Вы читаете книгу «Чернолесье: сказание о Настеньке и Радомире» онлайн

Пролог. Слово сказителя

Слушайте, люди добрые, сказание правдивое о земле Русской, о лесах дремучих, о чудесах дивных. Слушайте да на ус мотайте, детям пересказывайте, чтоб помнили роды свои, чтоб чтили богов древних, чтоб знали: не перевелась ещё на Руси сила чародейская, не завяли корни родовые.

Было то в стародавние времена, когда ещё Перун громыхал по небу, когда Велес по лесам бродил, когда Макошь нити судеб пряла. Жили тогда люди ближе к богам, боги – ближе к людям, и чудеса случались на каждом шагу. Только чудеса те не всегда добрыми были, и за счастье своё людям платить приходилось – кровью да потом, слезами да молитвами.

А случилась та история в Чернолесье – так называли великий лес, что раскинулся от реки Смородины до самых гор Алатырских. Лес тот был дремуч, тёмен, полон дивьего народа и нечисти разной. Кто в Чернолесье входил без спросу да без оберега – тот назад не возвращался. Кто с чистым сердцем да с молитвой приходил – тому лес помогал и дорогу указывал.

И жила в том лесу, на самой его окраине, в маленькой деревне Заветное, девочка по имени Настенька. О ней-то наш сказ и пойдёт.

Глава 1. Рождение под звездой

В ту осень Чернолесье стояло золотое и тихое, словно само время замедлило бег. Листья клёнов горели багрянцем, на болотах клюква налилась сладостью, а по ночам небо полнилось звёздами такими яркими, что старики говорили: «Боги глядят на землю, ждут великого события».

В маленькой деревне, что притулилась у самого края леса, в семье простого пахаря и его жены случилось это событие. В ночь на Осеннее Равноденствие, когда грань между мирами истончается, у Марфы и Бориса родилась дочь.

Роды были трудными. Бабка-повитуха уже молилась и причитала, когда в небе над избой вспыхнула звезда – не падающая, а загоревшаяся ровным серебряным светом и повисшая над самой крышей. И в тот же миг младенец появился на свет. Не закричал, как все дети, а открыл глаза – синие-синие, как васильки во ржи, – и посмотрел на мать с удивительной осмысленностью.

Осень в тот год выдалась на диво тёплая и ясная. Бабье лето затянулось аж до самого Покрова, и листья на берёзах всё не хотели желтеть, будто чуяли что-то важное. А по ночам небо полнилось звёздами – крупными, яркими, словно кто-то рассыпал по чёрному бархату пригоршни самоцветов.

В деревне Заветное, что притулилась на самом краю Чернолесья – три десятка изб, покосившийся тын да старая часовенка на взгорке, – в ту осень только и разговоров было что о звездах. Старики выходили на завалинки, глядели в небо, качали головами:

– Не к добру это, – кряхтел дед Пахом, девяносто лет проживший. – Звёзды больно яркие. Боги глядят на нас, ждут чего-то. То ли беды великой, то ли чуда.

– А может, радости? – робко спрашивали бабы.

– Радость тоже по-всякому бывает, – вздыхал Пахом. – Иной раз такая радость придёт, что век не расхлебаешь.

В избе у Бориса и Марфы в ту ночь тоже не спали. Марфа мучилась уже вторые сутки. Бабка-повитуха Агафья, принявшая за свою жизнь не одну сотню младенцев, всплеснула руками:

– Чудно что-то, Марфушенька. Дитё не хочет являться. Или богов чего испугалось, или судьбу свою чует нелёгкую.

Борис сидел в сенях, комкал шапку, молился всем богам разом – и Перуну, и Велесу, и Макоши, и даже старому Роду, прародителю всего сущего.

– Боги милостивые, – шептал Борис, падая на колени перед домашним алтарём, где горела свеча перед маленьким деревянным изображением Макоши. – Не забирай её, не оставляй меня одного. Дай дитя, дай жену сохрани. Век буду благодарить, свечи ставить, требы приносить…

И вдруг в избе раздался крик.

– Борис! Чудо! Звезда!

Выбежал Борис на крыльцо и обмер. Прямо над их избой, низко-низко, горела звезда. Не падала, не мигала, а висела неподвижно, заливая всё вокруг серебряным светом. И свет тот был тёплым, живым, проникающим в самую душу.

