Вы читаете книгу «Укротитель. Зверолов с Юга» онлайн

Глава 1

Мокрый бетон, хлорка и звери.

Двадцать лет один и тот же коктейль, а ноздри всё равно ловят его раньше глаз.

К этому букету примешиваются ещё десятки запахов: прокисшая солома из подстилок, сладковатый душок от разлагающихся остатков мяса в углах и...

Человеческий пот, пропитанный страхом новичков, которые до сих пор боятся заходить в блок без напарника.

Шесть сорок. Смена в семь, но я прихожу раньше — зверям плевать на трудовой кодекс, они просыпаются с рассветом.

Служебный коридор хищного блока тянулся метров на восемьдесят.

Под потолком гудели лампы дневного света — две из шести не работали третий месяц.

Заявку на замену я писал дважды, оба раза она сгнила где-то между бухгалтерией и хозчастью. Экономия на спичках, как говорится.

Чавк. Чавк. Чавк.

Под ногами хлюпало: ночная смена мыла полы, но схалтурила — бывает. Берцы шлёпали по бетону с влажным чмоканьем.

Я шёл не торопясь. Каждое утро одни и те же звуки: вентиляторы принудительной тяги, скрип петель старых дверей, шуршание когтей по бетону. Зоопарк просыпался по расписанию, написанному сотнями тысяч лет эволюции.

Первая секция — дальневосточные леопарды. Самые скрытные твари в блоке. Засов на месте, решётка цела.

В углу вольера клубком свернулась Дымка — спящей притворяется, негодяйка. Но ухо развёрнуто на сто восемьдесят градусов, ловит мой шаг.

Если бы спала — кончик хвоста лежал бы плашмя, а он чуть приподнят.

Контролирует.

Под полуопущенными веками поблёскивают жёлтые зрачки. Я кивнул ей, не останавливаясь. Мы оба знаем правила: я делаю вид, что не замечаю засаду, она — что не собирается прыгать. Столько лет работы уже давно научили — уважение зверя не купишь сюсюканьем. Его можно только заработать.

Дальше. Волки.

Здесь сложнее. Тут стая. Воздух от их мускуса терпкий и резкий.

Задвижка на смежном проходе отошла на миллиметр, может два. Рука поправила автоматически — если механизм разболтался, значит, металл устал, а усталый металл подведёт в самый неподходящий момент.

Ноги не остановились.

Вожак у решётки поднял морду и жёстко уставился в глаза. Серая шерсть на загривке чуть вздыбилась – проверяет, это точно не угроза. Остальные двое за его спиной опустили головы ниже холки, хвосты поджаты. Иерархия соблюдена. Если бы хоть один «шестёрка» посмотрел на меня прямо при вожаке — значит, в стае бунт, и заходить на уборку нельзя, порвут на нервах.

Но сегодня порядок. Медленно выдохнул, чтобы вожак почуял: я без страха или агрессии. Просто делаю работу.

Дальше рысь. Эта сидела на верхней полке, свесив лапу. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно — два черных колодца. Мышцы задних лап дрожат мелкой дрожью. Куцый хвост подёргивается короткими рывками — верный признак перевозбуждения.

Кто—то из ночных уборщиков шумел ведрами или, что хуже, включил радио. Эти пушистые психопаты чувствительны к звукам сильнее, чем студийные микрофоны. Надо будет закинуть в утреннюю пайку успокоительного. На полу уже видны клочки шерсти — опять начала маниакально выкусывать себе бок посреди ночи. На нервяке.

Пума. Чёртов зверь-призрак.

Я даже не стал искать её глазами в тенях вольера — бесполезное занятие. Эту кошку не заметишь, даже если она будет стоять в двух шагах. Зато в нос сразу ударил едкий, режущий глаза запах аммиака. Значит, ночью метила территорию, пустила струю прямо на решетку. Где-то в углу чуть слышно шуршала сухая трава подстилки. Всё в штатном режиме.

Снежный барс — Кеша, девятнадцать лет. Глубокий старик.

Лежит на боку, тяжело дышит открытой пастью. Кошки ненавидят дышать ртом, делают это, только когда совсем край. С правой стороны морды шишка размером с яйцо — гнойник от корня зуба, зреет уже четвёртый день.

Отек, видимо, перекрыл носовые ходы. Температура, отказ от еды, вялость.

Антибиотики не тянут, нужно резать, но наш новый ветеринар — пацан после академии, у него от вида шприца руки трясутся, куда там скальпель.

Придётся брать на себя. Загонять деда в клетку-жимку и фиксировать. Общий наркоз он со своим старым мотором не переживет, так что придется колоть местную заморозку и надеяться, что прутья клетки выдержат, когда эти сорок килограммов мышц начнут рваться.

Кеша приоткрыл один глаз и тихо фыркнул. Узнал.

— Держись, дед. Завтра прижмем тебя решеткой и вскроем эту дрянь.

Дальше — дальний конец коридора. Дверь с номером семь и табличкой, на которой кто-то из новеньких вывел маркером «ОСТОРОЖНО, ЗЛОЙ!!!».

Каждый раз хочу содрать — каждый раз забываю. Идиотизм чистой воды. Зверь не злой и не добрый, он — зверь. У него есть инстинкты, территория и правила, которые работают миллионы лет. А «злой» — это человеческая глупость.

Лязгнул засовом и провернул дважды. Перестраховываюсь. Всё потому что Лёха из ночной смены пять лет назад не закрыл. И с тех пор я закрываю дважды. Лёха, к слову, с тех пор ходит без трёх пальцев на левой руке. Дорого усвоил урок.

Султан лежал в углу, вытянув передние лапы на бетоне. Триста двенадцать кило на последнем взвешивании. Мышцы под шкурой ходили волнами при каждом вдохе — идеальная машина для убийства, отточенная природой до абсолютного совершенства.

Я машинально отметил — правая лапа чуть подвёрнута, когти нужно посмотреть, не расслоился ли средний. Полоски на боках чёткие, контрастные — признак хорошего здоровья. Шкура лоснится, глаза чистые.

Выдохнул через нос, сбрасывая остатки утреннего кофе из запаха, и шагнул вперёд. Ладони открыты, пальцы расслаблены. Никаких карманов, никаких резких движений. Из карманов достают вещи, а вещи бывают опасными. Каждый жест должен быть читаемым, понятным, предсказуемым.

— Принимай, — сказал ровно, без эмоций. Объявление о намерениях.

Султан повёл ухом.

Жёлтый глаз скользнул по мне от ног до лица и остановился. Взгляд тяжёлый, оценивающий.

Тигр не встал.

Лапы вытянуты, хвост неподвижен. Для хищника, способного одним ударом переломить хребет быку, это значит одно: я не угроза. Выше комплимента от трёхсоткилограммовой кошки не бывает. Звание почётного члена прайда.

Подошёл сбоку — никогда лицом к лицу, это правило вбито в позвоночник — и жёстко провёл ладонью по лопатке, проверяя тонус под шкурой.

Шерсть жёсткая, чуть маслянистая на ощупь, пахнет диким зверем и солнцем, которого здесь никогда не бывает. Пальцы нашли старый рваный шрам.

Три года назад Султан бился о прутья клетки и вспорол себе бок до мяса. Я зашивал сам, потому что ветеринар отказался заходить в вольер к «этому психу». Ничего, справились. Двадцать три шва, две недели обработки, килограмм антибиотиков.

— Жрал сегодня? — я приподнял ему губу большим пальцем.

Дёсны розовые, клыки без сколов. Изо рта тянет мясом и чем—то кислым — остатки вчерашнего ужина.

Султан утробно ворчнул — на низкой ноте, но пасть не закрыл. Позволил. Это доверие стоило четырёх лет ежедневной работы.

Вот и весь наш контракт. Без обнимашек, без сюсюканий, без этой дури, которую показывают в документалках, где загорелый мужик в шортах тискает льва под камерой.

Я тебя кормлю, уважаю твою территорию и не делаю глупостей. Ты меня не убиваешь. Устраивает обоих — работаем. Просто и честно.

Четыре года назад этого зверя хотели списать.

Мне до сих пор помнится формулировка из заключения: «Неуправляемый, агрессивный, покалечил сотрудника, рекомендовано усыпление.»

Покалечил — громко сказано. Царапнул когтем идиота, который решил погладить тигра через прутья в присутствии экскурсии.

Три шва на предплечье и шрам на всю жизнь — дёшево отделался.

Я забрал Султана под расписку, под личную ответственность и под такие взгляды начальства, от которых в спину сквозило.

Месяц спал на раскладушке в трёх метрах от вольера, чтобы зверь привык к моему запаху, звукам и режиму. Два месяца кормил с рук через решётку, коллекционируя шрамы на пальцах — десятки мелких царапин от неосторожных движений.

Полгода, прежде чем зашёл внутрь в первый раз. И ещё год, чтобы добиться того доверия, которое позволяет мне трогать его морду голыми руками.

Сейчас Султан — самый управляемый хищник в зоопарке. Я захожу без страховки, потому что уверен — моя работа и мой результат!

Наверное, единственное в жизни, что я сделал от начала до конца и не облажался.

Коротко похлопал его по боку, без нежностей — и вышел. Лязгнул засовом.

На полпути к кормовой крик резанул коридор.

— ААААААААААА! — Человек орал на срыве! Такой звук издаёт горло, когда страх выжимает из него всё до капли. И следом рык, но не Султана, тембр тоньше, моложе.

Сектор четыре. Кузя!

Я прибавил шаг. Бежать нельзя — бег в хищном блоке заводит зверей, звук быстрых шагов читается как паника, а паника заразна.

Уже считал: кто дежурит у четвёрки, где транквилизаторное ружьё, сколько секунд до ветеринара. Никаких эмоций — они потом.

У входа в четвёртый сектор толпились трое.

Наташа из приёмной прижимала рацию к уху и что-то тараторила — голос сбивчивый, в трубке отвечали помехами и матом.

Сергей-кормач держал шланг и целился в открытый проход, руки у него ходили ходуном, брызги летели в разные стороны.

Мишка-охранник стоял с резиновой дубинкой и лицом человека, до которого только что дошло, что дубинка против тигра работает примерно, как подушка против самосвала. По лицу стекал пот, хотя на улице минус десять.

Я заглянул за угол.

Проход между вольерами — два метра шириной, четыре в длину. Бетон, трубы по стенам, в углу ржавое ведро с забытой тряпкой.

Какого?..

Шибер между секциями открыт. Полностью, до упора!

И в этом бетонном пенале метался Кузя — двухлетний амурец, сто восемьдесят кило. Он ещё не набрал полной массы, но уже был достаточно быстрый, чтобы убить человека раньше, чем тот успеет об этом подумать.

Когти скребли по бетону, в глазах искры.

Плохо.

В углу сидел стажёр. Пацан лет двадцати, в мокрой от мочи униформе.

Голову закрыл руками и тихо подвывал. Звук слабый, жалкий — именно то, что включает у хищника охотничий инстинкт.

Тигр на него пока не прыгнул — зверь сам был в шоке. Уши прижаты, хвост мотался из стороны в сторону рваными рывками, пасть приоткрыта.

Кузя не понимал, как тут оказался и почему всё воняет мочой и адреналином — он словил стресс. Дезориентация. Тигр ещё не принял решения. Но каждый скулёж стажёра подталкивал его к выбору, и выбор этот мне не понравился бы.

— Транквилизатор? — бросил я, не оборачиваясь.

— Марина побежала, — Наташин голос дрожал. — Минут пять.

За пять минут Кузя уже определится. Это слишком долго.

Я снял со стены пожарный багор.

Хищник оценивает размер противника, и полутораметровая железка увеличивает мой габарит вдвое.

— Шлангом не лей, — сказал Сергею. — Разозлишь.

— А чего делать-то?!

— Молчи и не двигайся.

Я уже шагнул в проход.

До тигра три метра. Стены сузили мир до бетонной кишки, пропахшей кошачьей мочой и ржавчиной.

Кузя услышал шаги и развернулся. Круглые глаза уставились на меня и на железку в моих руках. В зрачках паника и злость пополам.

Так… нужен резкий звук. Риск пятьдесят на пятьдесят: или он прижмёт уши и отшатнётся, или прыгнет на источник шума. Но стажёр ноет, и это триггер вернее любого звука — вариантов нет. Нужно перебить скулёж, сломать звуковую картинку, которая превращает человека в добычу.

Я врезал по трубе. Со всей дури, от плеча. Звон прокатился по коридору, отскочил от стен и ударил по ушам.

Громкая волна звука забила всё остальное. Стажёр заткнулся от неожиданности. Кузя дёрнулся, шарахнулся, на секунду потерял фокус — уши развернулись на звук, отвлекая от жертвы.

Хватит.

— МЕСТО! — я скомандовал прямо из живота, из двадцати лет прокуренных связок. Делал это тысячи раз, когда нужно было объяснить кошке, кто тут главный. Голос, к которому этот конкретный тигр был приучен с детства, который означает одно: альфа здесь я.

Шагнул вперёд, выставив багор горизонтально — обозначил габариты и заполнил собой проход. Зверь оценивает не силу, а массу и уверенность. Три центнера мышц уступают дорогу восьмидесяти килограммам наглости, если наглость не воняет страхом.

— Пошёл!

Ещё шаг. Древко звякнуло об пол, железо по бетону — звук власти и контроля.

Кузя зашипел, подобрал задние лапы и попятился. Раз, два, три. Уши прижаты, хвост поджат.

Инстинкт дал сбой: передо ним была не добыча. Я это знал, и зверь это знал. Иерархия восстановлена.

Загнал его обратно в вольер за сорок секунд. Задвинул шибер, проверил фиксатор и обернулся.

— Забирайте придурка.

Стажёра вытащили. Пацан не стоял на ногах, пальцы тряслись, на щеках — слёзы и сопли пополам. Завтра не придёт. Послезавтра напишет заявление. Ещё один «не выдержал нервного напряжения».

Я вышел из прохода, прислонил багор к стене и вытер ладони о штаны. Сердце колотилось где-то под рёбрами. Адреналин потом, когда никто не видит. В горле встал металлический привкус, во рту было сухо, как в пустыне.

Наташа подлетела:

— Валёк, ты нормальный вообще?! Без страховки, без транка, один?! Мне Палычу докладывать, он же...

— Доложи, — оборвал я. — И добавь, что шибер четвёртого сектора не фиксируется с прошлого четверга. Я писал заявку. Уже не раз.

Она захлопнула рот. На лице появилось понимание: виноват совсем не стажёр-дурак, а чёртова экономия на болтах.

Парнишка сидел на ящике у кормовой. Кто—то сунул ему стакан воды, он держал его двумя руками и всё равно расплёскивал. Зубы мелко стучали о край стакана.

— Я... Валентин Петрович... — голос был тонким, сорвался. — Спасибо, вы мне жизнь...

— Послушай меня внимательно, салага. Жизнь – это хорошо, конечно. Но ты шибер не проверил. Если бы этот дурак тебя задрал, его бы пристрелили. Двухлетний амурский тигр, здоровый самец, куча миллионов и восемнадцать месяцев моей работы по адаптации — пулю в башку. Из—за куска мяса, который не умеет читать инструкцию.

Пацан вжал голову в плечи. Глаза красные, на губе засохшая кровь — прикусил от страха.

— Вали отсюда. Чтоб я тебя в секторе не видел, — бросил я, развернулся и пошёл к кормовой.

За спиной слышался шорох — стажёра поднимали, тащили к выходу. Нормально. Одним идиот меньше — зверям спокойнее.

***

Квартира встретила тишиной и запахом табака, въевшимся в стены так глубоко, что никакое проветривание уже не помогало.

Однушка на третьем этаже, минут десять пешком от зоопарка. Обои в коридоре пузырились от сырости – местами даже отошли целыми полосами, показывая серый бетон под штукатуркой.

Линолеум на кухне протёрся до подложки, а кран в ванной капал — кап, кап, кап — и я давно перестал его слышать. Звук стал частью фона.

На кухонном столе — недопитая кружка с утренним кофе, пепельница с горкой окурков и справочник по ветеринарной хирургии, раскрытый на главе про абсцессы мягких тканей.

Кешина десна.

Я разогрел в микроволновке макароны по-флотски и съел, стоя у окна.

Во дворе мужик выгуливал жирную таксу с разъезжающимися на льду лапами. Он дёргал поводок, а собака упиралась и скулила. Хозяин ругался матом, пиная снег.

Я проводил их взглядом и отвернулся. Даже собаку выгулять нормально не может. Собака умнее хозяина — знает, что по льду лучше не ходить.

Закурил у форточки. Никотин расслабил плечи, и я прикинул завтрашний день: Кешина десна с утра, обход, кормёжка, потом документы по сегодняшнему цирку с Кузей — Палыч заставит писать объяснительную в трёх экземплярах, это к бабке не ходи. Один экземпляр в личное дело, второй — в отчёт по безопасности, третий — на всякий случай, чтобы было чем задницу прикрыть, если что.

Телефон лежал на тумбочке. Экран молчал. Никто не звонил уже полгода, если не считать рекламы кредитов и мошенников. Сказать мне некому и нечего.

Нормально. Всё нормально. Так и живём.

Я додавил окурок в пепельнице, лёг на диван, не раздеваясь, и закрыл глаза. Справочник упал на пол, раскрытый на нужной странице. В голове прокручивался порядок дренажа — разрез вдоль волокон, промывка перекисью, тампонада, антибиотик внутримышечно по двадцать кубов три раза в день...

Пружины дивана ныли под спиной, одеяло пахло стиральным порошком и одиночеством.

***

Телефон зазвонил в три ночи.

Я сел до того, как проснулся. Рука нашла трубку раньше сознания — рефлекс человека, которого вызывали на работу в любое время суток.

Сквозь шум и крики захлёбывался рваный Наташин голос:

— Валь... Хозблок горит. Весь. Пожарные... Перекинулось на хищный...

Что-то внутри меня зарычало.

Я был на улице через сорок секунд. Ботинки на босу ногу, куртка на голое тело. Бежал по ледяному тротуару, и воздух резал лёгкие, как битое стекло, а впереди над крышами небо было рыжим.

Ноги скользили по льду, пару раз чуть не упал, но бежал, как будто за мной гналась смерть. И гналась — только не за мной.

Зарево стояло над зоопарком столбом. Валил чёрный дым — горел не хозблок — кровля, пропитанная битумом и перегородки, которые не меняли с семидесятых. Чёрт возьми, да горело всё, что копилось десятилетиями экономии на ремонте! Я видел это ещё с перекрёстка, за два квартала, и по цвету дыма уже знал — это надолго.

Это всерьёз.

На территории — ад. Прожекторы пожарных машин полосовали дым, брандспойты хлестали по стенам, вода превращалась в пар и оседала инеем на всём вокруг.

Кто-то из персонала бегал вдоль ограждения с рациями и папками, кто-то сидел на бордюре и смотрел на огонь стеклянными глазами. Воздух дрожал от жара даже на расстоянии.

Хищный блок стоял в семидесяти метрах от хозблока. Огонь перекинулся по кровле. Секции один-три уже в дыму. Четвёртая — Кузя — языки пламени лизали вентиляционную шахту сверху. Красные отблески плясали на стенах.

Седьмая.

Султан!

Пожарный перехватил меня за плечо:

— Куда?! Стой! Там крыша сейчас сложится! Людей нет, мы проверили!

Я стряхнул руку.

— Там звери.

— Да хрен с ними! Жизнь дороже! Спишут!

Спишут. Это слово ударило в грудь сильнее жара. Спишут? Акт списания, подпись начальника, штамп. Султан — строка в ведомости. Кеша — строка. Дымка — строка. Двадцать лет работы, тысячи часов, шрамы на руках — и всё под грифом «списано по причине пожара»?

Из-за стены донёсся кашель, переходящий в хриплый, утробный вой.

Не тот властный рык, к которому я привык. Так орет зверь, загнанный в угол, когда понимает, что когти и клыки бесполезны.

Султан задыхался.

Четыре года. Кормёжка с рук, гноящиеся раны, раскладушка у вольера, шрамы на пальцах, заявки, которые никто не читает, и результат — зверь, которого хотели списать, а я вытащил! ВЫТАЩИЛ! Единственное, что у меня вышло от начала до конца! То, что не развалилось от моих рук!

— Тебя бы списать, щенок, — выдохнул я пожарному.

Страх стоял в животе ледяным комом и никуда не делся. Но злость — та самая, за которую не стыдно — оказалась тяжелее.

Я нырнул под ленту.

Первая секция. Дым по колено, вонь такая, что глаза слезятся.

Дымка и Серый метались, били лапами по прутьям короткими, отчаянными ударами. Я не стал возиться с дверью в коридор — там смерть углекислым газом за тридцать секунд. Рванул рычаг уличного шибера. Механизм взвизгнул, заслонка ушла вверх с грохотом.

— На воздух! Быстро!

Тени метнулись наружу, в снег, в ночь. Там холодно, но там можно дышать. Плевать, что разбегутся по территории. Ловить будем потом. Если будет кому.

Третья секция. Рыси. Замок заклинило — металл расширился от жара, механизм перекосило. Ударил ногой — петли лопнули с треском, дверь влетела внутрь. Два зверя вжались в бетон, прижав уши, хвосты поджаты. Пинком открыл транспортный проход. Выскочили серыми молниями и даже не оглянулись.

Дым густел с каждым шагом. Глаза резало, как будто в них сыпали песок, лёгкие горели от каждого вдоха. Я прижал майку к лицу — помогало на первых секундах.

Седьмая секция.

Жар ударил стеной. Кровля тут просела, балка лежала поперёк прохода, догорая рыжим огнём. Из-за двери слышался хриплый рёв и скрежет когтей по бетону. Звуки отчаяния.

Засов, мать его, раскалился.

Я схватился, и боль прожгла ладонь до кости — кожа зашипела, запахло горелым мясом. Мой собственный запах, ни с чем не спутаешь. Стиснул зубы и рванул. Не двинулся! Тоже перекосило!

Ударил локтем. Засов сдвинулся на сантиметр. Ещё раз. Ещё сантиметр.

Ладонь уже не просто жгло — она стала частью раскалённого механизма. Кожа, судя по звуку, шкварчала, привариваясь к металлу засова, создавая сцепление там, где его быть не должно. В нос ударил тошнотворно—сладкий запах. Так пахнет свинина, забытая на плите. Только это была моя рука.

Мозг, накачанный адреналином, отключил болевые рецепторы, оставив голую механику. Я упёрся ногой в стену, чувствуя, как подошва берца плавится, скользя в луже кипящего битума, капающего с потолка. Каждый вдох — глоток жидкого свинца. Каждый выдох — кровавая пена, которую я сплёвывал не глядя.

— Давай... тварь... поддайся...

Я повис на рычаге засова, превращая тело в живой противовес, и дёрнул всем телом назад. Железо поддалось, но инерция швырнула меня в сторону. Рука осталась на засове, а тело нет. В плече громко щёлкнуло, и сустав с тошнотворным хрустом вылетел из впадины. В глазах на секунду потемнело от боли, желудок скрутило спазмом.

Рука повисла плетью, став вдруг длиннее на пять сантиметров и абсолютно чужой.

Плечо горело белым огнём.

Скрежет металла перекрыл даже рев пламени. Засов пошёл! Туго, рывками, сдирая с меня ржавчину пополам с кожей. Дверь седьмой секции, потерявшая упор, медленно, со стоном отвалилась наружу, ударяясь о бетон с металлическим лязгом.

В проём ударил морозный воздух. Кислород хлестнул по огню, и пламя за спиной взревело с новой силой, но я уже видел спасительную черноту двора. Снег! Жизнь!

— Султан! — из пережжённого горла вырвался лишь сиплый клёкот, но зверь услышал. Он всегда меня слышал.

Тигр не выходил. Я видел его силуэт в глубине вольера сквозь завесу чёрного дыма.

Хищник вжался в дальний угол, превратившись в испуганного котёнка. Он скалил зубы на падающие с потолка балки, бил хвостом по полу, но двигаться отказывался.

Зверь потерял ориентацию. Для него открытая дверь была просто ещё одной стеной дыма, ещё одной угрозой в мире, который внезапно стал враждебным.

Балка над головой протяжно заскрипела, начиная крениться. Бетонные перекрытия стонали. У нас оставались сраные секунды.

Я мог бы уйти. Прямо сейчас. Вывалиться в снег, вдохнуть мороз, жить дальше. Списать зверя, как все остальные, написать рапорт, получить компенсацию за травмы. Нормально это. Разумно, да?

Хех.

Моё тело сработало быстрее расчёта. Я набрал в грудь раскалённый воздух, игнорируя дикую боль в выбитом плече, и жёстко ударил здоровой ладонью по полу. Звук, который значит для зверя больше жизни.

— АП! ПОШЁЛ!

Команда из его прошлой жизни.

До того, как мы забрали этого полосатого зверя в зоопарк на дожитие, он много лет глотал дым и прыгал в горящие кольца. Его там ломали и дрессировали так, что рефлекс въелся в кровь глубже инстинкта самосохранения. Для него властный рык укротителя — единственный понятный якорь в любом хаосе.

Тумблер щёлкнул, и Султан вздрогнул.

Знакомый сигнал пробил пелену паники. Тигр сгруппировался и рванул вперёд оранжево-чёрным ядром, сметающим всё на своём пути.

Он не разбирал дороги и даже не видел меня. Только узкий коридор спасения и холодный воздух, который можно вдохнуть полной грудью. Вот что для него важно.

Массивная туша пронеслась мимо, ударив меня боком с силой грузовика. Меня швырнуло о косяк, выбивая остатки воздуха из лёгких.

Я сполз по стене, хватая ртом гарь. Глаза слезились, но я успел заметить, как длинный полосатый хвост метнулся в проёме и исчез в снежной круговерти. Даже в дыму я услышал, как он приземлился в сугроб.

Вышел. Живой.

Теперь я.

Попытался встать, но не смог. Плечо пульсировало белым шумом боли, рука висела как чужая.

Хрен тебе, не сдохну. Мысль была злой и чёткой, последняя искра упрямства в догорающем сознании.

Вгрызся пальцами здоровой руки в порог, подтягивая тело. Давай-давай, Валёк!

Холодный воздух лизал лицо, обещая спасение — чистые лёгкие, нормальную температуру, жизнь без боли. До снега оставалось полтора метра. Я уже видел грязный сугроб, на котором отпечатались следы тигриных лап.

Нужно просто перевалиться через порог.

Я упёрся здоровым локтем, рыча от натуги, толкая себя вперёд. Правая рука волочилась сбоку чужим, мёртвым грузом, цепляясь за бетон.

Снег под рукой хрустнул, и этот звук был лучше любой музыки.

Сверху треснуло.

Я вскинул голову. И вот что скажу – ни хрена не было. Никакой «всей жизни перед глазами».

— Твою...

Горящая кровля рухнула вниз, обрывая картинку.

Глава 2

Сера кислотой въелась в ноздри.

Горячий камень излучал жар сквозь подошвы, и каждый вдох обжигал лёгкие изнутри. Солёный ветер хлестал по лицу, принося с собой запах моря и какого-то зверя.

И я не узнал этот запах! Что-то чужое, незнакомое, чего я не встречал за двадцать лет работы с хищниками. Запах оседал на языке кислым привкусом, заставлял слюну сворачиваться комком.

Мой мозг лихорадочно перебирал архив — кошачьи? Нет, жёстче. Рептилия? Нет, теплокровное. Хищная птица? Ближе, но не то.

Следом накатила тупая боль по всему телу. Мышцы набухли ватой, словно в них закачали новокаин, во рту стояла горечь. Каждый вдох давался так, будто грудную клетку набили мокрым песком.

— Рик! Рик, глотай, не смей сдохнуть, скотина! Одну меня решил оставить?

Грубый женский голос резал слух. И командный такой, привыкший отдавать приказы и не слышать возражений.

В горло полилась травяная жидкость с привкусом чего-то жгучего. Кто-то держал мою голову, запрокинув назад, и жёсткие пальцы крепко впивались в затылок. Так берут за шкирку щенка.

Я открыл глаза и увидел лицо.

Девка лет двадцати, может двадцати одного. Волосы короткие, неровные, будто резала сама тупым ножом. На правой скуле свежая царапина — ещё не подсохла, тёмные капли запеклись в уголке.

Одежда мужская — грубая ткань цвета пыли, подогнанная по фигуре так, чтобы нигде не болталось. Никаких женских повадок — ни в осанке, ни в руках, ни во взгляде.

Она смотрела на меня даже не с тревогой. С бешенством! Словно я подвёл её и не понимаю, за что нас сейчас будут драть по полной программе.

И тут меня накрыло.

Короткая волна, бьющая в виски.

Это Кара. Старшая сестра. Она главная — всегда была главной. Она…

Она что… тащила меня на себе?

Нет. Не меня. Рика! Младшего брата. Тихого, послушного и… мягкого.

Защищала его с детства! Дралась за него до крови, кормила и одевала, потому что родителей нет и не было с тех пор, как они себя помнили.

Кочевники — сироты, прибившиеся к городу и вцепившиеся в единственное место, где их согласились терпеть.

Память этого тела знала её запах — пот, мыло и стальная пыль.

Я молчал. Потому что понимал, что голос, который я бы услышал… Будет чужим. Молодым, высоким, без двадцати лет курения и команд, вбитых в связки.

Руки, которые я поднял, были чужие — без единого шрама. Но крепкие!

Сжал и разжал кулак. Странно. Сигнал от мозга до пальцев долетал быстрее, чем я привык. Потянулся почесать шею и промахнулся на пару сантиметров — руки были длиннее, чем у того, прежнего меня.

Центр тяжести тоже смещён. В старом теле всегда чуть горбился, здесь же плечи сами разворачивались назад, а спинные мышцы ощущались тугими жгутами. Это было похоже на то, как если бы меня пересадили из раздолбанной "Нивы" в спорткар — мощности до хрена, а габаритов не чувствуешь. Можно и в столб въехать с непривычки.

Но почему-то тело всё равно слабое, будто… отравленное? Что случилось с Риком? Или… со мной? Султан выскочил, а потом я…

Точно. Да меня же завалило к чертям собачьим.

Дрессировщик включился раньше человека. Не суетись, Валёк, не дёргайся. Замри, будто в клетке с тигром. Оцени периметр. Потом действуй.

Мой рефлекс сработал и в чужом теле — моментально выключил панику.

Я замер и осмотрелся.

Какого ляда тут происходит? Сплю я, что ли, мать его.

Во все стороны тянулись скалы — чёрный, вулканический камень.

Жар от него поднимался снизу, пробивался даже сквозь толстую одежду и грел спину. Воздух всё ещё пах серой и морской солью, а ветер нёс в себе что-то древнее, от чего волоски на предплечьях вставали дыбом, и кожа покрывалась мурашками.

Ни деревьев, ни травы, ни земли –каменистая пустошь с редкими кустами, которые будто облили расплавленным оловом.

Неподалёку стояла группа людей. Четверо, не считая нас с Карой.

Массивный мужик лет тридцати пяти, на нём броня из чего-то тёмно-коричневого. На поясе висели короткий меч и плеть, свёрнутая тугой петлёй.

Двигался уверенно, не замечая веса снаряжения. Двое за ним были моложе, тоже в… Чёрт, это что-то вроде хитина?

Один жевал какую-то жёсткую травинку, методично перекатывая её во рту, второй проверял ремни на рюкзаке, дёргая пряжки. На меня не смотрели.

Для них я был мебелью — причём той, которая сломалась в самый неподходящий момент. Это в памяти всплыло сразу.

Но мой взгляд упал на железную клетку, расположенную на волокуше из толстых жердей. Прутья толщиной в палец, сваренные намертво.

А внутри билась тварь.

Мой внутренний архив — двадцать лет стажа, сотни видов, тысячи часов наблюдений — с треском рассыпался за три секунды.

Тело — кошачье. Это я узнал сразу: гибкий позвоночник, характерная посадка головы, пружинистые лапы с мягкими подушечками. Мышцы передних конечностей собраны для рывковой атаки, задние — мощнее, с длинным бедром, для прыжка с места. Это мне понятно, это моя территория, двадцать лет изучения кошачьих повадок.

А дальше — мозг споткнулся и покатился кувырком…

— Какого хрена, — невольно вырвалось у меня.

— Фух, живой, — выдохнула Кара.

Из задней части клетки торчал хвост твари — вот только не кошачий. Членистый, хитиновый, с сегментами, которые были толще ближе к основанию.

На конце висело жало.

Размером с мой большой палец, янтарная, с чем-то тёмным внутри. И это тёмное, я готов был поклясться, медленно перетекало при каждом движении.

Скорпионий хвост на кошачьем теле! С точки зрения биомеханики — полный бред. Такой рычаг на заднице должен перевешивать при прыжке и ломать баланс напрочь.

Тварь дёрнула хвостом, и я увидел — поясничные мышцы были гипертрофированы. Бугры выпирали под рыжей шкурой так, будто туда запихали два кулака. Компенсатор веса? Кто бы ни создал эту тварь, он точно не был дураком.

Вдоль хребта торчали зачатки крыльев. Перепончатые, мелкие, ещё не развернувшиеся, они были прижаты к телу складками кожи. У взрослой особи они, видимо, раскрываются в полный размах?

Когти фиксированные, не втягиваются, как у кошачьих. Загнутые внутрь аж крючьями. Торчат наружу, всегда готовые к бою. А значит, не засадный хищник. Догоняет жертву в открытую и рвёт в клочья.

Мелкая тварь смотрела на меня из клетки и не мигала. Прямо в глаза, нарушая все правила иерархии.

Я смотрел в ответ и чувствовал, как шевелятся волосы на загривке. Вот только не от страха.

Там, за прутьями, сидел хищник! Настоящий, с мозгами и инстинктами, отточенными миллионами лет. Только собранный по чертежам, которых не существовало в моём мире.

Да это же грёбаная мантикора!

Тварь едва заметно качнулась влево — на сантиметр, не более. Хвост медленно пошёл вправо.

Я знал этот паттерн движений. Видел тысячи раз.

— Опорную сменила! — хрип вылетел сам собой, прежде чем я успел подумать. — Левая лапа! Сейчас ударит!

Второй укротитель инстинктивно дернулся, скорее от резкого звука, чем от смысла слов.

Жало смазанной тенью чиркнуло по прутьям. Именно там, где секунду назад лежала его ладонь. Мантикора незаметно перенесла вес на левую сторону, освобождая поясницу для бокового пробоя. Грязный, подлый трюк, который выглядит как расслабленная поза.

Яд зашипел на камне.

— Ты чего каркаешь, мясо? — Укротитель медленно повернул голову. Глаза у него были не добрые, но взгляд метнулся к дымящейся луже. Он понял, что пропустил этот микро-перенос веса, потому что смотрел на жало, а не на лапы. Ошибка новичка? Нет. Ошибка уставшего профи.

Я сплюнул вязкую слюну с привкусом лекарства. Голова кружилась от яда, но профессиональный инстинкт перевесил страх перед здоровенным дядькой с мечом.

— У неё бедро длиннее, — выдавил я сипло. — Она не может ударить прямо снизу, нужен замах корпусом.

Я прикусил язык.

Второй укротитель медленно перевёл взгляд с дымящегося камня на меня. Потом снова на след от яда.

Долгая тишина повисла над группой.

Первый укротитель окончательно выплюнул травинку и уставился на меня с прищуром. Будто оценивал зверя, который неожиданно сделал что—то разумное.

Кара рядом зашипела сквозь зубы. Пальцы впились мне в плечо так глубоко, что я почувствовал ногти сквозь толстую ткань.

— Ты чего несёшь? — прошептала яростно, губы почти не двигались. — Совсем от яда крышу снесло? Извините... — она повернулась к укротителям. В её голосе мгновенно появилась покорная нотка, которую я уже ненавидел, хоть и слышал впервые. — Он после укуса, бредит. Не в себе совсем.

Первый укротитель ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Очнулся? Вот вы здоровые. Ладно, носильщик не сдох — молодец. Скажи спасибо, что мелкая попалась. Взрослая мантикора башку откусила бы одним щелчком, а этот — от детёныша в обморок упал.

Кто—то из подсобников за спиной хохотнул — мелкий смешок человека, который радуется чужому унижению.

Мне это не понравилось.

Второй укротитель молчал и продолжал смотреть. Он изучал каплю яда, дымящуюся на камне, потом переводил взгляд на меня.

Ничего не сказал вслух, но я заметил, как он чуть кивнул самому себе, отводя руку от клетки подальше. Признал факт. Мелочь, а для меня — важный маркер — этот мужик думает головой.

Старший группы резко обернулся.

— Хватит цирк разводить! До города два часа ходьбы, а я не собираюсь ночевать на территории мантикор. Носильщик, поднимай задницу. Живо.

Кара молча подставила плечо. Привычным для неё движением — делала это явно не впервые.

Я почувствовал, какая она сильная: жилистая, мускулистая непропорционально своему невысокому росту.

Тащила мой вес и не жаловалась на боль в спине, но в каждом движении читалось раздражение — достал, слабак, сколько можно возиться с тобой.

— Ногами перебирай, Рик, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — У меня нет запасной спины, чтобы твою тушу до города тащить.

Рик. Это имя звучало странно в моих ушах. Теперь оно моё?

Я попробовал выровняться и встать сам. Ноги работали, но вяло — мышцы откликались с задержкой, будто между мозгом и конечностями кто—то вставил прокладку.

Унизительно до тошноты.

Мужик висит на девчонке, которой самой бы дома сидеть и борщи варить, а не по скалам с хищниками лазить.

