Вы читаете книгу «На вогульской тропе» онлайн

Дерябин Валерий Васильевич

На вогульской тропе.

Часть первая.

Тропа на восток.

Стылая осенняя ночь вызвездила чёрное небо. Сквозь разлапистые ветви ели, под которой устроили Артём и Фома лежак, проглядывался Млечный Путь.

– Фомка, слышь? – Артёмка толкнул локтём старшего брата в бок.

– Чё? – сквозь сон откликнулся тот.

– Старые люди говорят, что Млечный Путь – это отражение Урал-камня на небе.

– Ну? – промычал сонным голосом Фома.

– Ежели им верить, то каменная гряда тянется не до восхода солнца, а идёт поперёк, до полуночи – с жаром заговорил Артём.

– Да иди ты – сам поперёк! – перебил его Фома, так и не поняв, о чем твердит неугомонный братка, напялил на глаза войлочный колпак, смачно зевнул, и затих.

А Артём, не обращая внимание на посыл брата – неведомо куда, продолжал рассуждать вслух:

– Я думаю, что у Камня со стороны Сибири должен быть недалеко отсюда край. Ты сам посуди, ведь ходят вогулы откуда-то в пещеру у речки Чаньва шаманить! Мне кажется, что их юрт где-то здесь – недалече стоит. И тропа у них короткая через перевал имеется, не в горах же они живут? Эти бестии хитрые, на камнях зверя мало, для него там прокорму нет, а вогулам без зверя никак нельзя. Значит, за хребтом есть угожие для жизни места, и я так кумекаю, что зверя дикого, непуганого там полным-полно, – Артём пристально посмотрел в звёздное небо, будто хотел увидеть там то невиданное, о чём хотел узнать, и продолжил разговор сам с собой, с мечтательными нотками в голосе. – Вот бы ту тропу тайную, вогульскую прознать и на те неведомые земли податься!

Фома давно уже уснул – переливисто похрапывая, но Артемка взбудораженный своими думками продолжал говорить дальше:

– Несколько лет тому назад, когда дружину на выручку Ермаку собирали, хотел я с войском на Тобол пойти, да тятька не отпустил – по молодости лет. Тока всё одно: подмога не поспела к атаману вовремя, припозднилось войско из-за долгого пути через горы. А потом, как-то летом, в Чердынь с Пелыма пришли ермаковские казаки, какие остались живыми после побоища. Так они две зимы из той Сибири большим округом возвращались. Я был на съезжем дворе и слышал, как они мужикам нашим рассказывали, что на дружину Ермака Кучум внезапно напал, казаки ночной привал на острове устроили, а татары через реку по темноте переправились, и их, сонных, почти всех перерезали. Сам-то атаман в той реке утоп, раненый был, вот его кольчуга – царский подарок – на дно-то и утянула, – Артём зевнул, усталость морила его, а веки сами собой смежались, но, борясь со сном, он договорил:

– Люди, которые видали Ермака Тимофеевича, сказывали, будто бы он здоровья был необычайного и силы немерянной. Трём татарам с одного маху головы рубил. Во как!.. Лихой был казак!.. Жалко, не уберегли вожа, – и уже засыпая, сквозь сон, бормотал еле понятно, – а вогулов тех я выслежу, непременно выслежу, надобно прознать, где их юрт находится, должна у них быть прямая заветная тропа через Урал-камень. Так-то, братка, ей-ей выслежу, зарок даю…

Умаянные дневным переходом по чащам и буеракам, братья заснули крепким сном, и снилось им разное: Фоме – зырянка, которую он видел нынешним летом купающейся на озере, красивая статная девка с жёлтыми волосами. А Артёму – длинный торный волок, ведущий до солнца, он идёт по волоку, хочет добраться до края и никак не может дойти. Вокруг красота неописуемая, горы со снежными вершинами и зелёные долины с голубыми жилками рек. И вот он почти уже у солнца, руки протяни, и можно будет потрогать его, но тяжелые неподъёмные руки не слушаются Артёма, а большое холодное, как лёд, солнце не греет, жжет холодом и слепит глаза, и где-то далеко-далеко слышится голос брата.

– Артюшка, вставай, просыпайся, зима пришла, гляди, сколько снега навалило!

Очнувшись от сна и открыв глаза, Артёмка увидел большие белые снежные хлопья, медленно падающие на лицо, они обжигали холодом кожу и, тая, протекали за шиворот.

– Худо, Артюха, надо огонь налаживать, – брат суетился возле прогоревшего кострища, пробовал раздуть угли, но снег давно погасил жар, и Фома, досадно махнув рукой, принялся ломать сухой еловый лапник с дерева. – Мокрые мы далеко не уйдём – только измучаемся, – со злостью и обидой в голосе заговорил он, – на кой ляд дался батяне этот починок – за тридевять земель, мне так это совсем не к чему, мне и в Чердыне не худо живётся, – сложил наломанный лапник грудкой на кострище, достал из-за пазухи кресало и трут, начал сечь искру из кремня, продолжая злиться и сетовать на всё и вся. – Вот она, погода – будь она неладна! По несколько раз на дню меняется, все задумки наши переделала на свой лад. – Из-под согнувшейся спины брата потянулся сизый дымок, он, скрючившись на корочках, раздул принявшийся тлеть пучок сухой травы, а когда пламя занялось, поднялся и, отряхивая снег с колен, сказал: – Теперь возвращаться придётся, думали успеем до снега, а тут вон как вышло. Да не сиди ты, как пень, – прикрикнул он на Артёма, – иди собери лучше сушняка! Надо было с вечера наготовить! А ты … небо, звёзды…, тьфу, звездочет хренов! В прах тя раздери!

Артёмка поднялся, сбрасывая мокрый налипший на зипун и колпак снег и на ходу разминая затёкшие ноги, растирая друг о дружку окоченевшие кисти рук – пошел в чащу собирать сухие сучья. Утро ещё не наступило, на востоке только-только начинало сизым туманом светиться предрассветное, затянутое тяжёлыми облаками небо. От снежной белизны лес просветлел и хорошо проглядывался. Артёмка в поисках сушняка отошел от становища уже на приличное расстояние, а то, что нужно было, не попадалось. Пиная ногой набодевшие от мокрого снега коряжины, выбирая дрова посуше, он думал про себя:

«Этот снег, конечно, растает, по старым приметам первый зазимок недолог, настоящая зима придёт только через месяц, но по такой погоде много по лесу не находишься, – размышлял он, разглядывая поднятый сук. – Версты две, три – и бахилы на ногах промокнут, натянут влаги и будут, как пудовые гири».

Насобирав полное беремя смолистых сучьев, Артём хотел было уже развернуться обратно, да, заслышав неподалёку шорохи, притаился за стволом кедра. Всматриваясь через просветы между деревьями, он увидел вереницу пеших людей с луками в остроконечных шапках. Тихо, не разговаривая, как будто крадучись, они прошли мимо, и, когда незнакомцы удалились от места, где он таился, на приличное расстояние, только тогда Артём перевёл дух и вышел из укрытия. Осторожно, стараясь не шуметь, постоянно оглядываясь, он двинулся к своему стану.

Завидев вернувшегося брата, Фома нетерпеливо начал пенять его:

– Где ты бродишь?! Надо было взять топор и свалить сухарину, а ты упёрся чёрт знает куда?! Так-то, тебя только за смертью посылать!

А Артёмка с круглыми от страха очами, боясь наделать шума, так и стоял с охапкой сучьев.

– Она вот, тока мимо прошла, – еле выговорил он шёпотом.

– Ты чё там бормочешь, кто прошла?

– Смерть, – уточнил младший брат, не меняя голоса. – Там вогулы были, ежели бы заметили, точно убили бы, что им, аспидам некрещёным, русскую душу загубить, раз плюнуть.

Фома выслушал брата и, оценив положение, тоже заговорил шёпотом:

– Да положи ты эти сучки и расскажи толком, сколько их было, куда ушли?

Артём аккуратно, чтобы не греметь, положил дрова, стал считать на пальцах:

– Точно не знаю, но, кажется, человек семь или осемь, а ушли они на встреть солнца, в сторону Урал-камня.

– Понятно, это они в пещеру шаманить ходили. – сделал вывод Фома, и складывая в костёр сучки, объяснил, – Луна сейчас полная, вот они на неё свой бесовский обряд и делали, а ныне колдовали, чтобы охота зимой на пушного зверя удачной была. Их точно так же, как и нас, непогодь с ночевки подняла, – рассудил он, – вот они и двинулись в путь, пока снег идет и следы их заваливает, хоронятся, чертовы дети.

– Фома? А вправду молва идёт, или брехня это всё? – обратился с вопросом Артём к брату. Он заинтересованно, с загоревшимися глазами, присел на валежину у костра и пояснил. – Знающие люди говорят, что у вогулов в пещере «золотая баба» спрятана, и золота в ней будто бы больше пуда, а они, нехристи, вкруг её пляшут, стучат в бубны, и по-звериному воют. Вот кабы их выследить и прознать про ту бабу!

– Золотая – не золотая, эту «бабу» я не видал, так что врать не буду, а вот каменную в татарской степи на Волге, когда сюда на житьё всем семейным гуртом перебирались, видел, – Фома приладил у кострища рогатину, начерпал в котелок снега, подвесил его над огнем, а между делом продолжал говорить:

–Люди сказывали, там раньше народ степной дикий жил, Булгарами звались, так они той «бабе» как Богу молились, а потом с ними беда какая-то приключилась, вот они и ушли из тех мест, бросили землю и богиню свою оставили. – Фома пошарил рукой в берестяном коробе, вытащил из него краюху хлеба, и разломив её пополам, поделился с братом. – Та каменюка, кажись, пудов на тридцать тянула, ух, и здоровенная же фигура была. – Фома, объясняя, стал показывать на себе обольстительные формы идола. – Грудки большие, бёдра крутые, красивая, как настоящая баба, только каменная. А ты тогда ещё совсем мальцом был, титьку мамкину сосал и пищал громко и противно, вот поэтому-то ты и не помнишь.

– Сам-то на три лета меня всего старше, как ты можешь помнить, ежели я не помню? – громко возразил Артём, забыв об опасности.

Фома спокойно подкинул в костёр сучьев, немного подумал, вспоминая когда-то увиденное, и продолжил рассказ.

– Я, хоть и мальцом был, но та каменная бабища так врезалась в мою память, что я век её не забуду. Я, может, тогда-то впервые в жизни и понял, что жинки не такие, как мы, всё-то тело у них как-то по-другому устроено, да и в голове, ежели разобраться, мысли не так замешаны, не как у мужиков, вот поэтому-то, наверное, они для нас такие желанные,

– задрав голову, старший посмотрел на небо. – Светает уже. Давай-ка, братка, запарим брусники, согреться надо! Да достань из короба вяленой сохатины, поснедаем и домой собираться будем.