– Сын? – спросил Борис, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

– Дочка, – выдохнула Агафья. – Такая красивая, Борис. И глаза открыла сразу. Смотрит – и будто всё понимает. Не простая девочка, ох не простая.

Когда Борис вошёл в избу, Марфа лежала бледная, но улыбалась. А рядом с ней, завёрнутая в льняную пелёнку, лежала крошечная девочка. И правда: глазёнки синие-синие, как васильки во ржи, были открыты и смотрели на отца с удивительной осмысленностью.

– Здравствуй, доченька, – прошептал Борис, дотрагиваясь до крошечной ручки. Пальчики сжались, схватили его палец – и сила в них чувствовалась недетская.

Наутро вся деревня знала о чуде. Бабы прибегали глядеть на дитя, мужики крякали, старики качали головами:

– Знамение, – гудел дед Пахом. – Сама Макошь ей путь осветила. Быть нашей девчушке великой чародейкой.

– Чудная девочка, – прошептала повитуха. – Не иначе, боги её пометили.

Назвали девочку Настенькой – воскресшей, надеждой. И с первых дней стало ясно: не простая она.

Глава 2. Первые знаки

Росла Настенька не по дням, а по часам.

В два года Настенька уже вовсю помогала матери по хозяйству: и воду принесёт (ведро маленькое, игрушечное, сама из бересты сплела), и травы сорные от полезных отличит. Как-то вышли они с матерью в огород, Марфа полоть собралась, а Настенька пальчиком тычет:

– Мама, это не трогай, это лекарство. А это вырви, оно злое.

Посмотрела Марфа – и правда: где девочка показывала «злое», там пырей рос да осот, а где «лекарство» – там подорожник, ромашка, тысячелистник. Откуда дитя знает?

В четыре года случилось первое чудо явное. У соседского мальчишки Петьки, семи лет, открылась хворь страшная. В одночасье лёг – и горит весь, мечется, бредит, ничего не ест, воды не пьёт. Бабка знахарка, древняя уже, еле ноги волочит, приходила, травы давала, заговоры шептала – не помогает. На шестой день уж и дышать перестал почти, лежит тоненький, восковой, только глаза горят.

Настенька в тот день к ним в избу забежала – просто так, играть с Петькиной младшей сестрёнкой. Увидела Петьку, подошла, головку склонила. И говорит:

– Это не хворь простая. Лихоманка её зовут. Она из двенадцати сестёр, дочерей Морены. Трясея имя ей. Она Петю трясёт, потому и жар.

Мать Петькина, тётка Глафира, чуть в обморок не упала. А Настенька подошла к Петьке, на ухо ему склонилась и начала шептать. Шептала долго, слова такие странные, будто не по-нашему.

Потом дунула на Петьку – и тот открыл глаза. Чистые, ясные, без жара.

– Есть хочу, – сказал тоненько. – Мам, дай чего-нибудь.

Тётка Глафира в слёзы, на колени перед Настенькой бухнулась:

– Спасительница ты наша! Чем благодарить?

– Ничем, – ответила Настенька серьёзно. – Только Петьке теперь три дня парное молоко пить и мёдом заедать. И чтобы не бегал, сил не тратил.

И ушла, маленькая, оставив взрослых в изумлении и трепете.

С той поры потянулись к Борисовой избе люди. Кто с хворью, кто с бедой, кто просто совета спросить. Настенька никому не отказывала. Посмотрит, головой покачает, скажет что-то – и помогает. То травку укажет, то заговор научит, то просто руку на больное место положит – и боль уходит.

– Чародейка, – зашептались в деревне. – Настоящая чародейка растёт. Или святая.

– Не святая, – ворчал дед Пахом. – Святые по-другому живут. А эта – своя, земная. Велесова внучка, не иначе.

С той поры по деревне пошла молва: у Бориса с Марфой дочка чародейная.

Глава 3. Приход Яги

Шёл Настеньке пятый год. Когда луна спряталась за тучи и темень стояла хоть глаз выколи, на околице что-то зашумело. Собаки, всегда чуявшие чужого, забились в конуры и тряслись, поджав хвосты. Лошади в стойлах забились, заржали жалобно. А потом прямо к избе Бориса подлетела ступа.