Я стиснул зубы так, что хрустнуло в челюстях, и резко оттолкнул её руку от своего плеча.

— Сам дойду.

Кара остановилась как вкопанная и быстро моргнула. Удивилась.

Брови чуть дрогнули, и я поймал растерянность, которую она тут же спрятала за привычной маской.

Да, девчушка, Рик так никогда не разговаривал, да? Не отталкивал помощь старшей сестры.

— Чего? — выдохнула она.

— Сам дойду, сказал. Не инвалид пока что.

Шагнул вперёд. Качнуло, зараза. Осталось только рухнуть после своих слов — на потеху остальным.

Второй шаг — устоял, хотя пришлось напрячься. Злость работала лучше любого лекарства — адреналин разогнал кровь по мышцам, выжал из ватных ног остатки тонуса. Я шёл. Пусть скверно, но сам.

Кара несколько секунд смотрела мне в спину, потом догнала и пошла рядом, не подставляя плечо для опоры.

Дорога петляла по хребту скальной гряды. Под ногами стелился чёрный базальт, местами изрезанный трещинами – из них поднимался горячий воздух с острым серным привкусом.

Ни тропы, ни дороги в привычном понимании — просто направление, которое знали местные.

Справа, далеко внизу, переливалось тёмное море.

Южные Острова.

Название всплыло в памяти само, будто я всю жизнь изучал эти карты.

Десятки архипелагов, разбросанных вокруг Раскола — дыры в небе, откуда прёт чистая энергия и лезут твари. Готовые машины для убийства.

Под моими ногами лежала земля мантикор.

Семь территорий вокруг города, каждая контролируется своим видом хищников. Мы шли по юго-западной, скалистой. Отличное место, чтобы сдохнуть от встречи с хозяевами или найти неприятности на свою задницу.

Мантикоры гнездятся в этих скалах круглый год. Мы идём по их охотничьим угодьям. Укротители приходят сюда на отлов детёнышей, а нас с Карой взяли для грязной работы. Платят за это риск копейки, но проще было бы вообще не платить.

Кара молча шагала рядом, и от неё накатила следующая волна чужой памяти — самая тяжёлая.

Рик и Кара — сироты с рождения.

Кочевники без племени.

Ни отца, ни матери с тех пор, как оба помнили себя разумными.

Они прибились к Городу Семи Хвостов на правах нищих, пришли к питомнику «Яма» — единственному месту, где их согласились кормить в обмен на чёрную работу. Платили крохи.

Они даже не ученики, не укротители — обслуга самого низкого пошиба. Чистка клеток, перенос мешков с кормом, мытьё загонов после тварей. К зверям их и близко не подпускали.

И Рик… Тело, которое я теперь занимал.

Парень мечтал стать звероловом — эти редкие татуировки были у них с Карой с рождения. Он очень ждал наступления Зова — того периода, когда организм активирует способность к связи с хищниками.

Тихий мальчишка, послушный и… безвольный. Много работал, всё терпел молча. Амбиции имел, а вот характера — ноль. Кара тащила его на себе годами, и он позволял это делать.

Теперь его нет. Мантикора позаботилась об этом. Ужалила, когда он отвлёкся.

Между волнами чужой памяти во мне продолжал лихорадочно работать мозг. Я не мог выключить его и не собирался — двадцать лет привычки анализировать не стираются по щелчку пальцев.

Группа двигалась грамотно — это отметил сразу. Насколько мог оценить.

Старший вёл нас по открытому хребту, тщательно избегая ущелий и низин. Мантикоры умеют летать, значит нижняя позиция равна смерти. Мужик явно нервничал — глаза постоянно бегали по сторонам, рука то и дело ложилась на рукоять меча — но маршрут выбирал верный. Опытный, как ни крути. Такой не дёргается от трусости, скорее от понимания, где именно и как может прилететь смерть.

Мантикора в клетке тоже привлекала внимание. Я продолжал изучать её прямо на ходу.

Тварь перестала биться о прутья — легла на дно клетки и прижала лапы к животу. Со стороны выглядело как капитуляция. Но хвост продолжал подрагивать мелкими толчками. Жало не расслаблялось, кончик всё время был чуть приподнят. Да она притворяется!

Двухлетний тигр в зоопарке так не умеет. Он бьётся о решётку, пока не выдохнется или не покалечится о металл. А этот детёныш уже был тактиком.

Лежал тихо, копил силы и терпеливо ждал ошибки людей.

Мне бы такую красотку в свой зоопарк. Полгода работы — и она стала бы ручной. Год — превратилась в лучший экспонат.

Но здесь её будут ломать. Методично и жестоко. Бить палками, пока не перестанет скалиться на людей, морить голодом, пока не начнёт жрать с рук из благодарности. Я уже видел, как это делается — память Рика подбросила обрывки сцен, и от них сводило скулы от отвращения.

Было и ещё кое-что важное.

На Юге живут звероловы — люди, рождённые с даром, с красными татуировками на коже с самого детства. Они ловят диких тварей, укрощают их, продают богачам и мастерам. И есть мастера — те, кто покупает пробуждение способностей за большие деньги и золото. Их татуировки — зелёные.

Мастера сами не ловят, мастера управляют уже готовыми, укрощёнными зверями. Разница между ними — как между охотником и покупателем в мясной лавке. Но и те и другие стояли выше нас с Карой на столько социальных ступеней, что отсюда, снизу, не видно было вершины их власти. И плевать, что у нас есть красные татуировки.

Группа поднялась на очередной перевал, и я увидел то, что заставило остановиться.

За тёмной полосой моря к небу поднималось зловещее свечение. Багровое марево, ощутимое даже на таком огромном расстоянии.

Воздух в той стороне дрожал и искажался, преломляя линию горизонта.

Раскол.

Слово возникло в сознании само собой, а тело мгновенно отреагировало: мурашки пробежали вдоль позвоночника, появилось инстинктивное желание повернуться и быстро уйти прочь.

Оттуда твари и приходят. Каждый Прилив выбрасывает новую волну хаоса, и острова Юга стоят на пути этой волны уже много столетий подряд.

Мне не понравилось это свечение. Как когда заходишь в вольер к зверю с бешенством и сразу понимаешь нутром: все старые правила отменяются.

— Что, Рик, штаны сухие остались? — хохотнул кто-то из подсобников впереди.

Я промолчал, продолжая смотреть на багровое марево. Если оттуда вылезает такая относительно безобидная дрянь, как детёныш мантикоры, интересно посмотреть, что ещё приходит.

На спуске к долине старший укротитель резко поднял сжатый кулак.

Группа мгновенно замерла — как стая, получившая сигнал опасности от вожака.

Впереди, на скальном уступе метрах в ста от нас — неподвижно лежала массивная тень.

Мать моя… Я чуть не выругался вслух.

Крылья аккуратно сложены вдоль мощного тела, хвост свисал с края камня.

Взрослая мантикора.

Даже на таком расстоянии от неё исходило ментальное давление. Ощущение колоссальной массы, отточенной силы и абсолютной уверенности хищника, который стоит на самой вершине пищевой цепи.

Укротители медленно положили руки на рукояти оружия.

Кара побледнела, но стояла прямо. Подсобники прижались к скале, один из них дышал так громко и часто, что я удивился, как мантикора нас ещё не засекла по звуку.

Я смотрел на лежащую тварь и чувствовал, как внутри поднимается что-то давно забытое.

Точно такое же ощущение было в первый раз, когда мне исполнилось семнадцать и я вошёл в открытый вольер к взрослому тигру. Вот так, лицом к лицу, без всякой преграды между нами.

Ледяной мороз от загривка до копчика, мокрые от пота ладони и одновременно — чистый звериный восторг. Острое понимание, что рядом находится существо, которое может тебя убить за секунду.

И оно прекрасно в этой своей смертоносной мощи.

Та же дрожь пробежала по телу.

Старший жестом показал направление — широкий обход в сторону. Двинулись молча и осторожно.

Мантикора не пошевелилась ни на миллиметр — возможно, спала.

Прошли благополучно. Я выдохнул полной грудью и только тогда заметил, что не дышал последние полминуты.

Мерзкое ощущение накрыло меня на спуске к городу. Предплечья вдруг нестерпимо зачесались. Я задрал рукав рубахи, и то, что увидел, заставило резко остановиться.

На коже проступали узоры. Что-то вроде рубцов от сильного химического ожога.

Память немедленно подсказала — татуировки зверолова. Но у каждого человека с даром они активируются в период Зова. Того самого, когда нужно поймать своего Зверя Духа.

А сейчас они тлели жаром.

Тусклый красноватый свет пульсировал.

Этого категорически не должно было происходить. Зов ещё не наступил по срокам. Рик был слишком молод, метки находились в спящем состоянии, до пробуждения способностей оставались долгие месяцы ожидания.

Кара перехватила мой взгляд и увидела свечение на предплечье.

Её пальцы болезненно впились мне в локоть и одёрнули рукав вниз. Голос упал до еле слышного шёпота:

— Какого чёрта? Спрячь немедленно! — Одними губами, почти без звука. — Увидят — у нас будут серьёзные проблемы. Очень серьёзные. Ты понял меня?

Я молча кивнул. Не понимал всех тонкостей, но прекрасно понимал её реакцию. Что-то, чего быть не должно по всем правилам этого мира.

А тех, кто выбивается из привычной нормы, нигде не любят — ни в моём старом мире, ни в этом.

— Об этом — ни слова никому, Рик. Слышишь меня? Ни единого слова.

Старший укротитель резко обернулся:

— Какого хрена опять встали? Шевелитесь быстрее!

Постепенно из скал вырастал город. Чёрный камень, множество ярусов зданий, лепящихся к крутому склону, дым из десятков печных труб.

Стены домов были вырублены прямо из монолитной породы, и казалось, что весь город не стоит на скале, а растёт из неё как живой организм.

Снизу расползался порт, пахло рыбой и корабельным дёгтем. Выше карабкались жилые ярусы с тесными улочками. Ещё выше виднелось что-то массивное, с множеством загонов и тренировочных площадок.

Звуки города ударили по ушам раньше, чем мы подошли к воротам.

Лязг кованого металла, рёв десятков тварей из верхних загонов, крики людей, беспрерывный стук молотов в кузницах.

Город Семи Хвостов жил и работал.

На высоких стенах дежурили патрульные с привязанными тварями.

У массивных ворот на толстой цепи сидел здоровенный ящер на задних лапах, ростом почти с человека.

И на этот раз я уже не удивился.

Хвост заканчивался костяным набалдашником, пасть была приоткрыта и обнажала зубы, загнутые внутрь крючьями. Тварь проводила нашу группу тупым взглядом.

Дрейк. Да, точно. Их называли дрейк.

Мир качался перед глазами. Остатки яда, физическая перегрузка, чужая память, часы на ногах без отдыха — всё навалилось одним комом.

Колени предательски подогнулись, и я едва успел упереться ладонью в холодную каменную стену, чтобы не рухнуть прямо у ворот на глазах у всех.

— Рик! — Кара подскочила мгновенно. — Рик, не смей сейчас!

Другой мир. Я в другом, мать его, мире.

Твари, которых никогда не видел и жаждал изучать. Метки зверолова, которые пылают раньше срока. Сестра, которая тащит меня как мёртвый груз, и питомник, где моё место определено — у параши в самом углу.

Но у меня есть опыт.

Я выпрямился, превозмогая головокружение.

Разберё...

Темнота поглотила сознание.

***

Очнулся я в сырости и вони.

Камень под спиной, старое дерево над головой.

Отовсюду проникал запах животных. Рык, лязг цепей, чьи-то грубые команды, приглушённые толщей камня.

Это питомник. «Яма».

Я лежал на тюфяке, набитом чем-то колючим и неприятным, и смотрел в низкий каменный потолок.

Каморка оказалась крохотной — метра три на три, вырубленная в скале рядом с хозяйственным блоком. Второй тюфяк лежал у противоположной стены — там спала Кара.

Пара серых одеял, вытертых до дыр. Деревянный табурет, глиняная кружка с мутной водой, и небольшой мешок у двери — все их пожитки. Один мешок на двоих взрослых людей. Всё имущество, которое они накопили за годы жизни.

Стены были сухими. Если выкинуть хлам из угла и поставить нормальную дверь вместо этой доски с кучей щелей, то здесь вполне можно существовать. К такому уровню жизни можно привыкнуть. Или… Поменять его.

Вон, ниша слева. Отлично подходит под инструменты.

Я сел, пошевелил руками и ногами. Тело слушалось гораздо лучше — яд почти отступил, мышцы откликались быстро и без задержек.

Осмотрел ладони: молодые, с грубыми мозолями от постоянной работы с тяжестями. Предплечья крепкие, жилистые, с рельефными венами. Метки на коже светились чуть ярче, чем накануне. Или сколько я тут пролежал без сознания — понятия не имел.

Кары в каморке не было. Ушла на смену, тащить работу за двоих.

Я встал и прошёлся по тесному пространству — четыре шага в одну сторону, три в другую.

Колени не дрожали. Ноги держали вес уверенно. Хорошо.

Начинаю с инвентаризации. Не собираюсь предаваться философии о том, как здесь оказался — этого не изменишь. Подумать о том, что это бред? Не мой вариант, потому что мне… Да, чёрт, мне тут понравилось.

Так что — холодная инвентаризация ресурсов.

Что есть в активе: молодое рабочее тело. Голова с двадцатью годами практического опыта работы с хищниками.

Место в питомнике — пусть в самом низу иерархии, но внутри системы, а не снаружи. Сестра, которая знает местные порядки и расклады.

А чего нет? Вот тут засада. Нет социального статуса, денег, собственного зверя, знаний о местных тварях, понимания системы управления. Всё это нужно добывать с самого нуля. Точно, как тогда, когда я пришёл зелёным стажёром и не знал, с какой стороны подходить к раздражённому леопарду.

Ничего страшного. Тогда выучился. И здесь выучусь.

Подошёл к двери и толкнул её. И мне во всей красе открылся питомник «Яма».

Стены из уже привычного чёрного камня поднимались амфитеатром, замыкая пространство в правильную чашу метров двести в диаметре.

На дне располагались загоны разных размеров, клетки, тренировочные площадки, кормовые склады. Всё построено из камня, железа и хитина.

По периметру к стенам лепились казармы, мастерские, склады с кормом. В самом центре — открытая площадка, утоптанная до зеркального блеска. Тренировочная арена.

И звери. Много зверей!

В ближайших загонах расхаживали дрейки — трое, заметно разного размера.

За ними стояли клетки поменьше, в которых шевелилось что-то неразличимое в тени.

Дальше виднелся крытый загон, из которого доносился низкий утробный рёв и звон толстых цепей. Что-то очень крупное томилось там в неволе.

И ещё дальше, на верхнем ярусе — отдельные вольеры с усиленными решётками и дополнительными замками.

Повсюду сновали люди. Укротители в тёмных хитиновых доспехах, с плетьми и короткими мечами на поясах. Ученики — заметно моложе, в более лёгкой одежде, без плетей, но с острыми ножами у бедра. Подсобники вроде нас с Карой — в серых робах, с вёдрами, лопатами и швабрами в руках.

В центральном загоне двое мужиков в кожаных фартуках загоняли в угол тварь, похожую на переросшую гиену. Работали по классической схеме «коробочка»: один держит дистанцию длинной рогатиной, второй заходит сбоку с тяжёлой сетью.

Техника вроде бы правильная. Только первый держал рогатину слишком низко, упираясь железным наконечником в грудь зверя.

Работают грубо. На износ.

Мужик с рогатиной знал своё дело — он давил грамотно, целясь в сочленение ключицы, чтобы блокировать рывок. В этом мире, видимо, привыкли ломать волю болью.

Но он не видел того, что видел я.

Твари было плевать, она не боялась боли. Её зрачки пульсировали! У неё не инстинкт самосохранения работал, а "берсерк"! Плевать на рогатину, она готова была насадиться на неё сама, лишь бы добраться до горла.

— Не жми... — одними губами выдохнул я диагноз. — Она же на болевом пороге...

Но меня никто не слышал, да и не стал бы слушать.

Тварь рванула прямо на рогатину. Железо вошло в мясо, брызнула черная кровь, но зверь проигнорировал рану, скользя по древку вверх, к рукам человека.

Укротитель, ожидавший, что боль остановит животное, потерял долю секунды.

Лязг цепи спас ему руки. Ошейник дернул тварь назад, когда зубы были уже в сантиметре от его пальцев.

— Урою тебя, тварь поганая! — заорал мужик, замахиваясь обломком рогатины как дубиной.

Не зверя он сейчас уроет. Он только что наглядно продемонстрировал хищнице, что человек двигается медленно и предсказуемо. В следующий раз она точно не промахнётся мимо цели.

Я перевёл внимательный взгляд дальше по загонам.

В угловой клетке лежала на боку какая—то тварь, и я почти поверил бы, что она мирно спит, если бы не заметил, как едва заметно подрагивает самый кончик хвоста. Притворяется расслабленной. Точно, как та молодая мантикора в транспортной клетке. Терпеливо ждёт подходящего момента.

Молодой дрейк у дальней стены… Я даже удивился, потому что смотрел на жирдяя.

Толстый живот провисал между лап, он ставил их неестественно широко. Но под слоем жира угадывались мощные мышцы. Плечевой пояс развит отлично, шея толстая и сильная. Огромный потенциал, только нужно согнать лишний вес и правильно нагрузить мускулатуру.

Перекормлен. Жир давит на диафрагму, отсюда одышка даже в покое. Ему не жрать надо, а бегать, иначе сердце встанет через полгода. Здесь из него делают свинью на убой, а не боевую единицу. Ресурс переводят. Если всё работает так, как я думаю, конечно.

В самой дальней клетке притаилась ещё одна тварь — лежала свернувшись клубком — вроде бы спала.

Только дыхание у неё было слишком ровным для спящего хищника. И левое ухо... Оно чуть повернуто к проходу, постоянно отслеживает звук шагов людей. А главное — запах. От остальных клеток разило страхом, мочой и кислым адреналином пойманных дикарей, а от этой — вообще ничем.

Зверь не потел от ужаса. Не метил территорию от паники. Он полностью контролировал свою биохимию. Он был абсолютно, неестественно спокоен для недавно пойманного и запертого дикаря.

Предплечья внезапно нестерпимо зазудели, будто под кожу плеснули кипящего масла.

Метки зверолова вспыхнули жаром. Что-то среагировало на мой профессиональный интерес! На момент понимания повадок хищника.

Внимание! Обнаружена адаптивная возможность.

Получен уровень 1.

Звериный кодекс заблокирован.

Это ещё что за хрень? Вот такого я не ожидал.

Надписи перед глазами исчезли через несколько секунд, оставив лёгкое головокружение.

Так… Вот это уже больше похоже на кому. Я мотнул головой и с силой ущипнул себя. Больно.

— Рик! — голос Кары откуда-то сбоку заставил обернуться.

Она шла ко мне с грязным ведром и лопатой в руках, и на лице читалось привычное выражение — «какого хрена ты стоишь и глазеешь, когда я горблюсь за двоих».

— Клетки сами себя не вычистят! Давай за работу, задолбал!

Хотелось ей ответить, но не стал. Просто взял у неё ведро и лопату без возражений. Да пошёл к ближайшему загону.

А не рявкнул, потому что глаза у меня уже были совершенно другие.

Я больше не смотрел как забитый подсобник, который покорно тащит дерьмо из клеток.

Внимательно изучал территорию как опытный дрессировщик, которого впервые в жизни запустили в самый большой и опасный зоопарк и строго—настрого запретили приближаться к зверям.

Запретили?

Ну что ж. Не в моём характере с этим мириться.

Глава 3

Я вслушивался.

Далёкий, приглушённый камнем рык из верхних секторов — кто-то голодный требовал пайку. Ритмичный, навязчивый скрежет когтей…

Чирк, чирк, чирк.

Кто-то из тварей стачивал отросшее оружие о прутья, готовясь к охоте, которой не будет. Где-то в глубине коридора гулко, как молот по наковальне, падала тяжёлая капля. Кап. Кап.

Звуки Ямы просачивались сквозь кладку, вибрировали в полу и заползали в уши. Этот мир не знал тишины — он дышал, ворочался и стонал даже во сне.

Кара спала на соседнем тюфяке. Свернулась тугим узлом и прижала колени к груди — поза эмбриона. Одеяло сползло, открыв острое, жилистое плечо с белёсым шрамом. Дышала девчушка ровно, но веки подрагивали — даже во сне она не расслаблялась, готовая подорваться по щелчку.

Я сел. Старые пружины тюфяка скрипнули, но Кара не шелохнулась.

Повёл плечами, проверяя «ходовую часть». Мышцы отозвались легко, вчерашняя ватная тяжесть исчезла, растворилась без остатка. Вновь сжал кулак — сигнал от мозга до конечностей долетал мгновенно, без той вязкой задержки, что бесила меня накануне.

Молодой организм регенерировал с пугающей скоростью. Моё прежнее, прокуренное и побитое жизнью тело от такой зависти удавилось бы на собственном ремне.

Перенёс вес на ноги, встал и прошёл по каморке. Центр тяжести больше не плавал. Вчера меня штормило, а сегодня тело встроилось в моторику. Не идеально, но уже не жмёт.

Ну и что делать? Ждать Кару? Лежать и смотреть в потолок, пока она скомандует «подъём»?

Нет.

Я подошёл к нише в стене. Вчера присмотрел её под инструменты, но сейчас она была забита хламом.

Руки сами потянулись к работе. Сгрёб в охапку тряпки, пропитанные пылью, швырнул к порогу. Выудил обломки хитина — повертел в пальцах, оценил прочность и отложил в сторону. Пригодится… Кхм… скребок точить?

Остальной мусор полетел в кучу. Очистка территории — первый закон выживания. В хаосе работать нельзя.

Дверь — одно название. Грубая доска, висящая на одной петле. Она мелко вибрировала от сквозняка и противно поскрипывала.

Да, меня это раздражало. Люфт механизма — это всегда начало конца.

Я наклонился и нашарил на полу плоский кусок сланца. Подогнал, примерил, с силой загнал под нижний угол косяка, расклинивая створку. Ударил пяткой ладони, загоняя камень глубже. Дерево хрустнуло и замерло.

Скрип исчез — доска встала намертво.

Ниша зияла первозданной пустотой, дверь молчала, а мусор аккуратно лежал у выхода.

В глубине ниши обнаружилось углубление в камне — кулак входил свободно. Кто-то когда-то выдолбил его намеренно, может, прежний обитатель каморки прятал здесь что-то своё. Я провёл пальцами по стенкам — без сырости и плесени. Рядом валялся плоский хитиновый обломок, который закрывал углубление почти идеально, как крышка. Я поставил его на место. Отличный тайник. Припрятал сюда то небольшое количество монет, что были у Рика. Сюда же можно будет прятать то, что сочту полезным.

Когда Кара заворочалась и села, потирая лицо, я уже закончил. Она продрала глаза, сфокусировалась на мне и застыла.

Её взгляд метнулся по комнате, споткнулся о чистую нишу и вернулся ко мне. Брови дёрнулись. Да, есть такое — Рик всегда лежал до последнего и всегда ныл. Ждал пинка.

Она открыла рот, набирая воздух для привычного: «Вставай, дармоед, жрать нечего, работаем».

Вот только «дармоед» уже стоял одетый, с ведром и скребком в руках, опираясь плечом о косяк.

— Пошли, — бросил я, не давая ей начать. — Смена.

Челюсть у Кары щёлкнула и… закрылась. Она моргнула, стряхивая остатки сна.

— Ты чего, умный стал после яда? — выдохнула она сипло.

— Может и так, — отрезал я.

Развернулся и толкнул дверь плечом. Вышел в коридор, не дожидаясь. Спиной почувствовал, как она вскочила, путаясь в одеяле, натянула робу и вылетела следом. Я чувствовал, как она дважды взглянула на меня, будто проверяла — не мерещится ли.

Не мерещится, малая. Привыкай к новому расписанию.

Утренняя разнарядка у хозчасти напоминала базарный день в аду.

Старший нарядчик, мужик с лицом цвета вяленого мяса, орал, перекрывая гул и рычание питомника. Он реально не говорил — скорее лаял, тыча грязным пальцем в подсобников и раздавая сектора.

Укротители стояли особняком — элита в хитиновой броне, с плетьми на поясах. На нас они не смотрели. Мы для них — живые лопаты.

— Нижний ярус! — рявкнул нарядчик, мазнув по нам тяжёлым взглядом. — Ближние загоны, мелкая клетка. И чтоб блестело, крысы!

Тьфу. Самая грязь.

Я молча взял инвентарь. Скребок из хитина — тупой, с закруглённой кромкой. Провёл большим пальцем — даже кожу не цепляет. Им только масло мазать. Придётся править о камень, иначе руки отвалятся через час.

В ведре плескалась бурая жижа — щелочной раствор из золы и местных ядовитых трав. Вонь от него шибала в нос так, что перехватывало дыхание. Едкая, химическая дрянь. Но въевшуюся органику жрёт — это я признал сразу.

Лопата, тряпки, скребок. Вооружён и очень опасен, мать его. Я даже усмехнулся.

Яма работала по простой схеме.

Внизу — подсобники.

Два медяка в день, каша из хитиновой муки утром и вечером, каморки в скале. Наше дело — чистить загоны, таскать корм, выносить навоз и трупы, мыть полы после разделки. К зверям не подходить, рот держать закрытым. Нас тут было человек пятнадцать.

Над нами — ученики. Эти уже допущены к зверям, но под присмотром. Носили лёгкие хитиновые нагрудники и ножи на бедре. Кормили тварей, помогали при перегонке из клетки в клетку, учились вязать привязь и держать рогатину. Платили им побольше — пять медных, если верить обрывкам разговоров — но жили они в таких же каморках и жрали ту же кашу.

Ещё выше — уже настоящие укротители. Многие с татуировками и собственными тварями. С плетьми, мечами и правом заходить в любой загон.

Именно они ловили тварей на вылазках, доводили до состояния, которое здесь считалось «укрощённым», и сдавали на продажу. Их было с десяток, может чуть больше, и каждый смотрел на подсобников так, как повар смотрит на разделочную доску.

На самом верху — Гордей. Старший наставник, хозяин Ямы. Его я ещё не видел, но человек был хитрый — настоящий делец на своём месте. Все решения шли через него: кого ловить, кого продавать, кого списывать.

Весь бизнес Ямы укладывался в три действия: поймать, сломать, продать. Вылазки на территории вокруг города — ловля диких тварей. Доска заявок у административного блока — продажа. Кланы, гильдии и частники заказывали зверей, питомник поставлял или ломал тех тварей, которых приводили заказчики.

Грубый конвейер, который отлично работал, потому что дешёвых рук хватало. Тварей вокруг водилось в избытке. Приливы были редки, так же как атаки на города, но даже из этого Гордей находил выгоду. Этого я не знал, но был уверен.

Мы с Карой спустились вниз.

Здесь стояла плотная, слоистая вонь. От пола била аммиачная горечь кошачьей мочи — она выедала глаза. Поверх неё ложился сладковатый, тошнотворный дух гнилого мяса, застрявшего в щелях.

Я шёл, перехватывая тяжёлое ведро, но глаза работали, как радар. Сканировали каждый вольер и любое движение. Это не выключишь.

Загоны с дрейками.

Вчера я видел их мельком. Сегодня твари были в трёх метрах.

До чего же интересно их изучить. Вот так твари!

Крупный — «старожил». Лежал у стены, вытянув лапы. Глаза закрыты, дыхание ровное. Мы прошли мимо, громыхая вёдрами — он даже ухом не повёл. Полная адаптация к шуму. Ему плевать на подсобников, мы для него — часть пейзажа, как плесень на стене.

Средний — «новенький». Этот вжался в угол, натянув цепь до звона. Рёбра ходили ходуном, чешуя вздыбилась. Зрачки метались — он шарахался от каждого нашего шага. Хвост дёргался рваными, нервными рывками. Психика на пределе, ещё не сломали, но уже гнут.

А вот мелкий... Я притормозил.

Голова опущена. Миска с мясом стоит рядом, но она полная — только мухи ползают. Не жрёт.

— Сдохнет, — пробормотал я, не разжимая губ.

Доминирование. Классическая «горка». Старший давит среднего, средний срывает злость на мелком. Мелкий в стрессе, отказ от пищи. Это чистая психосоматика. В нормальном месте я бы рассадил их за десять минут. В «Яме» — всем плевать. Через неделю мелкий ляжет и больше не встанет. Почки откажут.

Я стиснул зубы и пошёл дальше. Не мой уровень допуска. Пока.

В коридоре мелких клеток пищали кракелюры. Десяток летучих тварей набили в одну клетку, как шпроты в банку. Они сцепились крыльями, гадили друг на друга и орали.

— На мясо идут, — бросил проходящий мимо парень с мешком. — Не суй пальцы, отхватят.

На кормовых. Ясно. Расходник.

Я принялся за работу. Выплеснул щёлочь на камень, она зашипела, вспениваясь на грязи. Взял скребок и налёг всем телом. Шкряб. Шкряб. Тупое лезвие с трудом сдирало корку, приходилось давить плечом, вкладывать вес.

Пот покатился по спине через пять минут. Вонь от щёлочи забивала лёгкие, кашель подкатывал к горлу, но я работал ритмично, как машина. Движение — нажим — сброс. Движение — нажим — сброс.

Поднял голову, вытирая лоб рукавом. Взгляд зацепился за знакомую клетку.

Вчерашняя гиена.

Тварь лежала пластом. Вытянулась вдоль стены, лапы безжизненно отброшены. Глаза открыты, но мутные, словно затянутые молоком. Муха ползала прямо по глазному яблоку — зверь даже не моргал.

Вчера она кидалась на рогатину и хотела убивать.

Сегодня передо мной лежал овощ.

Сломали. Не подчинили, а именно сломали, уроды. Побои или просто забили волю страхом, загнав в угол, откуда нет выхода. Выученная беспомощность.

Теперь это не боевая единица. Это кусок мяса, который потребляет ресурсы.

Сплюнул на пол. Дилетанты. Варвары с дубинами. Впрочем, многого я не знаю — вполне вероятно, что завтра эта тварь будет смиренным воином. Да, окончательные выводы делать рано.

Пошёл дальше. Угловая клетка.

Его звали Притворщик.

Вчера он лежал боком — сегодня сидел.

Зверь был размером с крупную рысь и наблюдал за мной.

Силуэт кошачий — гибкий хребет, посадка головы на короткой мускулистой шее, пружинистые задние лапы. Но на этом сходство кончалось.

Морда шире и тупее, чем у любой кошки — тяжёлая, почти бульдожья, с выраженными скулами и мощной нижней челюстью. Такие челюсти для того, чтобы хватать и не отпускать.

Шкура почти чёрная. Лапы нелепо большие для тела, как у щенка-подростка, который вырастет втрое. Подушечки широкие, пальцы разведены — площадь опоры, рассчитанная на вес, которого пока нет.

Вот что цепляло взгляд больше всего — так это огромные, треугольные уши. Как у степной лисы, только крупнее. Левое было направлено на меня и ловило шкрябанье скребка по камню. Правое развёрнуто назад — слушало коридор за спиной. Два источника одновременно, будто стерео контроль.

Мы встретились взглядами.

Я замер, делая вид, что отжимаю тряпку. А он смотрел прямо в меня. Оценивал. Жёлтые зрачки сузились, фиксируя каждое моё движение.

Внезапно мир моргнул.

Будто фокус в глазах сбился и тут же настроился заново, но с пугающей резкостью. Шум питомника отступил на задний план, а фигура зверя подсветилась изнутри.

Я увидел... нет, почувствовал ритм.

В грудной клетке Притворщика, прямо сквозь черную шкуру и мощные мышцы, пульсировал багровый сгусток.

Тук... тишина... тишина... тук...

Редкие мощные удары.

В голове всплыла цифра:

«Пульс: 38. Статус: ледяное спокойствие».

Я едва не присвистнул.

Любой дикий зверь, загнанный в клетку, должен выдавать тахикардию под сто восемьдесят. Сердце должно биться о ребра в панике, а у этого — пульс как у марафонца перед сном.

Хм. Удобно, но... Это та штука? Тот самый Звериный Кодекс? Но он ведь заблокирован? Или это что-то пассивное?

Да плевать! В прошлой жизни, чтобы понять реальное состояние зверя, мне приходилось лезть к нему со стетоскопом, рискуя остаться без ушей. А тут…

Притворщик чуть подался вперед. Ритм сердца не сбился ни на долю секунды. Хладнокровный зверюга.

Предплечья обожгло. Не так сильно, как вчера — уже ровным, гудящим теплом. Метки реагировали.

«Вижу тебя, — мысленно кивнул я зверю. — Ты не сломан. Ты умнее их всех, да?».

Больше никаких цифр перед глазами не всплыло. Хотя мне бы хотелось, чтобы они появились. Это любопытно. Да, можно было бы поистерить, подумать о том, что всё это не взаправду, но…

Серьёзно?

Тебе дали шанс, новую жизнь и она вон какая интересная. А если ты валяешься в коме — то лучше об этом не думать.

Короче, больше цифр или букв перед глазами не было.

Но мой опыт и так орал: передо мной уникальный экземпляр.

Какой-то хищник-интеллектуал.

Я отвернулся, пряча интерес, и потащил ведро дальше.

Мимо прошёл дрейк — тот самый, жирный. Он сделал три шага к кормушке.

Топ. Топ. Шурх.

Левая задняя нога не ступала, а чуть шаркала. Он переносил вес на мгновение раньше, чем нужно. Разгружал сустав.

Вблизи я увидел то, чего не разглядел издалека. А сустав-то отёк. Под чешуёй угадывалась припухлость. Старая травма или артрит от лишнего веса.

В зоопарке — рентген, диета... А здесь он нажрёт ещё десять кило жира, сустав разрушится, лапа отнимется, и его пустят на котлеты. Потенциально мощный боец гнил заживо из-за отсутствия простейшей диагностики.

Вдруг из-за стены крытого загона — элитного сектора, куда нам вход заказан — донёсся...

РЁВ!!!

Он ударил в грудную клетку, заставив сердце сбиться с ритма. Пол под ногами дрогнул.

Что за тварь? Я не мог узнать её!

Звук был тяжёлый — так ревёт тот, кто стоит на вершине пищевой цепи и знает об этом. Следом потянул резкий, солёный запах свежей крови, но такой концентрированный, что на языке появился вкус железа.

Мои пальцы сами сжались в кулаки. Профессиональный зуд ударил по нервам. Там, за дверью, сидело что-то грандиозное. И опасное.

— Чего встал? Шевелись! — окрик Кары вернул меня в реальность.

Я пошёл чистить дальше. Но в голове уже щёлкал счётчик, укладывая данные в папки.

Так, а эту новую клетку в моём секторе, судя по всему, привезли ночью.

Я подошёл и откинул заслонку люка.

БАМ!

Решётка загудела от удара. Тварь зашипела и бросилась на прутья молнией.

Вдоль хребта стоял дыбом костяной гребень. Он вибрировал, издавая сухой треск, похожий на звук цикады, только в сто раз громче. Передо мной стояла злая и мускулистая ящерица.

Я не отшатнулся. Наоборот — присел на корточки, глядя в упор.

Когти — крючья. Хвост — толстый балансир. Скалолаз? Наверное, вертикальный охотник.

Глаза… Я задержал дыхание. Ух…

Зрачок был двойным. Вертикальная щель вписана в горизонтальный овал. Это зачем? Ночное видение? Спектральный анализ?

Предплечья снова потеплели. Аж бесит. Отклик в этих чёртовых знаках зверолова есть, а вот данных нет. Не совать же руку в клетки.

Пять новых видов за утро — пять загадок. И полное отсутствие инструментов для работы с ними.

У меня чесались руки. Да, чёрт возьми, мне хотелось этим заниматься — это моя профессия! Мне нужны были весы, замеры, тесты реакций. А у меня была только лопата для дерьма.

Фух, ладно. Что там дальше по памяти этого паренька? Точно, кормёжка.

Я таскал вёдра с мясом и впервые увидел изнанку «кухни».

«Разделочная» напоминала бойню. Каменный мешок, пропитанный застарелой кровью. Двое мясников рубили тушу какой-то огромной твари. Топоры взлетали и падали с влажным чавканьем. Хрясь. Хрясь.

Мясо летело в кучу.

Кости — на жернова: два каменных диска в углу кормовой, между которыми ходил по кругу старый дрейк с мутными глазами, впряжённый в деревянное водило. Тварь механически переставляла лапы, не реагируя на окружающих. Кости засыпали в воронку сверху, снизу сыпалась серо-жёлтая мука, от которой стоял сладковатый запах.

Потроха — в чан.

Рационально? Да. Без отходов.

Но потом началась фасовка.

Мясник черпал куски лопатой и швырял их в вёдра.

Одинаковые порции.

Память подсказала принцип.

Дрейку, которому нужен кальций и хрящи для формирования панциря — кусок мышечного мяса. Гиене, которой нужен ливер и рубленный фарш — жилистый кусок, который она даже не прожуёт. Ящерице, которой нужен живой корм для запуска охотничьего рефлекса — мёртвый стейк.

Конвейер смерти. Они кормили их, как свиней на убой, игнорируя биологию видов. Одна диета на всех.

Я смотрел на это, сжимая ручку ведра. Вот почему некоторые дохнут. Элементарное нарушение метаболизма.

Я тащил помои к выходу, когда мой взгляд упал на доску объявлений у административного крыла.

Доска тёмного дерева, утыканная бумажками. Рик проходил мимо него тысячу раз, не поднимая глаз.

Я остановился.

Глаза пробежали по строчкам.

«Молодой Огнеплюй. Укрощённый, 2 года. Цена: 200 золотых».

Двести. Золотых.

«Гильдия Стражей. Дрейк. Обучен. 120 золотых».

«Подсобник. Оплата: 2 медных в день».

Два медных. И 120 золотых. Целая бездна, которую не перепрыгнуть за десять жизней.

Мы ловим, ломаем, кормим своей кровью, чтобы Клан продал готового зверя по такой цене?

Я перевёл взгляд ниже. Ведомость расходов. Бумага пожелтела, цифры выведены небрежно.

«Списание кормовых единиц в день: 40».

Сорок.

Я нахмурился. Перед глазами всплыла гора мяса в разделочной. Вёдра, которые мы растащили. Прикинул вес и объём. Количество голов.

Посчитал в уме. Раньше я закрывал ведомости зоопарка — этот навык не пропьёшь.

В вёдрах было от силы двадцать пять единиц. Тридцать — если считать с костями и водой.

Где ещё десять?

Где четверть бюджета на корм?

Цифра сошлась в голове. Кто-то просто воровал. Нагло и масштабно, каждый день. Звери голодали, получали не то, что нужно, дохли — а кто-то списывал мёртвые души и разницу клал в карман.

— Эй, носильщик! Оглох? Ведро само не пойдёт!

Укротитель толкнул меня плечом, проходя мимо. Я пошатнулся, но устоял.

Пальцы перехватили дужку ведра.

Ладно, запомнил.

Подхватил ношу и шагнул в вонь коридора. Теперь ясно, куда смотреть.

Я потащил ведро через площадку, когда увидел сцену у центрального манежа.

Шип — тот самый укротитель с травинкой — стоял, опустив голову. Перед ним, лениво поигрывая кинжалом, возвышался пацан лет двадцати.

Я не знал, кто этот щенок. Но я видел золото на его одежде — такое здесь носят только хозяева жизни. И видел герб на груди — Скорпион. Какой-то клан?

— Ты называешь это «готовым зверем», Шип? — голос пацана звенел от скуки. — Он дёргается при замахе. Мой отец платит Яме не за трусливое мясо. Если к вечеру тварь не перестанет шарахаться, я сообщу Гордею.

Клановый мажор сплюнул под ноги укротителю, развернулся и ушёл, даже не оглянувшись.

Шип постоял секунду, глядя ему вслед. Его лицо пошло красными пятнами.

Он резко развернулся. И его взгляд упёрся в меня — свидетеля унижения.

— Ты!

Глава 4

Травинка в углу рта металась, желваки ходили под кожей щёк короткими толчками — Шип грыз стебель и перемалывал его в труху, пытаясь заглушить что-то внутри.

Правая рука висела свободно, пальцы скрючены, готовы схватить рукоять плети. Левая — опущена ниже бедра, словно чужая.

И она плясала.

Мелкая дрожь била кисть, сбивая ритм дыхания. Так трясёт конечность после повреждения нерва, когда мозг орёт «замри», а мышца отвечает через раз, захлёбываясь в спазмах.

Я видел такое у нашего ветеринара после инсульта — правая рука шьёт рану, а левая живёт вот такой вот своей судорожной жизнью.

Скользнул взглядом по предплечью. Старый шрам тянулся от запястья к сгибу локтя. Ткань отмерла и сгнила, прежде чем зажить.

Шип сберёг руку, но контроль потерял навсегда.

Отсюда и травинка. Вяжущий корень, который тут жуют, чтобы притупить чувствительность. Он глушит фантомные боли, сбивает тремор. Без этой дряни его рука ходила бы ходуном, и весь питомник увидел бы, что укротитель Шип уже не так хорош.

Травинка была шипастая, с мелкими колючками по стеблю, от которых уголки губ у него были вечно исцарапаны. Отсюда и прозвище, которое прилипло к нему, как банный лист.

Он терпел. Лучше быть «Шипом», чем «Тем-у-кого-рука-сохнет».

Всё это я считал, препарировал и подшил в личное дело.

— Чего вылупился, гнида? — Шип шагнул вперёд, сокращая дистанцию до давления. — Работы мало?

Кхм, это истерика. Он нервничает, но не из-за меня — из-за вчерашнего позора с мантикорой. Подсобник ляпнул что-то про тварь и оказался прав. Грязь увидела то, что профи пропустил.

Похоже Шип переживает, что хватка слабеет. Он стареет, теряет реакцию, и вчера это увидели все.

Он ткнул меня пальцем в плечо. Напуганный мужик проверяет, можно ли ещё кого-то нагнуть.

— Лапы убрал! — Голос сестры хлестнул, как кнут. Рефлекс сработал мгновенно.

Так Кара защищала Рика всю жизнь — кидалась на амбразуру, не думая. Маленькая, жилистая, злая, подбородок вздёрнут, кулаки сжаты. Она готова была вцепиться в глотку мужику, который тяжелее её вдвое.

Шип оскалился, обнажая жёлтые от травяного сока зубы:

— О, сестричка-защитница. Решила сдохнуть за убогого? Вы бесправные, могу убить вас обоих и ничего не будет.

Я шагнул в сторону, перекрывая девушке вектор атаки.

— Кара, — мой голос упал, стал плотным. — Отойди. Я сам.

Она споткнулась на полушаге и замерла, глотая воздух. Рот приоткрылся, глаза быстро метнулись ко мне.

Она привыкла быть щитом. А щит вдруг услышал: «Не нужна».

Я медленно перевёл взгляд на Шипа.

Не дерзко. Бычить на укротителя с мечом в нашем положении означало бы подписать себе смертный приговор.

Но и опускать глаза не стал. Перед хищником это значит расписаться в том, что ты добыча.

Поэтому спокойно смотрел прямо в переносицу. Скучно — провёл невидимую черту: я тебя вижу, но не боюсь.

Шип дёрнулся. Его пальцы легли на рукоять плети. Он уже начал движение, чтобы хлестнуть меня по лицу.

Я даже не моргнул. Просто перевел взгляд на его дрожащую руку.Но на пике замаха спазм скрутил его левую кисть. Рука конвульсивно сжалась в кулак и ударила его самого по бедру. Плеть не вышла из петли.

Укротитель замер. Он понял, что я опять увидел его позор.

— Гнида… — выдохнул он.

Мужик не выдержал моего спокойного взгляда. В бешенстве выбросил здоровую правую руку вперед — удар тыльной стороной ладони, призванный унизить.

Я видел замах. Мог бы дернуться, закрыться локтем или отшатнуться.

Но не сдвинулся ни на миллиметр.

ХРЯСЬ!

Тяжелый перстень на его пальце рассек мне скулу. Голова мотнулась, во рту стало солоно. Удар был сильным — обычный подсобник после такого падает на колени и скулит.

Я медленно повернул голову обратно. Сплюнул густой сгусток крови прямо на сапог Шипа и снова спокойно посмотрел ему в глаза.

— Легче стало? — спросил тихо. — Рука дрожать перестала?

Шип отшатнулся. Моё ледяное спокойствие выбило у него почву из-под ног. В глазах мелькнул животный страх.

Он схватил плеть дрожащими пальцами и, пятясь, пошел прочь, бормоча проклятия. Сбежал от собственного страха.

Я проводил его спину взглядом, запоминая каждую деталь. Дёргающееся плечо, сбитый ритм шага, напряжённую шею. Шип боится, что завтра рука откажет в клетке с мантикорой. Что его спишут. Вышвырнут за ворота или переведут в уборщики дерьма.

Кара стояла рядом. Она подняла ведро, но не сдвинулась с места. Смотрела на меня и сканировала, как незнакомый объект.

Мы молча двинулись к баракам. Между нами повисло что-то новое. Фундамент отношений треснул и осел. Она привыкла защищать, а я больше не позволял.

И не позволю.

Мы не прошли и десяти метров, как Кара вдруг дернула меня за рукав, затаскивая в темную нишу.

Толкнула меня в грудь, впечатывая спиной в сырой камень. В её глазах плескался чистый ужас.

— Ты что творишь?! — зашипела она, и голос сорвался на визг. — Ты смерти ищешь? Я тебя годами прятала, прикрывала, задницу твою спасала каждый божий день! А ты лезешь на рожон с Шипом?

Она схватила меня за грудки, тряхнула, хотя силы в её руках сейчас было меньше, чем страха.

— Он бы убил тебя там, Рик! Просто махнул бы мечом, и никто бы даже не дёрнулся! Гордей бы ему только штраф выписал. Ты это понимаешь, идиот?!

Я осторожно, но жёстко перехватил её запястья. Разжал пальцы и опустил её руки вниз.

Ладно, девчонке нужна какая-то легенда, чтобы начать воспринимать меня иначе.

— Яд, Кара, — сказал ровно, глядя прямо в её расширенные зрачки. — Тот яд, мантикоры… Он что-то выжег внутри.

— Что выжег? Мозги?!

— Страх. Я больше не могу бояться. Даже если захочу — не получается. Внутри пусто и холодно. Так что привыкай. Прятаться я больше не буду. Смирись, ясно?

Она замерла, глядя на меня как на чужого. Потом медленно отступила, потирая запястья. В её взгляде недоверие смешивалось с жалостью, но истерика ушла. Объяснение — пусть и дикое — её устроило. В этом мире магии и тварей и не такое бывает.

***

Смена сдохла, когда белый свет, падающий в жерло «Ямы», сменился тревожным рыжим маревом заката.

— Хочу в город, — сказал я, счищая налипшую грязь с лопаты.

Кара вытерла пот со лба, размазывая сажу:

— На хрена? Ноги лишние? Нет, не надо.

— Я тебя не разрешение спрашиваю. Говорю, что нужно в город. Хочу осмотреться. Рынок глянуть.

Она с секунду смотрела на меня, потом хмыкнула, сплюнула пыль и кивнула на выход. Похоже просто не хотела отпускать младшего брата одного. Инстинкт наседки. Даже если цыплёнок отрастил зубы, она всё равно идёт следом.

За воротами питомника Город Семи Хвостов обрушился на меня, как лавина. Он бил по всем чувствам сразу, оглушал и сбивал с ног.

Кара вела уверенно, прорезая толпу плечом. Привычно опекала и бурчала под нос инструктаж:

— Сюда не смотри. За мной держись. Страже в глаза не лезь, примут за отсталого. Напоминаю, руки из карманов вынь — подумают, щипач, пальцы отрубят!

Я подчинялся и не спорил. Но мой «внутренний сканер» работал на предельных оборотах.

Портовый ярус вонял протухшей рыбой и солёным ветром. Деревянные причалы были чёрные от влаги и времени. Грузчики — быки с канатами мышц под кожей — волокли ящики, из которых доносился визг, шипение и скрежет.

Клетки грузили на пузатую шхуну, обшитую роговыми пластинами — защита от морских тварей, надо полагать.

Живой товар. Город не просто воевал с монстрами — он ими торговал и сосал из них прибыль.

Мы поднялись выше. Средний ярус — жилые соты. Улицы, вырубленные прямо в вулканической породе, петляли, как кишки. Дома лепились друг к другу, нарастая слоями.

Я глядел на этот самобытный мир, и мой профессиональный фильтр подмечал детали.

Хитиновая посуда — у каждого бродяги, на каждом лотке. Лёгкая, прочная и… дармовая — из отходов разделки. Рационально.

Шелудивый пацан лет десяти тащил на верёвке молодого скорпикора. Тварь размером со спаниеля семенила следом, цокая хитином по брусчатке, лапки разъезжались, но она не упиралась. Хвост висел плетью, жало расслаблено, фасеточные глаза следили за ногами хозяина.

Некоторые дети из обеспеченных кланов растут с монстрами в обнимку. Для них это не чудовища, а дворовые жучки. Отцы-укротители с татуировками обучали детей смолоду. Если были деньги.

Тётка с красным лицом торговала ядами, расфасованными в мутные склянки. Выцветшие бумажки, написанные от руки: «Мантикора — паралич», «Скорпикор — некроз», «Василиск — кислота». Склянки стояли рядами, как сироп от кашля.

Я вспомнил железы скорпикора. Сегодня утром, выгребая дерьмо из клеток, мы выкинули десяток таких вместе с подстилкой. Просто смахнули лопатой в тележку с навозом.

Кара затормозила у жаровни на перекрёстке. Вертел крутился, жир капал на угли, взрываясь облачками дыма. Хозяин — потный толстяк с ожогами на руках — раздувал угли куском панциря.

— Это потянем, — бросила Кара, роясь в кошеле. — Раз в неделю можно шикануть.

Она купила два куска мяса, нанизанных на деревянные шпажки. Протянула мне один, глаза блестели предвкушением.

Да, жрать хотелось, поэтому плевать, что это, раз Кара ест.

Я впился зубами в этот первобытный «шашлык».

Вкус хлестнул по рецепторам чем-то диким. Жёсткое, волокнистое мясо отдавало серой и железом, будто животное всю жизнь жевало вулканический пепел. Острая перечная нота обжигала нёбо. Текстура резинистая — челюсти работали с усилием, раздирая волокна.

Почти сорок лет я ел макароны и котлеты из хлеба. А теперь жевал мышцу существа, природой которого даже восхищался.

— Чего замер? Жри, остынет! — толкнула меня Кара.

— Чьё это мясо? — спросил я, проглатывая жёсткий комок.

— Кракелюр. Их тут как грязи. Дешёвка, но сытная.

Ага, те самые твари из мелких клеток в Яме, что сидели друг у друга на головах, пищали и гадили. Замкнутый цикл: вырастил на отходах — забил — продал горожанам — на выручку купил корм для элитных зверей.

Кара ела сосредоточенно, почти благоговейно. Обкусывала каждый кусочек, ловила языком капли жира, чтобы не уронить ни крошки. Для неё это был пир. Жареное мясо — это событие.

То, что для неё было верхом роскоши, для укротителей было перекусом на бегу.

Кара не видела дальше своей миски. Плохо.

Рынок встретил нас рёвом и лязгом монет.

Девушка вела сквозь толпу, лавируя между телегами, зверями на поводках и прилавками. Я плёлся следом, но мои глаза жадно хватали цифры.

Дрейк, объезженный — 150 золотых.

Пластина виверны — 3 серебра.

Яд мантикоры — 1 золотой.

Железа скорпикора — 2 золотых.

Я замер как вкопанный. Два золотых. Два. Чёртовых. Золотых!

Железы лежали на куске мокрой мешковины. Торговец, сушёный дед с глазами стервятника, стерёг их, поглаживая кинжал.

— Кара.

Она раздражённо обернулась:

— Ну чего опять?

— Сколько таких штук мы выкинули, а?

Она моргнула. Зависла.

— Не знаю. Штук пять может. Их всегда выкидывают, они воняют. А что?

— Здесь одна такая штука стоит два золотых.

Кара перевела взгляд на прилавок и замерла. Взглянула на меня, и снова — на склизкие комки.

— Мы каждую неделю спускаем в канализацию столько золота? — спросил я тихо.

— Ну и что? — она дёрнула плечом, но голос был не такой уверенный. — Думаешь никто не знает? Гордей не дурак.

— Тогда почему выбрасывают? Портятся? Или что?

Кара помолчала, потом тихо заговорила.

— И портятся тоже. Но это не наше, Рик. Всё что в Яме — имущество питомника. Железа, хитин, шкуры, кости — всё. Подсобник не имеет права продавать. Укротитель — тоже, без разрешения Гордея. А Гордей…

Она кивнула в сторону прилавка.

— Видишь кто продаёт? Это не укротитель. Это алхимик. Ему железу нужно правильно вытащить, в течение часа после смерти или линьки, законсервировать в растворе, иначе яд распадается. Нужны инструменты, покупатели. Гордею проще зверя за двести золотых сдать, чем возиться с потрохами по две монеты. Он так и говорит — «мы не мясники, а укротители.»

Она помолчала.

— Всё равно не пойму? — спросил я. — Гордей-то почему не продаёт? Двести золотых за зверя — красиво. Но двадцать в неделю на отходах — тоже деньги.

Кара посмотрела на меня так, будто я спросил почему вода мокрая.

— Ты что, после укуса совсем поехал? Продаёт он. Но не всё и не всем. Нужен алхимик прямо в Яме, чтобы вскрыл железу и законсервировал свежим, так? А Гордей алхимика не держит. Нельзя питомникам! Так что половина гниёт пока возят туда-сюда, половину выбрасывают. Я как-то слышала — бывает что-то уходит клановым.

Она сплюнула на камень.

— А тебе-то что? Думаешь железы собирать? Забудь. Даже если достанешь свежую — как законсервируешь? В ведре с водой? Через два часа у тебя будет не яд, а помои. А попадёшься с железой — Гордей тебя вместе с железой и закопает. И меня следом. Не вздумай, понял?

Я смотрел на прилавок и считал.

Десять желёз в неделю — двадцать золотых. Плюс хитиновые обломки, плюс когти, плюс чешуя. Питомник выбрасывает в месяц столько, сколько зарабатывает за квартал на мелких заказах. И всем плевать — потому что верхам невыгодно возиться с мелочью, а низам запрещено к ней прикасаться.

Три слоя. Наверху — кланы, которые покупают зверей за полную цену и не считают медяки. Посередине — Гордей, который продаёт зверей и не считает отходы. Внизу — мы, которые выгребаем золото лопатой и высыпаем на свалку, потому что «не наше».

Классика. Проходили. Например, тигриные клыки, которые сдавались на утилизацию и стоили состояние в Китае. Все знали, но никто не связывался — бумажки, начальство, прокуратура. Проще выбросить чем рисковать.

Я пока не знал как. Но цифры засели в голове и не собирались уходить.

Назад мы шли в тишине.

Кара по привычке шла на полшага впереди, но плечи её поникли. Я был уверен — она тоже думала о железах и о сотнях золотых монет.

Ночь в каморке была душной.

Сестра Рика вырубилась мгновенно. Кхм… Сестра Рика. Да, пожалуй, не моя. Какая-то нерисковая, привыкла не высовываться, но потенциал есть. Пацанка, одним словом. Интересно, поддержит ли меня в случае чего? Заступаться — одно, но если ситуация станет крайне серьёзной… До такого сам Рик никогда не доводил, так что Кара для меня была той ещё загадкой.

Я лежал на колючем тюфяке и буравил взглядом темноту потолка. Сон не шёл. Мозг, накачанный новой информацией, работал как вычислительная машина.

Доска заявок: Огнеплюй — 200 золотых. Дрейк — 120.

Причём на каждую особь цены разнятся. Зависит от силы, мощи и способностей.

А отходы стоят состояния.

Кормовые ведомости списаны на сорок единиц, а до кормушек доходит тридцать. Разница оседает в чьих-то карманах.

Огромная, ржавая, неэффективная махина и три слоя посредников-паразитов.

Мы — на дне.

Но если питомник будет выдавать элитный продукт? Что, если я смогу сделать зверя здоровым, лояльным, с прокачанными навыками? Смогу ли? Если да — то цена взлетит ещё больше.

Это был ещё не план. Пока что искра в сухой траве.

Эту систему строили люди. А значит, другой человек может найти в этой системе чёрный ход. Или взломать её.

Я закрыл глаза, чувствуя, как гудят натруженные мышцы нового молодого тела.

Но спать не стал.

Нашарил в темноте тот самый треугольный обломок хитина, что подобрал утром при уборке. Мусор для всех, но кое-что сварганим.

Перевернулся на бок, чтобы спина закрывала меня от спящей Кары, и начал неслышно водить краем хитина по шершавому напольному камню.

Шрк… шрк… шрк…

Звук тонул в храпе питомника.

Чтобы достать два золотых из кучи дерьма, мне нужен инструмент. Не знаю, как правильно доставать эту чёртову железу, но инструмент уже нужен — скальпель, в идеале. Или хотя бы острое лезвие, способное рассечь плоть одним точным движением.

Хитин поддавался неохотно, но я был терпелив.

К утру у меня будет нож. А к вечеру следующего дня, если всё пойдёт как надо, можно начать менять экономику этой проклятой Ямы.

Вот теперь — отбой.

На краю гаснущего сознания всплыла морда того зверя из дальней клетки. Притворщик.

Я улыбнулся в темноту.

Завтра смена в секторе молодняка.

На секунду захотелось покурить, но мысль тут же исчезла. Никакие сигареты мне больше не нужны.

Да. Вот так просто.

Глава 5

Тело слушалось лучше. И дело было не только в привыкании.

Рик — тот, прежний — не понимал, чем владеет. Я оценил в первое же рабочее утро, когда перехватил ведро с кормом одной рукой и не почувствовал усилия. Оно тянуло килограммов на тридцать. Машинально взялся двумя руками — рефлекс старого тела, где поясница стреляла от каждого неосторожного подъёма. И только потом сообразил, что рефлекс не нужен.

Южные звероловы рождались другими.

Обрывки памяти Рика и то, что я наблюдал своими глазами, складывались в картину. Острова кишели тварями. Поколение за поколением люди жили в среде, где медленный и слабый не доживал до своего первого ребёнка.

Сотни лет настоящего естественного отбора перекроили южан изнутри. Кости плотнее. Связки толще. Мышечные волокна набирали массу быстрее, чем у жителей материка, и восстанавливались после нагрузки за часы.

Даже подсобники в Яме ворочали каменные плиты, которые на материке грузили бы втроём.

Взять Кару. Невысокая, сухая, жилистая — она таскала мешки с кормом, не сбавляя шага. Девчонка была сильнее большинства мужиков, которых я знал в прошлой жизни. И считала это нормой, потому что выросла здесь.

Рыба не ценит воду.

Вот только мы с Карой всё равно были больше и сильнее большинства. Это только на руку, но не поможет перевернуть устои. Разве что получится не сдохнуть в столкновении с тварью.

Южные Острова — закрытая территория. Чужаков не пускали — ни торговцев с материка, ни наёмников из северных королевств, ни звероловов с их грызунами.

Попасть на архипелаг можно было только по клановому приглашению или через контрабандистов, которые брали за переправу столько, сколько ремесленник на материке зарабатывал за год. Ну, или кто-то из местных должен был поручиться головой — такое тоже бывало, но редко.

Острова варились в собственном соку, и сок этот был гуще и крепче, чем снаружи.

Всё это я прокручивал в голове, пока мы с Карой шли по коридору к столовой. Утро начиналось с каши.

Столовая подсобников — громкое слово для каменной ниши в хозблоке, куда втиснули четыре длинных стола из неструганых досок и лавки, отполированные нашими задницами. Потолок низкий, закопчённый — вытяжки нет, дым от очага уходит в щель под потолком, и то не весь.

Каша стояла в общем чане у стены. Серо-жёлтая, густая, с комками непромолотого хитина, которые хрустели на зубах, как песок. Кара щедро зачерпнула две порции деревянным половником и поставила передо мной глиняную миску.

— Жри быстро. Скоро смена.

Я зачерпнул ложкой. Каша оказалась безвкусным комом — ни соли, ни специй.

Вокруг завтракали подсобники. Ели молча, быстро, не отрывая глаз от мисок.

Я наблюдал.

Через стол сидел худой (по местным меркам) длинный парень. Одежда на размер больше. Ел левой рукой, правую прижимал к рёбрам. Ушиб? Трещина?

Рядом — мужик постарше, лет тридцати, с плоским лицом и сломанным носом. Этот ел спокойно, размеренно, между ложками посматривал по сторонам. Ладони — широкие, пальцы — короткие и толстые.

Напротив — двое совсем молодых, младше Рика. Нервные, жались друг к другу плечами. Новички. И ни у кого нет татуировок.

Я прислушался.

— …говорят, опять Прилив был, — буркнул мужик со сломанным носом, не глядя ни на кого.

Худой через стол поднял голову.

— И чего?

— Того. Давно уже не было. Три ночи зарево стояло, потом твари волной пришли. Ползуны до стен Гнезда дошли, полгорода в осаде сидело.

— До столицы?! Врёшь. Ползуны до стен не доходят!

— Я вру? Говорят, стена с южной стороны до сих пор оплавлена. Слетай на виверне, да проверь.

— Ага, сейчас, только серебряк вывалю, — заржал собеседник.

— А правда, что на материке тварей нет? — тихо спросил один из новичков.

Сломанный нос фыркнул так, что каша едва не вылетела из миски.

— На материке тварей нет, зато магов — тьма, и все в тёплых академиях сидят, да книжки читают. Им Раскол — красивая сказка. Ловят рысек да тигрят. Пф, да там даже горностаи у звероловов. Они — салаги! А мы тут за них стоим.

— Не за них, а за себя, — поправил худой. — Знаешь сколько отваливают контрабандистам, чтоб сюда попасть?

— Удиви меня. Сколько?

— До хрена, вот сколько. А они всё равно лезут. Тайны узнать, скорпикора увидеть. Потому что южный зверолов на материке стоит десятерых мастеров того же Золотого королевства.

— Это укротитель стоит, настоящий, который с татуировками, а не такой, как Шип. Клановец какой-нибудь. А мы с тобой — вообще дерьмо на палочке.

Кто-то устало хмыкнул.

Я слушал и ел. Каждое слово ложилось в картину мира, достраивало то, что я знал из памяти Рика. Раскол — дыра, из которой лезут твари. Приливы — периодические выбросы, волны тварей, после которых острова огрызаются и зализывают раны. Материк — далеко и безопасно, другая жизнь. Академии, маги, питомцы из лесов — всё то, чего на Юге нет и в чём не нуждаются. Здесь другая школа.

Кара доела первой — вылизала миску до блеска, как всегда, и поднялась.

— Хватит глазеть. Пошли.

Я поставил миску в общую стопку и встал. В дверях обернулся — столовая уже пустела, подсобники расходились по секторам.

Рабочее утро началось с суеты.

Ритм Ямы стал другим. Обычно питомник просыпался лениво, а сегодня — топот. Кто-то драил тренировочную площадку песком, скребки визжали по камню. Голоса звенели резче, без обычной утренней вялости.

— Заказ, — бросила Кара, не оборачиваясь. — Гордей с рассвета на ногах. Гости.

Гости в Яме означали деньги. Деньги означали, что все будут бегать быстрее и получать по затылку вдвое чаще.

Мы получили стандартное задание — чистка, корм, нижний ярус. Но на этот раз мой сектор примыкал к тренировочной площадке, и через ограду было видно всё.

Гордей стоял на балконе.

Впервые я увидел его лично. И не издалека, а в пятнадцати шагах, через прутья ограды. Широкий мужик — мускулатура расходилась от плеч тяжёлыми пластами. Лет пятидесяти, лицо обветренное. От левого виска до челюсти тянулся старый шрам — след клинка, это точно не тварь. Любопытно, кто-то из людей когда-то достал его.

Гордей поправил плеть на поясе.

Сегодня он был в парадной хитиновой броне. Тёмно-коричневые пластины подогнаны вплотную. На груди — знак питомника, вырезанный в хитине. Рукоять меча начищена.

Старший наставник Ямы оделся на смотрины. Рядом с ним стоял человек, ради которого он это сделал.

Мужик лет сорока. Одет дорого, но без показухи — никаких побрякушек, кроме одной: брошь на груди, отливающая красным. Тоже клановец. Сапоги из шкуры какой-то твари. Рик всегда хотел такие — их делают на заказ.

Стоял мужик уверенно, к перилам не прижимался и не отшатывался от рёва снизу.

— Это Барон Корф. Клан Жала, — перешёптывались подсобники.

Клан Жала — один из крупнейших кланов на архипелаге. Контракт с ними — полугодовой бюджет Ямы.

Срочный заказ, но не на отлов.

Они бывают двух видов, и сейчас — именно второй.

Клан сам привозит дикую тварь, питомник ломает и возвращает укрощённую. Стандартная услуга. «Срочный» означает: быстро, при заказчике, с гарантией результата. Если зверь покалечится или сдохнет — неустойка. Для Ямы неустойка перед Жалом — это потеря репутации и будущих контрактов.

В общем, всё было крайне серьёзно.

Внизу разворачивалось главное.

Четверо подсобников тянули телегу за верёвки, упираясь в камень. На телеге — крытая клетка, обтянутая тёмной кожей. Она ходила ходуном — тварь внутри билась с такой силой, что телега подпрыгивала, а четверо южан (каждый из которых мог поднять на плечо взрослого мужика) шатались.

— ГРРРРРРРРРРРРРРРР, — раздался низкий рык с вибрацией, от которой зачесались дёсны. Я сразу считал — грудная клетка большая, лёгкие очень мощные. Этот зверь точно крупнее дрейков в загонах.

Телегу подкатили к центру площадки. Пятеро укротителей с рогатинами и сетями выстроились полукругом. Ученики за спинами.

Подсобников, включая нас с Карой, отогнали к стенам.

Гордей кивнул с балкона. Укротитель рванул кожаный полог. Свет хлынул в клетку…

И тварь взорвалась.

БАБАХ! — моментальный удар в прутья!

Клетка накренилась, какой-то ученик отлетел.

БАБАХ! — засов выгнулся дугой. Укротитель ткнул рогатиной в щель между прутьями.

Раздался визг ярости.

Дверцу открыли, и зверь вылетел.

Волк — первое, что кинул мне мозг. Но зверь неправильный.

Будто природа взяла чертёж волка и переделала под другие задачи. Крупнее в полтора раза, передние лапы длиннее задних — это для рывка и захвата. Грудная клетка больше походила на бочку — запас кислорода и выносливость. Вдоль хребта тянулись тёмные костяные наросты — обсидиановые пластины. На загривке — пучок шипов, и при напряжении они разворачивались веером, закрывая шею.

Глаза — два жёлтых пятна без зрачков!

Тварь стрессовала — скалилась, мышцы набухли, дыхание рваное. Но не паника — это важно. Голова медленно поворачивалась, фиксируя каждого на площадке.

Умная и опасная.

Предплечья потеплели. Татуировки отозвались гудящим теплом — «этот серьёзный». Однако цифр не было — система молчала, и от этого внутри слегка скребло.

На площадку вышел Дарен — Рик и Кара хорошо знали его.

Лет двадцати, в хитиновом нагруднике с клановой нашивкой. Всё ещё без своего Зверя Духа — время Зова у этого Зверолова тоже не наступило.

Тоже клан Жала.

Пришёл вместе с заказом — наблюдателем, но опыта маловато, так мне показалось. Ноги узко — неустойчивая стойка, первый же рывок зверя собьёт с ног. Плеть далеко от тела — длинный замах, спору нет, эффектный, но открывает корпус. Подбородок задран, плечи развёрнуты — красуемся перед лидером клана, очевидно.

Цепь от ошейника твари была натянута двумя укротителями по бокам.

Метод прост. Цепь — это фиксация. Плеть — боль, а голос — давление. Задавить волю, пока не перестанет сопротивляться.

Дарен замахнулся и хлестнул по морде.

Плеть рассекла воздух с тонким свистом. Бусины врезались в скулу — шкура лопнула и брызнула тёмная кровь. Тварь мотнула головой, оскалилась — и я увидел то, чего Дарен не видел.

Уши у твари стояли торчком, развёрнутые на источник боли, и это говорило больше, чем весь её рёв. Испуганный зверь прижимает их к черепу — защищает слуховой канал, готовится терпеть. Эта тварь не защищалась. Она запоминала ритм замахов, считала паузы между ударами и ждала, когда цепь ослабнет на долю секунды.

Дарен хлестнул снова — по носу, наотмашь, с оттяжкой. Тварь визгнула, рванулась вперёд и натянула цепь так, что оба укротителя по бокам присели от рывка, упираясь подошвами в камень. Ошейник врезался зверю в горло, из глотки вырвался сиплый хрип, но задние лапы продолжали молотить по площадке.

Мышцы под шкурой не расслаблялись между рывками — набухали и наливались кровью, раздувая силуэт. Из оскаленной пасти густой мутной нитью потянулась слюна.

Да это берсерк! Болевой порог задрался до потолка, адреналин затопил мозг и выжег из него всё, кроме одного импульса — рвать. Инстинкт самосохранения отключился, и тварь перестала ломаться — она разгонялась.

Каждый удар плетью не тормозил, а добавлял обороты.

Я поднял взгляд на балкон. Корф стоял неподвижно, руки по-прежнему держал за спиной, но пальцы сцепились в замок. Он видит то же, что и я?

Гордей рядом с ним вцепился в перила так, что скулы побелели, а челюсть стиснулась до желваков.

— Барон Корф, при всём моём уважении, ваш ученик… — наставник не договорил.

Дарен замахнулся снова и вложил в удар всё, что у него оставалось — плеть хлестнула по рёбрам.

Тварь дёрнулась всем телом, выгнула хребет дугой и заревела.

И цепь не выдержала.

Звено лопнуло с коротким металлическим хлопком, как будто щёлкнули пальцами, и тварь, полностью свободная, рванулась вперёд.

Дарен, стоявший на своих узко расставленных ногах, отлетел назад. Покатился по камню, выронил плеть и ободрал локоть.

Зверь метнулся к ограждению.

Раздались крики. Подсобники метнулись к стенам, кто-то побежал к выходу. Укротители шагнули вперёд с рогатинами, перекрывая проходы.

Все бежали.

Я стоял несколько секунд и наблюдал, пока вокруг была паника.

Тварь металась по площадке, но не атаковала. Неслась вдоль ограды и искала выход. Стресс, дезориентация, ярость — но не охотничий инстинкт. С двести кило мечутся в замкнутом пространстве и пока не решили, кого убить. Ключевое слово — пока.

Псовая база подтверждалась с каждым движением. Постановка лап, разворот корпуса через переднюю часть, как голову несёт при беге, как садится на вираже — всё подходит.

Тварь развернулась у дальней стены, и тут я увидел нарост.

Костяной щиток за правым ухом. Тёмная, гладкая пластина, вросшая в череп — от основания ушной раковины вниз, к шее. Все смотрели на шипы вдоль хребта или на зубы с когтями, а я смотрел на кость за ухом.

Природа не наращивает кость случайно. Кость — дорогой материал, организм тратит кальций и энергию только на защиту важного. Рёбра защищают лёгкие. Череп — мозг. Этот нарост защищал блуждающий нерв.

У обычного волка он прикрыт мышечным слоем — добраться сложно, но можно. У этой твари эволюция добавила кость. Значит — нерв ещё важнее, ещё уязвимее, чем у земных псовых. И значит — нарост не только щит, скорее рычаг для меня. Если вдавить нерв не в мышцу, а в кость — эффект будет сильнее на порядок.

Все били по хребту — по пластинам, которые выросли как раз для того, чтобы держать удар когтистой лапы или падающего камня. Силу ломали силой.

Глупость.

Страх? Его не было. Двадцать лет стажа включили рефлексы быстрее мыслей. Тело Рика — пружина из южных мышц — перемахнуло ограду одним текучим движением.

Тварь неслась вдоль дальней стены, заходя на вираж. Я шагнул наперерез, с расчётом тайминга до доли секунды. В мёртвый угол, который есть у любого хищника с посадкой глаз «туннельного типа».

Зверь увидел меня периферией, попытался довернуть голову для укуса на бегу, и тем самым открыл шею.

Идеально. Ошибка, за которую в природе платят жизнью.

Я нырнул под клацающую пасть. Хватать ошейник глупо — оторвёт кисть при такой инерции!

Левая рука скользнула по холке, гася скорость, и предплечье легло жестким блоком на затылок.

А правая рука сработала скальпелем.

Ударил основанием ладони снизу вверх, точно под срез костяного щитка. Туда, где он крепился к черепу хрящом.

Бах! Удар-импульс!

Щиток сыграл как рычаг. Нижний край кости, поддетый моим ударом, вдавился внутрь, прямо в мягкие ткани, пережимая сосудистый пучок и блуждающий нерв о позвонки.

Мозг зверя получил сигнал: «Критическое повреждение шеи, разрыв связи с телом».

Гривошип даже не хрюкнул. Передние лапы мгновенно подогнулись, будто из них вынули кости.

Тяжёлая туша по инерции пропахала мордой песок и кувыркнулась через голову, увлекая меня за собой. Мир крутанулся, песок скрипнул на зубах, но я не разжал захват.

Мы рухнули в клубок: я сверху, мои ноги обвили корпус, блокируя задние лапы, а локоть мёртво зафиксировал голову в неестественном повороте.

— Тихо! — рявкнул я в прижатую к земле шею.

Зверь не мог ответить. Его глаза хаотично бегали. Он не подчинился — просто потерялся в пространстве. Верх и низ поменялись местами.

Я держал точку давления ровно столько, чтобы он не мог собрать картинку мира обратно.

Секунды текли густой смолой. Я чувствовал, как под моей грудью колотится его сердце — сбой ритма… Страх!

Я удерживал давление на нерв тридцать секунд, считая про себя и контролируя каждый грамм усилия. Надавлю слишком сильно и получу повреждение нервного ствола — паралич, зверь превратится в инвалида.

Слишком слабо? Тварь очнётся от шока и рванёт, а я окажусь верхом на взбешённом мясе без страховки. Грань между этими двумя исходами была тоньше, чем мне хотелось бы думать, и я шёл по ней на ощупь, ориентируясь на мышечную память.

Моё дыхание оставалось единственным близким звуком для зверя. Спокойный ритм означал контроль, а он, в свою очередь — иерархию.

На двадцатой секунде я почувствовал, как мышцы под моим коленом начали медленно расслабляться. Шипы на загривке опустились и прижались к шкуре. Дыхание стало глубоким и тяжёлым.

Это было не доверие — до доверия отсюда месяцы работы. Скорее понимание. Простое животное, честное: дёрнешься — станет хуже, лежишь — терпимо. Боль управляется тем, кто держит точку. Правила ясны, условия приняты.

Я начал ослаблять давление — по миллиметру, не убирая руку. Оставлял костяшки на нервном узле как напоминание о том, что кнопка никуда не делась и палец с неё не снят. Тварь не дёрнулась.

Не сломана — просто подчинена. Разница такая же, как между трупом и пленным.

Поднял голову и выпрямился, не убирая ладонь с загривка, и только тогда увидел площадку целиком.

Укротители стояли с рогатинами на весу, будто их заморозили посреди движения.

Ученики вжались в стены. Подсобники таращились с открытыми ртами, и кто-то из них, кажется, забыл дышать.

Кара смотрела на меня с таким видом, будто только что увидела бога, снизошедшего с небес. Она была в шоке.

Тишина продержалась пару секунд, а потом предплечья полыхнули жаром.

Агхррр…

От этого огня изнутри перехватило дыхание и перед глазами на мгновение потемнело. Под рукавом вспыхнули метки зверолова — красный свет пробился сквозь грубую ткань робы.

Татуировки горели так ярко, что ближайший укротитель отшатнулся, а перед глазами поплыли чёткие строки.

Звериный Кодекс активирован.

Класс: Укротитель.

Уровень: 1.

Эволюционный индекс: G

Зверь Духа: отсутствует.

Отголоски: 0.

И сразу следом — новая строка.

Внимание! Разблокирован навык «Анализ».

Анализ (G) — доступны общие медицинские показатели существ. Глубина анализа зависит от эволюционного индекса Зверолова.

Я перевёл взгляд на зверя подо мной, и строки послушно сменились.

Аномальное существо.

Характеристики отсутствуют.

Уровень отсутствует.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Не знаю, что я сделал — с виду просто моргнул. И строки сменились.

Анализ: Пульс: 38 — холодное спокойствие.

И… всё?

Эволюционный индекс F — это вообще… сильно или нет?

«Характеристики отсутствуют.» Система давала то, на что хватало моего слабого уровня? Или у зверя они в принципе отсутствуют, как и уровень?

Но если так — то почему эти параметры вообще указаны?

Ладно, хотя бы подобие медицинских показателей есть. Чёрт с этим, потом подумаем. Встроенный стетоскоп — уже хорошо. Понадеемся на принцип «дальше — больше».

Строки погасли, татуировки потускнели, но остались заметно ярче, чем были до сегодняшнего утра. Система не отключилась.

Я стянул рукав ниже, пряча метки, ослабил давление на нерв Гривошипа до нуля и убрал руку. Тут же поднялся на ноги.

Зверь остался лежать — бока ходили ходуном от тяжёлого дыхания, глаза полуприкрыты. Устал. Нет повода для паники — нормальное состояние зверя, который принял подчинение и теперь экономит силы.

Барон Корф на балконе подался вперёд.

— Впечатляет. Твой ученик, Гордей?

Глава 6

Я услышал вопрос барона и едва не рискнул, чтобы ответить, но старший над Ямой оказался быстрее.

Без разницы — всё прошло, как я и хотел. Желваки наставника прокатились под кожей, взгляд метнулся ко мне, и за эту долю секунды в его голове отработал расчёт.

Если скажет правду — «это подсобник, который чистил клетки ещё сегодня утром» — Корф поймёт, что штатные мастера Ямы оказались хуже обслуги. Что питомник, берущий двести золотых (или сколько там?) за укрощение, не справился с работой, а вот мальчишка с ведром и скребком — другое дело. А его клановец Дарен так и вовсе слабак…

Все контракты полетят.

— Стажёр! — сказал наставник, не моргнув глазом. Пожалуй, такая быстрая смекалка даже достойна уважения. — Экспериментальная методика. Ещё сырой, но подаёт надежды.

— Сырой? — хмыкнул Корф. — Я бы так не сказал…

Я промолчал.

Гордей спасал репутацию Ямы и одновременно повязывал меня по рукам и ногам. Теперь, если я расскажу кому-то правду — подставлю не только себя, но и питомник, и самого Гордея, который соврал клановому заказчику в лицо. А я промолчал, подтвердив ложь своим молчанием.

Как это, мать твою, произошло за две секунды?

Мы оба оказались в одной лодке! И эта лодка плыла по реке, берега которой я пока не видел.

Ловко загнал меня же в ловушку? Хорошо хотя бы то, что её можно использовать.

Корф чуть склонил голову набок — брошь Клана Жала блеснула красным в свете.

— Экспериментальная, говоришь. Интересно, — он побарабанил пальцами по перилам. — Сколько за укрощение?

— Стандартная цена.

Корф кивнул, развернулся и пошёл к выходу.

— Дарен будет присматривать. Занимайтесь.

Шаги барона и его охраны стихли за поворотом, и площадка выдохнула. Кто-то из учеников нервно хохотнул, кто-то выругался вполголоса, а кто-то шумно сел на камень и утёр лицо рукавом. Четверо учеников уже стягивали Гривошипа в клетку.

— За мной.

Гордей повёл меня через площадку, мимо укротителей, которые расступались перед ним — за колонну. Угол, в котором не будет свидетелей разговора.

Он остановился и развернулся ко мне.

Вблизи, без публики и парадной осанки, Гордей выглядел совсем другим человеком. Старше и тяжелее. Складки у рта врезались глубже, глаза покрывала сетка красных прожилок — человек, который мало спал и много думал.

— Подыграл, да? Промолчал? Не тупой, значит? — произнёс он тихо. — Молодец. А теперь слушай внимательно.

Я молчал и ждал.

— Ты сейчас спас мне контракт, и я это запомню, — он выдержал паузу — его маленькие глаза впились в мои так, будто он пытался прочитать что-то на дне моего черепа. — Но, если ты хоть слово вякнешь Корфу или кому-то из клановых о том, что ты на самом деле никто и звать никак, я тебя сгною. В самом прямом смысле этого слова. Ты меня понял?

Он не блефовал.

Ладно, мужик. Тут ты в своём праве, можно и подыграть.

Я кивнул.

Гордей не отвёл взгляда, продолжая изучать меня.

— Скрывал способности, — он произнёс это не как вопрос, а как установленный факт. — Умно. Значит, не дурак. Притворялся дураком, пока не понадобилось показать зубы. Я это уважаю, потому что сам так делал, когда был помоложе. Дурака не строй, сразу видно — решил перед бароном показаться. Ещё и татуировки пробудились. Эффектно, эффектно. Но ты всё равно на дне.

Рик никогда не общался с Гордеем так тесно — так что теперь я пожинал плоды своего поступка. Умный мужик, серьёзный. Читает на раз-два.

Тон его голоса изменился — шипение ушло и сменилось деловым голосом человека, который перешёл к расчёту.

— Вот что будет, — наставник шагнул ещё ближе, нависая надо мной, и жёстко ткнул пальцем в грудь. — Ты теперь «Смотритель». Звучит гордо, но не обольщайся — это вообще не должность. Тот зверь, Гривошип, теперь на тебе. Сам влез, идиот. У тебя один шанс.

— Шанс на что?

— Если Гривошип сдохнет, покалечится или просто будет выглядеть вялым… Если не будет покорён, а он точно не будет покорён, потому что опыта у тебя никакого нет… Так вот. Когда Корф приедет его забирать — я сдеру с тебя шкуру живьём и скажу барону, что это ты запорол укрощение. Ты теперь моя страховка, парень. Справишься — будешь жить сыто. Не справишься, а ты не справишься — пойдёшь на корм кракелюрам. Усёк?

Вот су…

Я ненавидел мат. Но в мыслях больше ничего не было.

Спокойно, Валёк. У тебя теперь доступ к Гривошипу. То, ради чего ты был готов черпать навоз, упало тебе в руки за одно утро. Вместе с петлёй на шее.

Я выдержал паузу — ровно такую, чтобы Гордей решил, что я обдумываю предложение.

— Угу, допустим. Должность красивая. Но «Смотритель» не питается воздухом.

Нижняя челюсть Гордея чуть выдвинулась вперёд. Он не привык, чтобы подсобники торговались. Они же кланяются, благодарят и уходят, радуясь, что не получили по зубам?

— Мне нужен доступ к отходам хитина в мастерской. И пять серебряных в неделю.

Кровь бросилась Гордею в лицо.

— Два, — процедил он, и голос стал тяжелее могильной плиты. — Хитин только бракованный. И только попробуй облажаться.

— Вы же сами этого хотите?

— Если справишься — тоже устроит, — холодно сказал Гордей.

Так… Два серебряных. Это объедки, но я промолчал.

В голове щёлкнул калькулятор. Два серебром официально. Плюс неограниченный доступ к «браку». Гордей не понимает, что он сейчас предложил. Для меня, с моими знаниями химии и анатомии — это сырьё для экстрактов, клея, усиления инструментов. Я наварю на «мусоре» еще пять сверху, если найду сбыт. Просто нужно начать во всём этом разбираться.

Плюс халявный доступ к животному материалу.

Всё сходилось жирным плюсом. Победа в переговорах — это не когда ты выбил цену, которую хотел, а когда оппонент думает, что он тебя поимел, пока ты обшариваешь его карманы.

— И насчет Зова… — я понизил голос, делая шаг в его личное пространство. — Я бы хотел получить доступ к библиотеке в городе.

Гордей прищурился. Это ничего ему не стоило, но звучало как уступка амбициозному дураку.

— Библиотека? Хочешь изучить Зверей Духа? — он хмыкнул. — Ладно. Тут возражений не имею, сделаю тебе бумагу. На один раз.

— Договорились, — серьёзно кивнул я, стараясь сдержать улыбку. Он даже не подозревает, что мне на самом деле нужно. Впрочем, и о Звере Духа узнаем побольше.

Гордей шагнул ко мне так близко, что я чувствовал запах хитиновой смазки от его брони и густой, застарелый пот:

— А теперь запомни главное. Ещё раз выйдешь на площадку без права на это… На этот раз ты удивил меня — но никто не смеет ослушаться моих правил. Я сдеру с Кары шкуру живьём на твоих глазах, а тебя выставлю прочь, чтобы ты жил с этим. Теперь иди, мясо.

Он развернулся и ушёл.

Я стоял в тени за колонной, и спина у меня была мокрой от пота, а лицо держалось камнем.

Твою мать… Это было очень рискованно. В памяти Рика не было ничего подобного. Похоже, между Гордеем и кланом Жала всё не так просто, раз у наставника такая реакция.

В голове разворачивалась арифметика: два серебряных в неделю — можно нормально есть, купить инструменты, отложить на будущее. Доступ к бракованному хитину из мастерской — а это крафт, ремонт, мелкий заработок на стороне, если делать с умом. Клетка Гривошипа в моём распоряжении — можно пробовать свой метод. К остальным зверям — через ограду, как раньше. Но я рядом с ними каждый день, и никто не мешает смотреть и изучать.

А ещё эта ловушка Гордея, но…

Хех.

Работать можно. И работы тут — завались.

Площадка уже приходила в себя — укротители убирали рогатины, кто-то подметал песок.

Я шёл к выходу, и тогда увидел Дарена.

Он сидел у стены и не двигался. Песок облепил одежду, но парень не отряхивался. Вокруг суетились ученики — кто-то совал флягу с водой.

Я поймал его взгляд на третьем шаге и не отвёл — зафиксировал, считал и пошёл дальше.

В глазах парнишки не было благодарности. О нет, откуда бы.

Потому что там была…

Ненависть.

Подсобник! Мальчишка с ведром и скребком. Перед всей Ямой, перед укротителями и учениками, перед бароном Корфом — сделал его работу. Пока он, Дарен, клановый укротитель, валялся в песке с ободранным локтем.

Парень не сказал ни слова и смотрел мне в спину.

Я запомнил и это.

Остаток дня провёл в обычном режиме — вёдра, скребки, навоз, кормёжка — но обычным он только выглядел.

Весь остаток смены Кара молчала и работала рядом, таскала вёдра, не задавая вопросов и не глядя в мою сторону.

Подсобники косились на меня, перешёптывались за спиной, и я ловил обрывки:

— Голыми руками…

— …Гордей его увёл…

— Видел, как метки вспыхнули?

Но Кара не реагировала.

Я уже решил, что обойдётся, когда дверь каморки закрылась за нами.

Удар кулаком прилетел без предупреждения — коротко, в челюсть. Девчонка вложила корпус, как вкладывают люди, которые дрались с детства и бьют для результата. Костяшки впечатались в кость, голова мотнулась вбок, мои зубы клацнули.

И — ничего.

Боль была, но тупая, далёкая — будто удар через подушку. Я не отшатнулся и не покачнулся. Тело, которое сегодня удерживало Гривошипа, легко приняло кулак девчонки.

Я рассмеялся.

Этот смех вырвался раньше, чем я успел его остановить, и прокатился по тесной каморке так неуместно и громко, что Кара отдёрнула кулак и отступила на шаг.

У неё отвисла челюсть. Она просто оторопела.

Рик никогда не смеялся. Тихий, послушный мальчик, который глотал удары с виноватым видом и бормотал извинения. Который после оплеухи опускал глаза и ждал, пока сестра скажет, что делать дальше. Этот мальчик не умел смеяться так открыто. Особенно после того, как ему врезали.

— Ты чего? — выдохнула Кара. Голос сел, и в нём было больше растерянности, чем злости.

Я перестал смеяться и спокойно посмотрел на неё прямо.

— Кара. Сядь.

— Чего?

— Сядь. Поговорим.

Она не села. Стояла, сжимая и разжимая кулак — костяшки покраснели, на среднем пальце лопнула кожа.

— Правила поменялись. Я знаю, что ты старшая. Ты тащила меня на себе годами. Я это помню и ценю.

Кара стиснула зубы, жилка на шее задёргалась.

— Но теперь всё по-другому. Я больше не тот, кого нужно прикрывать. Сегодня ты это видела.

— Я видела, как ты чуть не сдох! — рявкнула она, и голос сорвался. — Вылез перед тварью, которая цепь порвала, без оружия, без ни хрена, и решил, что ты — что? Бессмертный?!

— Я видел, что зверь не атакует. Считал его движения и знал, куда бить и почему. Это просто работа. Которую тебе нужно… — я запнулся на секунду, подбирая слова, — принять.

— Что ты мелешь?! Ты всю жизнь клетки чистил!

Я выдохнул, но она не остановилась.

— Помнишь, как ты в девять лет упал в овраг за южной стеной, сломал ногу и пролежал там ночь, пока я тебя искала, а? — прошипела Кара. — Ты всю ночь выл, как щенок. А я нашла тебя утром с опухшей ногой и тащила на себе.

Да, было.

— Кара, это всё в прошлом. Теперь я вот такой и по-другому не умею, ясно? Мне нужно, чтобы ты это приняла.

Девушка надолго замолчала. Секунд десять, может пятнадцать. Пальцы разжались.

— Не приму, — жёстко сказала она сквозь стиснутые зубы. — Ты мой брат. И мне плевать, что ты решил, будто стал кем-то другим. Я тебя тащила — и буду тащить. Нравится тебе это или нет.

Упрямая до самых костей.

— Ладно, — сказал я. — Тогда давай о деле. Гордей перевёл меня в смотрители Гривошипа. Два серебряных в неделю. Теперь у меня доступ к его клетке.

Кара сглотнула. Два серебряных в неделю — больше, чем они с Риком зарабатывали за месяц. Я видел, как цифры проехались по её лицу.

— Взамен мне нужно работать с Гривошипом, — продолжил я. — Если не подготовлю зверя… Сама понимаешь, что будет.

— Он тебе это сказал?

— Угу.

Кара села на тюфяк. Она всегда думала сидя, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Детская привычка, которая осталась в двадцатилетнем теле.

— Твои татуировки зверолова, — сказала она. — Я видела, как они вспыхнули.

Я молча задрал рукав. Метки тускло тлели — едва заметно в полутьме каморки, но значительно ярче, чем вчера. Линии стали чётче, рисунок — контрастнее, будто кто-то обвёл старую татуировку свежей тушью.

Кара уставилась на предплечье. Протянула руку, коснулась пальцами — и отдёрнула.

— Горячие. Рик, они горячие. Такого не бывает. Зов ещё не пришёл. Мой Зов должен наступить быстрее твоего. Метки не должны…

— Знаю, что не должны.

— Тогда что это?

— А вот этого не знаю, — я улыбнулся.

Но это чистая правда. Почему метки активировались раньше срока, почему включилась какая-то система, почему строки поплыли перед глазами. В памяти Рика не было ничего похожего. Я мог только догадываться, что моё сознание либо что-то сломало, либо что-то запустило.

Кара смотрела на метки, и я видел в её глазах страх за меня. Всё тот же рефлекс, который она не хотела выключать.

— Никому, — сказала она. — Слышишь? Никому об этом. Если Гордей узнает…

— Он видел.

— Что? — девушка опешила.

— Послушай, ему без разницы. Он не обратил на это внимания. Лучше вот что скажи…

Я посмотрел на неё долго и тяжело, потому что внутри шевельнулась холодная, неудобная мысль.

— Кара. Могу ли я тебе доверять?

Она дёрнулась. Глаза расширились, и в них полыхнули обида и ярость.

— Что?

— Я серьёзно. То, что я буду делать — это другая игра, с другими ставками. Гордей повязал меня ложью перед Корфом — я теперь его «смотритель-эксперимент», и, если правда вылезет, полетим оба. Сидеть без дела я не буду, а ты слишком осторожна. Поэтому вопрос прост. Ты со мной?

Кара побелела.

— Ты, — произнесла она еле слышно, и голос был таким, будто я ей воткнул нож между рёбер, — ты сейчас спрашиваешь меня, да? Ту, которая тебя кормила и на себе таскала? Которая дралась за тебя? Можно ли мне доверять?

— Да.

Кара встала и подошла ко мне так близко, что я чувствовал запах её тела и остатки ужина. Она посмотрела снизу вверх — всё-таки была ниже меня на полголовы. Но в этот момент казалось, что это я смотрю снизу.

— Я за тебя сдохну, — сказала она ровно и без пафоса. — И тебе это известно. А если ты спросишь ещё раз — я тебе всю челюсть вынесу, понял?

Я серьёзно кивнул. Она, в свою очередь, развернулась, легла на тюфяк и отвернулась к стене.

Разговор был окончен. Всё, что нужно, уже было сказано. Она не простила вопрос, но ответила честно.

И я ей поверил. Так отвечают те, кто не умеет врать и плевать, сестра она или нет.

Через несколько минут её дыхание выровнялось.

А я лежал на тюфяке, смотрел в потолок и систематизировал.

То, что видел сегодня и в предыдущие дни, укладывалось в чёткий метод — жестокий, примитивный и стабильно убыточный принцип слома животных.

Результат: зверь подчиняется из страха. Воля раздавлена, инициатива убита. Да, не у всех. Да не полностью. Но потенциал всегда убивался наполовину. Почему-то местные забыли самые примитивные правила. Впрочем, Раскол пришёл тысячи лет назад. Разбираться в том, почему дела обстоят именно так? Никакого желания.

Гиена-овощ из вчерашнего обхода — типичный итог. Из десяти зверей два-три превращались в убыток, корм на ветер. Один-два гибли — от стресса, от травм, от отказа внутренних органов. Пять-шесть — «готовый продукт», но работающий на пятьдесят процентов потенциала.

Мой метод — другой.

Султан подчинялся из уважения — о страхе и речи не было. Зверь позволял мне трогать морду голыми руками, потому что доверял.

Здесь — то же самое. Только быстрее, потому что у меня теперь есть инструмент.

Я вспомнил, что Гривошип лежит сейчас в карантинной клетке. Видел мельком, когда уносили — скрючился у дальней стенки, морда к стене, бока ходят ходуном. Миску с кормом поставили стандартную — крупные куски сырого мяса.

А он не будет есть. Я знал это на чистом опыте.

После такого стресса — болевой шок, подчинение — челюстные мышцы сведены спазмом. Крупные куски больно жевать. Зверь будет лежать голодный, слабеть, и через два дня кто-нибудь из учеников скажет «отказ от корма».

Нужно мелко рубленое мясо и мягкое. Печень, если есть. Или размоченная хитиновая мука с кровью — каша, которую можно глотать, не жуя.

Теперь я «Смотритель». Значит, имею право туда зайти.

Я встал, натянул робу и вышел.

В коридоре было темно и тихо. Яма спала — только из дальних загонов доносились ночные звуки тварей.

Зашёл в кормовую. Ночной рубщик косился на меня, но к столу подпустил. Хех, слухи в Яме быстрее крыс.

Взял обвалочный нож. Печень — источник железа и гликогена, самое то для восстановления после шока. Нарезал её в фарш, почти в пасту.

— Этот жир… — спросил у рубщика. — Безопасен?

— Дрейка? — усмехнулся он. — Сам лучше не жри, парень.

Я кивнул и добавил его в миску — для калорийности. Да, нужно идти в библиотеку. Изучать каждую тварь по полной программе, иначе ничего не выйдет. Или найти того, кто всё расскажет и не соврёт — тоже вариант.

Затем взгляд упал на полку у входа. Там, среди банок с солью и специями, лежал пучок сухой шипастой травы. Той самой, которую вечно жевал Шип.

Я вспомнил его руку. Местный аналог сильного успокоительного? Если эта дрянь расслабляет повреждённые нервы человека, она должна сработать и на звере со сведёнными судорогой челюстями.

Если не расслабить спазм — он сдохнет от голода.

Отломил крошечный кусочек стебля — буквально на кончике ножа — растёр в пальцах в пыль и замешал в фарш.

И много воды, смешанной с кровью.

Зверь обезвожен после приступа ярости. Сухость во рту плюс спазм — отказ от еды. Ему больно жевать и больно глотать сухое.

На выходе получилась бурая, мерзко выглядящая жижа. Рубщик с любопытством смотрел за моими действиями, но в конце лишь усмехнулся и вернулся к работе. Для него всё просто — чудак совсем не понимает, что делает.

Я понёс миску к клетке.

Гривошип лежал пластом — нос в угол, реакция на раздражители нулевая. Депрессия после поражения.

Просунул миску под прутья. Не стал звать или чмокать губами. Просто отодвинулся и сел в позу лотоса, прикрыв глаза. Убрал «взгляд хищника» и стал мебелью.

Запах крови ударил зверю в ноздри.

Я слышал, как изменилось его дыхание. Сначала поверхностное, потом глубокий вдох… Пауза. Желудок дёрнулся — урчание было слышно даже здесь. Голод — лучший дрессировщик.

Зверь пополз. Не вставая на лапы, волоча брюхо по камню, он подтянулся к миске и ткнулся носом.

Никаких твёрдых кусков. Жидкость сама затекла в пасть. Язык рефлекторно дернулся.

Лакать — не жевать. Спазмированные мышцы челюсти не протестовали.

Хлюп-хлюп.

Он ел. А значит, выбрал жизнь.

Тут же дёрнулся — челюсть свело. Но каша мягкая, жевать не нужно. Лизнул ещё. И ещё.

Получено опыта: +10

Получен уровень 2. Анализ (G) — обновление: добавлен параметр «частота дыхания».

Уровень — за кормёжку? За то, что правильно приготовил корм, и зверь начал есть?

Я проверил. Посмотрел на Гривошипа, сосредоточился, и его контур проступил красным.

Рядом с пульсом (40, спокойный) проступила новая строка.

Частота дыхания: 14/мин.

Мелочь, но экономит время и даёт точность. И главное — принцип.

Значит, этот Звериный Кодекс реагирует не на силу. На результат! Каждый верный шаг с тварью — это рост. Не только подчинение, а уход, кормёжка, диагностика. Всё, что двигает зверя к здоровью — двигает и меня.

Ха! Дальше — больше!

Посмотрим, Гордей. Посмотрим на результаты.

Глава 7

Кара сидела на тюфяке, обхватив колени руками, когда я открыл глаза.

Уже готова к смене, но с места не двигалась. Сидела и смотрела в стену. В полутьме каморки я видел только её напряжённый профиль.

После вчерашнего вопроса, который она мне не простила, между нами стояла тишина. Впервые за годы Кара не начала утро командой «вставай, работаем, рот закрой». Молча оделась, молча собралась, молча ждала, что скажу я.

Мы быстро и всё так же молча позавтракали в столовой. Никто к нам не подсел, и я чувствовал на себе быстрые, скользящие взгляды.

— Я к Гривошипу, — сказал, когда мы вышли в коридор. — Ты — обычная смена.

Кара кивнула, подхватила ведро и скребок и пошла по коридору. Я смотрел ей в спину пока она не скрылась за поворотом. Девчонка не смирилась — лишь дала мне пространство и отступила на шаг. Но я не обольщался — Кара из тех, кто отступает, чтобы лучше видеть, это точно.

По дороге к клетке свернул к мусорной куче у хозблока. Вчера чистили скорпикорные клетки, и отходы — потроха, обрывки хитина, куски подстилки — лежали кучей у стены.

Среди мусора я нашёл то, что искал: железу скорпикора.

Не стоит питать иллюзий — любая органика гниёт. Но земная печень на жаре держится пару часов, так?

Достал свой хитиновый нож и надрезал. Внутри оказалась мутная жижа с запахом скисшего уксуса.

— Чёрт, — выругался я тихо.

Не знаю почему не поверил Каре — упёртый, наверное. Надеялся, что она ошибается, и плотная оболочка сработает как консервант.

Ошибка.

Местные твари имеют метаболизм, разогнанный магией. Значит, как только зверь умирает, магия перестаёт сдерживать распад.

Вчера на рынке железы лежали в банках с какой-то голубоватой жидкостью. Мой земной опыт с формалином тут бесполезен — формалина у меня нет. А соль эту дрянь не возьмёт.

Выбросил железу обратно в кучу и вытер нож о тряпку.

Проблема была очевидной: мне нужен был рецепт консервации, способ остановить распад и сохранить яд в товарном виде. На рынке железы стоили два золотых — алхимики эту задачу уже решили и держали рецепт при себе. А Питомникам алхимики запрещены. Ладно, копим медяки и ищем нужного человека.

Убирая нож, прикинул арифметику дня. Два серебряных в неделю от Гордея — двадцать медных. Подсобническая доля от Кары — четырнадцать медных в неделю.

Итого тридцать четыре, и месяц назад эта сумма показалась бы Рику состоянием, но на рынке даже хитиновый нож нормального качества стоил пять серебряных. Снаряжение для вылазки — десять, а полный комплект укротителя — тридцать и выше. Два серебряных в неделю — много для подсобника, ничтожно для человека с амбицией.

Первая покупка, которую я сделаю сегодня вечером — точильный камень. Мне не положено подобное «оружие», так что придётся действовать скрытно.

Нож с нормальной заточкой превратится из грубого скребка в рабочий инструмент, которым можно резать печень для Гривошипа, вскрывать железы и обтачивать хитиновые пластины. Дальше — копить и тратить только на то, что приносит больше, чем стоит.

Кормовая встретила привычным запахом крови, хитиновой муки и прогорклого жира. Рубщик стоял у разделочного стола — при моём появлении только мотнул головой в сторону доски.

Я снова приготовил кашу — рубленная мелко печень, кровь, разведённая водой и щепотка шипастой травы. Нож был хорош, но резал грубовато, и я мысленно отметил: вечером, после точильного камня, фарш будет однороднее, а зверю — ещё легче глотать.

Карантинная клетка находилась в дальнем конце нижнего яруса, в тихом углу, куда укротители почти не заходили. Гривошип лежал ближе к решётке, чем вчера вечером — там, где пахло едой и моим присутствием. Ждал.

Я присел у решётки и потянулся к системе — привычным уже движением, как тянешься к инструменту на поясе.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Пульс: 42.

Частота дыхания: 16.

Пульс сорок два — ночью, когда я кормил его кашей, было сорок. Поднялся на два пункта, и подъём этот был здоровым, потому что означал пробуждение. Зверь выходил из аварийного режима экономии и начинал реагировать на среду. Дыхание чуть выше по той же причине.

Прикинул соотношение: пульс к дыханию — примерно два и шесть к одному. У здорового земного волка в покое это соотношение держится около четырёх к одному — сердце бьётся значительно чаще, чем лёгкие качают воздух. У Гривошипа пропорция сдвинута в сторону дыхания: сердце работает экономнее, лёгкие — активнее.

Глубокая бочкообразная грудная клетка подтверждалась цифрами: зверь создан для выносливости, его дыхательная система тянет больше нагрузки, чем сердечная. Марафонец, который берёт не скоростью, а тем, что дышит эффективнее противника и устаёт последним.

Ещё одно: пульс сорок два утром… Это ещё и слабый фоновый стресс. Динамика восстановления, которую я мог отслеживать.

Получено опыта: 5 (Анализ).

Строчка мелькнула на периферии зрения и растворилась. Я мысленно потянулся к ней, и что-то внутри откликнулось. Перед глазами развернулся интерфейс! На этот раз целиком, полной картиной.

Так вот как это делать.

Класс: Укротитель.

Уровень: 2.

Опыт: 5/20.

Эволюционный индекс Зверолова: G.

Зверь Духа: отсутствует.

Отголоски: 0.

Навыки:Анализ (G). Прогрессия навыка: 15/100. Параметры: пульс, частота дыхания. Следующий параметр: при достижении 100/100.

Я замер у решётки и впервые по-настоящему вчитался в каждую строчку. Сейчас, в тишине карантинного угла, без суеты и чужих глаз, можно было разобраться.

Уровень два — получил ночью, когда приготовил кашу и Гривошип начал есть. До третьего уровня нужно набрать ещё пятнадцать очков. Ночная кормёжка принесла всё, что нужно для второго. Крупная порция за серьёзный результат — зверь, который отказывался от еды, начал есть.

Система оценила.

А сейчас — пять очков за простое применение «Анализа». Много, но что-то подсказывало, что потом нужно будет больше.

Теперь навык. «Анализ» ранга G, и у него собственная шкала прогрессии — пятнадцать из ста, отдельная от моего уровня.

Навык качался сам по себе, от использования: каждый раз, когда я фокусировался на звере и считывал данные, шкала чуть-чуть подрастала.

Когда доползёт — откроется новый параметр. Какой именно — система не говорила, но логика подсказывала: что-то, что расширит картину. Температура, давление, уровень стресса в цифрах — любой дополнительный инструмент.

И вот что было важно: навык и уровень — две разных лестницы. Механика, которая вознаграждала и за серьёзные результаты, и за рутину, каждую по своей шкале.

Ещё одна строчка зацепила взгляд: «Эволюционный индекс Зверолова: G».

Тот же индекс, что и у навыка «Анализ», и тот же, что система показывала у тварей. Надо полагать, я стоял на первой ступени одной шкалы со зверями, клетки которых чистил. Гривошип с индексом F был на ступень выше меня. Притворщик — на несколько ступеней выше, возможно, на целую пропасть.

Чтобы видеть больше — мне нужно было расти. И по уровню, и по навыку, и, возможно, по индексу. Три направления работы, которые, я подозревал, где-то наверху сходились в одну точку. Вот только, как и что делать с этим «индексом» ещё не понимал.

«Зверь Духа: отсутствует.» Пустая строка, которая ждала заполнения. Когда придёт Зов — здесь навсегда появится имя. Одно.

«Отголоски: 0.» Понятия не имею, что это. Ещё одна загадка, которая ждёт своего часа.

Я мысленно закрыл интерфейс, и строки растаяли.

Когда Гривошип доел и лёг у решётки, я поднялся и пошёл дальше — обычным маршрутом подсобника с ведром и скребком.

Формально я был смотрителем одного конкретного зверя, и моя территория заканчивалась у прутьев карантинной клетки. Но ведро с тряпкой давало повод ходить мимо любого загона, и система работала на расстоянии — достаточно было сфокусировать внимание на твари.

Жирный дрейк с хромотой лежал у кормушки, живот между расставленных лап провисал. Я сфокусировался на нём, проходя мимо с ведром, и татуировки откликнулись мягким теплом.

Дрейк. Эволюционный индекс — G.

Пульс: 56.

Частота дыхания: 22.

Получено опыта: 5 (Анализ).

Соотношение два и пять к одному, почти как у Гривошипа. Но контекст совсем другой: у Гривошипа это норма, у дрейка — одышка от лишнего веса. Нагрузка на лёгкие, потому что жир давит на диафрагму и сердцу приходится работать тяжелее. Те же цифры, противоположный смысл.

Без знания контекста эти числа бесполезны!

Я двигался от загона к загону, останавливаясь у каждого на несколько секунд.

Кракелюры — пульс сто двадцать, дыхание за сорок.

Ящерица с костяным гребнем — семьдесят восемь и восемнадцать.

Каждое использование приносило свои пять очков опыта, и шкала прогрессии медленно, но ощутимо ползла вверх.

Анализ (G). Прогрессия: 35/100.

Треть пути до нового параметра — за одно утро. Рутина подсобника превратилась для меня в тренировку. Каждый загон — плюс пять.

А потом я дошёл до угловой клетки и остановился.

Притворщик сидел в той же позе.

Я сфокусировал внимание…

Аномальное существо.

Эволюционный индекс —???.

Анализ: невозможно.

Недостаточный уровень Зверолова.

Строки мигнули и погасли, оставив ощущение глухой стены.

Притворщик был выше моих возможностей. Настолько сильнее, что моя система даже индекс его прочитать не может.

Я смотрел на зверя, и зверь смотрел на меня, и мне казалось, что он знает, что у меня ничего не вышло. Левое ухо чуть дрогнуло.

Сколько нужно уровней, чтобы заглянуть за три знака вопроса? Пять? Десять?

Я пошёл дальше, достал из кармана угольный обломок и хитиновую пластину, на которой решил вести записи, и прямо на ходу начал заполнять таблицу утренних данных.

Гривошип. Утро: 42/16.

Дрейк жирный. Утро: 56/22.

Ящерица гребень. Утро: 78/18.

Кракелюры. Утро: 120/40+.

Не знаю, зачем я это делал — возможно и не понадобится. Но подобная дотошность — не минус.

Это начало моего личного бестиария, построенного на двух показателях. Вечером я допишу вторые колонки, и у меня появится динамика за день. Через месяц — база, которой в этом мире ни у кого нет.

И кто знает, может уже через год я смогу стать лучшим в профессии укротителя? Открою свой собственный питомник? Я усмехнулся.

Между загонами наткнулся на человека, который заставил меня остановиться.

Мужик лет сорока, выглядевший на все шестьдесят.

Худой, сутулый, с провалившимися щеками и тусклыми глазами, которые смотрели в землю и, казалось, не видели даже её.

Двигался он тихо, прижимая к груди мешок с мусором. Серая роба висела на нём, как на вешалке, плечи ушли внутрь, спина согнулась. Я видел его и раньше — мельком. Один из тех людей, которых даже в Яме не замечаешь.

Никто с ним не здоровался. Подсобники обходили его стороной, ученики смотрели сквозь.

Я бы тоже прошёл мимо, если бы мужик не перехватил мешок и его рукав не задрался до локтя. Татуировки! Там же, где у каждого зверолова.

Только… мёртвые. Тусклые рубцы, как выцветший шрам от старого ожога.

Мужик почувствовал мой взгляд, поднял голову — и я увидел его пустые глаза.

Он отвёл их через секунду и пошёл дальше, шаркая подошвами по камню.

— Пустой. Не пялься на него, — справа раздался сиплый голос.

Я обернулся. Старик-подсобник, которого я приметил раньше, с лицом, похожим на печёное яблоко. Из тех, кто задержался в Яме так давно, что врос в неё, как лишайник в камень.

Двигался среди клеток уверенно, и звери при его приближении молчали — провожали взглядом, но не скалились.

— Что с ним? — спросил я.

Старик остановился и несколько секунд оценивал, стоит ли отвечать. Видимо, решил, что стоит, потому что заговорил.

— Выбрал зверя, когда пришёл его Зов. Красивого выбрал, крупного самца мантикоры — весь питомник завидовал, все шептались, какой ему достался зверюга. — Старик сплюнул в сторону. — Зверя убили через год, на дуэли. Слабый оказался. Красивая шкура, мощные лапы, а душонка — как у старой крысы. Сдался раньше, чем сдох.

Он помолчал, глядя в ту сторону, куда ушёл Пустой.

— А контракт — он ведь навсегда. Печать души, одна на двоих. Зверь сдох — печать осталась. Мёртвая. Второго шанса у тебя тоже не будет, парень. Выбирай с умом.

Старик пошёл дальше, а я стоял в коридоре и смотрел в пустоту, где минуту назад шаркал подошвами человек с серыми татуировками. И что это… Ошибся — и всё? Твой зверь погиб, и ты больше не Зверолов?

Мысль улеглась жёстко, как камень в стену: когда придёт Зов — выбирать буду долго. Глазами, опытом, системой, каждым инструментом, который у меня есть. Чёрт… Зов Кары будет первым. А эта упрямая девка до сих пор смотрит на меня свысока.

Ближе к концу смены за мной пришёл ученик — явно недовольный тем, что его отправили искать «смотрителя» по всей Яме.

— Гордей зовёт. Живо.

«Кабинет» наставника располагался в верхней части Ямы, в каменной комнате с одним окном-щелью, через которое сочился дневной свет.

Я постучал в тяжёлую дверь и услышал короткое «Заходи» — будто собака пролаяла.

Внутри пахло кожей, чернилами и старым потом — застоявшийся воздух.

Стол из цельного тёмного дерева, на стене за столом — плети. Пять штук, развешанные в ряд, от короткой тренировочной до длинной, с тремя хвостами. У дальней стены стоял шкаф, набитый ведомостями и журналами: тёмные корешки, пожелтевшая бумага, пыль на верхних полках.

Гордей сидел за столом, широко расставив локти, и при моём появлении даже не поднял головы — дописывал что-то на листке, скрипя пером.

— Ты когда собирался прийти с отчётом?

Отчётом? Что-то новое.

Я промолчал. Вопрос был риторическим, и любой ответ на него был неправильным.

Наставник поднял голову и уставился на меня.

— Все, кто ухаживает за зверями, являются ко мне каждое утро. До начала смены. С докладом по зверю — состояние, кормёжка, поведение. Каждое утро, Рик. Без напоминаний, без того, чтобы я посылал за тобой учеников, которым есть чем заняться. — Он открыл ящик стола, достал оттуда мелкую монету и положил на стол. Медяк. — Это за ученика, которого я оторвал от работы, чтобы найти тебя. И ещё пять медных штраф. Из твоего жалования.

Четверть серебряного за то, что не знал правило, которого мне никто не озвучил. Я стиснул зубы и промолчал. Спорить с человеком, который держит тебя за горло? Что ж — это роскошь, которую я пока не мог себе позволить.

Гордей спрятал монету обратно и откинулся на спинку стула.

— Ну? Докладывай.

— Гривошип ест, — сказал я ровно, давя раздражение. — Приготовил… пищу. Зверь подходит к миске при мне, без скулежа. Агрессии нет.

Гордей слушал, и на его лице ничего не менялось — каменная маска.

— Не сдох, значит? Хорошо, — он вернулся к своему листку, давая понять, что аудиенция окончена. — Каждое утро. Не забывай. Иди.

— Мне нужна бумага для библиотеки.

Перо замерло на полуслове. Гордей медленно поднял взгляд.

— Библиотека? — он откинулся на спинку стула. В глазах мелькнула злая искра. — Так это не шутка? Решил в ученые податься, дерьмочерпатель?

Он полез в ящик, достал мятый листок, черкнул пару слов и швырнул его на край стола. Листок спланировал на пол.

— Подними, безродный.

Я остался стоять.

— ПОДНИМИ!

Кхм. Ладно, спокойно, Валёк — клетки от дерьма чистил, можно и листок поднять. Тебе нужен результат.

Гордей наблюдал с усмешкой.

— Это разовый пропуск. В закрытый архив тебя не пустят, даже не мечтай. И если библиотекарь пожалуется, что от тебя воняет навозом — скормлю тебя кракелюрам. Свободен.

Я взял бумагу и пошёл к двери, но прежде, чем выйти, успел зацепить взглядом комнату. На полках покоились ведомости, расходы и списания. Те самые цифры, которые не сходились с тем, что я видел в кормовой.

Пока не полезу. Ещё рано. Но знаю, где что лежит.

Двинулся к выходу из Ямы — через нижний ярус, мимо загонов и тренировочной площадки, где ученики гоняли молодого дрейка по кругу, хлеща плетью по бокам.

Дрейк бежал тяжело, с белой пеной на губах, и я мысленно покачал головой.

Город встретил вечерним светом и уже знакомым запахом жареного кракелюра с дальней жаровни.

На рынке я потратил десять минут и пять медяков личных запасов Рика на точильный камень. Торговец посмотрел на мою робу подсобника и промолчал. Деньги не пахнут, даже если их приносит мальчишка в серой робе.

Библиотеку нашёл быстро. Каменное здание, вросшее в скалу. Тяжёлая дверь, знак Южного Королевства над входом.

Дежурный повертел бумагу от Гордея, почесал затылок и крикнул внутрь:

— Тарн!

Из глубины зала вынырнул сухой старик.

— «Смотритель»? — он прочитал бумагу и усмехнулся. — Не слышал о такой должности. Ладно, проходи и не мусори.

Каменный зал, полки из хитина, свитки и книги на кожаных листах. Запах пыли и чернил из сажи, настоявшийся за годы, а может, за десятилетия. Двое учеников в углу за столом, факелы на стенах, тусклый свет из щелей-окон под потолком.

Я прошёл к стеллажу и начал искать.

«Классификация тварей Южных Островов» нашлась на средней полке — толстый потрёпанный том в хитиновом переплёте. Некоторые рисунки были настолько детальными, что я на секунду замер, разглядывая анатомическую схему мантикоры в поперечном разрезе.

Ого! Вот такого подхода местных точно не ожидал.

Глава 8

Я открыл нужный разворот. Глава «Псовые Скальные. Гривошип».

Текст был сухим.

Глаз зацепился за раздел «Боевое применение и сдерживание».

«Сущность пса скального есть неустойчивый баланс между физическим „Твердым Телом“ и „Стихийной Проводимостью“. Нервная система зверя дублирует магические каналы. Стихийный поток проходит вдоль позвоночного столба. На пике ярости проводимость возрастает до критических значений, что делает зверя смертоносным, но абсолютно неуправляемым.»

Я перевел взгляд на схему.

Рисунок был качественным, анатомически точным. Художник знал, что рисовал. Вдоль хребта зверя шла жирная красная линия, ветвящаяся к лапам и голове. Местные называли это «каналами». Я видел центральную нервную систему.

Никакой мистики. Биофизика чистой воды. Ярость — это разгон сигнала по нейронам.

Читаем дальше.

Судя по всему, местные укротители принудительно снижали проводимость тварей.

Укротитель обязан наносить дозированные удары хлыстом по зонам выхода нервных узлов (защищены костяными пластинами).

Результат: Агрессия падает.»

Я медленно откинулся на спинку жесткого деревянного стула. Дерево скрипнуло в тишине читального зала.

Потёр переносицу, чувствуя, как внутри закипает профессиональная злость. Не на жестокость — к насилию я привык. На тупость.

Они сознательно калечат активы. Агрессия падает, а что с проводимостью? Да, тоже падает.

Это не «утерянные знания предков». Местные прекрасно понимают, что делают.

Им не нужен «Феррари», который сложно водить. Им нужен трактор. Пусть медленно едет, жрёт все подряд и управляется ударом кувалды по капоту.

«Снижение проводимости»… Красивый термин для того, чтобы сказать: мы делаем из хищника тормоза, потому что он безопасен. Тормоз пойдет в атаку по прямой и сдохнет, зато не доставит хлопот в тылу.

Я снова посмотрел на схему. Красные кресты на загривке.

Для укротителей это — «кнопки послушания». Потому что иначе они просто не умеют. А я — умею.

Захлопнул книгу. Глухой звук удара показался выстрелом в тишине библиотеки. Пыль взметнулась над столом.

Местные — прагматичные ублюдки. Они пожертвовали 50% боевого потенциала ради «защиты от дурака». И Дарен с его хлыстом — тот самый дурак, ради безопасности которого калечат тварей.

Но мне не нужна безопасность ценой деградации. Мне заплатят не за то, чтобы я сделал «как у всех». Барон Корф должен увидеть перспективу. Гривошип точно уйдёт ему — про привязанность речи не идёт. Речь идёт про мой собственный рост в местной иерархии.

Я провел пальцем по корешку книги.

Если их задача — «снизить проводимость» через отек и боль, то моя задача — обратная. Я должен эту проводимость разогнать!

Что если пойти против инструкции?

Вместо того чтобы долбить по узлам, я сниму воспаление. Холодные компрессы? Возможно. Но лучше работать изнутри.

Чтобы сигнал летел без задержек, нужен жир и витамины группы В. Много. Это легко — печень.

Рыбий жир, если найду, или тот, с дрейков.

Антиоксиданты, чтобы снять окислительный стресс после ярости… Та трава, которую жует Шип?

Если я всё сделаю правильно, то получу зверя, у которого проводимость сигнала будет не 50%, и даже не 100%. Я смогу выкрутить настройки на 120%.

Я понимал риск. Зверь с идеальной нервной системой реагирует быстрее, чем человек успевает подумать. Если Гривошип с такой «прошивкой» решит, что я ему не нравлюсь — он вскроет мне горло раньше, чем я увижу начало движения. У меня не будет права на ошибку. Никакого хлыста. Только абсолютный контроль через ресурсы — еду, комфорт и лидера.

Гордей продает Клану Жала «ломаный» товар, и все довольны. А я… собираюсь повысить ставки.

Когда Корф увидит результат, он либо озолотит меня, либо велит отрубить голову за то, что я создал монстра, которого нельзя остановить стандартными методами.

Первый вариант меня устраивал, второй… Что ж, над этим придётся поработать. И всё равно хорошо — потому что это было чертовски интереснее, чем чистить навоз.

Дальше увидел ещё одну главу. «Ступени развития тварей». Короткая, но каждое слово в ней весило золотом.

И вот что понял.

Все существа Южного Раскола проходят через ступени развития, каждая из которых качественно меняет возможности и физиологию твари.

Первая ступень — базовая. Тварь рождается на этой ступени и может прожить на ней всю жизнь, если условия не способствуют росту. Большинство диких тварей, приходящих с Приливом — именно такие.

Вторая ступень — развитая. Физические показатели возрастают скачками. Пример: дрейк первой ступени весит около ста двадцати кило, второй ступени — до ста шестидесяти, при этом скорость реакции возрастает почти вдвое.

Третья ступень, четвёртая и пятая ступени были документированы лишь в клановых архивах — здесь меня ждал провал.

Итак, допустим пять ступеней. Я мгновенно сопоставил их со шкалой, которую видел в системе. Первая ступень — эволюционный индекс G. Вторая — F. Третья — E. Четвёртая — D. Пятая — C и выше. А бывает ли выше?

Местные называли это ступенями, моя система — индексами, но шкала была одна и та же.

Гривошип — вторая ступень, индекс F. Уже выше большинства тварей в Яме, которые сидели на первой. Дрейки, кракелюры, ящерицы — всё G, всё первая ступень. А мой подопечный — на голову выше, и если восстановить ему нервную проводимость… Если открыть каналы, через которые идёт поток — он раскроет способности второй ступени в полную силу. Те самые, которые забила их ломка.

Я вернул книгу на полку и просидел ещё несколько часов, изучая всё, до чего смог добраться. Жир дрейка, железы различных тварей, когти, хитин, физиология. Да, это посещение библиотеки точно было полезным.

Затем кивнул библиотекарю, который даже не шевельнулся за своей конторкой, и вышел в вечерний город.

По дороге обратно заточил нож на купленном камне.

Вечерние данные тварей собрал по дороге через Яму, проходя мимо загонов. Жирный дрейк — пульс шестьдесят два, дыхание двадцать четыре. Стресс к вечеру вырос — били на тренировке, или просто накопилась дневная усталость. Ящерица с гребнем — пульс восемьдесят два, дыхание двадцать. Тоже выше утреннего. Кракелюры — сто двадцать пять, без изменений, вечная паника мелочи.

Я дописал вечерние колонки на хитиновой пластине и посмотрел на таблицу целиком.

У всех тварей пульс к вечеру поднимался: дневная нагрузка, тренировки, удары, шум, стресс. Закономерность, которую я ожидал увидеть, и которая подтвердилась в первый же день.

У Гривошипа — наоборот. Утро: сорок два. Вечер — мне ещё предстояло измерить, но я уже знал, что будет ниже. Потому что единственный зверь в Яме, которого не били, не гоняли и не трогали — мой. Никто не хотел ссориться с Гордеем.

Я пришёл к клетке с миской и ритуалом, который уже стал привычкой для нас обоих: поставить, сесть, дышать ровно и ждать.

Гривошип поднялся и подошёл к миске увереннее, чем утром. Начал лакать, а я сидел рядом и ждал, когда он доест.

Пульс: 38. Частота дыхания: 14.

+5 опыта (Анализ).

Соотношение два и семь к одному. Разница незаметная, но она есть — к вечеру, после дня покоя и кормёжки, дыхательная система расслаблялась быстрее, чем сердечная. Лёгкие приходили в норму первыми — логично для зверя с такой грудной клеткой. Сердце догонит за следующие пару дней, если стресс не вернётся.

Ещё одно: пульс тридцать восемь вечером при моём присутствии.

Разница с утром — в четыре удара, и она означала, что вечерний Рик воспринимался зверем спокойнее, чем утренний. Почему? Утром — шум Ямы, суета, посторонние звуки. Вечером — тишина. Среда влияла на восприятие, и это тоже данные для работы.

Анализ (G). Прогрессия: 65/100.

За этот день шкала перевалила за середину. И я понял, что не смогу использовать эту способность слишком часто. Голова кружилось, в теле накопилась усталость, а при последнем использовании в глазах чуть помутнело.

Физиологическое ограничение. Которое, возможно, пройдёт с ростом моего уровня. Или эволюционного индекса?

Гривошип доел и лёг у решётки. Дыхание ровное, тело расслабленно, и расстояние между нами сократилось ещё — полметра от его морды до моих колен. Между нами — лишь прутья решётки.

Итак…

Наросты защищают нервные узлы.

Через эти узлы идёт и обычный нервный сигнал, и стихийный поток. Повреждение снижает проводимость, а покой восстанавливает. А если прикоснуться к наросту — можно ли почувствовать состояние нерва под ним?

Теория, которую проверить можно было только одним способом.

Начал с малого. Очень медленно опустил правую руку и положил тыльную сторону ладони на прутья решётки — рядом с мордой зверя, в двадцати сантиметрах от его носа. Если Гривошип дёрнется или ощетинится — рука отлетит назад за долю секунды.

Зверь скосил глаз на мою руку. Ноздри дрогнули — втянул запах. Моя кожа, пот, хитиновая мука, кровь от разделки. Знакомый набор. Знакомый человек.

Не дёрнулся. Не ощетинился. Шипы остались опущенными, дыхание ровным, тело расслабленным.

Пульс: 38.

Стабильно. Моя рука рядом с его мордой — и пульс не поднялся ни на один удар. Три дня назад этот зверь порвал бы мне кисть одним щелчком челюстей. Сегодня — обнюхал и закрыл глаза. Да, магических тварей укрощать гораздо быстрее.

Я подождал ещё минуту — считал дыхание, следил за ушами, за хвостом и мышцами плеч. Всё спокойно.

Это окно может захлопнуться в любую секунду — гарантий с хищниками не бывает.

Я медленно протянул руку между прутьями. Открытой ладонью, пальцы расслаблены, каждый сантиметр — осознанный. Потянулся к ближайшему наросту на загривке.

Пальцы коснулись лишь кончиками.

И в эту долю секунды Гривошип открыл глаза.

Резко. Без перехода. Жёлтый глаз уставился мне в лицо с расстояния ладони. В этом взгляде была холодная, расчётливая оценка: «Ты трогаешь моё уязвимое место. Я могу откусить тебе руку быстрее, чем ты моргнёшь. Почему бы мне этого не сделать?»

Я замер. Не отдёрнул руку — это спровоцировало бы бросок. Удержался, чтобы не надавить сильнее — это была бы агрессия. Просто держал контакт, позволяя ему чувствовать тепло моей ладони и отсутствие угрозы.

Моё сердце пропустило удар, но я заставил себя дышать ровно. Это был тест. Он проверял: дрогну ли я? Запахнет ли от меня страхом?

Я выдержал.

Гривошип медленно, демонстративно медленно моргнул и снова опустил веки.

Нарост был тёплым. Под гладкой костяной пластиной ощущалась ровная пульсация, но вовсе не биение сердца. Оно стучало на тридцати восьми ударах в минуту, а эта пульсация была медленнее — раз в три-четыре секунды — накатывала и откатывалась.

Поток. Стихийная энергия, идущая по нервам под костяной защитой. Сможет ли анализ показывать и её данные?

Гривошип вдруг полностью замер.

Пульс: 36.

Упал ниже базового спокойствия, ниже всего, что я фиксировал. Расслабление, которое было глубже покоя. Состояние, в которое зверь входил при контакте с чем-то, что его тело воспринимало как правильное.

Шип под моими пальцами дрогнул и чуть сместился вниз. Канал раскрылся на волосок, и пульсация под пальцами стала отчётливее.

Я убрал руку. Медленно, по миллиметру.

Гривошип выдохнул. Жёлтые глаза полностью закрылись.

Да он уснул! Прямо при мне! Как зверь, который чувствует себя в безопасности.

Анализ пальпацией +35.

Анализ (G): прогрессия завершена. Новый параметр разблокирован: «температура тела».

Получено опыта: 15.

Получен уровень 3.

Система реагировала на результат, и прикосновение к наросту.

Я тут же проверил новый параметр.

Температура тела: 37.4.

У земного волка нормальная температура колеблется между тридцатью восемью и тридцатью девятью. У Гривошипа — тридцать семь и четыре, чуть ниже. Тело экономит ресурсы — через пару дней нормальной кормёжки должна подняться. Если не поднимется — проблема глубже, чем стресс, и нужно будет искать скрытое воспаление или внутреннюю травму.

Анализ (G). Прогрессия: 0/150.

Шкала обнулилась, но потолок поднялся.

Я встал, забрал пустую миску и тихо ушёл по тёмному коридору.

Кара сидела на тюфяке, обхватив колени. Ждала.

— Где был?

— У Гривошипа.

— До полуночи?

— Работа.

Она хотела что-то сказать — я видел, как набрала воздуха и остановилась. Легла и отвернулась к стене. Рефлекс, который она приучала себя терпеть: давать пространство, которое я потребовал. Это получалось у неё тяжелее любой работы в Яме.

Через несколько минут дыхание Кары выровнялось, и я остался один с потолком и мыслями.

Система, значит. «Анализ» ранга G — пульс, дыхание, температура. Три параметра. Когда-нибудь этот навык превратится в полноценный рентген, который покажет мне всё, что я хочу видеть. Нужно только расти.

Гривошип уже ест при мне, шип опустился на миллиметр при прикосновении. Нервная проводимость восстанавливается.

Однако мои амбиции лежали на самом дне, под всеми цифрами и фактами. Впрочем, если зверь будет стоять на лапах, есть при людях и слушаться базовых команд — это доказательство. Его можно положить перед Гордеем и сказать: мой метод работает. Считайте монеты.

А если доказательство убедит — можно будет говорить о другом. О расширении и доступе. О том, что «стажёр с экспериментальной методикой» — это правда, которая приносит деньги.

Я уже проваливался в сон, когда в коридоре раздались шаги.

Они затихли у нашей двери.

Кто-то стоял там и слушал. Я перестал дышать, рука сама потянулась под тюфяк, нащупывая рукоять заточенного ножа.

Дверь не открылась. Шаги удалились.

Дарен? Клановый, который был унижен. Или кто-то из его дружков.

Я разжал пальцы на рукояти. Мог ли клановец не простить унижения на арене? Если я облажаюсь с Гривошипом, то попытаются сожрать меня раньше, чем Гордей.

Нужно больше информации, потенциальные союзники.

Память подсказала того самого деда, который рассказал мне про Пустого. Завтра же найду его.

Глава 9

Я нашёл старика у дрейковых загонов, где он вилами ворошил подстилку, работая размеренно и неторопливо. Звери в ближних клетках при его приближении вели себя иначе, чем при других подсобниках — молчали, провожали взглядом, но не скалились и не бросались на решётку.

Я не стал лезть с разговорами. Просто встал у соседней клетки, где дрейк бился боком о решётку, пытаясь расчесать зудящий бок, и молча плеснул из своего ведра раствор прямо на шкуру зверя, в место расчеса.

Щёлочь в слабой концентрации прижгла грибок. Дрейк зашипел, дёрнулся, но почти сразу затих и блаженно привалился к прутьям. Зуд ушёл.

Старик, наблюдавший за этим краем глаза, оперся на вилы.

— Рискуешь, — проскрипел он. — Если Гордей увидит, что тратишь моющее на зверей — вычтет.

— Да жалко тварюгу, — бросил я, не оборачиваясь. — Жирный, с хромотой, в углу... Переносит вес на правую при каждом третьем шаге. Если артрит запустить, он перестанет вставать через неделю. Тогда точно спишут.

Старик помолчал, оценивая.

— А ты что-то знаешь. Артрит, — сказал он наконец. — С прошлой зимы. Он спит у стены, там вода стекает по камню. Перевести бы в сухую клетку — да кому какое дело.

Один ответ — и он стоил всех моих наблюдений. Я видел хромоту, но не знал причину, а дед знал, потому что провёл в этих загонах больше лет, чем я прожил в обоих телах.

Хорошо, что я его приметил. Он знал Яму как собственные руки.

— А Кракелюры, — продолжил я, не давая паузе затянуться. — Их в одной клетке с десяток. Пульс под сто двадцать — вечный стресс. Есть смысл рассаживать, или они стайные и поодиночке дохнут быстрее?

Дед хмыкнул.

— Стайные. Рассадишь — перестанут жрать и сдохнут через неделю. Им друг на друге сидеть — как нам дышать. Только клетки маловаты, вот и нервничают. Раньше были побольше, но Гордей ужал — экономит.

Мы работали рядом, и разговор тёк между ударами вил и скрежетом скребка. Дед отвечал скупо, но каждый ответ попадал в точку. Он знал, какой зверь спит у сырой стены, какой не ест по вторникам, у какого аллергия на хитиновую муку в корме. Знания, которых нет ни в одном справочнике, потому что они существовали только в голове человека, который двадцать лет ходил мимо этих клеток каждый день.

Я решился.

— Притворщик, — сказал я. — В угловой клетке. Расскажешь, что за зверь?

Старик замер. Вилы остановились на полпути, и несколько секунд он стоял неподвижно, глядя в стену загона перед собой, будто решал — говорить или нет.

— Привезли месяц назад с вылазки, — сказал он наконец, и голос его стал осторожнее. — Никто не берётся ломать. Три укротителя пробовали — все трое вышли бледные и больше не заходили. Гордей держит на всякий случай, вдруг найдётся покупатель-смельчак.

Он помолчал и добавил совсем тихо, будто сам себе:

— Я к нему не подхожу. Он никогда не спит.

То самое, что я видел с первого дня — абсолютный контроль, зверь, который притворяется спящим, но не отключает уши.

Вопросы множились, как мухи над мусорной кучей, и каждый жужжал громче предыдущего.

Мы продолжали работать. За это время познакомились — старика звали Танис.

Ближе к обеду нас отправили таскать мешки с хитиновой мукой из кормовой в склад нижнего яруса. От муки першило в горле.

Мимо прошёл подсобник с тачкой и свалил в мусорную кучу ворох шкур и костей — отходы от утренней разделки. Сверху лежала рваная серая шкурка с клочками тусклой шерсти.

Танис бросил на неё взгляд и поморщился.

— Опять шакалью дрянь притащили. С окраины натаскают дохлятины, а нам — убирай.

Я промолчал. Тащил мешок и слушал.

— Пепельные шакалы, — дед закряхтел, перехватывая свой мешок поудобнее. — Мусор. Падальщики с окраин. Даже дети таких не берут — стыдно. Плодятся как крысы, жрут отходы, воняют.

— Что, настолько бесполезные? Это странно, — протянул я. — Все твари Раскола в чём-то хороши, разве нет?

Пока дед тянул мешок, на его лице мелькнуло сомнение.

— Знаешь... мой наставник рассказывал, что раньше шакалов побаивались. Мол, когда-то давно они были другими. Стражами, а не падальщиками. Но это было до Великого Прилива. Тысячи лет назад. С тех пор выродились.

Танис бросил мешок на место и отряхнул ладони.

— Не забивай голову, парень. Байки стариков хуже шакальей шкуры — ни на что не годятся.

Я поставил свой мешок рядом и ничего не сказал. Но слова деда зацепились за что-то внутри меня и остались висеть.

Стражи, которые деградировали? Южане во многом заблуждались, это уже выяснили. Поэтому зерно упало в почву, и я не знал, что из него вырастет — просто запомнил. Профессиональный рефлекс.

После обеда зашёл в мастерскую за бракованным хитином — официально, по договору с Гордеем. Мастер, здоровый мужик с ожогами на руках, молча достал из-под верстака ящик с обрезками. Пластины разных размеров, с трещинами и сколами, кривые — брак по меркам мастерской.

По моим меркам — сырьё. Я отобрал десяток подходящих, сложил в мешок и по дороге к загонам подобрал ещё: тонкую хитиновую пластину, которую дрейк сбросил ночью, и пару обломанных когтей из мусорной кучи. Всё в мешок, вечером в каморке разберу.

Мой сектор на этот день примыкал к тренировочной площадке, и сегодня я смотрел глазами человека, который начинал понимать, как устроена иерархия этого мира.

На площадке работали клановые ученики. Те, что проходили обучение в Питомнике на индивидуальных условиях — не работники Ямы.

У каждого — форма с символикой: цвет, характерный знак на груди. Снаряжение новое, подогнанное по фигуре, хитиновые нагрудники без трещин и сколов.

Звери перед ними — отборные, здоровые и ухоженные. Наставники-укротители, среди которых был и Шип, работали с каждым индивидуально.

Один клановый тренировал молодую мантикору — метод жёсткий, плеть и цепь, но грамотнее, чем у Дарена. Бил точно, без истерики, с паузами между ударами, давая зверю время обработать сигнал.

Профессионал, который знал, сколько давить и когда остановиться. Мантикора подчинялась — ложилась, прижимала уши, убирала жало. Метод грубый, результат — «тракторный», как я его назвал, но рабочий. Этот мужик понимал, что делает, и делал это хорошо в рамках той системы, которую знал.

Рядом, на соседней площадке — бесклановые ученики, работники Ямы. Другая картина. Звери — мелкие дрейки, нервные кракелюры, тварь с гребнем, которая кидалась на каждый звук. Наставник один на десятерых, который орал издалека. От его криков звери дёргались сильнее, чем от плети.

А мы — подсобники — вообще в стороне.

Дед прошёл мимо, увидел, куда я смотрю, и бросил на ходу, негромко:

— Семь кланов, семь территорий, семь хвостов. Кто не в клане — тот грязь под сапогом. Мы с тобой — грязь, парень. Не смотри туда, прими судьбу.

Я ничего принимать не собирался. Но промолчал, потому что слова без результатов — шум.

Шип даже успевал работать с тварью — средних размеров дрейком, который мотал головой и пытался вывернуться из ошейника.

Укротитель держал плеть в правой руке и бил точно, с правильным ритмом и дистанцией. Левая рука висела вдоль тела, и при каждом замахе правой — левая чуть дёргалась. Дрожь была видна даже отсюда, но Шип привык к ней и встроил в свою технику так, что непосвящённый не заметил бы. Дрейк перед ним лёг — подчинился и прижал голову к камню. Рабочий результат, чистое исполнение.

Профессионал с проблемой, которая медленно его убивала.

Ближе к концу смены, когда я скрёб пол у последнего загона, бесклановый ученик — из тех, кто компенсирует отсутствие таланта громким голосом — бросил в мою сторону через площадку:

— Эй, подсобник! Мою клетку первой почисти. И побыстрее — от тебя воняет хуже, чем от зверей.

Я даже не успел отреагировать.

Кара, которая несла ведро рядом, с лязгом поставила его на камень и развернулась к ученику. Плечи назад, подбородок вверх, кулаки сжаты — боевая стойка.

Я перехватил её за локоть:

— Спокойно. Не лезь на ученика.

Она вырвала руку, и в глазах полыхнуло знакомое бешенство:

— Он тебя оскорбил!

— Что с тобой? Знаешь ведь, что за это будет. Он просто шум. Не трать на него время.

Кара стояла и тяжело дышала, грудная клетка ходила ходуном. Борьба длилась секунды три. Девушка отступила, подхватила ведро и пошла дальше, не оглядываясь. Похоже, устала бороться с братом, который перестал давать себя защищать?

После смены я возвращался от Гривошипа через площадку. Рабочий день закончился. В углу, на каменном блоке у стены, сидел Шип.

Жевал свою вечную травинку и смотрел в темноту. Левая рука лежала на колене, и без работы тремор был отчётливо виден. Пальцы подрагивали мелкой дрожью. Укротитель не прятал руку — просто не знал, что на него кто-то смотрит.

Я прошёл мимо. Замедлил шаг на долю секунды, но не остановился и не повернул голову.

Шип заметил. Поднял взгляд:

— Чего?

— Ничего.

— Тогда вали.

Я лишь негромко бросил через плечо, будто проронил случайную мысль:

— Скорпикор ужалил? В левую руку?

За спиной повисла тишина. Даже травинка перестала двигаться. Шип замер, потому что понимал, что именно я произнёс вслух.

Зерно посеяно — посмотрим, что вырастет.

К клетке Гривошипа пришёл уже в сумерках, когда Яма затихла. Уже привычный набор — рубленая печень, кровь с водой, щепотка шипастой травы. Заточенный нож резал чище, и фарш получился однороднее, почти как паста. Мелочь, но зверю легче глотать, а мне спокойнее за его челюсть.

Гривошип ждал.

Когда мои шаги зазвучали в коридоре, он поднял голову и встал на лапы.

Сам, без раскачки! Впервые за эти дни он стоял при моём приближении, а не подползал на брюхе.

Я поставил миску у прутьев, и Гривошип шагнул к ней. Опустил голову и начал лакать. Стоя!

Потянулся к системе.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Пульс: 40. Частота дыхания: 14.

Температура: 37.8.

Температура поднялась. Все три показателя двигались в правильном направлении: пульс вниз, дыхание вниз, температура вверх к норме. Тело перестало экономить ресурсы и начинало выходить на рабочий режим, как двигатель, который прогрелся после долгого простоя на морозе.

+5 опыта (Анализ).

Гривошип доел и остался стоять у решётки. Морду не опустил — держал голову ровно, на уровне моих рук, и жёлтые глаза смотрели на меня с... ожиданием. Смертоносная тварь знала, что после еды я сажусь рядом и иногда протягиваю руку. Он привык к ритуалу и принял его как часть своего нового распорядка.

Я медленно опустил руку и положил тыльную сторону ладони на прутья. Гривошип привычно обнюхал, втянул воздух и отвернул морду. У-у-у-ух, зубастая тварь. Но для него — знакомый запах, знакомый человек, ничего нового. Я протянул руку между прутьями — к правому наросту на загривке.

Пальцы легли на гладкую кость. Поток отозвался сразу. Идущий по нервам, он расширялся по миллиметру, пропуская больше с каждым днём покоя.

Пульсация ровная. Я убрал руку и переместился к левому наросту — осторожно, давая зверю время почувствовать прикосновение и принять его. Этот почему-то прохладнее и жёстче. Пульсация под пальцами слабее и прерывистее, как будто сигнал проходил через повреждённый провод.

Левая сторона восстанавливалась медленнее. Почему — удар плетью пришёлся по левой? Или левый нарост крупнее и нерву нужно больше времени, чтобы пробиться через воспалённую ткань? Точного ответа у меня пока не было.

Шипы на загривке опустились ещё немного. Вчера они торчали под углом градусов в двадцать, сегодня — ближе к пятнадцати. Маленькая разница, которая означала большой сдвиг. Каналы раскрывались, нервная проводимость восстанавливалась, и зверь двигался свободнее.

Татуировки на моих предплечьях теплели при каждом прикосновении — с каждым разом чуть сильнее. Система молчала об этом, и я не знал, что именно происходило.

Гривошип выдохнул. Жёлтые глаза закрылись.

Получено опыта: 10. Получен уровень 4.

Анализ обновлён: добавлен параметр «мышечный тонус (общий)».

Я довольно кивнул. Каждый день — правильная кормёжка, правильный контакт, правильный покой, и сегодня результат стал очевидным. Зверь, которого недавно лупили плетью и загоняли в берсерк, стоял на лапах и засыпал при человеке.

Система награждала за этот уход. Интересная механика — и очень правильная, потому что она означала: мой путь работает.

Я тут же проверил улучшенный «Анализ» на спящем Гривошипе.

Мышечный тонус: спина 60%, живот 45%, задние лапы 70%.

Восстанавливался неравномерно. Спина и задние лапы — приемлемо, мышцы работали, держали вес. Живот отставал — сорок пять процентов. Причина очевидна — зверь в клетке, пространство ограничено, негде бегать и работать брюшной мускулатурой, которая у псовых отвечает за стабилизацию корпуса при рывках и поворотах. Если я хочу вернуть Гривошипа в полную форму — ему нужна нагрузка. Площадка, коридор, хоть что-нибудь кроме клетки три на три метра.

Пока невозможно — мой доступ ограничен карантинной клеткой, и Гордей ясно дал понять, что за пределы этого доступа мне лучше не высовываться. Но время пришло — попрошу прогулку для зверя. Есть чем надавить — наставник в такой же ловушке, как и я.

Анализ (G). Прогрессия: 0/200.

Шкала обнулилась снова, потолок вырос. Каждый следующий параметр требовал больше работы, чем предыдущий. Вот только использовать «Анализ» постоянно нельзя — я физически чувствовал ограничения. Когда контуры зверя окрашивались, голова начинала ныть. И чем сильнее становился навык — тем сильнее был эффект. Так что быстро не получится.

Более того, индекс всё ещё не вырос — так и остался на «G». И как это исправить, я не представлял.

Забрал миску и тихо ушёл.

В каморке разложил на полу добычу дня. Хитиновые пластины из мастерской. Пластина от дрейка. Пара обломанных когтей из мусорной кучи. Плюс небольшие запасы из потайной ниши, накопленные за предыдущие дни.

Кара лежала на тюфяке лицом к стене, но я видел, что она не спит. Наблюдает. Привыкла всё контролировать.

Начал со скребка. Взял пластину с трещиной по краю и опустил в ведро с мутной желтоватой жидкостью.

— Это ещё что за дрянь? — настороженно спросила Кара.

— Щёлочь. Раствор, которым мы моем загоны. Воняет, но разъедает грязь и размягчает хитин, если подержать минут десять. Я набрал в ведро при чистке клеток.

— И что, ты в ведре для работы вымачиваешь эти... что ты делаешь?

— Смотри, если хочешь.

Она фыркнула, но не отвернулась. Приподнялась на локте и смотрела, как я вытащил пластину из раствора — хитин из тёмно-коричневого стал светлее. Я провёл ножом по кромке — лезвие легко сняло тонкую стружку вместо того, чтобы скалывать кусками. Десять минут в щёлочи превратили хрупкий материал в послушный, и я обтачивал край, пока кромка не стала острой и гладкой.

Скребок получился лёгкий и ровный. Обычный, которым пользовались все остальные, был тупой и кривой — рядом с моим выглядел бы как палка рядом с ножом.

— Дай сюда, — Кара протянула руку.

Я передал. Она повертела скребок в пальцах и провела ногтем по кромке, проверяя остроту.

— Нормально, — сказала она. И это «нормально» из уст Кары, которая за последние дни не сказала мне ни одного доброго слова, прозвучало почти как комплимент.

Она положила скребок рядом с собой. Молча присвоила. Пусть берёт, для неё не жалко.

Дальше взял ту полупрозрачную пластину, которую дрейк сбросил при линьке, и начал подрезать ножом, загибая края.

— А это что будет? — Кара уже не притворялась спящей. Сидела на тюфяке, обхватив колени, и следила за моими руками.

— Фиксатор, — я показал ей заготовку. — Смотри. Каждый вечер я ставлю миску Гривошипу через решётку. Миска съезжает, зверь тянется за ней, из-за чего нервничает и меняет позу. Это мелочь, но мне нужно, чтобы он ел в одном и том же месте, каждый раз. Привязать к месту кормёжки, понимаешь? Одно место, один запах, одно время. Такая предсказуемость — это то, на чём строится доверие.

Я загнул края пластины крючьями и нацепил на обломок прута, подобранный у мусорной кучи. Крючья вцепились, пластина спружинила, прижимая прут.

— Вот так это цепляется за решётку. Вставляю миску между фиксатором и прутьями — она стоит намертво и не ёрзает. Зверь приходит к одной и той же точке. Через неделю он будет идти к этому месту по привычке. Рефлекс.

Кара взяла фиксатор, нацепила на прут и подёргала. Сняла, нацепила снова. В её глазах мелькнуло узнавание. Она работала со зверями всю жизнь, пусть и на уровне вёдер и лопат, и понимала, что простая вещь, которая облегчает рутину — ценность.

— Можно и для мелких клеток приспособить, — сказала она тихо, будто сама с собой. — Кракелюрам миски вечно переворачивают, потом весь корм по полу.

— Можно, — кивнул я. — Нужно только подогнать под размер прутьев. У кракелюрных клеток прутья тоньше.

Она убрала фиксатор в карман робы и снова подтянула колени к груди, но поза стала менее напряжённой.

Последним я взялся за контейнер, и вот тут начались проблемы.

Идея сидела в голове с утра, с той минуты, когда распоротая железа скорпикора потекла мутной жижей.

Если сделать герметичную коробку — может, протяну этот час до двух, до трёх, и успею донести свежую железу до аптекаря.

Или алхимика.

Или любого, чёрт возьми, покупателя, которого смогу найти.

Я вырезал два полуцилиндра из крупных пластин и начал подгонять, прижимая хитин к камню пола. Вулканическая порода держала тепло от магмы, которая ворочалась где-то в кишках острова, и в дальнем углу каморки, у стыка пола и стены, камень был горячим настолько, что на нём можно было сушить одежду.

Хитин на горячем камне размягчался за полминуты, становился податливым, и можно было гнуть, придавая форму. Я примерил крышку к дну, подогнул край и…

Раздался хруст.

Трещина прошла через стенку наискось и развалила полуцилиндр на два бесполезных обломка. Перегрел!

— Дерьмо, — выдохнул я сквозь зубы.

— Хитин не любит жар, — сказала Кара без злорадства.

Я повертел обломки в пальцах. Два куска с ровным изломом — если совместить, трещина шла по диагонали, и края прилегали плотно. Склеить бы чем-нибудь вязким, что схватится и не пропустит воздух.

— Дрейковый жир, — сказала Кара.

Я скептически поднял бровь. Жир — это смазка. Он не клеит.

— Он густеет на воздухе, ты что, всё забыл? — пояснила она, видя моё сомнение. — Только пальцы не склей.

Я взял комок. Любопытная биохимия. В моем мире такое называли "жидкой кожей", только тут оно природное.

— Пойдет, — кивнул я.

Взял жир, совместил половинки по трещине и проверил пальцем, как плотно прилегают края. Кивнул сам себе — излом ровный, куски садились друг в друга как замок.

Потом отломил кусок жира, размял в пальцах — масса стала тягучей — и провёл по трещине. Ровным движением, вдавливая жир в щель, заполняя излом от края до края. Перевернул и прошёлся с другой стороны.

Жир на воздухе схватывался быстро — через пару минут из вязкой массы он превратился в плотную матовую корку, которая намертво запечатала трещину. Кара выхватила изделие и подцепила ногтем — корка не поддалась.

— Держит, — сказала она и надавила на стенку с двух сторон. Склеенная пластина пружинила, но шов держал.

— Дай сюда.

Крышку вырезал из второй пластины — осторожнее, чем в первый раз.

Я сразу согнул, вложив силу обеих рук. Хитин застонал, поддался, и край пошёл ровной, правильной дугой. Пластина не треснула.

Подогнал крышку к дну — примерил, подрезал ножом, примерил снова. Щели по стыкам оставались, тонкие, в волос, но Кара молча отломила ещё жира и прошлась по каждому шву.

Девчонка забрала у меня и контейнер. Открыла крышку — та поддалась с лёгким чмоком, как пробка из бутылки. Закрыла. Чмок. Открыла снова, закрыла.

Она поставила контейнер на пол между нами и придирчиво осмотрела его.

— Коряво, — вынесла она вердикт.

— Но герметично.

— Коряво, но герметично, — согласилась Кара, и уголок губы дрогнул. Тень улыбки, мелькнувшая очень быстро. Если бы я моргнул — пропустил бы.

— Кара, — сказал я. — Мне нужна твоя помощь. С этим и дальше.

Она подняла взгляд. Брови чуть дрогнули — единственное, что выдало удивление. Рик никогда не просил у неё помощи. Принимал всё как данность, виновато глядя в пол. А я попросил сам, глядя прямо в глаза.

— Контейнер — только начало, — продолжил я. — Железы скорпикора, желчь кракелюров — всё летит в помойку. Это деньги, Кара. Они у нас под ногами валяются. Я буду их поднимать. Ты в доле или боишься?

Кара молчала и смотрела на корявый контейнер, с потёками дрейкового жира на стыках. Первая вещь, которую они с братом сделали вместе.

Она подняла глаза и долго смотрела на меня без улыбки.

— Ты и вправду слегка изменился, — сказала она тихо.

Я усмехнулся.

— Слегка?

Кара поджала губы, легла на тюфяк и отвернулась к стене.

Повезло с сестричкой. Не скажет «спасибо» и не признает, что брат сделал что-то полезное. Просто возьмёт и будет использовать, но для меня в этом жесте было больше честности, чем в любых словах.

Еще некоторое время я потратил, чтобы сделать фиксатор и скребок уже себе.

На следующее утро пришёл к Гордею с отчётом — на этот раз вовремя, до начала смены.

Ждал прямо в его комнате, пока наставник освободится — ему было плевать. Наставник разговаривал со старшим укротителем, обсуждая забой кракелюров, а на столе между ними лежал раскрытый журнал. Я стоял в дверях и ждал, а глаза вовсю работали.

На странице журнала — дата, сумма, подпись. «12-е число — поставка корма от Клана Крыла. 80 единиц.» Я запомнил цифру и мысленно положил её рядом с другой — сорок единиц списания из ведомости, которую видел на доске заявок. Восемьдесят поступило, сорок списано. Куда делись ещё сорок? Разница существовала, и она была слишком большой, чтобы объясняться потерями при хранении или мышами в кормовой.

Пока не складывается в картину, что-то упускаю. Но куски копятся, и рано или поздно их станет достаточно.

Укротитель вышел, и Гордей кивнул мне из-за стола:

— Ну? Как зверь?

— Жрёт стоя, — ответил я ровно, без эмоций. — Сегодня впервые поднялся на лапы, когда я подошел к решетке. Агрессии не проявляет. Пульс стабильный, дыхание в норме, температура тоже выровнялась.

Брови Гордея медленно поползли вверх.

— Пульс. Температура, — он произнёс эти слова по слогам, будто раскусывая хрящ. — Ты что, щенок, сердце ему ухом слушаешь? Он тебя в клетку пускать начал?

— Нет, просто наблюдаю, — ответил я ровно. — Видно по вене на шее и частоте дыхания. Если знать, куда смотреть.

Он смотрел на меня несколько секунд, и я понимал, в каком направлении Гордей мыслит. Подсобник-смотритель говорит о пульсе и температуре зверя? Это настораживало. Но результат говорил за себя: зверь жив, стоит, ест, восстанавливается. А результат наставник должен уважать больше, чем привычный порядок вещей.

Гордей скривился, как от зубной боли. Ему было плевать на всё, что я говорю, пока зверь не дохнет. Мои "научные" объяснения для него — просто белый шум.

— Хватит умничать, — буркнул он, теряя интерес. — Жив и ладно. Я про зверя. Иди, не мозоль глаза.

Я вышел.

Он всё равно начнёт замечать, что мой метод — нечто большее, чем «тишина и кашка». Пульс, дыхание, тонус, температура — такого Рик не умел. Если результат продолжит расти — настороженность сменится интересом, а интерес — деньгами. А деньги Гордей понимал лучше любого языка.

Поэтому моя задача — постепенно сделать так, чтобы наставник просто принял мой метод, как данность. Вбрасывать информацию по крупицам, а не огорошить результатом.

Добравшись до своей сырой каморки, я плотно закрыл дверь, задвинул засов и сел на тюфяк. Мышцы гудели после тяжелого дня, но мозг требовал подвести баланс.

Время считать активы.

За неделю: два серебряных от Гордея плюс четырнадцать медных от подсобничества — тридцать четыре медных общим счётом. Штраф за опоздание с отчётом — шесть медяков. Минусы расходы...

Итого: двадцать три медных чистыми за эту неделю.

Отлично, деньги надёжно спрятаны в нише каморки. Но мало.

Капля за каплей, медяк за медяком.

Мне нужно больше.

Я убрал инструменты в нишу и потянулся к тайнику, где лежали медяки, завёрнутые в тряпку и прикрытые хитиновым обломком.

Рука замерла на полпути.

Обломок лежал не так. Я ставил его широкой стороной к стене, узким краем наружу — привычка.

Сейчас обломок был развёрнут узким краем внутрь!

Кто-то брал его в руки и положил обратно, не зная, как он стоял.

Твою мать. Кто-то рылся.

Тело рефлекторно напряглось, но я мгновенно задавил выброс адреналина. Аккуратно отодвинул хитин и...

Пусто!

Ни тряпки, ни медяков.

Нас обчистили.

Я медленно выдохнул через нос. Никакой паники, только сухая констатация. Достал хитиновый осколок из ниши и поднес его к лицу.

Кто-то целенаправленно вскрыл мой «сейф» в моём же доме.

Мне опять оставили предупреждение?

Глава 10

Я сидел на корточках перед пустой нишей и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Столько денег! Столько работы, вёдра с навозом, два медных в день… и теперь тряпка пуста.

Думай, Валёк.

Шаги у двери — кто-то стоял и слушал. Тогда я решил — Дарен или его люди, проверяют, прощупывают.

А теперь это.

В первую секунду подумал на крыс. Залезли, двинули тайник… Очень хотелось поверить, потому что крысы — простое объяснение.

Но… монет не было.

Всё-таки Дарен? Он знает, где моя каморка. Что ему стоит подослать кого-нибудь или зайти самому, пока мы на смене? Каморка пуста весь день, дверь — доска с щелями.

Или Шип?

Наши с Карой деньги для них — сущая мелочь, карманная пыль. Любой из них забрал бы не ради денег, а ради послания: я могу войти в твою нору и взять что хочу, и ты ничего не сделаешь.

Или кто-то из подсобников. Слухи расползлись: «смотритель получает два серебряных в неделю». Зависть — штука тихая, она улыбается, кивает, а потом лезет в чужой тайник. Мог ли тот же Танис? Точного ответа не было, но доверять в Яме нельзя никому.

Я смотрел на пустую тряпку и думал о том, что здесь у меня нет ничего, кроме каменной норы с дырявой дверью. Заработать — могу. А вот сохранить негде.

Это нужно исправить. Следующая зарплата — через два дня, и, если тот, кто забрал монеты, узнает, что появились новые — придёт снова.

— Кара.

Она разматывала обмотки с ног после смены. Подняла голову.

— Деньги украли. Тайник пуст.

Секунду она смотрела на меня, будто не поняла. Потом лицо изменилось — кровь бросилась в скулы, глаза вспыхнули, и она вскочила с тюфяка так резко, что обмотка хлестнула по камню.

— Что?!

Подлетела к нише, сунула руку внутрь, ощупала стенки, вытащила пустую тряпку и швырнула на пол. Ударила кулаком в стену — камень гулко отозвался, костяшки хрустнули.

— ТВАРИ! — прошипела сквозь стиснутые зубы. — Все монеты?! Мы горбатились — и какая-то тварь залезла?!

Она металась по каморке.

— Я каждому загляну в глаза завтра! Кто отведёт…

— Кара. Сядь.

Голос, которым я командовал Султану. Я не кричал. Крик — потеря контроля, а контроль в норме. Даже сейчас, с пустым тайником и злостью, которая стояла комом в горле.

Девушка замерла и посмотрела на меня.

— Тыыыыыы, — она ткнула пальцем мне в грудь. — Ты хочешь СТЕРПЕТЬ?

— Слушай сюда, — холодно сказал я. — Терпеть никто не собирается. Да — это больно. Но это деньги, и деньги зарабатываются снова. Если ты завтра побежишь бить морды — настучат Гордею, и мы потеряем всё. Я потеряю доступ к зверю, поняла? Из-за кучки медяков. Этого нельзя допустить.

Кара стояла, тяжело дыша. Кровь с разбитых костяшек капала на пол.

— Тот, кто залез, сделает это снова, — продолжил я. — Значит, будет второй шанс. На этот раз я буду готов. А пока — молчим, работаем, не показываем, что заметили. Пусть думает, что мы проверяем тайник раз в неделю. Пусть расслабится. Понимаешь, Кара? Мы его тут, на месте прижмём.

Я взял её разбитую руку и осмотрел костяшки. Содрана кожа, кровит, кости целы. Оторвал полоску от тряпки и перемотал ей кулак.

— Перестань калечить руки, сестрёнка. Они мне нужны рабочие, помнишь?

Кара смотрела, как я перевязываю, и ярость в её глазах медленно оседала, затаивалась на дне.

— Я их найду, — сказала она тихо. — Может не завтра, но найду.

— Найдём. Вместе. Но по-умному, и переиграем в свою сторону. Поняла? Ничего не делай.

— Рик, да ты понимаешь, что…

— Кара! Слушай меня, поняла? — тихо сказал я.

Девушку пробрало. Она села на тюфяк, прижала перевязанный кулак к колену и замолчала. Я видел, как дыхание из рваного становится глубоким. Злость никуда не ушла, просто легла на дно.

Сел рядом и смотрел на пустую нишу. Внутри горело — так же тихо, как угли, которые ждут ветра.

Кто-то решил, что может прийти и взять мои деньги.

Ублюдки. Я этого так не оставлю, но успокоить Кару было очень важно — девка наломала бы дров.

Про Дарена я вслух не сказал…

Сделаю тайник с двойным дном. Контейнер, который снаружи выглядит как мусор.

— Короче… Я спать, — выдохнула девушка и толкнула меня в плечо.

Но я спать не лёг. Вместо этого достал хитиновые пластины — те самые, из мастерской — и взялся за нож.

Мне нужна коробка, которая снаружи выглядит как мусор, а внутри прячет то, что нельзя терять.

Работал тихо. Выбрал две пластины покрупнее, прижал к горячему камню в углу — пятнадцать секунд, снял, согнул. Дно получилось широким и плоским. Стенки — из четырёх кусков, подогнанных ножом, составленных вплотную. Щели между ними замазал жиром — чтобы не разъезжались.

Потом — главное. Фальшивое дно. Тонкая пластина, вырезанная точно по внутреннему размеру коробки, ложилась поверх настоящего дна, оставляя между ними зазор. Снаружи — цельная коробка, набитая хитиновыми обрезками и стружкой. Внутри, под фальшивым дном — пространство.

Я проверил: поднял коробку, встряхнул. Сверху шуршали обрезки и стружка, а снизу ничего не двигалось. Фальшивое дно сидело плотно, и чтобы его поддеть, нужно было знать, что оно там есть.

Убрал пластину с бестиарием под фальшивое дно.

Поставил коробку в нишу и прикрыл обломком.

Может Кара и слышала, что я делаю, но виду не подала.

Теперь — спать.

Завтра длинный день, и монеты не вернутся от того, что я буду лежать с открытыми глазами. Скоро займёмся заработком.

***

Кара уже оделась и разбудила меня. Сейчас она стояла у двери в ожидании. После вчерашнего вечера между нами установилось что-то новое. Молчание осталось, но изменило фактуру: из каменного стало рабочим.

— Минуту, — сказал я. — Ты помнишь, о чём мы вчера договорились?

Она кивнула.

К Гордею пришёл вовремя — привычка, вбитая штрафом.

Стоял в комнате наставника у двери и ждал, пока он закончит разговор с укротителем.

— Эта гадина ест столько, что мы через месяц разоримся, — ругался работник.

Речь шла о Притворщике. Любопытно, но бесполезно. Сейчас интересовало другое.

Гордей не особо заботился о журнале, поэтому я привычно работал глазами. «Списание: 40 туш на корм.» Ещё один кусок мозаики — к тем, что уже лежали в голове. Пусть копятся.

Укротитель вышел, и Гордей кивнул.

— Как зверь?

— Стоит на лапах, ходит вдоль решётки, жрёт стоя. Пульс стабильный, дыхание в норме, температура тела поднялась. Мышечный тонус восстанавливается, спина и лапы почти в норме.

Гордей слушал с каменным лицом, и я видел, как при каждом термине его челюсть сжималась чуть крепче. Непривычные слова, которые не лезли в его картину мира, но которые он слышал от меня уже не раз. И начинал к ним привыкать.

Я делал это сознательно. Стратегия: вбрасывать по крупице, приучить. Каждый отчёт — одно-два новых слова, которые Гордей не мог оспорить, потому что результат стоял на лапах в карантинной клетке и лакал кашу.

— Но есть проблема, — сказал я.

Гордей поднял одну бровь.

— Живот отстаёт. Далёк от нормы. Брюшные мышцы не получают нагрузки, потому что в клетке нет места для рывков и резких разворотов.

Я выдержал короткую паузу:

— Брюшные мышцы стабилизируют корпус при рывке. Без них нагрузка при резком движении уходит на соединительную ткань. Ткань рвётся. Грыжа. Если Барон Корф приедет, и зверь при демонстрации порвёт себе брюхо на первом рывке…

Слово «грыжа» Гордей понял. «Соединительная ткань» — нет, и ему было плевать. Но «порвёт себе брюхо при демонстрации» — понял отлично.

— И что ты хочешь? — процедил он.

— Ему нужна прогулка. Двадцать минут в день. Коридор или площадка — без разницы. Этого хватит, чтобы живот догнал спину.

— Не положено. Карантинный зверь не выходит из клетки.

— Тогда при демонстрации он развалится. Мышцы восстановятся неравномерно, и при первом серьёзном усилии живот не выдержит.

Гордей стиснул челюсть. Желваки прокатились под кожей, глаза сузились — он считал. Грыжа — это порча товара. Порча товара — это проблема с Корфом. Проблема с Корфом — это потеря контракта, который и так трещал по швам. Арифметика, которая не требовала знания терминов.

— Мне то что? — рыкнул он. — Спишу всё на тебя.

— А Барон примет такое решение? Вы дали его зверя неопытному Смотрителю?

— М-М-М-М-М, ЛАДНО! — сказал наставник после паузы, которая тянулась секунд десять. — Двадцать минут. До рассвета, пока Яма спит.

Гордей подался вперёд — свет из окна упал на его тяжёлые руки.

— Но запомни, Рик. Если зверь сорвётся… Если рыкнет не в ту сторону или попытается сбежать… Я не буду его ловить. Я прикажу лучникам нашпиговать тебя. Ты меня понял? До первого неверного движения.

Я кивнул и встал. Маленькая победа. Завтра утром, до рассвета, Гривошип выйдет из клетки. Придётся постараться…

Зверю нужно бегать. А мне нужно, чтобы при демонстрации перед Корфом он не просто стоял — а двигался так, что барон полезет за кошельком прежде, чем Гривошип закончит первый круг.

Утренний обход начинался с нижнего сектора.

Я провёл скребком по полу первого загона — и разница была такой, что невольно хмыкнул. Снимал грязь одним проходом вместо трёх, и кромка не тупилась, а кисть не уставала. Мелочь, которая экономила час работы в день, а час — это либо отдых, либо время на другие дела.

Кара работала через два загона от меня — я видел, как она чистит пол, и по её движениям понял: тоже взяла новый скребок. Размашистые проходы вместо коротких злых тычков, ровный ритм вместо рваного. Она ничего не сказала, но я заметил, как она перехватила рукоять удобнее и чуть кивнула сама себе.

Оценила.

По дороге между загонами я всё ещё собирал то, что другие подсобники сгребали в тележку без разбора — на свалку.

Всё в карман, вечером рассортирую.

У третьего загона замедлил шаг. Дрейк с артритом стоял у кормушки. Сегодня был виден результат: расчёс подсох, кожа вокруг него побледнела, корка затягивалась.

Зверь больше не бился боком о прутья. А раз не ёрзал — меньше нагружал больной сустав, меньше переносил вес на здоровую правую, и хромота стала чуть менее выраженной. Третий шаг, на котором зверь обычно проседал, сегодня прошёл почти ровно.

Цепочка, которую вижу я, и не видит никто другой.

Кожа зажила — зверь перестал чесаться — перестал бить больной сустав — хромота уменьшилась. Одно ведро щёлочи, десять секунд работы, и результат, который местные не получают за неделю, потому что делают не то.

Я активировал «Анализ» мимоходом, привычно потянувшись к теплу в предплечьях.

Дрейк.

Пульс: 52.

Дыхание: 20.

+5 опыта (Анализ).

Пульс 52 — было 56 в прошлый обход. Четыре пункта вниз, и причина — тот же грибок. Зверь меньше нервничал. Всё связано, всё цепляется одно за другое, и, если тянуть за правильную ниточку — клубок разматывается сам.

Дописал в голове вечернюю колонку для таблицы и двинулся дальше, к карантинной клетке.

Гривошип уже стоял, когда я вошёл в коридор — услышал мои шаги за двадцать метров и поднялся, развернувшись мордой к проходу. Уши вперёд, хвост расслаблен, шипы на загривке опущены почти полностью — только самые крупные чуть приподняты.

Ждал.

Я поставил миску, закрепив её фиксатором — крючья вцепились в прутья, пластина спружинила, и миска встала намертво, ровно на том месте, где стояла вчера и позавчера.

То, что доктор прописал.

Гривошип подошёл и начал лакать, не опуская голову ниже, чем нужно. Миска стояла на правильной высоте, зверю не приходилось тянуться или ложиться. Тварь ела стоя, уверенно, и жёлтый глаз привычно косился на меня сбоку, но без настороженности — скорее по привычке.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Пульс: 38.

Дыхание: 12.

Температура: 38.2.

Мышечный тонус: спина 65%, живот 50%, задние лапы 75%.

+5 опыта (Анализ).

Я читал цифры и переводил их в картину. Стабильное спокойствие, базовая линия, к которой зверь возвращался каждый вечер. Лёгкие работали свободнее, грудная клетка расправилась полностью. Тело перестало экономить тепло и выходило на рабочий режим.

Мышечный тонус…

Что ж, всё росло, но неравномерно. Я смотрел, как Гривошип ходит вдоль решётки после еды — вроде всё в порядке.

Но когда зверь резко развернулся у стены…

Живот на долю секунды провис, корпус чуть «сложился» в повороте, будто середину тела связали резинкой, которая не успела натянуться.

Брюшные мышцы не держали рывок.

Блин…

Я убрал миску и присел у решётки. Гривошип лёг рядом.

Уже привычно протянул руку между прутьями к правому наросту на загривке.

Тёпленький.

Пульсация ровная. А хорошо восстанавливается! Канал раскрывается, поток идёт. Я переместил пальцы к левому — прохладнее, но разница с правым сократилась.

Система показывала общую температуру тела — тридцать восемь и два.

Гривошип выдохнул и закрыл глаза — снова уснул. Эта рутина лишь показывала, что я всё делаю правильно.

***

Во время отдыха я сидел в каморке и… снова считал.

Цифры, которые запомнил с доски заявок и из ведомостей Гордея, складывались в картину, и картина эта была некрасивой.

Давай-ка так…

Огнеплюй — двести золотых. Дрейк обученный — сто двадцать. Скорпикор — восемьдесят. Это продажная цена для клиента, но заблуждаться не стоит — это всего лишь то, что я знал. Цены были и другими — по неизвестным причинам.

Расходы Ямы я прикидывал по тому, что видел каждый день. Корм: по бумагам — сорок единиц в день. Но я каждое утро стоял в кормовой и видел, сколько готовят.

Рубщик разделывал туши, раскладывал порции, и я считал. Не сходилось.

Обслуга… около пятнадцати подсобников по два медных — тридцать медных в день, примерно три серебряных. Ученики: восемь человек по пять медных — четыре серебряных. Укротители — зарплата неизвестна, но явно больше. Материалы, хитин, ремонт — ещё неизвестно.

Закупка или оплата тварей на забой, дополнительные платы, смерть тварей, неустойки кланам, если зверь погиб… Реагенты, обмундирование, оплата рубщикам мяса, кормёжка персонала…

Дальше — доходы. если Яма сдавала два-три зверя в месяц — выходило двести-шестьсот золотых. Минус расходы, минус доля кланов, минус то, что уходило в неизвестном направлении.

А Гордей-то сидит впритык.

Отсюда экономия на всём: казённые скребки тупые, клетки кракелюров тесные, корм одинаковый для всех, подсобникам — каша из хитиновой муки.

Как ты, идиот, довёл до такого состояния один из лучших питомников Семи Хвостов? Где амбиции? Ты делаешь для них всю грязную работу и берёшь так мало?

Ууууууф…

И вот что я слышал — заказов на боевых зверей стало больше. Кланы готовились к Приливу, и питомники по всему архипелагу гнали конвейер: быстрее ловить, быстрее ломать, быстрее сдавать.

Гордей гнал вместе со всеми. Качество падало. Заказчики видели результат, платили меньше, жаловались. Гордей экономил ещё жёстче — подсобникам та же каша, зверям тот же корм одним куском, укротителям — «быстрее, быстрее, быстрее».

Порочный круг: Прилив — больше заказов — конвейер — качество падает — платят меньше — экономия — качество ещё ниже. И никто не видит, что проблема в методе, а не в скорости. Один зверь, доведённый до ума — как мой Гривошип — стоит десяти забитых.

Я это знал, потому что прожил это. Султан, которого хотели списать, стал лучшим хищником зоопарка после четырёх лет моей работы.

Амбиция, которая до этого была зерном, окрепла и пустила корни. Конкретно и с цифрами: если Корф заплатит за Гривошипа больше стандартной цены — это доказательство.

После обеда я отнёс в мастерскую обрезки хитина, которые не подошли.

По дороге обратно прошёл мимо кузни, и то, что увидел, заставило меня замедлить шаг.

Кузня при Яме располагалась в боковом ответвлении, там, где из трещин в полу поднимался вулканический жар. Горячий воздух шёл снизу ровным потоком, и температура в этом закутке была такой, что пот выступал на лбу за три шага до входа.

Если бы я когда-нибудь получил доступ к этой кузне — контейнеры, инструменты, фиксаторы были бы совершенно другого уровня.

Сейчас я лепил из мусора на коленке, а здесь — промышленное производство, до которого мне было так же далеко, как от подсобника до наставника.

Ближе к концу дня мысли сами вернулись к деньгам. Новая зарплата — через два дня.

А сейчас у меня чистый, звенящий ноль, от которого сводило зубы.

Но у меня был контейнер. В контейнере могла оказаться возможность, которая стоила больше всех украденных медяков.

После смены, когда Кара ушла в столовую, я свернул.

В кормовой только что забили старого скорпикора — мясо пошло на корм, а потроха, как всегда, выкинули в мусорную кучу у хозблока.

Пора проверить теорию.

Порылся, разгребая кишки и обрывки плёнок, пока не нашёл то, что искал. Связку потрохов, в которой среди бурых комков печени и тёмных петель кишечника пряталась ядовитая железа.

Достал нож и начал вырезать — осторожно, по миллиметру, отделяя оболочку от окружающей ткани, стараясь не проткнуть.

Оболочка тонкая и плотная, но если её повредить — яд вытечет и через минуту окислится в бесполезную жижу.

Это как вскрыть абсцесс у зверя, не задев артерию.

Железа вышла целой. Размером с перепелиное яйцо, янтарная и маслянистая.

Прежде чем класть её — нужно проверить. Вернулся в каморку, зачерпнул воды из ведра и залил в контейнер до половины. Закрыл крышку — чмок — и перевернул вверх дном.

На четвёртой секунде из-под крышки выступила капля и медленно поползла по стенке. За ней вторая.

Капает. Медленно, но капает. На час-два хватит, потом протечёт. Для железы, которая дохнет за час на открытом воздухе — впритык. Но если добавить внутрь жидкость, которая замедлит распад — может, протяну дольше.

Вылил воду и вытер контейнер изнутри тряпкой.

Логика из прошлой жизни диктовала: нужен консервант. В идеале — формалин или спирт не меньше семидесяти градусов. Ни того, ни другого у меня не было. Щёлочь для этого не годится — она съест органику, превратив драгоценную железу в мыло.

Оставался «дедовский» метод — изоляция.

Если я не могу химически остановить распад, то нужно перекрыть доступ кислорода физически. Полностью погрузить железу в среду, которая не пропустит воздух.

Дрейковый жир. Как раз густой и при остывании становится плотной коркой.

Растопил его на горячем камне в углу и залил дно контейнера. Аккуратно, стараясь не повредить оболочку. Уложил железу и залил сверху, запечатывая наглухо. Закрыл крышку. Чмок.

Герметичный саркофаг. Теоретически, без кислорода окисление должно остановиться.

Теоретически.

Засунул коробку в самую глубину ниши.

Я буду спать чутко, головой прямо у тайника. Любой звук — и я проснусь.

Кара вернулась, легла и отвернулась к стене. Привычное молчание -уже привычный ритуал для неё.

Тем не менее, сон пришёл быстро — день был длинным, тело устало, и я провалился в темноту, как камень в воду.

Проснулся от шипения и резкого запаха гари.

Сел на тюфяке. Сон мгновенно слетел.

Звук! Из ниши доносилось тихое гудение. Вибрация. Сквозь щели тайника пробивалось болезненное, зеленоватое свечение.

Я не учёл одного. Магии!

Железа была химическим реактором, полным активного некротического яда — по сути, концентрированной магической кислоты. А дрейковый жир, хоть и выглядел как сало, был насыщен огненной стихией этих ящериц.

Термическая реакция!

Мозг мгновенно подкинул ответ. Некротическая кислота проела оболочку и вступила в конфликт с «огненной» основой жира. Вместо консервации я устроил алхимическую реакцию нейтрализации в замкнутом объеме!

Я вскочил и сунул руку в нишу. Пальцы нашли контейнер — и тут же отдёрнулись. Кипяток! Хитин, который должен был держать форму, размяк и поплыл, как воск. Внутри бушевало давление.

Твою мать!

Теория из прошлой жизни столкнулась с магической химией этого мира.

И проиграла.

А Кара спит. Совсем рядом.

ЧЁРТ!

Адреналин ударил в кровь быстрее, чем я успел подумать.

Схватил тряпку, тут же — контейнер обеими руками. Ладони обожгло — плевать. Рывком к двери!

Толкнул плечом, выскочил в коридор и побежал.

— … Рик… — сонный голос Кары.

Бегом-бегом-бегом! Мимо спящих загонов, к выходу из хозблока, на открытый воздух.

К выходу! На воздух!

Руки жгло, от контейнера шёл пар, и я чувствовал, как стенки прогибаются всё сильнее — давление газа внутри росло с каждой секундой.

Выскочил наружу. Солёный ночной воздух ударил в лицо.

Из-под крышки пошла тонкая струйка зеленоватого пара.

Контейнер страшно деформировался и…

Щёлк!

Крышка слетела.

Глава 11

Зелёная вспышка ударила по глазам — я едва успел выбросить контейнер и отшатнулся, закрывая лицо локтем.

Из контейнера выплеснулась волна дымящейся жижи — раскалённая масса зашипела на камне, разбрызгиваясь горячими каплями.

Я отскочил, споткнулся о выступ и сел на задницу.

Контейнера больше не было. На камне расплывалось дымящееся пятно, от которого поднимался зеленоватый пар. Крышка валялась в трёх метрах.

Руки горели. Я посмотрел на ладони — красные, припухшие, в мелких волдырях на подушечках пальцев. Кожа на правой содрана — горячий хитин проехался при рывке.

Фух, чёрт с ним — терпимо. Пронесло.

Или нет?

Едва я встал, чтобы отойти, как на улицу вылетел Шип.

Босой, в одних штанах, с плетью в правой руке.

Он увидел дым и меня. Его лицо стало таким, что понять было легко — я влип.

— Какого хрена? — Шип шагнул ко мне, плеть качнулась вдоль ноги. — Что ты устроил?

Я молчал. Любое объяснение было плохим. «Я экспериментировал с консервацией» — звучит как «я ворую и пытаюсь продать». «Контейнер взорвался» — ещё хуже, потому что означает, что я работаю с ядом.

Шип шагнул ближе.

— Последний раз спрашиваю. Что ты...

— Это я! — Pа спиной Шипа раздался голос.

Кара стояла в дверном проёме хозблока. Глаза заспанные, но уже жёсткие, сфокусированные.

Укротитель обернулся.

— Ты?

— Я грела дрейковый жир для мази. Брат вынес, пока каморка не задымилась.

Шип смотрел на неё. Потом на пятно.

— Дрейковый жир, — повторил он медленно. — Для мази? Что за бред? Так не воняет!

— Воняет, если перегреть. Попробуй сам.

Он не поверил. Я видел по его глазам — не поверил ни на секунду. Шип знал запах скорпикорного яда, и дрейковый жир, даже горелый, пахнет иначе.

— Кому ты рассказываешь, — прошипел он. — Да вы тут…

— Шип, — Кара шагнула вперёд — её голос стал жёстче. — Та смена. Ты же помнишь?

Укротитель замер. Левая рука дёрнулась. Лицо не изменилось, но жилка на виске дрогнула.

— Помню, — сказал он после паузы.

— Тогда мы в расчёте?

Шип стоял и смотрел на Кару. Потом перевёл взгляд на меня. В его глазах не было злости — скорее что-то тяжёлое и усталое, как у зверя, который знает, что клетка заперта.

— В расчёте, — сказал он. — Я ничего не видел.

Развернулся и ушёл в хозблок.

Кара стояла рядом со мной и смотрела ему вслед. Когда шаги стихли, она повернулась ко мне. В её глазах я увидел отчётливый страх старшей сестры за младшего брата.

— Ты достал меня, — прошипела она. — Пошли!

В каморке я сел на тюфяк и опустил руки в ведро с водой. Холод обжёг волдыри, потом стало легче. Кара села напротив, привычно подтянув колени к груди, и молча ждала.

— Смена, значит, — сказал я. — Что ты для него сделала?

Кара ответила сразу.

— У него рука отказала. Полностью, прямо на смене. Он работал с молодым скорпикором, бил плетью, и левая рука перестала слушаться. Просто повисла. Скорпикор дёрнулся, ещё немного и рванул бы на него. Я стояла рядом с ведром и перехватила цепь. Никто не узнал.

Она помолчала и добавила:

— Если бы Гордей узнал, что у укротителя на смене отказала рука — Шипа списали бы в тот же день.

— Знаю, — я вытащил руки из ведра и посмотрел на ладони. Волдыри набухли, кожа на правой содрана, но пальцы двигались.

— Спасибо, Кара, — сказал я. — Правда.

Она раздражённо дёрнула плечом.

— Какого дьявола ты творил ночью с ядом скорпикора? — спросила она.

Я рассказал всё. Не прятал и не смягчал — она заслужила правду после того, что сделала на площадке. Пожалуй, девчонке и вправду можно доверять.

Она молча слушала, потом запустила руки в волосы и начала раскачиваться.

— Рик, что ты творишь… — выдохнула она, когда я закончил.

— Ищу путь в другую жизнь.

— Ты понимаешь, что мы могли погибнуть?

— Теперь — да. И больше такой ошибки не совершу.

Что ей ещё сказать? «Кара, я не отсюда, не знал, как работают магические твари? Мне не у кого спросить». Но она была права, и мы оба это знали.

Больше такой ошибки не совершу. Как ей и сказал.

Кара тяжело выдохнула.

— Больше никакого яда в каморке. Никогда. Понял?

— Без проблем, — я кивнул и улыбнулся. — Но мне нужен другой способ. Железы, жиры, когти, экстракты яда и даже внутренние органы — это деньги, Кара! Мы заработаем за месяц больше, чем можем представить.

— И что, ты всё равно собираешься варить яд? Ты меня слышал, нет? Хочешь, чтобы нас обоих сожрало?

— Нет. Мне нужен рецепт консервации желёз, который работает. И покупатель. Ничего из этого в Яме нет. Мне нужно в город. К человеку, который знает, где всё это достать.

— К какому человеку?

— Я не знаю к какому. Мне нужен кто-то, кто разбирается во ВСЁМ этом. Кто знает город и нужных людей.

Кара молчала. Я видел, как она думает и молчал — лишь бы не спугнуть.

— Варг, — сказала она наконец с неохотой, будто имя выдавливалось из неё через силу.

— Кто?

— Варг. Его все знают. Посредник, торговец, скупщик, теневой делец — называй как хочешь. Он не зверолов, у него нет татуировок, он вообще не из наших. Но он... — она поискала слово. — Он знает весь город изнутри. Каждый переулок, каждую лавку, каждого алхимика и контрабандиста. Если кому-то нужно что-то достать, продать или узнать — идут к нему. Он разбросил свои нити по всем Южным Островам, не только по нашему городу.

— Звучит полезно!

— Звучит опасно, — отрезала Кара. — Он ничего не делает бесплатно. И своего не упустит. Если ты придёшь к нему с железой в кармане — он возьмёт половину. Если придёшь без железы — пошлёт. Он хитрый, рот никогда не затыкается.

— Откуда ты знаешь?

— Все знают! Подсобники болтают, ученики болтают, рубщик из кормовой как-то пытался через него продать шкуры, вернулся без шкур и без штанов. Гордей вроде не знает, но Яма шепчет. Сама я его не видела, но найти легко. Каждый второй в городе этого жирдяя покажет.

Она замолчала. Потом добавила тише, чуть ли не с просьбой:

— Рик. Не иди к нему.

— Послушай… Такие люди, как Варг, если верить всему, что ты сказала — они не упустят выгоду и пользу. Если мы сможем ему предложить то, что нужно — проблем не будет.

— А если будут?

Я едва открыл рот, но Кара уже легла и отвернулась к стене, не дожидаясь ответа.

Да уж, сестра мне попалась упёртая, с характером, но совершенно без амбиций.

Я сидел на тюфяке, опустив руки в ведро с водой, и думал.

Контейнер уничтожен — это не страшно, можно сделать ещё один. Страшно то, что всё, что я знал о консервации из прошлой жизни, столкнулось с магической химией этого мира и проиграло.

Нужен Варг. Не «когда-нибудь». Срочно!

***

Сегодня был заслуженный выходной — единственный день месяца.

Так совпало, что утром Гордея в Яме не оказалось. Его помощник буркнул, что наставник уехал на переговоры с Кланом Крыла и вернётся к вечеру. Отчёт по Гривошипу принял кивком, не слушая, и махнул рукой.

Я быстро покормил свою зверюгу и вернулся к Каре, которая ждала у входа в хозблок.

— Гордея нет. Уехал.

Она посмотрела на мои руки.

— Ты всё-таки…

— Да, — сказал я. — Сейчас же.

— Пойду с тобой.

Я лишь кивнул. Спорить было бы глупо, и мне не хотелось.

Кара знала город, и, если Варг обитал в той части, куда приличные люди не заглядывают — она была лучшим проводником.

Мы вышли из Ямы через хозяйственный выход — узкий проём в скале, который вёл к задворкам порта.

Утро было серым — солёный ветер тянул с моря и нёс запах водорослей и дыма.

Город просыпался — скрипели тележки, перекликались торговцы, над нами то и дело раздавались крики патрулирующих виверн.

Кара вела нас мимо рынка — через проходные дворы, по переулкам, которые петляли за торговыми рядами. Город с изнанки — задние двери таверн, мусорные кучи, бельё на верёвках между домами.

— Не пялься, — бросила девушка, не оборачиваясь. — Просто иди за мной.

Она остановилась у тупика за кузницей — каменная стена, и в ней...

Дверь.

Самая обычная — тёмное дерево, без таблички и ручки. Только медное кольцо-молоток, позеленевшее от времени. Я бы наверняка просто прошёл мимо.

Кара постучала.

Раздались тяжёлые, неповоротливые шаги.

Лязгнул засов. Дверь приоткрылась, и в щель высунулось мясистое лицо с двойным подбородком и маленькими глазами.

Это лицо оценило нас за две секунды, и дверь распахнулась.

— Ну заходите, заходите, чего на пороге мёрзнуть. Сквозняк, знаете ли, — крупная фигура отступила вглубь, и мы шагнули внутрь.

В задней комнате за лавкой я разглядел масляные лампы и учуял множество запахов. Мясо, чернила, какие-то сладковатые специи или алхимический реагент. Стол из тёмного дерева был завален бумагами, огрызками еды и мелкими предметами.

За столом — нет, даже не за столом, а ВОКРУГ стола — уже сидел Варг.

Здоровый мужик лет тридцати пяти, в дорогой полотняной рубахе, которая была ему мала — ткань натянулась на животе, и между пуговицами зияли щели, в которых виднелась кожа.

Он жрал.

Кусок жареного мяса, но не кракелюр, что-то поизысканнее.

Одновременно Варг разговаривал с двумя людьми — худым парнем в кожаном фартуке, который стоял у стены с выражением человека, ожидающего приговора, и пожилой женщиной в чистом платье, которая сидела на табурете и терпеливо ждала своей очереди.

Варг кивал парню, жевал, показывал женщине пальцем «одну минуту» и одновременно что-то чиркал огрызком угля.

Я увидел на пальцах три дорогих кольца с камнями.

Обычный человек вроде, если бы не глаза.

Маленькие, быстрые, утопленные в мясистом лице, но, когда они остановились на мне — я почувствовал, будто меня считывают, как товар.

Две секунды, и Варг знал обо мне больше, чем я хотел бы.

— О! — он проглотил кусок мяса и расплылся в улыбке. — Яма! Чувствую по запаху — не обижайтесь, нос у меня как у дрейка, три поколения торговцев в семье, мы нюхаем раньше, чем видим. Садитесь, садитесь, вон табуретка, вон ещё одна, подвинь бумаги, не стесняйся.

Он махнул парню в фартуке — тот понял без слов и вышел. Кивнул и женщине:

— Гильда, душа моя, подожди в соседней комнате с охраной, я с молодёжью разберусь и к тебе вернусь, обещаю, когда я тебя обманывал? Ну, кроме того раза с шёлком, но это была не ложь, а творческое разногласие...

Женщина хмыкнула и скрестила руки на груди. Варг повернулся к нам.

— Значит, Яма, — он откусил от куска и заговорил с набитым ртом, жестикулируя обглоданной костью. — Подсобники, если по робе судить. Руки у тебя, парень... — он прищурился на мои ладони, — ...обожжённые. Интересно. А ты, — взгляд переместился на Кару, — красивая будешь. Пока ещё не видно, но через годик-два — конфетка, попомни моё слово, с такой-то фигуркой. У меня знакомая была, тоже тощая и злющая, с таким же вот взглядом — «дотронься и убью» — вышла замуж за капитана торгового корабля Оплота Ветров, и сейчас вспоминает, как навоз таскала. Жизнь, она знаешь как устроена? Как кракелюр на вертеле — крутится, крутится, и никогда не знаешь, какой бок подгорит.

Кара побагровела, но промолчала — я видел, как она стиснула челюсть и проглотила ответ, который рвался наружу. Спорить с этим толстяком не хотелось — почему-то больше хотелось улыбаться. Он явно располагал к себе. Да и чего-то неправильного не сказал — скорее посмотрел в саму суть.

Варг заметил реакцию девушки и улыбнулся шире.

— Характер, да?! Люблю. Ну, давайте, рассказывайте. Что привело двух честных работяг из Ямы в мою скромную контору в такой ранний час? Обычно ко мне приходят вечером, когда стыдно, а утром — когда горит. У вас горит?

Он смотрел на меня, и за всей этой болтовнёй, жиром, улыбками и историями про знакомых я видел — глаза не улыбаются.

О-о-о-о да, эти глаза считают каждое моё слово, каждый жест и каждую секунду молчания.

— Горит, — сказал я коротко.

— Отлично! Горит — это я люблю. Когда горит — люди не торгуются. Шучу, шучу, — он поднял руки ладонями вверх, — я всегда даю честную цену. Спроси кого хочешь. Ну, может не Гильду — Гильда предвзята после того случая с шёлком. Но остальные подтвердят. Итак?

Я сел на табурет едва ли успел начать.

Коротко, по делу — кто я, что делаю, что умею. Смотритель, мои методы нестандартные…

И Варг не давал сказать до конца. Такое ощущение, что он каждую мою фразу подхватывал, разворачивал и уносил в сторону.

— Нестандартные методы, говоришь? Знавал я одного типа на западном берегу, тоже с нестандартными методами — кормил мантикору исключительно варёной рыбой. Говорил — «белок чище, агрессия ниже». Мантикора его сожрала на третий месяц. Правда, говорят, была очень спокойная после этого — белок и вправду чистый оказался. Ты-то своих рыбой не кормишь?

— Нет. Я...

— Правильно, правильно. Рыба — для людей, мясо — для зверей, деньги — для умных. А ты умный? Нет, не отвечай, глупый вопрос. Глупые не приходят ко мне утром с обожжёнными руками. Глупые приходят вечером, пьяные, и просят одолжить серебряный. А ты...

Он наклонился вперёд и ткнул обглоданной костью в мою сторону:

— Ты что-то делаешь руками, что-то, от чего руки горят, и это что-то — не навоз. Навоз не обжигает. Так что давай начистоту, парень. Что горит — руки или план?

Я поймал себя на том, что за три минуты разговора уже рассказал больше, чем собирался.

Не потому что Варг давил — он не давил. Он болтал, и в этой болтовне вопросы прятались, как крючки в каше — проглатываешь и не замечаешь.

Кара молча сидела рядом с прямой спиной и каменным лицом. Но я видел — она слушает. И Варг это видел тоже.

— Сестра? — спросил он, мотнув головой в сторону Кары.

— Да.

— Хорошо. Знаешь, почему хорошо? Потому что человек с семьёй — предсказуемый. У него есть кто-то, ради кого он не сделает глупость. А одиночки... — Варг поморщился и махнул рукой. — Одиночки — это хаос. С ними невозможно работать. Сегодня у него план, завтра он сбежал на материк, послезавтра его нашли в канаве. А у тебя — сестра. Значит, ты будешь вести себя прилично. Потому что, если ты облажаешься — она тоже полетит. И ты это знаешь. И я это знаю. И все довольны.

— Это что, угроза? — я нахмурился.

Он широко улыбнулся Каре.

— Какая угроза! Мы же деловые люди. Ну, — Варг откинулся на стуле, который жалобно скрипнул под его весом, — рассказывай уже. Всё, с самого начала, не торопясь. У меня есть... — он посмотрел в сторону двери, куда ушла Гильда, — минут десять. Может пятнадцать, если будет интересно.

Я посмотрел на Кару. Она чуть кивнула — «говори».

И я заговорил.

А Варг слушал.

Это было странно — он не перебивал целых две минуты, пока я рассказывал про железы, тщательно следя за словами.

Варг жевал, кивал, и маленькие глаза бегали по моему лицу, как мухи по стеклу.

Когда я закончил, он вытер пальцы, откинулся на стуле и сказал:

— Красиво поёшь. Прямо соловей из Ямы. Но знаешь что, парень? Слова — это воздух. А воздух я продаю сам, и задорого, так что чужой мне не нужен.

Он нагнулся под стол и вытащил маленькую клетку, накрытую тёмной тканью. Поставил на стол, сдвинув бумаги и огрызки.

— Давай проверим, чего ты стоишь на самом деле, «Смотритель» Гордея.

Сдёрнул ткань.

В клетке сидела маленькая, пушистая тварь с огромными круглыми глазами — как два янтарных шарика. Мягкая шерсть, розоватые уши, трогательная мордочка с крохотным носом.

Тварь смотрела на меня и доверчиво моргала — медленно, доверчиво, как котёнок, который ждёт молока.

— Лже-лемур, — сказал Варг. — Местные дамочки покупают как живую игрушку. Обычный стоит два золотых. Но мой поставщик — хороший парень, честное слово, я его знаю пятнадцать лет, и за эти пятнадцать лет он обманул меня только одиннадцать раз.

Я не смог сдержать улыбки.

— … так вот, мой поставщик клянётся, что это не обычный, а «Закатный». Элитный подвид. Розовые уши, редкая генетика, пять золотых минимум. Я смотрю на эту мордочку и думаю — может, и вправду Закатный. А может, мой друг снова решил проверить, насколько я доверчивый.

Он посмотрел на меня, и улыбка не изменилась, но глаза стали холоднее на градус.

— У тебя минута. Скажи мне, что с этим зверем. Ошибёшься — ну, не обижайся, но я тебя выставлю, и мы оба потеряем время. А время, парень, это единственное, что я не продаю.

Глава 12

Я придвинул клетку ближе.

Потянулся к системе — привычное движение, но...

Ничего. Татуировки молчали.

Лже-лемур сидел в клетке и моргал, а система его не видела — будто зверя не существовало. Слишком мелкий? Или «Анализ» не работает на определённых видах?

Неважно. Справлялся и без системы как-то двадцать лет.

Наклонился к клетке.

Так…

Его слизистые? Розовые и блестящие. Нормальный цвет, нормальная текстура.

Не больной.

Шерсть не линяет, не сыплется, не свалялась. Глаза — ясные, зрачки реагируют на свет. Никакой инфекции.

Кара молча наблюдала. Варг жевал.

Я просунул палец сквозь прутья и коснулся уха зверя. Лже-лемур дёрнулся, но не укусил — привык к рукам, значит, ручной, не дикий.

Шерсть на ухе — мягкая, тёплая...

Вот оно!

У корней шерсти на ушах розоватый оттенок, но он неравномерный. На кончиках ровный и насыщенный, а у корней — с затёками, где пигмент лёг гуще. А где-то не лёг совсем и просвечивал рыжеватый, обычный цвет подшёрстка. Едва заметно.

Природная пигментация так не работает. Природный розовый равномерно растёт из фолликула — от корня до кончика, одинаковый по всей длине волоса.

А тут, ха, да это краска! Впиталась на кончиках, а у корней легла пятнами, потому что подшёрсток плотнее и хуже впитывает.

Я выпрямился.

— Зверь здоров. Слизистые чистые, шерсть в порядке, глаза ясные. Никакой болезни или инфекции. Твой поставщик не пытается впарить тебе больное животное.

Варг поднял бровь.

— Впарить… Впарить-впарить. Но?

— Но у него уши подкрашены. Посмотри сам.

Варг замолчал и несколько секунд смотрел на лемура. Потом наклонился, раздвинул шерсть на ухе толстым пальцем.

— Ха-ха-ха-ха! — он начал хохотать. Лже-лемур испуганно прижал уши и забился в угол клетки.

— Подделка! — Варг хлопнул ладонью по столу. — Краска, да хорошая какая, а?! А я-то думаю — может, алхимик какой-то обработал от паразитов, что за запах такой. А это — краска! Ох, Дэн, жук старый, ну я тебе припомню...

Смех оборвался.

— Ладно, парень. Ты не врёшь и не гадаешь. Это... редкость, знаешь ли. Большинство умников, которые ко мне приходят, начинают: «ну, мне кажется», «возможно», «я бы предположил». А ты — раз, и в точку. Мне нравится. Но.

Он наклонился вперёд, и стул под ним снова застонал.

— Помни одну простую вещь. Я человек добрый, щедрый, весёлый — спроси кого хочешь, ну кроме Гильды и Дэна, и ещё пары человек, которые сами виноваты. Но если кто-то мне врёт... — он развёл руками с выражением искреннего огорчения. — Ну, тогда мне приходится быть не таким добрым. И это меня расстраивает. Я не люблю расстраиваться. От этого у меня изжога. Так что давай договоримся — ты мне не врёшь, я тебе не вру, и у нас обоих прекрасное пищеварение. Идёт?

— Идёт, — сказал я.

— Вот и славно! — Варг хлопнул в ладоши и снова расплылся в улыбке. — Ну, теперь к делу. Ты мне показал, что у тебя есть голова и глаза. Хорошие глаза, кстати, — обычно такие только у старых укротителей, лет после сорока, когда уже пятьсот зверей через руки прошло. А тебе — что, двадцать? Откуда это у тебя — не спрашиваю, не моё дело, я не из любопытных. Я из корыстных, потому что ты мне выгоден, так что докажу тебе — расскажу многое. Но вот мне интересно: чего ты хочешь?

Господи, наконец-то.

— Две вещи, — сказал я. — Рецепт консервации железы скорпикора. И канал сбыта для этих желёз. Для начала.

Варг перестал жевать. Это был первый раз за весь разговор, когда его челюсть остановилась, и тишина длилась ровно секунду — но за эту секунду я увидел настоящего Варга.

Голый расчёт.

Потом улыбка вернулась.

— Железы! — сказал он с таким восторгом, будто я предложил ему жениться. — Парень, ты меня радуешь. Ты даже не представляешь, как ты меня радуешь. Позволь, я расскажу тебе, как это будет выглядеть. Каждый день в Яме чистят скорпикорные клетки. Потроха — на свалку. В потрохах — железы. Железы — в свалку. А на рынке одна железа стоит два золотых. Два! Это, как если бы ты каждое утро выбрасывал в помойку золотую монету, а потом жаловался, что денег нет. И вся Яма — вся! — делает это годами, потому что яд дохнет за час, и никто не умеет его хранить. Я уже молчу про другие реагенты, поставку которых можно наладить. И ты, парень, решил показать Яме, что ты мужик и по-тихому торговать. А умеешь хранить железы? Конечно, не умеешь, иначе зачем бы ты спрашивал рецепт, да? Ты пытаешься. Руки обжёг, всё понятно. Направление... направление правильное.

Он ткнул в меня пальцем с кольцом.

— Сколько желёз ты можешь добывать?

— Десять в неделю — минимум. В теории.

— Десять, — повторил Варг, и я видел, как за маленькими глазами щёлкают цифры. — Десять по два золотых. Двадцать в неделю. Восемьдесят в месяц. Минус мои расходы, минус алхимик, минус...

— У тебя есть алхимик?

— У меня есть всё, парень. Алхимик, покупатели, склад, люди, которые носят и не задают вопросов. Вопрос не в том, есть ли у меня — вопрос в том, есть ли у тебя. А у тебя пока что нет ничего, кроме обожжённых рук и хорошей идеи.

Он откинулся на стуле.

— Значит, так. Рецепт я тебе дам. Не из доброты — из расчёта. Мёртвый поставщик мне не нужен, а ты без рецепта сдохнешь — это мы выяснили по твоим рукам. Но рецепт — это аванс. А за аванс я беру проценты. Первые десять желёз — мои. Бесплатно. Проверю качество, налажу канал, познакомлю с алхимиком. Считай вступительным взносом.

— Две, — сказал я.

Варг моргнул.

— Что — две?

— Две железы бесплатно. Не десять. Этого достаточно, чтобы проверить качество и познакомить с алхимиком. Десять — это неделя моей работы, которую ты получаешь за «знакомство».

Улыбка Варга не пропала, но стала тоньше.

— Парень, — сказал он мягко, почти ласково. — Ты пришёл ко мне. Без товара, без денег, без имени. Я мог бы сейчас сказать «приходи, когда будет что показать» — и ты бы ушёл ни с чем. Вместо этого я предлагаю тебе рецепт, канал и покупателя. А ты торгуешься?

— Потому что десять — это грабёж, и ты это знаешь, — сказал я ровно. — Две на проверку. Дальше — делим.

Кара сидела рядом, и вдруг заёрзала — глаза перебегали от меня к Варгу и обратно.

— А он мне нравится, — Варг повернулся к девушке и расплылся в улыбке. — Знаешь, последний раз со мной так торговался один рыбак с восточного берега. Пришёл продавать акулью печень, я ему говорю — десять процентов мне, он говорит — три. Я говорю — восемь, он говорит — три. Я говорю — ладно, пять, он говорит — три. Мы проспорили четыре часа, выпили два кувшина, и в итоге сошлись на четырёх. Четырёх! За четыре часа! Знаешь, что я понял? Что с упрямыми людьми нужно работать, а не спорить. Потому что упрямые — надёжные. Они и в деле будут упираться так же, как в торге.

Кара негромко, против воли, фыркнула. Уголок её губы дрогнул. Варг заметил и победно ткнул пальцем в её сторону:

— Вот! Видишь? Сестра согласна!

— Сестра ничего не говорила, — отрезала Кара, но глаза у неё чуть потеплели.

— Ладно, — Варг повернулся ко мне. — Три. Три железы бесплатно. И это моё последнее слово, потому что через стенку сидит Гильда, и, если я заставлю её ждать ещё десять минут — она меня убьёт, а Гильда, поверь мне, страшнее любого скорпикора.

Три. Не две, как я хотел, но скидка огромная.

— А после трёх? — спросил я.

— После трёх — делим. Шестьдесят пять мне, тридцать пять тебе.

— Наоборот.

— Ха! — Варг хлопнул себя по колену. — Наоборот, говорит! Парень, ты знаешь, сколько стоит алхимик? Сколько стоит человек, который будет брать твою железу и не задавать вопросов? Сколько стоит моё имя, которое открывает двери, в которые ты даже постучать не можешь?

— Знаю. Но без меня у тебя нет товара.

Варг замолчал и посмотрел на Кару, потом снова на меня.

— Шестьдесят пять — тебе, тридцать пять — мне, — сказал он. — Но. Если объём вырастет до двадцати в неделю — пересматриваем. Мои расходы растут с объёмом, и, если ты думаешь, что я буду работать в минус из любви к твоим красивым обожжённым рукам — ты ошибаешься.

Шестьдесят пять процентов от двадцати золотых в неделю. Тринадцать золотых. За месяц — пятьдесят два. Это отличный старт.

Даже если Варг привирает на треть, даже если алхимик берёт больше, даже если половина желёз окажется бракованной — это всё равно был прорыв.

— Работаем, — сказал я.

Варг протянул жирную руку. Я пожал — ладонь горела от ожогов, но хват был крепким.

— Работаем, — повторил он. И добавил, наклонившись ближе, тихо, с улыбкой: — Только не подведи меня, парень. Я очень, очень не люблю, когда меня подводят. У меня от этого портится настроение, а когда у меня портится настроение — портится настроение у всех вокруг. Как в Яме — один зверь зарычал, и все остальные не спят.

Он хлопнул в ладоши и откинулся назад.

— Ну! Теперь — рецепт и прочие мелочи. Но сначала — Гильда. Гильда! Душа моя, я иду. А вы — ждите.

Варг вернулся через три минуты — довольный, с новым куском мяса в руке.

— Ну, на чём мы остановились? Рецепт, железы, мировое господство... — он плюхнулся на стул. — Рецепт — сначала. Потому что без рецепта ты сдохнешь, а мёртвый поставщик — плохой поставщик. Знавал я одного парня, который таскал яйца болотного василиска голыми руками. Говорил — «привык, не жжёт». Три месяца не жгло. На четвёртый — руки почернели и отвалились. Не в прямом смысле, но... ну, почти в прямом. Мораль? Не экономь на рецепте.

Он махнул рукой.

— Запоминай.

Продиктовал:

— Солёная вода: одна часть соли на десять частей воды. Морская сойдёт. Кора жгучего куста: половина ладони, мелко раздроблена. Сухой порошок, прямо в раствор, не отвар! Отвар — это для бабушек, которых на Юге почти нет, ха-ха, а тебе нужна концентрация. И последнее — серный порошок. Щепотка. Продаётся в любой алхимической лавке за медяк, спросишь «жёлтую серу», тебе дадут. Заливаешь железу полностью, закрываешь в герметичной ёмкости. Срок — два дня.

— Двое суток, — повторил я.

— Двое суток, парень. Это тебе не дрейковый жир на коленке, это работающий рецепт, который стоит денег. И ты эти деньги заплатишь — из первой партии.

Он ткнул в меня пальцем.

— Рецепт, знакомство с алхимиком — всё это я записываю на твой счёт. Вычту из первых поставок. Долг, парень. Привыкай к слову — в этом городе все кому-то должны.

— Не вопрос, — сказал я.

Варг чуть откинул голову и посмотрел на меня с прищуром.

— «Не вопрос», говорит. Быстро ты. Обычно люди, когда слышат «долг», начинают мяться, бледнеть, руками махать — «ой, нет, я лучше потом, когда деньги будут». А ты — «не вопрос». Либо ты отчаянный, либо уверен в себе. И то и другое мне нравится, но по разным причинам.

— Я уверен, что уже завтра ты получишь первую железу.

Варг хмыкнул и откусил от куска. Потом коротко кивнул.

— Ладно. Теперь...

Он начал рассказывать не смотря на меня, скорее говорил в пространство. О том, как устроена торговля зверями в городе. Кто покупает, кто продаёт, какие кланы за какими питомниками стоят. Поток слов, имён, цифр, в котором факты просто летели — хватай, если успеешь.

— ...Клан Жала берёт скорпикоров оптом, у них монополия на яд, потому что Барон Корф — жадная скотина, но умная жадная скотина, он понял ещё двадцать лет назад, что яд дороже мяса... Клан Крыла торгует вивернами, но у них проблемы с поголовьем, потому что виверны почему-то у них дохнут... Всякая мелочь — шакалы, крысы всякие — это вообще никто, мусорный рынок, там крутятся медяки, не золотые. Шакалов даже дети не ловят — стыдно, позорно, как нищему подбирать огрызки...

Шакалы.

Слово зацепилось. Танис рассказывал о них: «Трёхглавые. Но это было давно».

— Шакалы, — сказал я, и Варг осёкся на полуслове.

— Что — шакалы?

— Есть о них информация?

Варг посмотрел на меня так, будто я попросил его продать мне ведро воздуха.

— Пепельные шакалы. Мусорные псы. Падальщики с окраины. Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Зачем?

Я промолчал. Варг подождал три секунды, потом пожал плечами.

— Ладно, не хочешь говорить — не надо. Я не из любопытных, я из корыстных, помнишь? Вопрос один: сколько ты готов заплатить?

— Сколько стоит?

— Три серебряных. Запишу на счёт, к остальному.

— За что три серебряных? За бумажку про мусорных псов?

Варг поднял палец.

— Не за бумажку. За то, что бумажка — у меня, а не у тебя. Знаешь, в чём разница между мной и библиотекой? Библиотека даст тебе книгу и скажет «ищи сам». Я дам тебе ответ.

Он поднялся из-за стола и пошёл к шкафу в углу комнаты. Распахнул дверцы — из шкафа посыпалась пыль и мелкий мусор — и начал рыться, бормоча себе под нос.

— Шакалы, шакалы... Где-то было... Я же покупал у вдовы старого Тирна, когда он загнулся — его библиотеку, всю, оптом, за двенадцать золотых. Все говорили — зачем тебе эта макулатура? А я говорил — макулатура сегодня, деньги завтра. И вот — пожалуйста. Даже шакалы кому-то нужны.

Он выдернул из завала пожелтевший свиток и вернулся к столу, сдувая пыль.

— Копия страницы из старого бестиария старого дурака. Тирн говорил, что это копия из древнего архива, который давно утонул вместе с целым архипелагом. Три серебряных, парень.

Он развязал бечёвку и развернул свиток на столе, придавив углы склянками.

Я наклонился.

Читалось медленно, каждое слово приходилось разжёвывать.

«Пепельные шакалы. Стайные падальщики. Бесполезны в бою и хозяйстве. Примечание: в архивных записях Королевства именуются как "Стражи Порога". Описание: стайный хищник со способностью к трансформации. Вид считается деградировавшим. Последнее подтверждённое наблюдение "Стража" — 600 лет назад.»

Я перечитал дважды.

Способность к трансформации. Но деградировавший — это ведь не вымерший. А значит — генетика есть.

Байка Таниса — не байка.

Если разбудить генетику...

Мысль мелькнула и осталась. Если я посмотрю на такого шакала, то что скажет система?

Когда придёт Зов — нужно будет знать ответ на этот вопрос. Проверить просто необходимо! До того, как выбор станет необратимым.

Я свернул свиток.

— Три серебряных, — сказал я. — Идёт.

Варг кивнул.

— Свиток оставишь себе. Его всё равно никто не купит — шакалы никому не нужны. Кроме тебя, видимо. — Он посмотрел на меня с любопытством, которое впервые за весь разговор показалось искренним. — Знаешь, парень, за двадцать лет торговли я научился не спрашивать «зачем». Люди покупают странные вещи по странным причинам, и чем страннее причина — тем больше денег в конце. Так что я не буду спрашивать, зачем тебе мусорные псы. Просто запомню, что ты спрашивал.

Он снова сел и продолжил говорить.

— Кстати, раз уж мы про Яму. Знаешь, почему клановые ученики у Гордея получают лучших зверей?

Вопрос звучал безобидно и ядовито одновременно.

— Потому что кланы платят больше, — сказал я.

— Не-е-ет, — Варг покачал пальцем. — Не потому. Гордей должен Клану Жала. Крупную сумму. Очень крупную, очень давно. Подробностей не знаю — врать не буду, я не из тех, кто додумывает. Но факт: клановые ученики в Яме — часть выплаты. Гордей обязан их обучать бесплатно. Обязан давать лучший материал — лучших зверей, лучшие площадки, лучших наставников. А всё остальное — бесклановые, подсобники — это... ну, ты понимаешь. Обрезки. Материал, из которого Гордей выжимает последние медяки, чтобы закрыть дыру, которая не закрывается.

Кара, которая молчала последние десять минут, подалась вперёд. Кулак на колене сжался.

— Мы для него — мясо? Которым он расплачивается?

Варг посмотрел на неё без улыбки.

— Милая, в этом городе все для кого-то мясо. Вопрос только в том, кто на какой полке лежит.

Он повернулся ко мне.

— Это бесплатно. Считай подарком к первой сделке. Я человек щедрый — спроси кого хочешь, ну...

— Кроме Гильды, — сказал я.

Варг расхохотался.

А я не смеялся. Я думал.

Долг Клану Жала. Может ли сам Гордей воровать, чтобы платить долг? Или копит деньги, чтобы свалить с Семи Хвостов на континент и жить припеваючи? Раз уж в таком положении перед Бароном Корфом.

А ведь это даже можно назвать рычагом влияния на наставника. Информация, которая в правильный момент и в правильных руках может перевернуть расклад.

И я понимал — Варг дал мне этот рычаг не просто так. Каждый факт, которым он делился — крючок.

Чем больше я знаю через Варга, тем нужнее он мне, тем крепче я привязан к человеку, который сидит передо мной.

Та же механика, которую я использовал с Гривошипом. Приучить к себе, стать незаменимым, сделать так, чтобы уйти было дороже, чем остаться. Варг работал со мной так же, как я работал со зверем. И он был хорош — чертовски хорош, потому что я видел крючки и всё равно глотал, потому что информация стоила того.

Что ж, пока я это понимаю — поводок этот теневой делец не затянет.

Варг поднялся из-за стола и жестом показал на дверь в дальней стене — не ту, через которую мы вошли, а другую, узкую, почти незаметную за шкафом.

— Пойдёмте, провожу. Заодно покажу кое-что. Считай экскурсией для новых партнёров. Ты ведь ещё много сможешь мне принести, парень. Я — умный. Железы — это только начало. Глупо думать по-другому.

Он бочком протиснулся в дверь — мы пошли за ним.

За дверью оказался узкий коридор. Он вёл через стену в соседнее здание.

— Проходной двор, — сказал Варг, не оборачиваясь. — Между лавкой кожевника и складом алхимика. Официально не существует. Кожевник думает, что стена глухая. Алхимик тоже думает, что стена глухая. А я знаю, что в стене есть дверь, потому что я её поставил, ха-ха.

Он толкнул следующую дверь, и мы вышли в тесный дворик, заставленный бочками и мешками. С одной стороны — задняя стена лавки, с другой — склад, из которого тянуло чем-то едким.

— Видишь эту дверь? — Варг кивнул на неприметный вход в стене склада. — За ней алхимик по имени Тесса. Работает без лицензии королевства, потому что лицензия стоит двадцать золотых в год, а Тесса якобы зарабатывает пятнадцать. Зато она — лучший специалист по ядам на всём острове. Лучше любого кланового, который сидит в чистой лавке и продаёт разбавленную дрянь по тройной цене. Твои железы пойдут к ней.

Мы прошли через дворик, и Варг открыл калитку в заборе, за которой оказался ещё один переулок.

— А вон тот мужик, — Варг показал на худого парня, который нёс холщовый мешок и старательно не смотрел в нашу сторону, — это Динч. Носит товар через полгорода за два медяка и никогда не спрашивает, что внутри. Золотой человек. В смысле — за два медяка золотой. Таких у меня восемь. Знаешь, сколько стоит человек, который не задаёт вопросов? Дорого.

Кара шла рядом со мной и молча крутила головой. Она прожила в этом городе годы, знала его улицы, но сейчас мы видели его изнанку.

— В этом городе, — сказал Варг, останавливаясь у выхода на знакомую улицу, ту самую, по которой мы с Карой шли от рынка, — две жизни, парень. Верхняя — витрина. Доска заявок, красивые цены, клановые знамёна, стражники на воротах. Всё чинно, всё по правилам. А нижняя — вот. Двери без табличек, алхимики без лицензий, носильщики без вопросов. Знаешь, кто реально держит этот город? Не Совет Кланов — те получают крохи и делают вид, что управляют. Они что-то там воюют между собой и думают, что это важно. Держат такие, как я. Потому что мы связываем одних с другими, и без нас всё встанет.

Он повернулся к нам и развёл руками — широко, театрально, как актёр, который показывает зрителям декорации.

— Ты сам пришёл, и уже так просто не выйдешь. Привыкай.

Я и вправду… привыкал. В моей жизни всегда была система — бюджет, начальство, отчёты, ветеринарные протоколы. Всё по правилам.

Теневая экономика — не моя территория, никогда не была. Но Варг показывал мне дорогу, и дорога была рабочей.

Настолько рабочей, что я улыбался.

Мы вышли на улицу, и делец пожал мне руку.

— Жду первую партию. Не затягивай — у Тессы заказчики, они ждать не любят.

Кара уже шла вперёд, и я двинулся за ней. Прошёл всего десять шагов — и голос Варга догнал меня.

— Как там тебя, Рик! Секунду.

Я обернулся. Кара ушла на несколько шагов вперёд и не слышала.

Варг стоял в проёме, привалившись плечом к косяку, и улыбался.

— Знаешь, — сказал он, — у меня был один поставщик. Хороший парень, честный, работящий. Приносил мне шкуры виверн — отличные шкуры, первый сорт. Полгода мы работали, всё шло гладко, деньги текли, оба довольны. А потом кто-то узнал. Кто-то всегда узнаёт, парень — это закон. И этот кто-то пришёл с вопросами не ко мне, а к нему. И мой поставщик — хороший парень, помнишь? Честный. Решил, что проще сдать меня, чем отвечать самому.

Варг помолчал. Улыбка не изменилась ни на миллиметр.

— Знаешь, что я сделал? Я его опередил. Пришёл к тем же людям на день раньше и сказал: «Этот парень ворует шкуры и продаёт налево, а я — честный торговец, который его разоблачил.» И все поверили. Потому что у меня — репутация, связи, двадцать лет в деле. А у него — шкуры в мешке и слово против моего.

Он выпрямился в проёме и посмотрел мне в глаза.

— Если кто-то узнает, что я покупаю железы у подсобника из Ямы — я поступлю так же. Почему? Потому что я — живой человек, и собираюсь таким остаться. Ты понимаешь?

— Понимаю, — сказал я.

— Вот и славно, — улыбка стала шире. — Удачного дня, парень. Сестрёнке привет. Жду железы. А попозже — чего-то посолиднее.

Дверь закрылась.

Я на миг замер. Весёлая байка от весёлого толстяка. Только содержание было другим — и Варг знал, что я пойму.

Кара ждала на углу.

— Чего он хотел?

— Пожелал удачи… Слушай, Кара, — сказал я. — У нас проблема. Нам нужна кора жгучего куста. Для рецепта. Без неё железы бесполезны.

— И?

— Денег-то нет. И та сера.

Кара молча прошла шагов пять. Потом коротко бросила:

— У меня есть.

Я посмотрел на неё.

— Сколько?

— Хватит на твои штуки… Ладно, Рик, — она махнула рукой. — Чёрт с тобой. Давай попробуем.

В Яму мы вернулись ещё до заката. Я спрятал реагенты в нишу, под фальшивое дно коробки, рядом со свитком о шакалах.

Завтра же сделаем железу по правильному рецепту.

Остаток вечера мы провели, создавая столько контейнеров, сколько могли.

Начинаем.

Глава 13

Я проснулся затемно.

Кара ещё спала, свернувшись тугим узлом на тюфяке. Во сне она выглядела младше — лет даже на пятнадцать, без этой вечной складки между бровей.

Я сел, прислушиваясь к Яме. Всё те же знакомые звуки тварей и капающая откуда-то с потолка вода.

Достал из ниши банку с солью, которую взял из разделочной. Затем мешочек с корой жгучего куста, второй — с серным порошком. Разложил на полу, зачерпнул воды из ведра. Руки работали на автомате — рецепт Варга въелся в память с первого раза.

Одна часть соли на десять частей воды. Размешал пальцем до полной прозрачности — крупинки разошлись за полминуты, вода стала чуть маслянистой на ощупь. Половина ладони коры — высыпал на камень и раздробил рукоятью ножа. Сухие волокна рассыпались в рыжеватый порошок с резким перечным запахом, от которого защипало в носу. Ссыпал в раствор. Варг сказал чётко: порошком и прямо в воду, без всяких отваров.

Концентрация важнее.

Последнее — щепотка серного порошка. Жёлтые крупинки упали на поверхность и медленно потонули, оставляя за собой мутные разводы.

Раствор изменился на глазах. Прозрачная солёная вода загустела, стала тускло-янтарной, с рыжеватым отливом от коры. По густоте — чуть плотнее воды, как жидкий мёд.

Залил в контейнер. Янтарная жидкость покрыла дно на два пальца. Места для железы оставалось с запасом — она должна утонуть в растворе полностью, иначе верхняя часть окислится и потянет за собой остальное.

Закрыл крышку, перевернул вверх дном и подержал три секунды. Ни капли. Тихо потряс — жидкость внутри глухо колыхнулась.

Годится.

Кара заворочалась и села, продирая глаза.

— Чего гремишь?

— Раствор намешал. Возьму с собой на смену.

Она уставилась на контейнер.

— Зачем?

— Что за вопросы? Мало ли какая железа попадётся. Вдруг даже дороже обычной?

Кара помолчала, поджав губы. Спорить не стала — за последние дни она привыкла, что я делаю то, что хочу.

Мы оделись и пошли в столовую. Каша, была безвкусная, как всегда. Я проглотил свою порцию, не чувствуя вкуса. Голова уже работала: отчёт Гордею, Гривошип, утренняя кормёжка.

К наставнику пришёл как положено.

Гордей слушал вполуха и кивнул.

— Иди. И загляни к доске. Заказ на отлов поступил.

Я вышел из конторы и повернул к доске заявок.

Народу собралось много. Ученики, подсобники, трое укротителей, включая Шипа.

«Пещерный Дьявол. Вольный лот. Кто доставит первым — двести золотых от клана Хвоста.»

Я перечитал, чтобы убедиться. Двести золотых за одну тварь — хорошие деньги. Гордей поймает, оставит в питомнике и возьмёт сверху столько же за укрощение. Неплохо. Может кто-то из клана Хвоста заказал себе для своего Зова? Хорошо устроились, даже самим ловить не надо.

— Вольный лот? — шепнул я старику Танису, который оказался рядом.

— Ага, нечасто это бывает, — кивнул он в ответ. — Вольный лот означает открытую гонку. Несколько групп выходят одновременно, и кто притащит зверя первым — тот забирает куш. Все питомники участвуют, если хотят. Укротители получат свою долю, приличную. Подсобникам, как обычно — крохи. Стандартные два медяка за день вылазки и удача вернуться живым.

— Бред… — вырвалось у меня.

— Да, — ухмыльнулся дед. — Но вы не можете отказаться, ведь так?

— Так, — холодно ответил в ответ. — Ты тоже не можешь.

Танис похлопал меня по плечу и ничего не сказал.

Он был прав. Отказаться, если тебя выберут, нельзя никому. Даже укротителям. Даже клановому ученику, если наставник решит.

— Группы! — голос Гордея прокатился по двору. Наставник стоял на площадке, держа руки за спиной, с плетью на поясе. — Первая: Хорс, Лем, Грач. Южное ущелье. Вторая: Шип, Нури, Жёлудь. Таниса возьмите в помощники, задолбал этот старый дед, может помрёт. Идёте в восточный каньон. Остальных носильщиков выбирайте на свой вкус.

Старик поджал губы, кивнул мне и направился к Шипу.

Тот стоял у ограды — жевал свою вечную травинку, привычно пряча левую руку в карман. При звуке своего имени коротко кивнул, подхватил рогатину и двинулся к воротам.