– Как, домой?!– возмутился Артём. – А тятькин наказ?! Ежели его не выполним, то он шибко осерчает, да и что мы зря столько вёрст отпёхали? – Артём в азарте подскочил с валёжины на ноги и начал доказывать Фоме неправильность его решения. – Тут идти-то один день осталось! К полудню дойдём до крутой излучины реки, там отдохнём, и, дай Бог, к вечеру до верховьев Усолки добраться сможем. Нет, Фома, ты как хошь, а я обратно домой не пойду. Нам нынче до морозов обязательно надо успеть землянку вырыть и место отделянить под новые срубы. Ежели батяня решил следующим летом отселяться на новые земли, значит, так оно и должно быть. Тебе же жениться пора! В Чердыни изба маленькая, на всех места не хватает, да и с землицей там плохо, вон из России ныне сколько народу понапёрло, а здесь, на Усолке, простор, тайга, дома поставим, по лесу пал пустим, пни раскорчуем под пашню, пшеничку посеем, зимой охотиться будем, живи потом да радуйся.

– Экой ты быстрый?! – вспылил Фома, поправил над кострищем котелок с водой, бросил в него жменю брусники. – В той глуши такие дикие – пропастные места, что ни одной живой души за много вёрст не сыщешь, и работы непочатый край, а он уже и размечтался! Пупок у тебя от натуги развяжется, прежде чем радоваться начнёшь! Батя на печи, небось, сейчас греется, а мы тут пропадай из-за его прихотей.

– Эх, Фома, – укоризненно заметил Артём, снял перекладины котелок, разлил в две деревянные плошки запаренный брусничник, подал одну брату, сам с другой сел на валёжину и, прихлёбывая горячий отвар, продолжил. – Так и скажи, что по стрелецкой вдове соскучился, думаешь, я не знаю, что ты каждую ночь к ней шастаешь, грех это

невенчанными любиться-то.

– Много ты в любви, сопляк, понимаешь, молоко на губах ещё не обсохло, а туда же, корить меня вздумал, может, промеж нас взаимность большая, жалею я её, – Фома, швыркая, отхлебнул из своей плошки и продолжил.

– Она с сыном своим одна-одинёшенька на белом свете осталась, нет у них боле никого, кроме меня. Лет десять тому назад Кучум на Пермь Великую с разором приходил, Чердынь спалили, владыку убили, много русского народа тогда полегло, а мужа ейного, служивого, татары зверски на её очах зарезали и саму чуть в полон не увели. Когда басурмане дом их грабили, она под стрехой с малолетним дитём пряталась, так и убереглась от позора и неволи. Как, по-твоему, такое пережить можно?! – допив брусничник, он выплеснул ягодные шкварки на снег, и уже спокойным голосом сказал. – Вдобавок у неё хозяйство доброе, справное, одних коров две штуки, тёлка летошница, да свиней трёха, не считая курей. Ей зараз тоже не шибко-то сладко на такую ораву скотины – спину горбить. Вот и хожу, помогаю ей, да утешаю её, сердешную, когда у самого на душе тоскливо. – Высказал обиду Фома и, отвернувшись от брата, стал усердно жевать вяленое мясо, вспоминая жаркие объятия стрелецкой вдовушки.

Артём тоже думал о женщине, только о той, которая у вогулов в пещере спрятана: «Хоть бы одним глазком поглядеть на неё, какая она, «золотая баба». Молча поели, каждый со своими думками, стали собираться в путь. Первым не выдержал и заговорил Артём:

– Братка, ты это, слышь? Не серчай на меня? Ну никак нам сейчас домой нельзя, тятька шибко ругаться будет, может, даже и побьёт, скажет испугались, а я трудностей не боюсь, вот он велит мне ещё тысячу вёрст идти, я и слова не скажу, пойду, потому как мне самому интересно познавать всё. А насчёт тяти, так ты и сам знаешь, ему ныне некогда дома-то сидеть, он с челобитной к воеводе да целовальникам ходит, за грамотой на новые земли. Как там у него ещё сладится? Чтобы разрешение получить, сколько нужно порогов обить и на лапу дать, – вразумлял Артём брата.

– Да, понимаю я, – откликнулся Фома, – только что он всё время мной верховодит, я, может, не хочу из Чердыни перебираться не знамо куда, будем там одни куковать, на этой Усолке, с медведями хороводы водить. Что стоишь, подсоби лучше!

Артём помог Фоме закинуть берестяной короб с провизией на плечи, сам взял мешок со снастями для охоты, заткнул за пояс топор. Перекрестились на дорожку, ещё раз посмотрели на место ночлега, не оставили ли чего? И торя свежий, мокрый снег пошли братья в верховья реки Усолки, где их отец надумал строить новый дом, починок.

К вечеру того же дня ребята добрались до места. Сырой снег валил весь день не переставая, и они, мокрые и уставшие, с избитыми ногами, сразу стали ставить шалаш, чтобы успеть дотемна определиться с ночлегом. Артёмка орудовал топором, готовя жерди, Фома укладывал их, мостыря остяк временного жилища, затем лежак и кровлю устлали еловыми ветками. Справившись с шалашом, развели костёр так, чтобы тепло огня отсекало холодный воздух от входа.

– Ну вот, теперь можно и передохнуть, – заявил Фома и растянулся на ветках, подставив ноги в мокрых бахилах к костру. – Кажись снег на убыль пошёл, – Фома пригляделся к снегопаду, и уверенным голосом знающего человека добавил, – должно быть скоро совсем иссякнет, надо будет всю ночь огонь поддерживать, чтобы одёжка к утру просохла. Давай зараз повечеряем, и я до середины ночи лягу спать, а потом ты до утра отдыхать будешь, всё равно рано не уснешь, пока не выговоришься.

На том и порешили, напарили котелок ячневой каши, заправив её вяленой лосятиной, поели и, прежде чем улечься, Фома сказал:

– Ты, Артюха, не приставай ко мне со своими мыслями, думай про себя? Да смотри не упусти огонь, а то у тебя в голове одна ерунда – небо, звёзды да «золотая баба», нешто б о живой помечтать, – и, завалившись в шалаш, сразу захрапел на всю округу, пугая сонных птиц.

Оставшись один, Артемка заскучал. Развесил на жерди у костра сырые портянки, расставил бахилы, чтоб сохли, сел на кучу елового лапника и с удовольствием, протянул босые озябшие ноги к огню. Посидев немного безмолвно, он от нечего делать подкинул сухой сук в огонь и с интересом стал наблюдать, как жадное пламя лизнуло смолистый сучок, будто пробуя его на вкус, и, удовлетворённое съедобностью дерева, окутало его трепетными языками огня, медленно пожирая. Артём оживился и неожиданно для самого себя, заговорил:

– Как можно хорошие мысли не рассказывать, ежели они так и просятся наружу? – обратился он к трещавшему и прыгающему пламени, как к живому. – Нельзя в себе держать доброе слово, нужно его отдавать людям, это только плохие думки в себе хоронят да тешутся ими в одиночестве. Без мечты человеку никак нельзя, может, в ней, в мечте-то, и заключается весь смысл жизни. И хорошо, ежели все задумки сбываются, тогда только человек становится счастливым, когда добьётся того, о чём мечтал, – языки пламени затрепетали над кострищем, как будто слушали и соглашались с ним, просто поднялся слабый ветерок, но Артём принял это за знак внимания и, ободрённый поддержкой огня, продолжил беседу.

– Эх, брат, жалко мне, что я многого ещё не знаю и не разумею, вот слыхал я, среди народа молва идет, будто бы белый Свет так велик, что и не обойти его за всю жизнь человеческую, а хотелось бы ведать, как люди в других краях живут, что делают, чем промышляют? Одно плохо, грамоты у меня маловато, счёт веду на пальцах, читаю через пень-колоду, а писать так и вовсе не умею. А говорят, что книги есть мудрые, вот бы их почитать, да где ж их взять? Они денег больших стоят. Тятька на учение-то денег жалеет, а на книжки так и вовсе не даст, скряга он у нас, на лопаты железные деньги зажилил, а как копать, ежели земля замёрзнет, или на галечник наткнёмся? Вот и выкручивайся тут, как можешь.

Так и пробеседовал он с огнём полночи, костёр потихоньку прогорал, а Артём всё говорил:

– В прошлом годе заморский толмач через Чердынь проезжал, так мы всем околотком ходили на него смотреть. Он, хитрец заморский, всё как-то не по-нашему талдычил, чудно так, непонятно… Виду был строгого, волосы длинные, в кудрях, а одет так и вовсе смехота одна, в кургузый кафтан, и, – Артём вспомнив иноземца, хохотнул, тряхнул головой, и, хлопнув руками себя по коленкам, весело продолжил, – в штанишки коротенькие – будь-то из лямок скроенные, а из под них – из под штанишек-то, голенки торчат, кривые, худосочные, как у курёнка… А когда он по двору съезжей избы ходил и челяди своей наказы выдавал, так в точности на нашего кочета был похож. Русичи так-то и не одеваются вовсе, а тут, ясное дело, чужеземец… Люди сказывали, будто бы он дорогу в Китай искал, а путь свой на бумажку зарисовывал, – Артём расшевелил костёр палкой, поправил раскатившиеся головёшки, продолжая свой разговор с огнём, – да так и не нашел он дороги в страну заморскую, убили его татары кучумовы, а добро между собой поделили. Ох, и звери они лютые, татары эти, никого не жалеют, ни старого, ни малого.

Зябко поёжившись то ли от жути, то ли от холода, Артёмка развернулся от костра, чтобы взять дров и подкинуть их в прогорающий огонь. И мельком пробежав очами по стене леса, заметил, что из тёмной лесной чащи наблюдают за ним зелёные, светящиеся глаза. Мороз пошёл у Артёма по коже, но, взяв себя в руки, и не показывая вида, что он испугался, спокойно подкидывая поленья в костёр, стал делиться новыми впечатлениями с огнём:

– Вот и первая гостья к нам пожаловала. Теперь эта любопытная чертяка от нас не отстанет, так и будет за нами подглядывать да выслеживать, каналья, – и, подбадривая себя, весело продолжил, – а мы за ней всё одно не скучно будет жить, интересно, кто кого переглядит. Надо как-то взяться за эту хитрюлю, петли да самострелы кругом починка поставить, чтобы дикий зверь или лихой человек какой к нам непрошенными не пожаловали. А рысья шкура ныне хоть и не в большой цене, но шапка из неё на зиму будет добрая, – оглянувшись, Артём посмотрел в сторону, где видел глаза, и, не найдя их, продолжил. – Теперь все съестные припасы на вешало надо будет поднимать, а то эта бестия не столько съест, как всё попортит. Вот моему тятьке один стрелец, пришедший с Верхтагильского городка, что под медвежьим камнем стоял, рассказывал: "Был у них там воеводой Рюма Языков из Москвы, так тот воевода, когда с царём Иваном Васильевичем на Казань ходили, то у тамошнего хана кота здоровенного, камышового отбил и таскал его везде за собой. А тот котяра ночью ему глотку- то взял и перегрыз, видать за хана отомстил". Вот такие, брат, дела бывают на свете.

– С кем ты опять там болтаешь, – послышался сонный голос Фомы, – всё никак не можешь угомониться, всё-то тебе чьи-то уши надо, чтобы трындеть в них всякую дребедень, – он задом вылез из шалаша и сладко потянулся.

– Ты бы, братка, поспал ещё чуток, я посижу, покараулю, – извинительным тоном ответил Артём.

– Да какой тут сон, ежели уже поднялся. Иди, ложись, отдохни до утра, теперь мой черёд караул держать.

Младший брат без слов полез в шалаш, лег на нагретый Фомой лежак, укрылся зипуном, свернулся по-детски калачиком и крепко заснул. Сон пришёл сразу, цветной и яркий. Красивая, золотом сверкающая женщина танцевала вокруг Артёма странный танец. Она держала в руках большой бубен и, ритмично ударяя в него, приплясывая, двигалась по кругу. Одежда на ней была золотой и прозрачной, а на ногах – маленькие звонкие бубенцы-колокольчики. Артём стоял в кругу танца, наблюдая за движениями женщины в золотом, и казалось ему, что она и её танец оберегают его от всех бед и напастей, какие подстерегают его в жизни, и от этого на душе было легко и спокойно.

Когда он проснулся и вылез из шалаша, то увидел яркий ровный рассвет по всему востоку, небо было чистым и прозрачным, без облаков. Тайга опять переменилась. Поднявшийся ночью ветер пригнал тёплый воздух с полудня, и кое-где с пригорков уже сполз снег. День обещал быть вёдро – хорошим и теплым. Оглядевшись, Артем не увидел Фому, он обул высохшие бахилы, вышел на берег реки, умылся холодной проточной водой и, заслышав, как недалеко, из чащи, доносились удары топора, он, на ходу вытираясь о край рубахи, пошёл на стук. Пройдя немного вдоль речки, увидел брата. Фома в одной рубахе валил осинник на взгорке у реки, приметив Артёма, он перестал рубить и, утирая рукавом пот с лица, спросил:

– Ну что, братка, проснулся? А я не стал тебя будить, думаю, пусть отдохнёт, еще успеет наработаться. Гляди, какое место для землянки выбрал, на бугре, и речка рядом. Сегодня здесь всё расчистим, свалим деревья, пни выкорчуем, а завтра начнём копать. А ты пока иди, приготовь поесть что-нибудь, а потом меня кликнешь, лады?

– Лады, братка, – согласился Артёмка и пошел на стан кашеварить. При подходе к шалашу он увидел рысь, она тащила по земле за лямки тяжёлый берестяной короб с провизией в лес. Артёмка схватил жердь, оставшуюся неприбранной от шалаша, и побежал на зверя, на ходу злобно заорав:

– Ах ты, ворюга этакая, на чужое позарилась?! А ну пошла вон!

Рысь выпустила из пасти лямки и, оскалившись, встала в стойку для атаки, но дубина в руках человека была длинной и увесистой, а крик угрожающим, хитрая зверюга, оценив положение, испугалась, и бросилась в лес, на ходу оглядываясь.

Когда Фома пришёл на стан обедать, Артём с азартом и блеском в глазах рассказал брату о недавнем происшествии и прямо сейчас был готов идти и ловить зверя, но Фома рассудил иначе:

– Ты, братка, охолонись малость, никуда она от нас не денется, это её охотничьи угодья, а мы вторглись в них непрошенными, вот она и противится нам, пакостит, не знает, что мы скоро тут хозяевами будем. Сейчас у нас много дел, некогда с ней возиться, вот устроимся на этом месте, потом и займёмся зверем.

Схватка.

Три дня братья строили новое жилище. Первый день рыли землю деревянными лопатами, вырубленными из берёзовых плах. Корневища деревьев, какие попадались в котловине, подсекали топором. Почва на выбранном под зимовье месте была глинистая, на половину с песком, и рылось легко. К вечеру того же дня они без особых усилий управились с ямой. На второй, чтобы не осыпалась земля и не было сырости, срубили из дрючка стены. Сбили из сырой глины небольшую сводчатую печку, дымоход вывели через стену, прокопав в земле боров, трубу для устойчивости сплели из ивовой лозы и, чтобы она не прогорела, обмазали её толстым слоем глины. Третий день ушёл на устройство крыши, выложили плотно жердями скат, заложили с верху дёрном, сколотили нары и навесили дверь. К вечеру перебрались в готовую землянку, натопили печь и, плотно повечеряв, улеглись на нары отдыхать.

– Слышь, Фома, а завтра что будем делать? – спросил Артём.

Брат, немного подумав, ответил:

– Лес нужно на срубы отобрать, и засечки на стволах поставить. Когда зимой валить его будем, то в поисках хорошей лесины не лазить по сугробам, а прямёхонько от дерева к дереву идти, надо, чтоб их друг от дружки хорошо видно было.

– А можно я на охоту пойду? Топор-то один, чё я за тобой топтаться буду, ты и сам справишься, а я тем времечком самострелы поставлю. Одолела уже эта дикая кошка, каждую ночь вокруг ходит, так пойдёшь ночью до ветру, а она тебе на загривок и прыгнет, как воеводе горло перегрызёт, помнишь, стрелец-бывалец рассказывал?

– Помню, помню, давай лучше договоримся, кто к отцу на доклад пойдёт, – сказал Фома и, пытливо посмотрел на брата.

Артёмка, поняв намёк, сразу согласился:

– А ты и пойдёшь, завтра зарубки поставь и топай, а я тут останусь – хозяйство наше новое стеречь.

Фома, удовлетворённый ответом, весело хлопнул брата по плечу:

– Вот и ладно, договорились, тока нас с отцом рано не жди, мы с лошадью на санях приедем, когда снег встанет.

Артёмка со смеху прыснул в кулак, потом начал кататься по нарам, держась за живот, не переставая смеяться. Фома, не поняв, что случилось, не на шутку перепугался, соскочил с нар, стал успокаивать брата.

– Артёмка, ты никак белены объелся, что с тобой? Ни с того, ни с сего заржал, как конь.

Тот, не унимаясь от хохота, попытался объяснить брату причину его безудержного смеха.

– Мы с лошадью на санях. Ха, ха, ух, аж живот зарезало от хохота, ну уморил ты меня, братец.

Фома глупо смотрел на него, и только после того, как Артём продолжая вздрагивать от приступов смеха объяснил и жестами показал, как они с лошадью на санях едут, до Фомы дошёл смысл сказанных им слов, и он заржал, не унимаясь, пуще Артёма. Когда братья угомонились смеяться, Фома серьёзно спросил:

– Как же ты будешь здесь жить один –то, справишься? Нас недели две не будет, а то может быть и больше.

– Ничего, съестных припасов мне хватит, крупа есть, мясо добуду, заняться есть чем, а в городе мне и дел-то никаких нет.

Давно Артёмка мечтал остаться один, без опеки отца и брата, а тут сразу столько воли, сам себе хозяин, хошь в лес иди, а хошь дома сиди. И он сразу стал думать и рассуждать, как распорядиться свободой.

" Нужно перво-наперво изучить окрестные места, где речки, где болотины, какой зверь водится и по каким тропам ходит? А к приезду отца надо обязательно выловить рысь. Вот тятя удивится, ежели я её в одиночку одолею", – с мыслями о предстоящей свободной жизни и неминуемой схватке с опасным зверем Артёмка уснул. Мерцающий огонёк догорающей лучины превратился в зеленые глаза, неотступно следившие за ним, от звериного взгляда ему было жутко и страшно, но стоило появиться в его сновидениях девушке с бубном и в золотых одеждах, как кошачьи глаза исчезли, а продолжающийся сон стал спокойным и приятным.

На следующий день братья, как и договаривались, разошлись каждый по своим делам.

Артём, взяв снасти для ловушек, пошёл смотреть, где наиболее часто встречаются следы, чтобы узнать, с какой стороны приходит зверь. Пробрался через тальник вниз по течению вдоль речки и, не найдя следов зверя к водопою, через версту повернул от берега в обход лагеря. Многое лес рассказывал ему своим осенним безмолвием, мелкие птицы, какие любят тепло, уже улетели, а в небе пролетали последние караваны северных гусей и уток. Вот медведь разворошил муравейник, а тут метка его территории, на высоте косой сажени на стволе дерева содрана когтями кора. "Вот и ладно, – подумал Артём, – топтыгин скоро завалится спать, если найду берлогу, то на зиму будет богатый запас мяса". Пройдя версты две, загибая чуть-чуть влево, делая круг обходя свою стоянку, среди глухого леса он наткнулся на странный высокий холм, поросший мелколесьем и шиповником, обойдя вдоль подошвы вокруг холма, он решил подняться наверх.

Карабкаясь по крутому склону, цепляясь за стволы деревьев, Артёмка забрался на вершину холма и оказался на плоской возвышенности окружностью в двадцать простых сажень. Среди кустов шиповника и жимолости на ней росло одно-единственное дерево, лиственница. Когда-то давно молнией или ветром у неё была сломлена верхняя часть ствола, и теперь на месте слома росло две макушки, образуя подобие седловины. Подойдя ближе к дереву, Артём увидел следы рысьих когтей.

– Вот ты, милая, где отдыхаешь, достойное место для такого хитрого зверя. Вся окрестность просматривается, как на ладони, значит, когда я сюда шёл, ты меня видела, а зараз где-то притаилась, и наблюдаешь за мной? – от этой догадки ему стало жутко, Артём огляделся вокруг, всматриваясь в кусты ниже холма и, ничего не увидев, решился спуститься обратно. Одной рукой цепляясь за кустарник и стволы деревьев, чтобы не сорваться, в другой держа нож, озираясь по сторонам, он благополучно добрался до основания холма. Посмотрел ещё раз вверх и с восхищением сказал:

– Великий труд – такое нагородить, чьих же это рук дело, Бога или человека? – спросил он сам у себя и, не найдя ответа, двинулся дальше, продолжая оглядываться и озираться. Но чувство, что кто-то смотрит ему вслед, не оставляло его ещё долго, будоража мурашками спину и сковывая холодом позвоночник. Пройдя несколько вёрст по неосвоенному лесу, Артём запомнил, где встречал зверя, или приметы, указывающие на то, что он здесь водится. В двух удобных местах поставил петли на косуль, нашёл болотину с крупной клюквой и глухариный ток. И, совершенно умаянный, вышел на берег реки, выше своего стана на пару вёрст. Проходя вдоль речки, он заметил на пригорке заросшую ивняком землянку. Она была точно такая же, как и у них, но только ветхая и давно заброшена.

– Надо же, я думал, мы здесь первые, а тут, оказывается, и до нас люди жили, – с этими словами он подошёл и заглянул внутрь через открытую покосившуюся висевшую на одной петле дверь.

Когда глаза привыкли к темноте, в сумраке различил развалившуюся глиняную печь и нары, не приметив ничего более интересного, хотел было идти, но в углу на полу увидел маленькую детскую игрушку. Это была фигурка женщины из обожженной глины, похожая на куклы, какими играли его сёстры, но не такая, и ему почему-то захотелось взять её, он аккуратно, боясь сломать, положил игрушку за пазуху и тяжёлой уставшей походкой побрёл в сторону своего стана. Солнце катилось к закату, и мысль о том, что сейчас надо будет топить печь, готовить вечерю, а затем ночевать одному в глухом лесу, наводила беспробудную тоску, но на подходе к своему становищу он почувствовал запах дыма, и обрадованный, что Фома ещё не ушёл, ускорил шаг.

Брат суетился возле землянки, и, как бывает в лесу, когда долго не слышишь человеческую речь, Артемка издалека радостно закричал:

–Я думал, ты уже домой топаешь, а ты ещё здесь, и, судя по запаху на весь лес, кашу варишь?

Фома воткнул топор в лежащий у его ног чурбак, из которого он вырубал колоду для воды, ответил:

– Припозднился я сегодня, набегался по лесу, устал, вот и подумал, что завтра с утречка выдвинусь. А твои, брат, как дела? Что-то сердце не на спокое у меня было, чёрте знает почему, но я волновался за тебя, мало ли что, вокруг тайга незнакомая, зверя дикого полно, как ты тут один останешься? Пойдём со мной завтра до дому, Бог с ней, с этой землянкой, никто её отсюда не утащит.

– Нет, Фома, после сегодняшнего дня мне здесь ещё интересней стало, – Артём скинул с плеч мешок, повесил его на рогатину у входа. – Давай что-нибудь пожрём, и я тебе всё по порядку расскажу, – предложил он брату.

Пока вечеряли, Артёмка взахлёб с упоением рассказывал увиденное им за день. Про большого медведя, про странный холм, на котором отдыхает рысь, и как он испугался её, и что рядом стоит чужая брошенная землянка. Вспомнив про куклу, он вытащил её из-за пазухи и показал брату.

– Ну и что? Таких-то я и сам тебе налеплю сколь хошь, – заявил, не удивившись, Фома.

– Вон наши сестрёнки точно такими же в детстве игрались, и у малой Полинки, кажись, такая есть.

– Нет, Фома, я чувствую, что это какая-то особенная кукла, вот она была у меня за пазухой, вроде бы простая глина – в огне калёная, ничего в ней нет, а она меня греет, как это можно объяснить?

– О! Артём! Ты не исправим, тебя опять понесло куда-то? Всё в сказки да небылицы веришь, ты её нагрел своим пузом и думаешь теперь Бог ни весть что? Ладно, если хочешь оставаться, так оставайся? Тока я тебе работу задам, и ты должен её к нашему с батей приезду выполнить. Так что некогда тебе будет по лесам шастать, – Фома почесал затылок, придумывая Артёму поручение, и вдруг заулыбался пришедшей ему на ум идее. Он поднялся и с довольным видом стал показывать на столешнице, как на плане, объясняя задачу для брата.

– Нужно очистить от мелколесья участок, – он обвел столешницу руками, – под дом, – указал пальцем на лежащий на столе хлеб, – хозяйственные постройки, – расставил вокруг каравая плошки, – и огород, – не зная, как на своём плане показать огород, он полоснул по столу ребром ладони, как бы отчерчивая размер. – Завтра утром перед тем, как пойти в город, покажу тебе – от кель и до кель. А крупняк мы потом зимой вырубим. Понятно? – Артём в ответ закивал головой соглашаясь с поставленной задачей:

– Понятно, чё тут не понять-то, – уверенно ответил он.

Фома, довольный собой и своей стратегией, показывая, что разговор окончен, улегся на нары, укрылся своим зипунишком и сразу захрапел, оставив брата наедине со своими думами.

Долго Артёмка не мог уснуть, всё ворочался с боку на бок, вроде бы и устал, и спать хотелось, а сна не было. Храп брата и духота от жарко натопленной печи выгнали его на свежий воздух. Тонкий серп народившегося месяца слабо освещал землю. Лес вокруг стоял непроглядный и темный, он вышел в одной рубахе, и от легкого морозца его начинало знобить. Артём пристально вгляделся в стену чёрного леса, пытаясь высмотреть в тёмной чаще хитрые, зелёные глаза зверя.

–Странно, – рассуждал он, – вражда тоже сближает. Рысь – мне враг, а я постоянно о ней думаю. Я её не вижу, но чувствую, что она где-то здесь, рядом. Обо мне она знает больше, чем я о ней, и эта неизвестность ещё больше тревожит и бередит душу от предчувствия неминуемой схватки. Вот сейчас сидит эта хитрая бестия где-то в кустах; смотрит и решает, как одолеть меня. Артёмка зашёл в землянку, залез на нары, продолжая рассуждать. – Правильно говорит братка, для зверя тайга – дом родной, а мы приходим и начинаем делать всё по-своему, а кому это понравится, вот зверь и защищает себя и свой дом, противится нашему присутствию и вторжению в её владения. Эх, кабы знать, чем это противостояние между нами кончится.

Утром Фома, как и обещал, определил Артёму участок работы. Отделянил, начиная

от речки, в глубь тайги кусок леса в четверть версты, поставил зарубки на деревьях, указывая грань будущего поселения.

– Вот так, братка, теперь тебе некогда будет ерундой заниматься, к нашему приезду ты должен вырубить всё мелколесье, тонкомер до вершка складывай отдельно, потом на околицу пойдёт, а верхушки и кусты пали. Тут тебе как раз занятий на две недели будет. К нашему с тятей приезду справишься? – спросил он Артёма, тот озадаченный неуверенно ответил:

– Мне кажется, что тут и артель лесорубов к сроку не управится, куда столько земли отмерял, здесь целую деревню можно поставить. – Фома обнял брата рукой за плечи и, подбадривая его, пояснил:

–А я на это и рассчитываю, сначала мы обоснуемся, починок зачнём, а потом глядишь, к нам и люди потянутся, когда много соседей – веселей житьё будет, – он хлопнул брата по плечу и, подбадривая его, весело продолжил. – Не горюй, Артёмка, ежели не справишься? Не велика беда, это я тебя так, для острастки работой перегрузил, чтоб без дела не сидел, – и потом, озабоченно посмотрев на поднявшееся уже высоко солнце, сказал, – Ладно, пойдём, мне собираться пора, итак с тобой тут всё утро проваландался, а мне ёщё пёхать два дня с переночёвкой в лесу.

Когда Фома ушёл, Артёмка побежал в тайгу снимать петли, которые он прошлым днём поставил на косуль.

– Некогда сейчас будет каждый день ловушки проверять, – решил он. – Ежели с наказанными Фомой задачами не справлюсь, перед тятей оплошаю, потом доверия от них не ожидай, и не дай Бог кто-нибудь в капканы попадётся, зверь погибнет, и мясо пропадёт.

Сняв первую, он пошёл за следующей. Подходя к месту, где была поставлена вторая ловушка, он сначала услышал хриплый рык, а затем увидел рысь, она лежала на пойманной в петлю, наполовину изглоданной косуле и скалилась на него, не желая уступать добычу. Хищник не смог утащить оленя в укромное место из-за крепкой петли, сплетённой из конского волоса, которая другим концом была привязана к стволу дерева и поэтому рвала свежее парное мясо, там, где его и нашла. Артём растерялся, не зная, что делать. Он осторожно достал свой нож и сделал в сторону зверя шаг, рысь поднялась и угрожающе осклабилась на непрошенного гостя. Так они стояли и смотрели друг другу в глаза, каждый не решаясь напасть первым. Неизвестно, сколько могло продолжаться их противостояние, но в этот момент на запах крови из чащи вышел медведь и ринулся всей громадной тушей на рысь, не обращая внимания на человека. Кошка, огрызаясь, отошла в сторону, отдавая добычу сильнейшему, тем временем Артём потихонечку стал отступать назад. А затем со всех ног пустился бежать в сторону своей землянки, на ходу думая: Бог с ней, с этой косулей, мясо всё равно уже испорчено, а вот ловушку жалко, надо будет потом сходить подобрать, ежели медведь её не издерёт.

Весь вечер Артёмка провалялся на нарах, решая, как одолеть рысь. "Эта пакостница повадится снимать из капканов лёгкую добычу, и, пока её не изведёшь, силки на другого зверя ставить бесполезно. Как быть, – рассуждал он и спрашивал себя, – как работать? Лес чистить с оглядкой, того и гляди, где-нибудь подкараулит, и был таков Артём Сафонов. Вот кабы мне ружьё, как у стрельцов, да где ж его взять? Они только у богатых и у служилых людей имеются, им по царской отписке положено, и то не каждому. Самострелов у меня маловато, а мастерить новые некогда, сколько есть завтра, все поставлю в укромных местах вдоль деляны, всё одно спокойней будет работать. К приезду отца мне – кровь из носу – мелколесье убрать надо".

На следующий день Артём, расставив самострелы, принялся за чистку делянки. Каждый день работал, вырубал кустарник, валил тонкомер складывая его гуртом, с утра до вечера палил костры, сжигая отходы, сам себе не давал времени для-роздыху, чтобы не залениться. После, когда уже осенний ранний закат совсем иссякал за лесом, он, валясь с ног от усталости, брёл в землянку, топил очаг, быстро вечерял, падал на лежак, и сразу проваливался в глубокий сон, без снов и видений, а с утра, начиналось всё тоже – самое, что было вчера, и что было раньше. Так, за ежедневной тяжёлой работой, Артём сбился со счёта дней, ждал, когда уляжется снег, и приедут Фома с отцом. На исходе третьей недели он выполнил всю задачу, которую наказал ему брат, и вот уже два дня бездельничал, ничего не делая. Продукты, какие были рассчитаны на половину месяца, закончились, а долгожданного снега всё не было. Утром, проснувшись, он вышел из землянки и опять обнаружил около неё свежие следы рыси, ни один самострел за это время так и не сработал. Хитрый зверь, чуя опасность, обходил ловушки и самострелы стороной. Артёмка озадачился, думая, как одолеть обнаглевшую кошку, стал припоминать охотничьи байки и истории, слышанные им когда-то от бывалых людей: как ловить такого зверя, и чем его можно одолеть, и, вспомнил. Дядька Андрей, отец его друга и соседа Савки говорил: " Рысь любит жареное мясо. После того как, мужики пустят пал по тайге, для того чтобы освободить будущие пахотные земли от леса, то после пожара на гарь всегда приходит рысь, полакомиться попавшими под огонь погибшим мелким зверьём и птицей." И Артёмка сообразил.

"Я самострелы ставлю на пустую растяжку, а глазастый и хитрый зверь чует уловку, и не лезет на ражён, значит надо брать её на приманку, от которой она не сможет отказаться", – решил он и принялся за дело. Свил из конского волоса несколько маленьких петель, нарвал гроздья красной рябины и установил силки на рябчика, к вечеру того же дня в его петли попались две птицы, не ощипывая, поджарил их на костре. Затем выбрал подходящее дерево с толстым поперечным суком, привязал тушки рябчиков к концу длинной верёвки и перекинул её через сук, подтянул жареную дичь на высоту аршина от земли, а другой конец верёвки насторожил на спусковом механизме самострела, установленного и замаскированного в кустах напротив висевшей приманки.

На следующий день утром Артём встал спозаранку и с нетерпением ждал рассвета, а когда чуть-чуть забрезжил белым светом восток и начали вырисовываться очертания деревьев, он взял, сам не зная зачем, глиняную куклу, положил её за пазуху и помчался в лес, где был установлен самострел. Прибежав на место, он увидел, что идея его сработала: земля и сухая трава вокруг были усеяны бурыми, похожими на бусины, каплями крови, но самой рыси не было, ни раненой, ни убитой. Он прошёл по направлению, куда был установлен самострел, и неподалеку нашёл свою стрелу, она попала в зверя и прошила его навылет. "Кошку так просто не убьёшь, они живучи", – подумал он, успокаивая себя. От нахлынувшего волнения и дрожи в коленях на него навалилась слабость, и, дабы не пороть горячку, он решил переждать сумерки и потом, во что бы то ни стало – найти подранка. Дождавшись полного рассвета, когда начал хорошо просматриваться лес, Артём осторожно двинулся по кровавому следу. Пройдя несколько вёрст по направлению рысьего пути, он догадался: " Зверь идёт зализывать раны к своему лежбищу на бугре, где стоит рогатая лиственница. И когда он будет приближаться к её логову, то рысь непременно заметит его и приготовится к встрече".

У подножия холма Артём перевёл дух, подготавливая себя к предстоящей схватке, которая неминуемо приближалась. То, что рысь ранена, на это не стоит рассчитывать, он знал, что зверь до конца будет защищать свою жизнь и святое-святых – место лежбища, а это значит – родной дом. Он натянул глубоко на голову шапку, поднял воротник и плотно подпоясался, взял в правую руку нож, и, осторожно озираясь вокруг, примечая каждое малейшее движение, опираясь ногами в корневища деревьев, начал тихо подниматься вверх по склону. С каждым последующим шагом он острее чувствовал и понимал опасность положения, в котором находится, противник неминуемо должен воспользоваться своим преимуществом и напасть первым сверху. От этой мысли ему враз стало жарко, он вспотел, а сердце его бешено заколотилось, отдаваясь в висках пружинившим пульсом. В какой-то момент Артём хотел снять тяжёлый, неуклюжий зипун и подниматься налегке, но вовремя одумался, вспомнив глубокие следы от когтей, оставленные зверем на коре лиственницы. Каждое мгновение он ждал нападения, но всё равно это случилось неожиданно. Когда до вершины оставалось три сажени, зверь внезапно выпрыгнул из-за среза холма, Артём успел заметить оскал и выпущенные из лап когти – и это всё летело сверху на его голову. Он вскинуть руку с ножом в сторону атакующего зверя, и полетел рычащий комок из двух жизней под откос, подминая кусты колючего шиповника. Скатившись к подножию холма, клубок распался, несколько долей мгновения противники смотрели друг другу в глаза, и перед тем как вновь с яростью сцепится в смертельной схватке, Артём увидел торчащую из груди рыси рукоятку его ножа. Зверь точно рассчитал последний свой прыжок, оскалившись, кошка кинулась на врага, вцепилась пастью в поднятый воротник, перехватив человеку шею, тот, в свою очередь, как можно крепче обнял её и сильно притянул к себе, вдавливая своей грудью нож вместе с рукоятью в зверя. Рысь в предсмертной агонии сучила задними лапами, раздирая когтями одежду и тело, продолжая держаться мёртвой хваткой за горло ненавистного ей человека. Когда всё кончилось, Артём из последних сил свалил с себя окровавленную тушу зверя и остался лежать на спине. Теряя последние силы, он всматривался в бездонное синее небо, как будто хотел увидеть там Бога. Многочисленные раны его сочилась кровью, окрашивая в багряный цвет сухую траву и землю вокруг, а из-под рваных лохмотьев на нём виднелась маленькая глиняная детская игрушка.

Артёму казалось, что он лежит в тёмной сырой пещере, похожей на пасть огромного чудовища. Большие сосульки, как огромные зубы дракона, свисали со свода и торчали из-под земли. С нависших клыков падали капли рубинового цвета, похожие на кровь, и когда капля, падающая сверху, достигала верхушки нижнего клыка, в его голове раздавался пронзительный противный звук, похожий на последний жалобный звон лопнувшей жилы на гуслях. Бредовое его сознание сузило небо над ним до крохотных размеров, и высоко в своде казавшейся ему пещеры светился оставшийся маленький голубой кусочек неба, по нему проплывали легкие облака, похожие на ангелов с белыми пушистыми крыльями. Всё его сознание стремится туда, наверх, в проём, к свету, к теплу, к жизни, но капающая с клыков липкая красная жидкость пропитала одежду и приклеила его тело намертво к земле, не давая возможности оторваться и взмыть вверх, чтобы вылететь на волю из мрачного подземелья. Не в силах подняться, он с надеждой всматривался в голубое небо и плывущие облака желая увидеть её, ту, которую ждал. И девушка появилась: вся в золотом, она склонилась над ним, заслоняя собой небо и ангелов, а потом понеслась и танцевала странный танец, стучала в бубен и звенела колокольчиками. И вот она вовсе уже и не золотая баба, а простая селянка в крестьянском сарафане, подаёт ему чашу, предлагая выпить зелье. Он с жадностью пьет и снова проваливается в темноту. А девушка в золотом несётся по кругу, развевая прозрачными одеждами, бьёт в бубен, звенит колокольцами, заклиная языческих богов, но тут она опять превращается в простую девушку, склонилась над ним и шепчет молитву…

Золотая баба.

Артём открыл глаза, тени от пламени очага прыгали по потолку, сложенному из жердей, как в их землянке, но пахло сухим разнотравьем, и он сразу догадался, что находится в другом месте. Обводя взглядом избу, увидел за грубо сбитым столом сидящую спиной к нему девушку. Её тяжёлая жёлтая коса тянулась по обтянутой рубахой спине и дальше свисала почти до самого пола. Услышав шорох, она повернулась, заметила, что незнакомец очнулся, встала и подошла к нарам, на которых он лежал. Наклонившись над его головой, произнесла непонятное слово и улыбнулась. Артём сразу узнал её – это была девушка из его снов, танцующая золотая баба, он хотел поднять и протянуть руку, чтобы дотронуться до неё, проверить, настоящая или видение, и не смог, лишь только прошептал: "Золотая". Резанувшая по горлу боль не дала выговорить второе слово, но этого было и ненужно, потому что перед ним стояла красавица, которую никак нельзя назвать бабой. Девушка взяла со стола глиняную плошку и, заботливо поддерживая одной рукой его голову, другой поднесла к потрескавшимся пересохшим губам зелье. Превозмогая боль в горле, Артём сделал несколько глотков и по вкусу определил, что это отвар клюквы, мёда и ещё чего-то. Передохнув немного, он допил остатки и, устало прикрыв глаза, снова уснул. В следующий раз, когда он опять очнулся, девушка также сидела за столом и при свете масленой лампы что-то шила? Не шевелясь, боясь спугнуть видение, Артём лежал тихо и наблюдал. Свет от лампы освещал часть лица девушки, её золотисто бронзовая кожа как будто светилась изнутри, излучая тепло и ласку. При каждом взмахе руки, когда она тянула иголку с ниткой, льняная рубаха обтягивала гибкий стан, вырисовывая девичью грудь, возбуждая в душе Артёма ранее не испытанное чувство. Закончив шитьё, она встала, встряхнула то, что штопала, и посмотрела на просвет, нет ли ещё дыр. Артем, украдкой подглядывая за ней, разглядел в её руках свои штаны, и с ужасом понял, что он лежит под одеялом из волчьих шкур совсем голый, и что эта красавица раздевала и отмывала его от крови, мазала и лечила раны, а он был беспомощным, как маленький ребёнок, и ничего не осознавал. Девушка, почувствовав взгляд, резко повернулась в его сторону. Артём не успел прикрыть глаза, и от стыда покраснел, она быстро проговорила несколько непонятных слов на языке коми, а потом, картавя, медленно и путая буквы, сказала на русском.

– Некорошо глядеть на девушек тайно.

Она кинула штаны на скамейку, на которой сидела, отошла в дальний тёмный угол и надела поверх рубахи сарафан. Вернувшись к столу, прибрала нитки и иглу в берестяную коробочку, поставила её на полку за икону Богородицы, перекрестилась, прошептала на языке коми-зырян короткую молитву. Оправившись от смущения, она подошла к Артёму, села на край нар и спросила:

– Как тебя зовут?

– Артём, или как мама Артюша, – хрипя горлом, ответил он.

– А меня Прасковья, но отец иногда завёт Горадзуль.

– Ну Прасковья – это понятно, а что такое Горадзуль?

– Это жёлтий луговой цветок, круглий такой, на бубенчик покожий, – объяснила она, растягивая букву "л".

– Купавка по-нашему, – уточнил Артем, – а ты похожа на этот цветок, такая же золотая, значит, тебя можно звать Купава.

– Красивое имя Ку-па-ва, – произнесла она по слогам.

– А как я к вам попал?

– Я тебя принесла.

– Принесла? – удивился он.

Прасковья озорно соскочила с нар и показала, как она его тащила на себе. Потом присела обратно и серьёзно сказала:

– Я в деревню бегала маму с младшими проведать, пока отец в парму кодит, а на обратном пути моя собака кровь почуяла и на тебя вивела. Ти очень плохой бил, жизнь бистро витекала из твоего тела, ещё немного, и я ничего не смогла би сделать.

– Далеко отсюда ваша деревня? – спросил Артёмь

– Половину дня кодить, туда я утром вишла, а вечером обратно возвращалась и на тебя наткнулась.

– Сколько я уже здесь?

– Две ночи и второй день.

– И все эти дни я вот так пролежал?

– Ти уже прикодил в себя и котел разговаривать, но не мог. У тебя много крови вишло, и ти сильно ослаб, поэтому и не помнишь.

– Скажи, а снег идет?

– Да, второй день идёт.

– У меня тятя с братом должны приехать, что они подумают, ежели они меня на месте не застанут?

– Тебе завтра всё равно укодить надо, отец придет с окоти, ему не понравится, ежели у нас чужой будет, он русскик не любит.

– Почему твой отец не любит нас?

– Ваш царь ясак берёт соболями по одному в год с лука, а за что? За то, что ви пришли к нам?

– Значит, татары сибирские лучше?

– Нет, они куже, налетят, пожгут и разорят всё, людей с собой заберут, от них беда одна.

– Вот вы и платите московскому царю за спокойствие, потому что он вас от татар защищает, а что лучше, отдать жизнь или одного соболя в год? – гордо спросил Артём.

– Соболя лучше, – она встала, подошла к полке с иконой, взяла с неё что-то, вернулась на место, держа в руках глиняную куклу, спросила:

– Откуда у тебя это?

– Я её в старой заброшенной землянке нашёл, – ответил он.

– Это моя игрушка, я с ней игралась, когда маленькая била, мне её моя бабушка по матери подарила. Раньше там наше зимовье било, и, когда мы сюда перебирались, я её потеряла. На самом деле это оберег, прародительница, кранительница домашнего очага. Много зим и лет назад наш народ в дуков верил, потом пришли русские и перекрестили нас, но мы всё равно не забиваем нашик богов, иногда шаманим и приносим им жертву. В день зимнего и летнего солнцестояния мы всем родом собираемся на горе дуков и устраиваем игри. В эти дни парни сватаются к девушкам, и если девушка даёт своё согласие, то они, вместе держась за руки, пригают через огонь, проходят первое испитание, а ежели женик не сможет удержать руку своей возлюбленной, когда прыгают, то девушка вправе изменить своё решение.

Она закончила говорить и притихла, разглядывая в своих руках куклу. Артём догадался, что девушка вспомнила что-то и по этой причине загрустила, не удержался и спросил:

– А у тебя жених есть?

– Да, – коротко ответила она и ещё ниже опустила голову, немного помолчав, продолжила:

– Сосед наш, Николька, ми с ним с детства вместе, но, как подумаю, что с ним жить, так коть в петлю лезь, не люб он мне. А родители наши сговорились, что нинче на Крещение он попросит моего согласия и пришлёт сватов, а на Масленицу решено играть свадьбу.

– Значит, у вас тоже родители всё решают? – сделал заключение Артём.

Прасковья кивнула головой и отвернулась, пряча от постороннего навернувшиеся на глаза слезы. Он, не найдя слов, дотронулся до её плеча рукой и тихонечко погладил, она, почувствовав его прикосновение вздрогнула, но не отстранилась, а даже, как показалось Артёму, чуть-чуть подалась к нему. Немного посидев, Прасковья резко встала и спросила:

– Ты, наверное, есть кочешь? А я всё разговорами тебя кормлю, я ещё утром уток отварила, сейчас разогрею. У тебя крови много пропало, тебе кушать надо, чтоби сила била.

И, не дожидаясь ответа, засуетилась, раздула почти потухший очаг, подкинула в него дров, поставила в загнётку на глиняной поверхности печи казан. Затем вышла из избушки и вернулась обратно, держа в руках его нижнее белье, чистое и заштопанное, положила рядом с Артёмом на край нар и спросила:

– Сам сможешь одеть?

Артём утвердительно кивнул головой, хотя и не был уверен, что у него получится. Прасковья, накинув на плечи изношенный отцовский кафтан, выбежала из избушки, давая возможность ему одеться. Артём приподнялся на лежаке, выпростал ноги из-под одеяла и спустил их с нар, прикрывая углом одеяла причинное место. Он оглядел себя: шея, живот и бедро левой ноги были туго перевязаны домотканой холстиной из крапивы, от него сильно пахло смолой и мёдом, всё тело саднило и чесалось, в некоторых местах, где раны были наиболее глубокими, сквозь материю просочилась кровь. Делая большие усилия, превозмогая боль, кое-как натянул исподние. Голова его закружилась, он побледнел, к горлу подступила тошнота, не хватало сил поднять руки и надеть на себя нижнюю рубаху. Артём сидел на нарах и от обиды смеялся над своей слабостью, он, молодой и крепкий парень, был не в состоянии одеться сам.

Войдя обратно в избушку, Прасковья увидела его беспомощную улыбку и упавшие обессиленные руки с наполовину натянутой на них рубахой. Она подошла и помогла ему справиться, при этом встала так близко, что он чувствовал своими коленями её упругие бёдра, а в вырезе сорочки, когда она нагнулась расправить подол его рубахи, он заметил верхнюю часть девичьей груди. Сладкий запах, идущий от её тела, дурманил и без того кружившуюся голову Артёма, он не удержался и обхватил руками её талию, но девушка выскользнула из слабых рук, засмеялась и, погрозив пальцем, сказала:

– Негоже брать то, что тебе ещё не принадлежит, ежели есть сили распускать руки, то сможешь и до дома своего дойти.

Артём покраснел и, не зная, куда от стыда глаза девать, мямлил, оправдываясь.

– Я не хотел тебя обидеть… это как-то само получилось… ты такая пригожая, что я не удержался и… Я больше не буду.

Она отвернулась от него, улыбнулась украдкой счастливой улыбкой, а затем сняла с печи казан, поставила его на стол и сказала, придав голосу строгости.

– Давай сейчас повечеряем и ложись спать, завтра утром я тебя рано подниму.

Прасковья растеребила мясо уток в большой деревянной чашке, залила наваристым бульоном из казана, заправила варево луком, разломила ржаной хлебец и, указав место куда садиться, пригласила Артёма за стол, подала ему большую деревянную ложку. Ели молча, вот уже третий день он ничего не ел и был страшно голоден, но из- за боли в горле налегал на жидкий отвар, откусывая хлебец мелкими кусочками. Ему было совестно за свой поступок, и он думал, как загладить вину и с чего начать разговор, но в голову, кроме глупых детских слов «я больше не буду» ничего не приходило. На его счастье, Прасковья заговорила первой, она отложила ложку в сторону и задала неожиданный вопрос:

– Зачем ти её убил?

– Кого? – удивляясь, переспросил он и, сразу догадавшись, о ком идет речь, пояснил:

– Она ловушки мои стала разорять, зверя с капканов снимать, каждую ночь приходила к нашей землянке, так что тут вопрос стоял, кто кого одолеет. А что?

– По нашим поверьям, рысь окраняет древний курган, ти убил эту, а на её место всё равно придёт другая, это ик земля, и они тебе не дадут там окотится, чтоби ти не тревожил покой умершик.

– Так это могильник, а я думаю, кто такое нагородил? Тогда понятно, и что мне теперь делать, ежели ты говоришь, что на это место придёт другая?

– Надо им приносить жертву, ежели убьёшь лося – оставь литку от ноги, поймаешь утку – оставь крило, и тогда они не будут тебе вредить. Но на курган лучше не коди, плоко это – прак умершик тревожить.

– Так это значит, ты предлагаешь мне её подкармливать?

– Нет, это значит, тебе её надо задобрить, – уточнила она.

Дождавшись, когда Артём насытится и отложит ложку, Прасковья поднялась с лавки и начала прибирать со стола посуду. Артём, исподтишка наблюдая за ней, любовался красотой девушки и, чтобы она снова не уличила его, что он опять её разглядывает, как бы пряча за словами свой взгляд, спросил:

– Почему вы в лесу вдвоём с отцом живёте?

– У нас семья большая, а я старшая, вот тятя и приучил меня с детства к окоте, младшие с мамой в деревне живут, помогают ей за скотиной укаживать, а я здесь отцу подсобляю, на белку и горностая плашки ставлю, шкури виделиваю. Вот он выйдет из леса, а у меня печь истоплена, варево приготовлено. Ми с ним договорились, что завтра последний срок, как он должен из пармы вернуться. Дорогого зверя в близкой округе мало стало, и ему с каждим разом прикодиться всё дальше и дальше в парму кодить. На следующую зиму мы на другое место перебираться будем, ближе к Урал-камню зимовье поставим.

– А твой отец, случаем, дороги за камень не знает? – заинтересовавшись, спросил Артём.

– Он кодил туда, но там земли вогулов, и они сказали, что убьют его, если будет добывать зверя на ик угодьяк. Вогули никого не пускают окотиться по другую сторону камня.

У ник иногда бивает, что брат брата из- за корошей шкури может убить, чтоби вина напиться. Тятя говорит, они раньше совсем вино не пили, не знали, что это такое, а как пришли русские, так и приучили ик.

Артём от обиды за свой народ взъерепенился и чуть-чуть повысил голос:

– Опять у тебя русские виноваты, ежели я не хочу бражничать, то кто меня может заставить пить вино? Мы тут не причём, и среди русских есть много людей, которые не могут отказаться от этого зелья. Тут мне кажется, что дело в самом человеке. Ежели есть вера и крепкий дух, то можно устоять от любой напасти, а ежели душа слабая, то и липнет к такому – всякая нечисть.

Неожиданно Артём схватился рукой за шею и сильно закашлялся, в азарте разговора он забыл про раненое горло и стал говорить громче. Девушка не растерялась, взяла с тёплого предпечника глиняную крынку, налила из неё отвар в плошку и подошла с ней к Артёму.

– На, випей, тебе поможет, – ласково сказала она и добавила, – не надо так горячиться и громко разговаривать, твоё горло ещё такое слабое.

Прокашлявшись и выпив мелкими глотками отвар, Артем ещё хотел что- то спросить, но Прасковья его опередила, сказав голосом, не терпящим возражений.

– Всё на сегодня, наговорились, теперь тебе надо ложиться спать и отдокнуть, с утренней зарёй ти должен уйти, ничего с тобой не случится, по- тиконечку к полудню до своей землянки дойдёшь.

Артёму ничего не оставалось делать, как подчиниться. Он не хотел спать, но и говорить больше не мог. Горло распухло и болело, а сидеть и глазеть безмолвным истуканом на красавицу ему было бы стыдно. "Некорошо глядеть на девушек тайно,"– вспомнил он укор Прасковьи, который выговорила она ему давича. И то, что прошлые ночи она не спала из-за него, лечила беспамятного, штопала и стирала одежду, Артём послушно поднялся с лавки, лег на нары и прикрылся одеялом. Хозяйка задула масляный светильник, оставив крохотный огонёк лампады у иконы Богородицы, который не мог осветить даже всю икону, перекрестилась на неё, сняла сарафан и легла на установленный с другой стороны от печки топчан. Скрипя рассохшимся настилом, она повернулась с боку на бок, выбирая удобную позу и, уставшая за двое беспокойных суток, тихо заснула.

В затерянной среди глухого леса избушке повисла тёмная плотная тишина. Из-за толстых стен бревенчатого зимовья не было слышно ни шума ветра, ни шорохов тайги, и только одно сердце бешено било в набат, возвещая на весь мир о том, что с ним произошло чудо. Артёму казалось, что оно стучит так сильно, что может вырваться наружу и потревожить сон той, к кому стремится и о которой мечтает. Тихонечко он положил обе руки на грудь, удерживая и прикрывая ладонями шум громко стучащего сердца и вдруг неожиданно удивился пришедшей на ум простой догадке. Артём понял, что раньше совсем не ведал, где оно находится, и даже никогда не ощущал его присутствия, а теперь точно знал, что сердце есть, и ещё, оказывается, оно может чувствовать и переживать.

Утром Артём проснулся с ощущением спокойствия и счастья на душе, ещё не открыв глаза, он услышал, что Прасковья уже поднялась и хлопочет по хозяйству, приятно трещали поленья в печи, и пахло свежеиспеченным ржаным хлебом.

– Я уже проснулся, можно очи открыть? – с лёгким хрипом известил он о своём пробуждении, чтобы не застать девушку врасплох и не попасть впросак.

– Откривай, коли проснулся, я не страшная, не испугаешься; – разрешила хозяйка, поддержав шутку Артёма. – У меня всё готово, я только котела тебя разбудить, а ти сам почувствовал, что уже пора.

Она подошла к нарам, держа в руках его штаны и верхнюю рубаху:

– Как ти себя чувствуешь, корошо выспался?

Артём с идиотской и счастливой улыбкой на лице, кивнул головой, во все глаза глядя на красавицу.

– Ти покуда одевайся, а я на стол накрою. – Она подала Артёму одежду и отошла к столу, наломала хлеба, поставила на середину столешницы большую миску с отварным мясом, выбежала из избушки, оставив дверь открытой. Артём тем временем стал потихонечку одеваться, раны саднили, а горло немного ломило, но слабости не было и перестала кружиться голова. Он справился с одеждой, прошёлся по горнице, проверяя себя на работоспособность.

– Кажись, и вправду дойду, – решил он и выглянул в распахнутую настежь дверь. Тайга опять его удивила своими переменами: выпал снег, и ударили первые морозы. Артем с удовольствием набрал полную грудь свежего морозного воздуха и выдохнул – приговаривая: «Хорошо-то как!» В этот момент к порогу подбежала Прасковья, раскрасневшаяся, пышущая здоровьем, с лучистыми голубыми глазами и выбившимися из косы русыми прядками волос вокруг лица. В одной руке она держала за хвосты головами вниз двух стерлядок, а в другой – берестяной туес с квашеной капустой. А он смотрел на неё во все глаза, и где-то внизу живота, под ложечкой, защекотало желание, жаркой волной поднялось до груди, спирая дыхание, и ударило в голову пьянящим дурманом.

– Вот в ледник сбегала, риби взяла для строганини, он у нас тут недалеко, у речки, будешь? – девушка протянула руки, показывая принесённое.

Артём не удержался, обнял девушку за талию, притянул к себе и неумело ткнулся губами в щёку, и сразу ощутил крепкий удар двумя морожеными стерлядками по голове. Он отскочил от неё, схватился рукой за ушибленное место и, не зная, что сказать, глупо, как выловленная рыба, открывая рот, но не издавая ни звука, глядел на Прасковью. Она гордо прошла мимо, положила рыбин и поставила туесок на стол, присела на лавку и с грустью в голосе заметила:

– Зачем ти так?.. Взял и всю мою спокойную жизнь порушил, – не зная куда девать предательски вздрагивающие руки, она стала переплетать распустившийся хвост косы.

– Я совсем не ведаю, как мне теперь бить? – Прасковья подняла лицо со слезинками на длинных ресницах и вопросительно посмотрела в глаза Артёма.

– Мне так было корошо, пока ти бил здесь, я за тобой укаживала, а теперь тебе надо укодить, и моё сердце не может никак успокоиться.

Артём подошёл и присел рядом.

– Я хочу, чтобы ты стала моей суженой.

– Тебе сначала надо договориться с моими родителями, но они никогда не согласятся меня за тебя отдать.

– Почему?

– Потому что ти русский.

– И что теперь делать?

– Не знаю, но мне кажется, лучше немного подождать, и решение само придёт, – она поднялась, взяла нож и стала нарезать стерлядь мелкими ломтиками. – Надо её есть, а то растает и будет невкусной.

– И сколько ждать? – Артём резко поднялся с лавки и стал ходить по комнате вокруг стола и Прасковьи. – Пока я буду тешить себя надеждой, они тебя сосватают.

– Всё равно об этом сейчас рано говорить.

– А когда, кроме как не теперь? – он взял обеими руками её за плечи, развернул к себе и с надеждой в голосе спросил. – Давай зараз в месте уйдём, я хоть сегодня тебя под венец поведу.

– Надо сначала всё корошенько обдумать, второпяк мы дров много наломаем, потом трудно всё будет исправлять.

– Ну ладно, хорошо, торопиться и впрямь не стоит, но ежели я тебя долго не увижу, я от тоски с ума сойду.

– Я кочу тебе подарок сделать, – Прасковья намеренно повернула дальнейший разговор в другое русло, чтобы им обоим не мучаться тягостным и ничего не решающим в эту пору разговором. – Ту рись, что ти убил, я подобрала, шкуру сняла и на пяло насадила. Ежели ти её сейчас не возьмёшь, я её выделаю и для тебя шапку сошью, а к Рождеству к вам на зимовье приду и тебе принесу, там и решим, как нам быть, и что нам дальше делать. А теперь тебе укодить пора, солнце уже высоко поднялось, ежели тятя нас вместе застанет, то тогда ещё куже будет.

Поверив веским доводам и здравому смыслу девушки, Артём, успокоившись, быстро перекусил и стал собираться в дорогу. Прасковья принесла его нож, с которым он ходил на рысь, и широкий цветной кушак, накинула его ему на талию поверх зипуна и, завязывая, что-то прошептала, а потом объяснила:

–У зырян, опоясок – это оберег, я сама его вязала и покрывала узором, он тебя будет оберегать от бед и плокик умыслов людей, носи его и помни обо мне, – быстро чмокнула его в щёку и, засмеявшись, отскочила.

Артём стоял и, как околдованный, смотрел на девушку.

– Я думал ты где-то там, глубоко в пещере вогулами спрятана, а тебя и искать-то ненадо, ты сама меня нашла.

Она приблизилась и прижалась к его груди щекой.

– Про кого ти говоришь?

– Про тебя, моя золотая баба, – и обнял её крепко.

Они немного постояли, и она первая решительно отстранилась.

– Всё, тебе пора, иди с Богом, – перекрестила его на дорожку и слегка подтолкнула к порогу. Артём вышел из избушки и обернулся.

– А рыбой-то тогда за что?

Прасковья засмеялась и, уставив руки в бока, играючи ответила:

– А так, для-порядку.

– Хороши порядки, сначала бить потом лелеять, прямо как кнут и пряник. – Улыбаясь сказал он, помахал на прощание рукой, и побрел по свежевыпавшему снегу в свою сторону.

Встреча.

Ходу от зимовья зырян до верх-усоьского починка, где жил, Артём было примерно восемь верст, здоровому человеку это расстояние можно пройти в два раза быстрее, чем преодолел его Артём, но, как и говорила Прасковья, к полудню с частыми передыхами он добрался до своей землянки. Отец с братом ещё не приехали. Отдохнув немного и перекусив тем, что собрала в маленький узелок ему в дорогу Прасковья, Артём занялся по хозяйству. Затопил печь, прибрался в землянке, разгрёб наваливший снег у входа и, не зная, чем занять себя ещё, стал рубить колоду под воду, которую начал делать Фома перед уходом. Работая, он думал о том, какие произошли перемены за три дня в его жизни, никогда у Артёма не случалось столько значимых событий за один раз. Он понимал, что встретил Прасковью и полюбил её на всю жизнь, и никому не позволит отнять у него её, а как спасти и сберечь эту любовь, он не знал. В голову лезли думы одна краше другой, и чем больше он думал над этой задачей, тем дальше мысли его заходили в тупик. Артём не заметил, как стемнело и, когда уже почти не стало видно то, что он делал, кинул работу, воткнул топор в недоделанную колоду и зашёл в землянку, так и не решив, как поступать далее. Два хода сидело в его голове как заноза: выкрасть её, или в ноги родителям упасть, украсть или упасть, украсть или упасть… Совершенно измученный думами и уставший за день, он завалился на нары и крепко уснул.

– Бать, глянь-ка? Дрыхнет сынок твой и не чует, что гости нагрянули.

Артёмка подскочил на нарах, спросонья не понимая, что произошло. В землянке перед ним стояло два человека, у одного в руке был факел, другой отряхивал с шубы снег, и только по голосу он узнал брата Фому.

– Одичал, небось, здесь за три недели, родственников не признаёшь, вставай давай, и, подойдя к Артёму, схватил его и поднял с нар, стал мять в объятьях. Артёму было больно, но он терпел, не хотелось перед отцом показывать, что он хворый, а то после придётся рассказывать и про всё остальное.

– Ну да ладно, хватит тебе тут топтаться, дай и отцу с сыном поздоровкаться, – отец отстранил Фому в сторону, сунул ему в руки факел, – на-ка возьми эту головёшку, ишь как начадила, зажги для светла что-нибудь да пойди лошадь распряги и в санях разбери что куда, пока мы с Артюшкой толкуем. Ну, здравствуй, сынок, как ты тут? – он подошёл к сыну и обнял его.

– Всё нормально, тятя, вот починок караулю.

– Мать там шибко за тебя волнуется, а как узнала, что ты здесь один остался, так и вовсе расстроилась. Говорит, что чует материнское сердце что-то неладное, и всё нас торопила, чтоб мы, значит, пораньше выехали, а мы чё? Всё снега ждали, на санях-то ты сам знаешь, по голой земле много не наездишься, лошадь тока измучаешь.

Фома тем временем запалил лучину, вставил её в рогатый светец и вышел. Отец продолжал расспрашивать сына:

– Как тебе это место, по нраву? Небось, все закоулки облазал, пока один здесь сидел?

– Нет, тятя, не досуг мне было, ту работу, что Фома мне наказал, я всю сладил, поутру покажу. А места здесь хорошие, зверя много, в реке рыба имеется, с голоду не помрём.

– А я, сынок, грамотёшку на эту землицу выхлопотал, так что строиться будем по закону, и никто нас отсюда не отселит, пока я сам не решу, – отец довольно потряс Артёма за плечо. – А так, сынок, я очень рад за тебя и что тебе здесь приглянулось, в отличии от Фомы. Заартачился братец твой, не хочу, говорит, перебираться сюда – не знамо куда – и всё тут, так я, почитай, его от самой Чердыни подзатыльниками кормлю, а он всё равно ни в какую. Ну да ладно, вот построимся, потом хоть на все четыре стороны пущай идет, держать не буду, тока куды он от нас денется. – Отец, улыбаясь хитро подмигнул Артёму, и весело добавил.

– На выселках-то жить одному, ох, как трудно, гуртом-то всегда было легшее и веселей.

Фома распряг лошадь, занёс в землянку короб с продуктами и две пилы, продольную и поперечную. Артём увидал новинку в хозяйстве, стал разглядывать. Фома ехидно стал шептать ему на ухо:

– Наконец-то батя раскошелился, пилы купил и две железные лопаты, я думал, что мы так топорами и будем тюкать до скончания века, а он, гляди-ка, не пожадничал. Видать, лихо хочет замахнуться со строительством-то, – брат подмигнул Артёму и, подсовывая короб, громко сказал:

– На, Артемка, примай короб, там матушка тебе гостинцев послала, пирогов с капустой да грибами, смотри сразу всё не слопай, а то треснешь. – Фома завалился на нары и засмеялся.

– Буде, ржать-то тебе, жеребец застоялый, за полночь уже, давайте ешьте и разбирайтесь спать, с завтрашнего дня. – Сафон снял шубу и по-хозяйски сел за стол.

– Ставь на стол, чего там мать послала, полуношничать будем, я тоже проголодался чуток.

– Артем вынул из короба и разложил перед отцом на столе пироги.

– Ты, Артюшка, у нас за кашевара будешь, но от работы не отлынивать, не допущу, – отец постучал указательным пальцем по столешнице работать зачнём

так, что заподпрыгивали пироги, – когда скажу идти, тогда и побежишь к котлу, уразумел?

– Угу, – давясь материным гостинцем, гукнул Артём, соскучившийся по домашней еде.

– С утра пилой навалите сколь лесу, ты варить побежишь, а мы с Фомой тёс на лошади вытаскивать будем, и так же после обедни до вечерней зари, понятно?

Братья, пережёвывая пироги, закивали головами, а Сафон продолжал наставлять сыновей:

– Нам ныне тесу много потребуется, хочу большой двор поставить, на три коня, чтобы для всего хозяйства места хватило. Ежели к Рождеству поспеем заготовить лес, то на праздники в город поедем, передохнём маленько.

– Ты, тятя, на широку ногу хошь развернуться? – спросил Артём.

– А то как же, надо успевать, пока мы здесь первые, потом народу с России понавалит, из-за каждого клочка земли драка будет. Вот помяните моё слово, скоро и за Урал- камень народ попрёт, не удержишь, потому как в Московии тесно людям жить становится. Я бы и сам туда подался, да против сибирских татар целую рать содержать надо, но, – отец развёл руками, – у меня строгановских деньжищ не имеется, пшик один, а без войска эти нехристи жить спокойно не дадут – нет, разорят. В Соли Камской люди говорят, в Москве опять стрельцов собираются за камень посылать, хотят Кучума добить. Тока тут закавыка маленькая выходит, – Сафон поднял указательный палец вверх и прищурив глаз, загадочно спросил, – как войско в Сибирь переправить? – и сам ответил на свой вопрос.

– Через тагильский волок тяжко, а по лозьвинскому пути долго. Вот кабы здесь поблизости короткую дорогу через перевал выведать, то это было бы дело… – Он дожевал пирог и хлопнув ладонью по столешнице, сказал. – Ладно, сынки, хватит языками чесать, поздно уже, спать давай укладываться, завтра с зарёй подыму, никому спуску не дам.

Отец, как и обещал, сам усердно работал и не давал сыновьям продыху. За два дня из тонкомера срубили временную конюшню для лошади Мурашки, а затем каждый день с утра до вечера валили вековые деревья, обрубали сучки и крыжевали тёс в размер, и стаскивали его затем с помощью лошади в гурт. Артёмка поначалу пытался вести счет дням до Рождества, но каждодневная однообразная работа как-то замяла, затёрла память, и он, в конец запутавшись, перестал по вечерам, старательно морща лоб, считать и загибать пальцы.

Прасковья всё это время неотступно была в его мыслях, ясный и лучистый взгляд её бездонных глаз преследовал его везде, даже когда работал, пилил с Фомой лесину двуручной поперечной пилой, то постоянно сбивался с ритма и не попадал в такт, Фома в сердцах чертыхался, ругаясь матерно на весь лес.

– Чё ты!… Язви тя в душу!… Через пень коромысло!… Квёлый какой-то!? А ну давай под щет! Раз-два, раз-два.

Артём старательно повторял за Фомой: "Раз-два, раз-два", но мысли от однообразной изнурительной работы сами собой уплывали куда-то, рисуя в воображении её образ, который он мысленно целовал и говорил непонятно откуда взявшиеся ласковые слова, каких он никогда доселе и не произносил. Один раз Артёмку чуть не размозжило сыгравшим комлем, задумавшись, он не заметил, как пошел ствол, и продолжал держаться за ручку пилы, в то время как Фома уже отскочил на безопасное расстояние. Он недоуменно смотрел на голую рукоять пилы со стороны, где только что был Фома, и никак не мог понять, куда делся брат, и сообразил, что нужно бежать лишь в тот момент, когда Фома неистово закричал: "Тёмка, ложись!" Артём упал, распластавшись, влипая в снег, и в то же мгновение комель просвистел над его головой и рухнул рядом, взметнув вверх веер снежной пыли.

Фома вечерами, когда они по сумеркам возвращались в землянку, вечеряли и укладывались спать, подшучивал над Артёмом:

– Братка, слышь? Ты как в лесу один пожил, так каким-то смурным стал, будто бы тебя по башке чем-то двинули. Ты и раньше-то был немножко не в себе, а теперь и вовсе, как будто чуток умом тронутый.

Артём, не отвечая на зацепки брата, усердно мешал, чтобы не пригорела в стоявшем на печи казанке кашу, Фома от нечего делать продолжал подтрунивать:

– Я тебе давно говорил, что твои дурные мысли тебя до добра не доведут, всё летаешь в небесах, вот тебе уже девятнадцатый годок идет, а ты всё, как дите малое, мечтаешь чёрт те знает о чем.

Когда Фома начинал сильно досаждать, вступался отец:

– Отступись от него, балабол, у самого-то в голове каша одна, а строишь из себя попа- исповедальника. Ты почему сегодня лесины верхушками к вывозу положил? Зараз надо будет их разворачивать, лишнюю работу делать, не успеешь от вас отвернуться, как вы тут же какой-нибудь ляп врежете. Вот давича весь подсад потоптали, а без молодой поросли лес выведется. Артём что? Он младше тебя, значит, ты, Фома, за старшего, с тебя и спрос.

– Так ведь ветер в другую сторону дул, вот лес и полёг неправильно, а молодняк мешался, – оправдывался Фома.

– В голове у тебя ветер, завтра чтоб всё исправили, ясно!

– Ясно, – отвечали в разнобой братья.

– А тайгу беречь надо, она нас кормит…

В середине месяца студня – декабря вдарили лютые морозы, холод стоял такой, что плевок на лету замерзал, не успевая долететь до земли. Несмотря на холод, отец продолжал работать, не делая уступок сыновьям. Накануне праздника Введения во храм Богородицы братья взмолились.

– Тятя, ты хоть на праздник-то дай отдохнуть, замаялись уже, сколько без продыху вкалываем. Тем паче в праздники грех работать.

Сафон, почесав затылок, прикинул в уме, успеют ли закончить с лесом до Рождества, и разрешил пробездельничать один день, заметив при этом:

– Ежели поспевать не будем, я вас по ночам заставлю, как вы говорите, вкалывать. А работать – не грех, не работать – грех.

– Сыновья тут же согласились, закивали головами, уверяя батю, что отработают, точно зная, что до работы по ночам дело не дойдет. Хоть отец и был иногда крут по нраву, но человеком был добрым и никогда понапрасну не горячился.

В праздничное утро все поднялись по привычке ни свет, ни заря, рано, хотя можно было поспать и подольше. Фома взялся латать свой полушубок, отец за столом подсчитывал убытки и сколько ещё нужно вложить денег в его затею. Артём, не зная, чем заняться, оделся, вышел из землянки, принялся тесать топором лыжи из двух заготовленных загодя

еловых плах. "Когда работаешь, всё легче переносить жгучую тоску, – думал он. – А так, без дела, хоть волком вой, все мысли Прасковья заполонила, кинуть бы сейчас тесать те лыжи да бежать к ней на зимовье, хоть одним глазком взглянуть, как она там родимая?"

– Куды лыжи востришь, братка?

Артём, увлёкшись своими мыслями, не заметил выбежавшего из землянки по малой нужде Фому.

– Фома! Чёрт! Прям под руку спросил, топор из-за тебя сорвался, чуть-чуть палец не оттяпал.

– Вот я и говорю, блаженный ты какой-то, будто ты сам здесь, а душа твоя хрен знает где обитает. – Фома, заприметив что-то, вытянулся, пристроив руку колбу защищаясь от бликов солнца и снега, всмотрелся вдаль и удивлённым голосом произнёс:

–Тю, никак к нам кто-то торопится? Глянь! Вон по грани нашего выруба на ходунках скользит.

Артём пригляделся и признал Прасковью. Она легко шла на лыжах в зеленой обметанной по подолу снегом юбке, в лузане, одетом поверх короткого овчинного полушубка, а из-за спины виднелись дуга большого охотничьего лука и колчан со стрелами на боку. Сердце его бешено заколотилось, он сорвался с места и побежал на встречу, разметая ногами целинный снег, наваливший уже на три четверти.

– Да тож баба, ай да Артемка, кралю здесь уже подцепил, вот так тихоня!

Фома в одной рубахе, продрогши на морозе, дождался, пока брат добежит до девки, и видя, что дальше ничего интересного не происходит, зашел в землянку сообщить бате новость.

Артём в распахнутом зипуне, в сбившейся на затылок шапке, запыхавшийся подбежал к девушке и, проваливаясь почти по колена в мягкий рыхлый снег, топтался на месте, не зная, что сказать, как будто пока бежал, растерял все те слова, какие давеча говорил ей, но только в воображении. Прасковья, раскрасневшаяся от долгой ходьбы, стояла на лыжах вровень с ним и глядела широко открытыми лучащимися глазами.

– Вот я, как и обещала, пришла.

– А я уж, было, чуть сам сегодня к тебе не сорвался, не знал, как день прожить, все думушки о тебе передумал, Фома итак уже малохольным обзывает.

Артём поднялся и встал рядом с Прасковьей на её широкие охотничьи лыжи, сразу став выше на голову.

– Так-то сподручней будет, – сказал он, раскрыл полы своего зипуна и, как птица крыльями, обнял девушку, пуская её к теплу своего горячего тела.

– Как ты? Купава моя, цветочек весенний, всё ли у тебя ладно?

– Я батюшке всё рассказала, несмогла утаить. Он, как пришёл, сразу спросил: кто был? Следы-то твои в одну сторону шли от зимовья, он окотник, всё примечает. А как узнал, что ти русский, так и вовсе о тебе ничего слишать не кочет. Мы на Рождество в деревню к своим пойдём, так он грозится меня там оставить, чтоби я под присмотром матушки била.

– И когда свидимся-то теперь?

– Ой, милий, даже и не знаю, – и тесней прижалась к его груди, заплакала, мелко вздрагивая плечами.

– Может, в землянку зайдём? Я тебя с братом и отцом познакомлю, да и согреешься за одно.

– Нет, идти уже пора, а греться-то мне и вовсе не надо, меня моя любовь к тебе так греет, что, как печка горячая, плесни води, жгучим паром обдам, как в бане, – она смахнула рукой в шерстяной рукавице набежавшие на щёки слезинки и, немного повеселев, заулыбалась.

– Я тяте сказала, что дальние капкани пойду проверять, а сама к тебе побежала, а ик всё равно надо ещё успеть обойти. Мне и так корошо, повидала тебя, и сердце теперь на спокое будет.

– На Рождество мы в Чердынь поедем, родных на праздники навестить. В лес вернёмся тока после Крещения.

– Ми с тятей тоже туда приедем, руклядь, что нинче заготовили, тамошним купцам сдать надо, может, и доведётся нам там свидеться?

– А ну как к тебе в эту пору сваты от Никольки придут, как тогда быть?

– Ежели тятя с мамой согласие дадут, то я из дома убегу, примешь меня без приданного? Обратно домой мне уже возврата не будет.

– Ты ещё спрашиваешь, люба моя, непременно приму и приданного никакого не надо, лишь бы ты была рядом, а со своими родителями я договорюсь, они меня поймут и помогут нам.

От захлестнувшего чувства счастья Артём целовал девушку в щёки, в глаза, обнимая всё крепче и крепче, не удержался, стоя незакреплёнными ногами на лыжах, и оступился, упал в снег, утянув за собой и её. Барахтаясь в снегу, дурачась и смеясь, они пытались подняться и снова падали, проваливаясь в ещё не успевший от стужи и ветра покрыться настом рыхлый снег.

Фома, любопытствуя, вышел посмотреть, что делают брат с девушкой? И, увидев их барахтающимися в снегу, сначала подумал, что они дерутся, а заслышав смех, удивлённо пожал плечами и заскочил обратно в землянку, так и не поняв, к чему это они на морозе кувыркаются в снегу, да ещё и веселятся.

В землянке Фома, похохатывая, обратился к отцу.

– Тять, глянь-ка? Артюшка с девкой-то, как дети малые, в снегу вертухаются и ржут на всю округу.

Сафон, считая и выкладывая " чешую" (мелкая серебряная монета) полушки, денежки и копейки по разным стопкам, сбился со счёта и в сердцах незлобно выругался на сына.

– Мать твою! Прям под руку, сбился из-за тебя! Что мне, дел больше нет ни каких, кроме как за молодыми подглядывать, да и ты займись чем-нибудь, вон, фитиль совсем прохудился, починить надо. К Святочному заговенью свежей рыбки надобно наловить, матушку на праздники порадовать, она до рыбы-то шибко охоча. Зараз Артёмка со своей кралей навстречается, так пошлю его на речку майну рубить, чтобы на ночь снасти поставить. А то итак цельный день псу под хвост пошёл, всё бы вам ничего не делать, – Сафон отмахнулся от Фомы и принялся дальше считать деньги, аккуратно двигая стопки по десять монет мелочи.