Самая настоящая ступа – дубовая, большая, с метлой, которая сама гребла. Из ступы вылезла старуха – ростом с доброго мужика, худая, как жердь, нос крючком до подбородка достаёт, подбородок торчком, а глаза зелёные, светятся в темноте, как у кошки.

– Баба-Яга! – закричали бабы, и деревня в одно мгновение опустела – все по избам попрятались, двери заложили засовами, ставнями закрылись.

А Яга прямиком к Борисову дому направилась. Ступа за ней следом летит, метла подметает – чисто символически, потому что следы заметает. Подошла к крыльцу, постучала костяным пальцем – дверь сама и отворилась.

– Здорово, хозяева, – говорит, а голос скрипучий, как телега немазаная. – Не бойтесь, не за вами. За дочкой вашей пришла. Пора ей учиться.

Марфа побледнела, Борис кулаки сжал, вышел вперёд:

– Не отдадим. Сами воспитаем. Дочка наша, кровиночка.

– Э, нет, – усмехнулась Яга, сверкнув глазами. – Не ваша она, божья. А боги велели мне её учить. Потому что сила в ней растёт, а управления нет. Без учения либо сама сгорит, либо людей по жалению перекалечит. Хотите?

Борис с Марфой переглянулись, не знают, что и сказать. А тут из-за их спин вышла Настенька – маленькая, серьёзная, в льняной рубашонке, босая. Подошла к Яге, голову задрала, посмотрела прямо в зелёные глаза:

– Здравствуй, бабушка. А чему учить будешь?

Яга глянула на девочку и улыбнулась. Улыбка у неё оказалась нестрашная – тёплая и глаза добрые.

– Всему, что сама знаю, – ответила. – Травы ведать, соки земные понимать, зверей слушать, с богами говорить, болезни заклинать, погоду чуять, судьбу читать. Многому. На много лет. Хочешь?

Настенька подумала. Всего на миг, но за этот миг вся деревня замерла, даже ветер перестал дуть, даже собаки из конур высунулись – ждали.

– Хочу, – кивнула Настенька. – Людям помогать надо. А без науки не поможешь как следует.

Яга выпрямилась, довольно хмыкнула:

– Умница. Родная кровь. Ладно, хозяева, не убивайтесь. Через семь лет верну. А может, и раньше, если науку быстро возьмёт. Собирайся, внучка.

И ушла Настенька. Поцеловала мать, отца обняла, игрушки свои – тряпичную куклу и берестяной туесок – взяла, и пошла за Ягой к ступе. Ступа большая, места всем хватило. Уселись, взлетели – и только их и видели.

Марфа три дня и три ночи проплакала. А на четвёртый день встала, утёрлась и пошла по хозяйству. Потому что жить надо. И верить, что дочка вернётся.

Глава 4. Наставники незримые

В чаще древесной

Летели они долго ли, коротко ли – Настенька не знала. В ступе было тепло и уютно, словно в материнской утробе. Яга молчала, только бормотала что-то себе под нос да поплёвывала через левое плечо – от нечисти отплёвывалась, хоть сама к нечисти вроде как и относилась.

А когда приземлились, Настенька ахнула. Стояла перед ней избушка – да не простая, а на курьих ножках. И правда на курьих: две ноги, когтистые, с наростами, как у старого петуха, и избушка на них то приседала, то подпрыгивала, будто танцевала.

– Избушка, избушка, – крикнула Яга, – стань к лесу задом, ко мне передом!

Избушка скрипнула, повернулась, дверью прямо к ним открылась. Вошли внутрь, а там всё по-людски: печь русская, стол дубовый, лавки широкие, в углу иконы (странные, нехристианские – на дереве резаные лики богов древних), на стенах пучки трав, связки грибов, коренья всякие.

– Жить будешь здесь, – сказала Яга. – Вот твой угол. Постель мягкая, на перине. Есть будешь со мной. Делать будешь что скажу. А первое дело – запомни: в лесу этом нечисти много, твари разной. Без меня из избы ни ногой. Поняла?

– Поняла, – кивнула Настенька.

– А теперь спать. Завтра рано вставать.

Первые уроки

Утро началось затемно. Яга растолкала Настеньку чуть свет:

– Вставай, соня. Солнце ждать не будет. Покажи ему почтение.

Вышли на крыльцо. Лес стоял тёмный, страшный, деревья шептались, ветки скрипели. Настенька поёжилась, а Яга толкнула в плечо: