сильно скучала по матери. Мама умерла, когда ей было четырнадцать. Пока она могла говорить, она рассказывала ей сказки и поясняла, что не надо бояться, что она умрёт. С ней останется папа….
Муж не умел рассказывать сказки, но читать умел хорошо, с выражением. Она схватила книгу, привычным движением достала из коробочки под раковиной мусорный мешок, и бросила в него книгу.
– Где-то, должны быть его очки, – она оглядела кухню.
Вот они, на полке. Красивые, купленные ею в Милане на выставке, на День Рождения любимому мужу. Оправа под черепаху, очень дорогая, с санталовыми вставками, и стёкла солнцезащитные. Их туда же, к книге.
А! Тапки! С натуральным кроликом внутри, отороченные красивой тесьмой ручной работы, и с колокольчиками, в ушах у кролика, уже игрушечного, который собственно, и является верхней частью тапок. Их к книге и очкам!
Она устала, будто загрузила грузовик. Села в кресло, в котором любил сидеть он. Огляделась. Кресло старинное, девятнадцатый век. Гнутые ножки, мягкая стёганая спинка, завитушки на спинке, и махонькое зеркальце на венце замудрёных узоров, обрамлённое, искусно вырезанными лепестками, будто это цветок, а его серединка, то самое зеркальце.
Кресло подарила ей бабушка, когда родители купили ей на совершеннолетие квартиру. Она очень радовалась подарку, да к нему ещё прилагалась шкатулочка, тоже весьма красивая и старинная, с документами на это кресло и на саму шкатулку. Когда Маша вышла замуж, кресло облюбовал он.
– Ну, хрен тебе. Кресло моё, и я его оставлю.
Дальше пошло легче. Она без сожаления собрала все его вещи, которых оказалось полквартиры. Деловито разобрала, что можно продать, потому что она уже не дочь богатых родителей, а обычная ооошница, которая должна зарабатывать себе на жизнь сама.
В этот момент в ней проснулась и робко пискнула скряга, и она ей так обрадовалась, что решила попить кофейку.
На кухне его любимая турка. Они купили её в Турции, в одной кофейне, вместе с книжицей, «Сто рецептов приготовления кофе». Турка из какого-то металла, очень красивая и тоже дорогая. Впрочем, в её квартире нет ничего дешёвого. Она дочь очень богатых родителей. Скряга, внутри неё, вздохнула с благодарностью к родителям, слёзы Маша сдержала.
Кофе в кофемолке стал каменным. Она вытряхнула всё в ведро, с какими-то засохшими стружками и, покрытыми пылью, предметами и упаковками, лихо вскрыла непочатую упаковку зёрен и, понимая, что они, наверное, давно просрочены, намолола себе на чашечку.
– Не умру, – твёрдо сказала она, обращаясь к своей подружке, скряге.
По квартире поплыл живой аромат, будто жизнь возвратилась в её забытый мир…
– Нормальный кофе, – радовалась она, потягивая горячий напиток, сидя в бабушкином кресле.
И ей вдруг, так захотелось домой. Здесь её вещи, фотографии, воспоминания о нормальной, не депрессивной жизни. А лишнее она просто выбросит или продаст.
– Всё. Начинаю новую жизнь.
Она оттащила всё на помойку, зашла в магазин, забабахала себе ужин, наелась и уселась размещать объявления. Она продавала его вещи. Дорогие часы, письменный набор, ноутбук. Она даже книжку с очками достала из мешка.
– Пусть польза хоть какая-то будет. А на тебя мне наплевать.
И она почувствовала, что ей действительно наплевать. Ведь её ожидал поход в родной дом. Вот там, будет труднее…
ГЛАВА 2
Дом отца
Маша набралась сил и смелости и отправилась в дом отца. Машину оставила у ворот. Открыла их сама, прислуги теперь нет…
Вошла, ступила на знакомую дорожку. Она ведёт прямо к крыльцу, широкому, в несколько метров вдоль дома, укрытого навесом и отгороженного от улицы колоннами и парапетом. Над крыльцом веранда со стеклянными стенами и окнами в пол. С неё вход в дом.
Маша медленно ступала по дорожке, знакомой с детства. Сад ухожен, трава подстрижена. Знакомые ароматы цветов, маминых цветов, которые живы до сих пор, а её нет…
Крыльцо. Ровно одиннадцать ступеней. Под одной из них, в небольшой выбоинке, секретик. Золотая монетка, привезённая папой из далёкой и, как она думала тогда, волшебной страны, укрытая стёклышком…
Вход на веранду арочный, без дверей. Когда-то, эту арку она считала входом во дворец, в свой дворец, где папа король, а мама королева. Вьюны другие и сейчас не цветут, но также красиво обвивают арку с резным обрамлением и витражными вставками золочёного стекла.
На веранде прохладно и чисто. Навес прозрачный, коричневый с золотистыми вкраплениями, даёт сказочную тень и мерцание. Мебель из ротанга укрыта чехлами. Большие вазоны вдоль стен пусты, а раньше они всегда были наполнены цветами.
И вот, наконец, они…. Двустворчатые двери, из какого-то мудрёного заморского дерева, шероховатые на ощупь и очень родные, как родители. Они с рождения впускали её внутрь дома, родного, в котором она родилась и выросла.
В створках двери стеклянные вставки. Бронированное стекло, пронизанное внутри узором из проволоки, непроницаемо. Маша, как воришка пыталась заглянуть в дом, но ничего не видно, сквозь эти стёкла-паутины.
Она старалась удержать детскую лёгкость своих воспоминаний, хотя знала, что это никакая ни паутина, а просто провода сигнализации. А красивая коробочка, рядом с дверью, не почтовый ящик для феи, а пульт сигнализации.
Оплата прошла на год вперёд, потому её отключили совсем недавно. Секретарша велела ей поехать и нанять сторожа в дом, пока не продут его, а то ограбят.
Маша беспомощно оглядывала дом и боялась войти. Ей казалось, что там внутри, мама и папа, и они её ждут. Вот и штора на втором этаже, в папином кабинете, слегка колыхнулась. Так всегда бывало, когда отец ждал машину с дочерью из школы. Маша уверила себя, что это дом с ней разговаривает, что ей всё здесь знакомо до боли, и потому, кажется живым…
Ключ накалился в кармане, в её руке, крепко сжатой в кулак. «Игла в яйце, яйцо в утке, утка в куртке» – пропела она про себя, и почему-то представила, как улыбается маме её шутке.
Она вынула руку из кармана, разжала ладошку и уставилась на ключ, большой и необычный. Его нужно вставить, повернуть, и прижать большим пальцем квадратик на макушке ключа. По её отпечатку, и только её ключом, она может открыть эту дверь.
Она, как во сне проделала процедуру открытия, священного для неё места. Дверь тихо и вкусно щёлкнула. Ручка легко поддалась. Створки распахнулись, будто давно её ждали, издав звук, похожий на вздох. Дом обрадовался ей. Маша это точно поняла.
Она вошла в прихожую с полным ощущением, что она тут не одна. Вспомнилась психушка, их занятия. И её победа, когда она безошибочно ощущала человека в тёмном помещении. Так она научилась не бояться темноты. А после, в коридоре, среди ночи, она почувствовала то же самое, кинулась обратно в комнату и успела спастись от буйной соседки, подстерегавшей её у ванной комнаты.
Маша тряхнула головой и прогнала лишние воспоминания. Им не место здесь, в доме родителей.
Она огляделась. С портрета над лестницей на неё смотрят хозяева дома. Окно над входной дверью освещает портрет, и особенно издалека, кажется, что люди на портрете живые. Этот эффект придумал художник, написавший портрет, и сказал отцу, где и при каком освещении он должен висеть, чтобы эффект проявлялся в полной красе.
Она прошла через всю просторную, продолговатую прихожую, не сводя глаз с родителей, и ей показалось в свете лучей, что они помахали ей рукой…
Рука отца, окровавленная, вытянутая навстречу бегущим людям из водительского окна…. И мама, слабо сжимавшая её пальцы до конца, и так их и не отпустившая…. Правда встала перед нею, как наяву, с запахом лекарств, с тягучими ночами, полными шума из мыслей и криков живых людей, давно ушедших из её жизни…
Она говорила с портретом, молча, умоляя её не пугать, пропустить в дом…, она объясняла, что она не сумасшедшая, что просто ей было слишком больно, чтоб стерпеть…, и вдруг, услышала тихие шаги над лестницей, справа, там, где спальня родителей.
Маша зажмурилась. Ей казалось, что родители покинули портрет и ушли к себе. Они всегда так говорили, «мы ушли к себе». Только став взрослой, она поняла, что родители были совсем молодые…
В прихожей всего три стены. Перед лестницей боковые стены прихожей оканчиваются, и за ними, слева и справа, открываются взору огромные комнаты: слева гостиная, а справа столовая.
В столовой справляли все праздники и дни рождения, там принимали гостей. Из столовой есть парадная дверь в кухню, оттуда приносили угощение к столу. Из кухни есть выход на улицу, прямо в сад и в маленький огород с теплицей. Мама любила этот закуток во дворе, обнесённый зеленой изгородью из здоровенных туй.
Маша не могла выбрать, куда ей пойти в первую очередь, и наконец, свернула в гостиную.
Где-то наверху в правой части дома, будто пробежала кошка и остановилась, когда Маша резко оглянулась. Что-то блеснуло над перилами балкона, что идёт вдоль дверей, и словно упало.
«Солнечный зайчик от маминой вазы» – твёрдо решила Маша. Вон она, ваза, стоит у дальней стены гостиной, и все лучи, попавшие в окно, сквозь турецкую кисейную штору, непременно здороваются с этой вазой, и мечутся по комнате в приветственном танце, маленькими солнечными зайчиками.
Эту вазу маме с папой подарили на свадьбу. Она стоит на высокой подставке, на видном и почётном месте, и всегда раньше была наполнена цветами. А теперь над нею только их семейный портрет….
Вот они трое, в Алуште. Дамы и кавалеры в шляпах. Позади шикарный вид южного моря, тёплого, весеннего. Это её день рождения…, шестой…
Маша смотрела на родителей и маленькую себя, а они, все трое, на неё. Радость заполнила её сердце. Она уже слышала музыку, что играла тогда на пляже, видела, как они все трое бегут к морю…, шорох волн, неторопливые, осторожные шаги….
Маша резко обернулась. В стекле солнечные зайчики, но они огнём ударили ей в глаза и пробились к самому сердцу, обожгли его и остановили…, всё остановили…. Море…, оно плещет ей прямо в лицо. Испуганный голос мужчины, знакомый, но это не отец….
Она открыла глаза. Над нею человек. В очках. За линзами глаза, усталые, серые. Тёмно русые ресницы, брови домиком, губы кусает. Маша почувствовала, что она лежит наполовину на ковре, а наполовину у него на коленях. Он держит её в руках, всматривается в лицо…, испугался…. Рядом, на столике стакан воды…
Она, наконец, узнала его. Это Павел, секретарь отца. Его ищут акционеры. Не все, правда, только двое, и непонятно зачем, а он, вот он, здесь.
– Вы здесь прячетесь? – спросила Маша.
– Да. Я вас ждал, долго ждал, а Вы всё не приходили….
ГЛАВА 3
У проблем есть лицо
Они сидели на диване. Павел смотрел на неё так, будто ждал ответа.
Маша пересилила себя и ответила:
– Да…, я не приходила…, я…, я….
– Что?
Павел, вроде бы даже сердится. Он, как-то слишком уж настойчиво заглянул ей в глаза.
– Я не могла, – выдохнула Маша.
– Не могла?
Теперь она поняла, он действительно сердится, и даже возмущён.
– Какого чёрта, Вы остались в больнице, Мария Сергеевна? – его глаза сияли праведным огнём.
– Можно на ты. Мы же росли вместе. Ты там…, я тут…
– Да! А теперь я тут, а ты там! Так, какого чёрта…
– Мне было плохо, – Маша тоже чуть разозлилась.
– Плохо? Ты не была на похоронах отца. Ты профукала наследство. Ты не удосужилась, ни разу поинтересоваться, что с бизнесом отца!
– Я не понимаю ничего в бизнесе! – прокричала Маша в лицо Павлу.
Он отпрянул от удивления. Маше стало стыдно, за несдержанность, и она спокойно добавила:
– А тем более, в бизнесе отца.
– Ты же руководишь риелторской фирмой? – удивился Павел.
– Ну и что. Да это только название, что руковожу. Там всем заправляется секретарь, Зинаида Ивановна. Она…
– Тааак, – Павел вскочил. – Значит, и там скоро у тебя ничего не будет. Что ты за человек такой? Почему ты всё профукиваешь? А?
Маша тоже встала:
– Что именно? – холодно спросила она. Так бывало, когда она сильно злится. Очень сильно.
– Да всё!!! – заорал Павел.
– Не орите. Сядьте, – скомандовала Маша и села на диван.
Павел опять удивился, но сел с ней рядом.
– Давайте спокойно, – предложила Маша по-хозяйски.
– Давай. Тогда ответь мне на вопрос. Где квартира моего деда, которую купил твой отец у меня, когда дед умер?
– Адрес назови.
Павел назвал.
– На Зинаиду Ивановну оформлена. Но она сказала, что она моя.
– И что с ней?
– С кем?
– С квартирой?
– Я снимала её. А сейчас живу у себя. Где мы с мужем жили.
– А квартира?
– Опять сдаём.
– Деньги за неё где?
– Там… в бухгалтерии спросить нужно…
– А ты, кому платила? За свою квартиру? – Павел нехорошо улыбнулся.
– Фирме…
– Ты вообще, в своём уме?
Маша уставилась на него и поняла, что она, не то что дура, а вообще идиотка. Но признаваться не хотелось. Она решила реабилитировать себя, любой ценой, в глазах этого задавалы. Он всегда такой был, с детства. Вон, и сейчас сидит, ответа ждёт от неё.
Маша не сдалась:
– А что? Опять в психушку посоветуешь?
– Оооо, – застонал Павел, встал и забегал по комнате.
Маша рассмеялась. И тут, Павел подскочил к ней и с очень серьёзным видом сказал:
– Ты всё профукала, потому что ты инфантильная особа. Ясно тебе?
– Нет, не ясно, – надулась Маша.
– Я объясню. Только уж будь добра, ответь на мои вопросы.
Он многозначительно посмотрел на неё. Маша снисходительно улыбнулась:
– Да, пожалуйста.
– Первый вопрос. Когда муж твой тебя бросил, что ты сделала?
Маша молчала.
– Ладно. Это не мешало нашим делам, за исключением того, что Зинаида Ивановна была назначена твоим заместителем, с правом подписи. Отсюда вытекает второй вопрос. Ты отменила эти её полномочия?
Маша смотрела в его глаза, а он ждал. Маша испугалась. Что такое подпись на документах, она знает, поэтому неуверенно залепетала:
– Нет, не отменила. Но это удобно. Когда нужно документы оформлять и…
– И она может делать всё, что хочет! А она нам, никто! Тебе. И что она там наворотила, с подписью, ты не знаешь! Не знаешь ведь?
– А что она наворотила? – опять испугалась Маша.
– А откуда я знаю?! Я здесь прячусь. Третий год.
– А зачем?
– А подумай!
Он встал и вышел из гостиной. Маша увидела, как он поднимается по лестнице. Павла она не боялась, они дружили в детстве и после, до института. Потом их развела по разным городам учёба. В институте Маша вышла замуж, а Павел женился сразу после института и стал отцом два раза подряд. У него сын и дочь.
Маше взгрустнулось. У неё нет теперь никого. Она одна. В пустом доме. Несчастная. С таким прошлым. И если, и в её личной фирме, ничего не получится, кто её возьмёт на работу после двух лет психушки.
Она заплакала, омывая слезами свою горькую судьбу, и проклиная воспоминая о муже, так бессовестно бросившем её. Никого нет рядом, чтобы утереть её слёзы. Зачем ей жизнь, в которой нет теперь ничего….
Она вдруг вспомнила о клинике, в которой прожила два года. И поняла, что теперь у неё таких денег нет, чтобы вновь спрятаться там ото всех, и от всего. Там было хорошо её душе. Там персонал, который знает, как обращаться с такой ранимой душой, как у неё, воспитанной в нежности и благополучии. Где оно теперь, это благополучие?
Она укрыла лицо в ладонях и хотела разрыдаться, но услышала голос Павла над собой:
– Вопрос третий. Почему? Какого чёрта, ты сюда не приезжала? Я жил здесь, в опечатанном доме полгода. Потом жил неподалёку, в съемном домике, когда ты, якобы, вступила в наследство. Я не пустил сюда твоих опекунов. И я сохранил документы, из-за которых меня теперь ищут. Это твои документы. Отец знал, какая ты… дура и рохля.
– Я???! – Маша чуть не задохнулась от возмущения.
– Ты! Ты наплевала на всё, чего добился твой отец! Ты бросила всё и сидела в платной дорогущей клинике, тратила его деньги, и ничего не делала. Ты рохля.
– Во-первых, я была нездорова. Я не могла жить обычной жизнью. Нормальные люди на себя руки не накладывают, – она отвернулась, но почему-то не заплакала от обиды, а покраснела… от стыда.
– Аааа. Я понял. Ты, значит, была ненормальная, а теперь нормальная. Пересилила себя и пришла поглядеть на прошлую жизнь, потешить свои больные воспоминания, посетить гнездо родителей, дом детства… и бла бла бла. А сохранить всё, что нажил твой отец, это нет. Это тебе не надо. Рохля и есть.
Маша смотрела на него, и её глаза наливались слезами.
– Да как ты смеешь! Я такое пережила! Меня сначала муж бросил!
– А меня жена бросила!!! С двумя детьми ушла! И сразу замуж за любовника вышла! А знаешь, почему? А потому, что я всегда! Всю жизнь! Сразу, как институт окончил, торчал с твоим отцом рядом! И наживал всё для тебя! А ты всё профукала! Мученица хренова! Мужик ушёл от неё! – он истерически засмеялся и взглянул на неё с сарказмом, – Что?! Тебе мужик нужен? Ну, вот, я холостой, например. Надо?
Маша часто-часто заморгала, и зачем-то оглядела его всего. Длинные ноги, тонкая талия, широкие плечи…, ровненький весь…, фигура хорошая…. Вообще-то, он красивый. Он ей даже нравился когда-то…, в подростковом возрасте…
– Ты о чём думаешь? – услышала она над своей непутёвой головой.
– Ни о чём…., – она покраснела ещё сильнее.
– Одни мужики на уме. Ты думай, как нам вернуть твоё благосостояние.
– Мне хватает. Мне, больше ничего не нужно.
– Дом поджечь?
– Ты что, дурак совсем!
– Ну, не нужно же…
– Идиот…
– Сама идиотка. Сидит тут. Госпожа…. Что с домом хочешь сделать?
– Зинаида Ивановна сказала, что продать надо, пока не ограбили…
– А ты, что думаешь?
– Я? – Маша беспомощно уставилась на него.
– Понятно. Маша, Маша, Маша, бестолочь наша…, – вздохнул он.
– Сам бестолочь, – тихо огрызнулась Маша.
– Согласен. Нужно было уехать на юг, на фабрику, которая на меня оформлена, и заняться бизнесом втихую, а не сидеть тут, не сторожить твой дом…, с твоим теперь сейфом.
– С сейфом?
– Да. С сейфом. Там документы, копии. Но они заверенные, и годятся для суда. Чтоб отобрать всё обратно, у твоих акционеров. Но это, ты только можешь сделать. А ты…, сидишь! На попе ровно…, и даже не пыталась сдвинуться с места, и узнать, куда всё подевалось. Ты хоть знаешь, чего тебя лишили? И почему меня ищут?