— Третья, — Гордей скользнул взглядом по двору и остановился на мне. — Старший — Бурый. Младшие — Тем и Волох. Ваши носильщики — Рик и Кара.

Кара рядом со мной чуть выпрямилась. Я чувствовал, как она напряглась от готовности. Вылазки она знала лучше меня.

Гордей шагнул ко мне. Навис, как обычно. Голос упал, чтобы слышали только мы.

— Сдохнешь — мне будет проще, Рик. Одной головной болью меньше, и повод доложить барону Корфу, что Смотритель погиб.

Он выдержал паузу, глядя мне в глаза.

— Но лучше не сдыхай. Гривошип пока дороже тебя. Видел его состояние.

Развернулся и ушёл. Чёрт разберёт, что у него на уме. Но на самом деле, вылазка была полезна. Я обрадовался возможности изучить дикие земли своими глазами, проверить систему и собственные способности.

Кара процедила сквозь зубы:

— Скотина.

— Нормально. Пошли собираться.

Мы вернулись в каморку. Всего десять минут на сборы — группа ждать не станет.

Я разложил на тюфяке всё, что собирался взять. Каждая вещь должна была работать.

Контейнер с раствором — в карман. Склянка с то самой щёлочью, которой мы мыли загоны — едкая дрянь, выжигающая грязь с камня. Половину я перелил во флягу из-под воды и заткнул пробкой. Щёлочь для подсобника — это нормально. Никто не удивится.

Что ещё? Тряпки для перевязки, мало ли что. Чистые, отрезал от старой робы. Замотал и сунул за пояс.

Дальше — заточенный скребок. Подсобник без него выглядит голым. Официальный инструмент, при досмотре вопросов не вызовет. А ещё — полтора метра в длину, и при необходимости можно им ткнуть.

А вот нож лежал в нише, и я его не взял — не положено. Сразу же возникнет куча неудобных вопросов. Хрен знает, что за люди со мной. По памяти Рика Бурый, назначенный старшим, доверия не вызывал. Да и двое младших, учитывая Дарена? Сдадут.

Вместо этого взял простой кусок тонкой хитиновой пластины с заострённым краем. Годился для того же, что и нож, но выглядел как обломок мусора. Сунул в голенище.

Ещё фляга, эта уже с водой, и кусок вяленого кракелюра — в карман, рядом с контейнером.

Пока руки укладывали вещи, голова собирала досье.

Пещерный Дьявол. Живьём я его ни разу не трогал — в Яме панцирных держали в крытом загоне верхнего яруса, куда подсобников не пускали. Именно оттуда я слышал дикий рёв.

Зато в библиотеке читал целый раздел — не зря ходил.

Панцирная тварь размером с крупную свинью, покрытая костяными пластинами от морды до хвоста. Морда тупая, лопатообразная, челюсти способны перекусить прут толщиной в палец. Когти загнуты внутрь, как у крота, только каждый длиной с мой указательный палец, а он у меня немаленький.

Главное — ориентация.

«Панцирные ориентируются преимущественно по сейсмическим колебаниям грунта. Зрение адаптировано к условиям низкой освещённости.»

Я всегда хорошо запоминал, так что прокрутил эту мысль и примерил к тому, что знал из прошлой жизни.

Крот — слепой, но чувствует каждый шаг на поверхности. Барсук — роет нору с двумя выходами и при опасности уходит через тот, где тише.

Принципы одинаковые — что на Земле, что здесь, так ведь? Что ж, надеюсь, но полагаться на это буду с осторожностью.

Подземный хищник прижимает челюсть к камню и слушает грунт. Запах ему безразличен. Глаза в темноте бесполезны. Весь его мир — колебания породы.

Дальше можно подумать про схемы норы.

Основной вход расширен когтями, с параллельными бороздами на стенах. Второй уже аварийный, в противоположном направлении.

Всегда.

Любой подземный зверь роет два хода — так делают барсуки, так делают кроты, так делают тысячи лет все, кто живёт под камнем.

И ещё одна деталь из библиотеки: территорию Дьявол метит царапинами на стенах. Глубина царапин говорит о размере зверя. Мелкие — молодняк. Глубокие, до сантиметра — уже взрослый самец. Если на стенах рядом с норой царапины разной глубины — в норе, очевидно, что? Правильно — семья.

И последнее. Танис как-то обронил между делом, когда мы таскали мешки с мукой, что в старых норах панцирных всегда есть скорпикоры. Мелкие и паршивые они лезут на тёплый камень и жрут объедки. Дьяволу на них плевать, они для него как мыши для медведя.

Вот зачем контейнер с раствором на самом деле лежал в моём кармане.

Если на обратном пути попадётся дохлый или оглушённый экземпляр — железа будет свежей, с дикой, сильной особи. Это дороже.

Кара собралась быстрее. Роба, обмотки, фляга — ничего лишнего. Стянула волосы тряпкой, чтобы не лезли в глаза и посмотрела на мои разложенные вещи.

— Подготовился, значит.

— Ага.

— Рик, — она понизила голос. — Если там будет дохлый скорпикор… Ты же понимаешь, что это имущество Ямы. Даже там. Если поймают — Гордей закопает.

— Знаю. Но это такой бред… Кто-то пройдёт мимо, а если я подобрал, то нельзя?

— Короче, — она тяжело вздохнула. — Ты всё равно возьмёшь, да?

Я посмотрел на неё.

— Минимум два золотых, Кара. В мёртвом скорпикоре, которого всё равно сожрут черви.

Она стиснула челюсть и зло кивнула. Развернулась к двери.

— Пошли.

Мы подхватили мешки и вышли. Третья группа уже собралась у ворот Ямы.

Бурый смотрел прямо на меня. Лет сорок, массивный, с короткой шеей и широкими плечами. Голова наголо выбрита, на горле — старый бледный шрам. След когтей, причём крупных.

Человек, который однажды оказался слишком близко к чьей-то пасти и каким-то чудом сохранил кадык. Двигался он тяжело и уверенно, как каменная глыба.

Тем — младший укротитель, недавно переведён из учеников. Глаза бегали по сторонам, руки перебирали ремни на снаряжении. Нервный, но быстрый — я видел, как он двигался на площадке, и этот парень умел уворачиваться, это уж точно.

Волох — второй младший. Плотный, коренастый и молчаливый. Из тех, кто делает что скажут и не задаёт вопросов. Надёжный, как кувалда — туп и эффективен.

Кроме нас с Карой, Бурый включил в группу ещё одного подсобника — Зыка. Я уже знал его по столовой. Средних лет, со сломанным носом и плоским лицом. Тот самый мужик, который за кашей обсуждал приливы и тварей с материка. Он тащил мешок с ловушками и не жаловался.

Учеников на отлов не брали. Дарен перехватил мой взгляд и ухмыльнулся. Махнул рукой и пошёл в сторону клетки с Гривошипом.

Твою мать.

Я стиснул зубы. Формально этот ученик клана Жала был смотрящим за зверем и всем своим видом показал мне, что вспомнил о своих обязанностях.

Дёрнуло было, но Бурый мощно ухватил за плечо.

— Куда? Стой. Тем, давай.

Нас облили. Тем достал глиняную бутыль и прошёлся по всей группе — плеснул каждому на плечи и грудь. Жидкость пахла прелой травой и чем-то вроде скисшего молока.

— Это что за дрянь? — скривилась Кара.

— Перебивалка, — бросил Тем. — На такие вылазки нужна обязательно. Чтобы твари не чуяли за километр. Стоит полтора серебряных за бутыль, между прочим, так что скажи спасибо.

— Такого раньше не делали, — проворчал Зык.

— А ты что, раньше ходил на Вольный заказ? — прорычал Бурый. — Рот закрой.

Вонь облепила одежду и кожу. Я принюхался — специфический, плотный запах, который забивал всё остальное. Ни пота, ни дыма, ни хитиновой муки, которой пропитана каждая роба в Яме. Вообще всё исчезло.

Стало быть — так вот они маскируются от зверей на важных вылазках.

Бурый поднял кулак — и мы двинулись.

Скальные ущелья к востоку от города начинались сразу за портом.

Шли несколько часов.

Камень здесь был другим — светлее, чем вулканическая порода под Ямой. Серо-жёлтый известняк, изрезанный трещинами. В трещинах чернели провалы — входы в пещеры, которых здесь было столько, что ущелье выглядело как рассохшийся хлеб.

Я шёл замыкающим и тащил мешок с сетью. Глаза работали отдельно от ног. Укротители впереди читали камень и звериные следы — их хлеб.

Бурый шёл первым и объяснял на ходу. Царапины на стенах, тёмный каменистый помёт — значит тварь здоровая, хорошо жрёт. Осыпи были свежие, камень мелкий, выброшен из норы. Рядом — расширенная трещина, дышащая тёплым воздухом.

Я впитывал.

— Нора впереди, — Бурый остановился и поднял кулак. — Метров триста. Свежие следы, сегодняшние. Дьявол тут, у нас есть шанс.

А я по старой привычке смотрел на другое. Двадцать лет в зоопарке приучили меня читать не только хищника, но и фон вокруг него — воробьёв, мышей, насекомых. Мелкая живность всегда реагирует первой, и по её поведению видно всё, что происходило на территории за последний час.

Вокруг камни. Известняк, трещины и мелкая щебёнка. Обычная картина для ущелья. Но вот что зацепило: на тропе перед нами копошилась мелкая живность. Юркие ящерки в трещинах, мохнатый жук на камне, россыпь мошкары над кустом у стены.

Мелочь не разбежалась. Мы прошли, а она шевельнулась и осталась на местах.

Но мы-то облиты «перебивалкой». Наш запах забит. Для мелочи мы — камни, ветер, короче ничего живого. Поэтому и не разбежалась. Нормально.

А вот дальше по тропе, за поворотом — тоже не разбежалась. Те же ящерки. Та же мошкара, только гуще обычного — целый рой над колючим кустом. А ветка куста целая, не обломана. Значит крупный зверь тут не проходил, он бы задел. Но на камне была вмятина.

Да это подошва! А рядом — ещё одна. И ещё.

Три пары следов. Идут в том же направлении, что и мы.

Мелкая живность при них тоже не разбежалась. Значит — тоже перебивалка, может даже лучше нашей, если рой мошкары не тронулся с места.

Я догнал Бурого.

— Старший. Здесь прошла группа. Три человека, в хорошей обуви. Тоже используют перебивалку — мелкая живность на тропе не разбежалась. Идут к той же норе.

Бурый обернулся. Лицо не изменилось, но глаза стали тяжелее.

— С чего взял?

— Да вон же, свежие следы подошв на камне. И мошкара роится над кустом, но куст целый. Крупный зверь задел бы. Значит прошли люди. Перебивалка, я уверен.

Тем подошёл ближе, глянул на камень. Присвистнул.

— Точно, вмятина. Край чёткий. Старший, это не наш сапог.

Бурый помолчал и сплюнул.

— Конкуренты. «Хлысты» или вольные Звероловы. Они впереди.

Волох перехватил рогатину обеими руками. Зык рядом нервно переступил с ноги на ногу.

Бурый посмотрел на меня тяжёлым взглядом.

— Подсобник с глазами, — процедил он. — Ладно. Двигаем. Если они у норы — будем решать на месте.

Мы шли молча. Между людьми натянулось напряжение, как цепь между столбами — каждый чувствовал.

Бурый ускорил шаг. Укротители подтянулись, ловушки в мешках стали бить по спинам. Кара шла рядом, крепко перехватив лямки, и ровно дышала через нос.

Я думал.

Раз конкуренты впереди — значит будут у норы первыми. Прямой подход: подойти ко входу, загнать Дьявола внутрь или выманить наружу. Стандарт местных, память Рика работала на ура. Перебивалка скроет их запах, но…

Пещерный Дьявол ориентируется по вибрации. Каждый удар подошвы по камню для него — сигнал, как для крота шаги на поверхности. Конкуренты прут прямо к норе по скальному грунту. Для зверя это целый оркестр барабанов. Он уже знает, что они рядом. А значит…

Я наклонился к Каре и зашептал, не сбавляя шага:

— Слушай. Конкуренты пойдут в лоб, к главному входу. Дьявол почувствует их по вибрации и уйдёт через запасной выход — он всегда есть, у всех панцирных. Если мы обойдём сверху, по гребню, по мелкой осыпи — она мягче, а значит меньше вибрации — и встанем у запасного выхода… Ещё один человек кинет камни в нору сверху — имитирует обвал. План той группы развалится! Дьявол вылетит через основной проход прямо на конкурентов. Начнётся суета, сеть промахнётся, зверь развернётся и уйдёт через запасной выход. А там уже будем мы.

Кара слушала, не поворачивая головы. Глаза чуть сузились.

— Ты откуда это знаешь? Про вибрацию?

— Да какая сейчас разница?

— Слушай, а план рабочий, — сказала она удивлённо. — Но не говори Бурому!

— Почему? — зло прошипел я. — Заработаем же!

— Подсобник тактику не предлагает, — ответила она. — Это опасно, Бурый — человек настроения.

— Ты не устала бояться, а? Вроде сильная, с характером. А всё, что касается укротителей — поджилки трясутся.

Кара стиснула зубы. Я видел, как заходили желваки на её скулах.

Мы не заметили, что Зык шёл прямо за нами. Он слышал каждое слово.

Уже через секунду подсобник обогнал нас, подошёл к Бурому и негромко заговорил. Я ловил обрывки: «обход сверху», «осыпь мягче», «запасной выход», «камни в нору».

Ха, да это же мой план. Слово в слово!

Кара побелела. Дёрнулась вперёд всем телом, как перед дракой.

— Это мой брат придумал! — голос девушки хлестнул по ущелью, как удар плети. — Слышишь, крыса? Стоял за спиной и подслушивал!

Зык обернулся. Плоское лицо не дрогнуло.

— Чего орёшь, девка? Я сам додумал.

— Ты додумал? Ты до своего сломанного хлебала не можешь ложку с кашей донести, а тут додумал? — Кара шагнула к нему. Маленькая, жилистая и о-о-о-очень злая. — Рик объяснял мне, а ты стоял и впитывал, как тряпка!

Зык было поднял руку, и я шагнул вперёд.

— Слышь, ты…

Бурый развернулся всем корпусом. Как скала, которая решила посмотреть, что за шум.

— Заткнулись. Перережу глотку любому из подсобников, кто сейчас скажет ещё одно слово.

Честно? Я еле сдержался. Мне было плевать на план, мне не понравилось, что эта мразь почти решилась ударить Кару. Но она схватила меня за руку, будто чувствовала. И я промолчал.

Бурый обвёл нас взглядом.

— Мне плевать, кто придумал. Носильщик, ученик, моя бабка — без разницы. План рабочий или нет — вот что важно.

Он помолчал и снова сплюнул на камень.

— План рабочий. Делаем. А кто ещё откроет рот не по делу — пойдёт без зубов. Вопросы? Мы на вольном заказе, мелочь. Если ещё хоть кто-то попробует помешать мне заработать золото своими криками… Ну я вас предупредил.

Кара тяжело дышала, ноздри раздувались. Но молчала. Зык отвернулся и потащил мешок дальше. Даже не посмотрел в мою сторону.

Бурый двинулся вперёд. Группа пошла за ним.

Кара поравнялась со мной и прошипела, почти не шевеля губами:

— Я ему потом рёбра пересчитаю.

— Всё потом. Сейчас — работаем.

Она зло выдохнула и замолчала, потому что не хотела злить старшего укротителя. Но при этом шла прямо, с развёрнутой спиной. Тем и Волох косились на неё с осторожным уважением. Девчонка, которая гавкнула на мужика вдвое тяжелее себя, при старшем укротителе, в ущелье. Не каждый рискнёт.

Я запомнил Зыка. Мужик не имел против нас ничего личного — просто увидел возможность выслужиться и взял. Он даже не враг — просто крыса.

Разница в том, что крысу можно использовать. Если знаешь, куда она побежит.

В Яме нет места благородству. Зык показал мне важную уязвимость моего нового статуса. Светлая голова на плечах подсобника — это ресурс, который любой старший попытается присвоить. В следующий раз информацию нужно будет продавать, а не раздавать бесплатно в зоне чужой слышимости. Я получил опыт — тоже пойдёт. Интересно, что бы сделал Варг?

Ну а Зык теперь мой личный маркер — я знаю его цену и гниль.

С этой мыслью я полез вверх. Мы поднялись на гребень ущелья за двадцать минут.

Бурый вёл грамотно — выбирал мелкую осыпь и обходил скальные выступы. Тем подошёл ко мне и чуть улыбнулся, спросив про детали.

— Так вон, Зык же знает, — я кивнул в сторону крысы.

— Ага, — Тем хмыкнул. — Будто я его не знаю. Отвечай, подсобник.

Что ж, это только на руку — отнекиваться нельзя, да и смысла нет.

— Щебёнка глушит вибрацию, — объяснил тихо. — А скала — передаёт. Для Дьявола мы сейчас тише мыши.

— Странно, раньше на это внимания не обращали. Так ловили, — Тем кивнул и запомнил. Начал ступать аккуратнее.

Может и ловили, но сколько укротителей погибло, потому что зверь знал о них?

Остаток подъема прошли в полной тишине. Мелкая щебенка скрадывала шаги, а ветер дул нам в лицо, относя запахи перебивалки назад, в ущелье.

Внизу открылась нора. Чёрный провал в скале, метра полтора в высоту. Вокруг входа… Чёрт. ОЧЕНЬ глубокие царапины на камне.

Крупный зверь.

Серьёзный.

И…

— Проклятье, — едва слышно прошептал Бурый. — Опоздали. Там «Хлысты».

Глава 14

Мы увидели конкурентов. Четверо, в добротной броне, с сетями и рогатинами. Стояли у входа, один заглядывал внутрь с факелом. Переговаривались и жестикулировали.

Я огляделся. У подножия норы, справа, виднелась узкая расщелина, из которой тянуло тёплым воздухом. Края этой расщелины тоже были со свежими царапинами.

— Запасной выход, — прошептал я Бурому. — Расщелина справа. Видишь осыпь? Свежая. Он расширял проход.

Бурый посмотрел вниз и кивнул.

— Тем, Волох — к расщелине. Сеть наготове. Зык — камни в нору кидай, сверху, по моему сигналу. Кара, Рик — назад, к тропе. Не путайтесь под ногами.

Каждый двинулся на позицию. Мы отступили к тропе — в десяти метрах от края, откуда просматривалась вся картина.

Бурый поднял кулак, чуть-чуть подождал и отпустил.

Зык столкнул камни вниз.

Грохот обрушился на ущелье — камни полетели в провал норы, ударяясь о стены. Пыль выплеснулась из входа серым облаком.

— РУУУУАААААААААААААР! — раздался низкий, вибрирующий в дёснах рёв. За ним — скрежет панциря о камень. Сотни кило костяных пластин протиснулись через проход и вылетели наружу.

Пещерный Дьявол.

Ох твою мать…

Массивные челюсти сверкали зубами-болторезами. Тёмно-серый панцирь лоснился, шипы вдоль хребта растопырились веером. Короткие кривые лапы скребли камень когтями-крючьями.

Зверь вылетел из основного входа прямо на конкурентов.

Те заорали и швырнули сеть — мимо. Дьявол увернулся и врезался в стену ущелья, тут же развернулся. Конкуренты перестроились, двое с рогатинами перекрыли проход. Тварь оскалилась, шипы на загривке встали вертикально.

И рванул к запасной расщелине.

Как я и говорил.

Тем и Волох ждали на месте.

Прошло меньше трёх секунд.

И в этот промежуток я понял, что ещё многому нужно научиться.

Потому что у Дьявола сработал рефлекс, о котором я не знал. И в библиотеке ничего не нашёл.

В тесном тоннеле растопыренные шипы застревают, поэтому тварь складывала их при каждом рывке через узкий проход!

Тем швырнул тяжёлую сеть, плетёную из кожаных полос, которая была усилена хитиновыми бляшками на узлах. Такую шипы сходу не пробивали.

Она накрыла зверя сверху, и Волох обрушился на неё коленями, вдавливая края в камень по бокам от туши. Не на шипы — на промежутки между ними, прижимая кожаные полосы к гладким пластинам брюха.

Тем перехватил рогатину и упёр её в основание черепа — единственное место, где панцирь тоньше и зверь чувствует давление.

Дьявол взревел и рванулся. Шипы под сетью начали подниматься — хитиновые бляшки на узлах скрежетнули по костяным пластинам. Сеть трещала, но держала. Мужики знали свою работу — у них было секунд двадцать, пока шипы не прорежут полосы насквозь.

Хватило пятнадцати. Бурый подоспел снизу с транспортной клеткой, распахнул решётку, и втроём они затолкали ревущую тварь внутрь.

Дьявол бился, рычал и скрёб когтями.

Я позволил себе выдохнуть.

И тут из норы вывалилось ещё двое!

Первым выкатился маленький — размером разве что с кошку, в мягком розоватом панцире. Шипы на нём ещё даже не начали разворачиваться. Детёныш пищал, кувыркался по камням и слепо тыкался мордой в стены.

А следом раздался рёв.

Злее.

Густой от ярости, мать его.

Из норы вылезла самка!

Она оказалась крупнее самца. Почти чёрный панцирь блестел, шипы расправились за долю секунды. Они торчали длиннее и толще — каждый с палец, заострённый до игольной остроты. Бешеные глаза залило кровью.

Детёныш снаружи, вокруг — враги. Звериная математика работала просто: убить всё, что движется.

Самка развернулась и попёрла вверх, на гребень.

На нас.

Бурый заорал что-то — я не расслышал. Кара дёрнулась в сторону. Зык рухнул на землю и закрыл голову руками.

Сто двадцать кило разъярённого панциря с шипами неслись вверх по склону, выбивая камни когтями. Мелкая щебёнка разлеталась из-под лап.

Бежать я не мог. Рефлексы сработали раньше мысли — бег превращает тебя в добычу. Самка в режиме защиты детёныша догонит, разорвёт и вернётся к малышу за десять секунд.

Рука нырнула за пояс, пальцы нашли склянку со щёлочью. Я рванул пробку зубами и широким веером хлестнул жидкость на камень перед собой. Едкая вонь ударила в ноздри и выжгла слизистую, глаза обожгло до слёз.

Я рухнул лицом вниз, пряча голову под руки, а остатки из фляги вылил прямо себе на спину, пропитывая грубую робу. Ткань мгновенно нагрелась, кожу под ней начало зло и горячо щипать — пошел химический ожог, но это меньшая из проблем. От меня теперь несло едкой химической дрянью, забивающей рецепторы. Без единой ноты живого существа.

Земля задрожала под грудью. Топот обрушился прямо над головой, панцирь лязгнул, горячий воздух из пасти ударил в затылок.

Шип на боку самки чиркнул по моему левому плечу и распорол робу от лопатки вниз. За тканью лопнула кожа, за кожей — мышца.

Гггрхххх… Боль прожгла до позвоночника и залила голову белым огнём. Тёплая кровь хлынула по спине и пропитала робу насквозь.

Я не шевельнулся. Зажал воздух в лёгких и задавил каждый мускул, который рвался дёрнуться. Для самки я должен был остаться тем, чем пах — мёртвым вонючим камнем, облитым щёлочью.

Она пронеслась мимо и затормозила в трёх метрах за моей спиной. Я слышал, как она развернулась. Секунду стояла и дышала — принюхивалась.

Потом пискнул детёныш. Тонкий, жалобный звук прорезал тишину ущелья, и самка мгновенно переключилась. Когти застучали в другую сторону — к малышу. Она подхватила его пастью за загривок, и два тяжёлых удара лап по камню унесли её прочь — в расщелину, темноту и безопасность.

На ущелье навалилась тишина.

Я лежал и слушал, как кровь толчками выходит из раны. Левая рука онемела от локтя, но пальцы шевелились — значит сухожилия уцелели. Мышца порвана, кожа рассечена, но хоть кость цела. Шип прошёл по касательной — ещё чуть-чуть левее и лопатку разнесло бы на куски.

Щёлочь спасла мне жизнь.

Сел. В глазах на секунду потемнело, потом отпустило. Зажал рану правой рукой.

— Рик! — Кара уже была рядом. Руки тряслись, лицо побелело. — Покажи.

Я убрал руку. Рана длинная, сантиметров пятнадцать, но неглубокая. Края рваные и кровит обильно. Через час затянется коркой, если промыть и перевязать.

Кара рванула тряпку из-за моего пояса — ту, которую я отрезал от робы утром. Туго перемотала плечо, вдавливая ткань в рану. Больно, но кровь остановилась.

— Идиот, — процедила она сквозь зубы. — Какой же ты идиот.

— Здоровый, зато идиот, — улыбнулся я.

Бурый подошёл и посмотрел на лужу щёлочи.

— Зачем щёлочь на камни вылил?

— Перебить запах. Она проскочила мимо, потому что от меня воняло камнем и кислотой. Добычей тут и близко не пахло. Ну… Я так подумал.

Бурый помолчал. На его лице ничего не изменилось.

— И опять — подсобник с мозгами, — сказал он. — Второй раз за день. Не привык я к такому.

Развернулся и пошёл вниз, к ловушке, в которой бился самец.

Конкуренты наблюдали с кислыми рожами. Четверо в дорогой броне, с рогатинами и факелами — и ни одной твари. Их группа пришла первой, встала у входа, готовя прямую атаку, а зверь достался другим.

Двести золотых ушло мимо них, прямо в клетку на нашей волокуше.

Бурый развернулся к конкурентам и с размаху врезал ребром ладони по сгибу локтя.

— Гней! Выкуси!

Лидер конкурентов — жилистый мужик с перебитым носом — побагровел так, что жилы на шее вздулись.

— Да я тебя, падла, на лоскуты порежу! Я тебе эту клетку в глотку затолкаю вместе с волокушей! Ты у меня до города не дойдёшь, слышишь?!

Бурый слушал, скрестив руки на груди, и скалился всё шире с каждым новым обещанием. Тем довольно помахал конкурентам рукой, добавляя масла в огонь.

Гней выдохся через полминуты — голос сел, злость упёрлась в понимание, что орать можно хоть до ночи, а зверь уже в чужой клетке. Он стиснул челюсть, сплюнул на камни и молча повёл своих обратно к городу.

— Они могли бы напасть, — хмыкнул Волох. — Но смысла нет. Заказ Вольный, в этом его преимущество.

— В смысле? — спросил я.

— В смысле, что их хватает. Это не частный заказ на Зов с огромной оплатой. За такие не убивают.

Меня трясло. Адреналин ушёл, и осталась тупая слабость. Плечо горело при каждом движении, повязка набухла кровью, рука от локтя слушалась через раз. Левая кисть сжималась и разжималась с задержкой в полсекунды — мышца порвана, нерву нужно время.

Но работа всё равно продолжалась.

Пока укротители возились с клеткой — проверяли засовы, стягивали ремни, подгоняли волокушу — я отошёл к ручью, который сочился из трещины в скале рядом с основным входом в нору. Плечо горело, повязка промокла насквозь, и мне нужно было промыть рану, пока грязь не забилась под корку.

Присел у ручья, стянул повязку и зашипел сквозь зубы — ткань присохла к краям пореза и потянула за собой свежую корочку. Плеснул холодной водой на рану, и боль прошила руку от плеча до кончиков пальцев. Зато кровь смыла грязь, и края раны стали чище. Я оторвал свежую полосу ткани и начал перематывать.

И тут…

В двух шагах от ручья, среди камней и пыли у основного входа в нору, лежала серая тушка. Маленькая и приплюснутая, с хитиновым панцирем и поджатым хвостом… Да это же молодой скорпикор!

Похоже, тварь грелась у порога норы, как и положено паразиту, а Дьявол при выходе прошёлся по ней всей массой и даже не заметил. Панцирь треснул по центру, из трещины натекла бурая жидкость. Тушка была совсем свежей — кровь не успела запечься, мухи только начали слетаться.

Танис оказался прав — скорпикоры-паразиты жили в норах панцирных. Ради этого момента контейнер и лежал в моём кармане.

К сожалению, на трупы система не работала, однако его панцирь был покрыт фиолетовыми пятнами с горошину. Какой-то особый вид?

Я оглянулся через плечо. Бурый стоял у клетки спиной ко мне и орал на Волоха, который криво затянул ремень. Тем ковырял щепкой в зубах и наблюдал за процессом. Зык сидел на камне и тупо глядел в землю. Кара стояла у волокуши и вытирала пот со лба.

Все смотрели на клетку.

Я достал из голенища хитиновую пластину с заострённым краем и придавил тушку ботинком, намертво фиксируя на камне. Работать пришлось одной правой — левая рука висела бесполезной плетью, и свежая перевязка тут же начала розоветь от натуги. Пальцы скользили в бурой гемолимфе, тупой скол хитина рвал ткани вместо того, чтобы резать. Я стиснул зубы так, что заскрипела эмаль, и поддел связку. Одно неверное движение — и оболочка лопнет, яд вытечет, окислится за минуту и превратится в бурую жижу стоимостью в ноль медяков.

Железа поддалась. Я подцепил её сколом и перекатил на ладонь — тёплый янтарный мешочек с перетекающей внутри жидкостью. Два золотых (а может и больше?) лежали на моей грязной окровавленной руке. Больше месячного заработка.

Левой рукой — через боль — вытащил контейнер из кармана и открыл крышку. Мутноватый раствор пах серой и корой. Железа медленно погрузилась и легла на дно — раствор покрыл её полностью.

Крышка закрылась с тихим чмоком. Я убрал контейнер в карман, вытер пальцы о камень и засунул пластину обратно в голенище. Домотал повязку на плече, затянул узел зубами и поднялся.

Когда вернулся к группе, Бурый как раз закончил с клеткой и скомандовал выдвигаться. Никто не спросил, куда я отходил — подсобник у ручья с окровавленной повязкой вопросов не вызывает.

Кара скосила глаза и посмотрела на мой чуть оттопыренный карман. Потом перевела взгляд на моё лицо. Я ответил коротким кивком. Она отвернулась без единого слова.

Сорок восемь часов хранения — отсчёт пошёл. Если раствор сработает — завтра же отнесу его Варгу.

На волокушу поставили четверых — Тем, Волох, Зык и Кара. Клетка с Дьяволом ходила ходуном.

— Пойду впереди, — сказал Бурый. — Рик замыкающим.

По дороге я потянулся к системе и сфокусировался на звере в клетке.

Пещерный Дьявол.

Эволюционный индекс — F.

F-класс. Как Гривошип. Серьёзная тварь, и за это платят двести золотых. Логично.

Пульс: 96.

Частота дыхания: 28.

Температура тела: 39.4.

Мышечный тонус: спина 85%, передние лапы 90%, задние 80%.

Стресс высокий. Пульс под сотню — для панцирного это много, обычно у них экономичное сердце. Температура завышена — ярость и борьба разогнали метаболизм, но мышцы в отличном состоянии. Крепкий, здоровый зверь в расцвете сил.

Такого ещё можно спасти от ломки. Если бы он попал ко мне — проявил бы терпение, предоставил покой и правильный корм. Через месяц ходил бы рядом без цепи.

Но его будут бить плетью, пока не ляжет. Выбьют половину того, что сейчас работает на девяносто процентов. Сделают из стального механизма ржавый молоток.

Татуировки на предплечьях откликнулись теплом.

Получено опыта: +15.

Получен уровень 5.

Анализ (G) — обновление: параметр «мышечный тонус» детализирован. Доступны отдельные мышечные группы.

Пятый уровень. Даже не удивился… Рана болела, и впечатляться прогрессом как-то не хотелось.

Однако я сразу захотел проверить развитый анализ — сфокусировался на Дьяволе в клетке.

Перед глазами развернулась обновлённая картинка. Силуэт твари покраснел и выделился — всё остальное вокруг стало серым и безжизненным.

Раньше я видел общие цифры.

Теперь каждая мышечная зона светилась отдельно.

Мощные длинные разгибатели вдоль хребта — 92%. Правая широчайшая — 87%. Левая — 84%, чуть слабее, видимо зверь привык разворачиваться в норе через правое плечо. Косые брюшные мышцы — 76%, заметный провал по сравнению со спиной. Задние лапы: квадрицепс — 89%, икроножная — 71%. Ахиллово сухожилие натянуто сильнее нормы — перегрузка от рывков по камню.

С такой детализацией можно было строить точную программу восстановления для Гривошипа, вплоть до конкретного упражнения.

Бесценный инструмент.

Но за него пришлось заплатить.

На третьей секунде сканирования в виски ударила давящая тяжесть, будто кто-то медленно сжимал голову тисками. К пятой секунде добавилась тошнота, и перед глазами всё поплыло. Я оборвал Анализ и старался удержаться на ногах, шатаясь.

Раньше простое считывание пульса и дыхания стоило лёгкого покалывания в затылке — почти незаметная мелочь. Общий тонус и температура добавляли ноющую усталость к концу дня. Но эта новая детализация жрала ресурсы организма на совершенно другом уровне. Пять секунд глубокого Анализа выпили из меня столько сил, сколько раньше уходило за целый час рутинных сканирований в Яме.

Закономерность выстроилась чётко: чем мощнее навык, тем дороже каждое использование. Система давала инструменты, но тело платило за них кровью и нервами. Ещё пара таких заходов, и я просто вырублюсь посреди тропы.

Значит, разбрасываться Анализом больше нельзя. Каждое использование должно быть осознанным, с чёткой целью и пониманием цены.

Я побрёл дальше, придерживая повязку здоровой рукой.

Детализация тонуса по группам означала, что сегодня вечером я смогу определить, какие именно мышцы Гривошипа отстают, и скорректировать уход.

Если доживу до вечера, конечно. Плечо ныло, рука висела, и до города оставалось полтора часа пешком.

Строки потухли. Я прикидывал, что на вылазках опыт бесценен.

Вот только вылазки случаются раз в месяц.

Тряхнул головой. Обратный путь тянулся медленно.

Волокуша скрипела по камням, Дьявол бился всё реже — устал. Кара тащила свою сторону молча, стиснув зубы. Она переставляла ноги с упрямой злостью, которую я уже научился ценить.

Ущелье закончилось, и тропа вынесла нас на открытую каменистую пустошь. Серый базальт, редкие кусты с оловянными листьями, ветер без укрытий. Ни дрейковых царапин на камнях, ни запаха мантикор — пустое место, которое никто из крупных хищников не считал своим.

Группа растянулась вдоль тропы.

Я шёл и по привычке смотрел под ноги, а на третьем шаге от тропы увидел следы.

Мелкие когтистые вмятины в пыли между камнями. Очень частые — стая шла плотной группой. Помёт рядом был серым и сухим — ещё не рассыпался в труху. А значит максимум день, может полтора. Стая проходила здесь регулярно — свежие следы ложились поверх старых.

Я замедлил шаг и огляделся, запоминая ориентиры. Стая обитала где-то в камнях, а на равнину выходила кормиться.

Пепельные шакалы. Стражи Порога, которые забыли, кем были шестьсот лет назад.

Я посмотрел на раздвоенную скалу и мысленно вбил её в память, как гвоздь в стену. Рельеф, направление следов, расстояние от города. Когда придёт Зов — я буду знать, куда идти.

— Чего встал?! — рявкнул Бурый, обернувшись через плечо. — Шевели ногами, до заката нужно дойти!

Я шевельнул ногами и зашагал быстрее, сдерживаясь от боли в плече. Но карта в моей голове обновилась.

До города оставалось минут двадцать. Из-за поворота ущелья выросли стены города Семи Хвостов — серый камень, дым из кузниц, знакомый рёв тварей с верхних ярусов.

Уже знакомые запахи и звуки. После ущелья, крови и рёва самки они казались почти уютными.

Группа без задержки прошла через городские ворота — стража кивнула Бурому, тот показал жетон Ямы. Клетку с Дьяволом покатили по мощёной дороге вверх, к питомнику.

У ворот Ямы стояла тачка с навозом, которую ещё не увезли после вечерней уборки.

Я увидел Гордея. И сердце ёкнуло.

Наставник стоял у входа в питомник, заложив руки за спину и широко расставив ноги. Рядом с ним маячили двое крепких учеников. Имени первого я не знал, а вот второй…

Дарен. Оба — с жёсткими лицами людей, которые выполняют приказы и получают от этого удовольствие. Их скучающие глаза лениво скользнули по нашей группе.

Такая компания у ворот собирается только по одному поводу.

— Стоять! — Гордей поднял ладонь. — Все подсобники — карманы к осмотру.

Волокуша с клеткой остановилась. Бурый шагнул вперёд:

— Мы с добычей, наставник. Дьявол в клетке. К чему обыск?

— Вижу, что с добычей. Молодцы. Клетку заводите внутрь, оформим. А носильщиков оставьте мне. Пропал инструмент с площадки — дорогое хитиновое лезвие. Пока не проверю каждого, никто не заходит. Волох, беги с доносом, что зверь пойман.

Бурый кивнул и повёл Тима внутрь. Подсобники из Ямы подхватили груз. Клетка загрохотала по камню, Дьявол зарычал из-за прутьев. Волох прошёл мимо Гордея и даже шаг не замедлил. Укротителей досматривать никому в голову не пришло — статус.

У ворот остались трое подсобников: Зык, Кара и я.

Кара обернулась и с тревогой посмотрела на меня.

Если они найдут контейнер…

Вот влип…

Глава 15

Справа, у самой стены, стояла деревянная тачка с навозом. Обычная рабочая телега на одном колесе, доверху набитая бурой жижей из вечерней уборки загонов. Подсобники должны были увезти её, но видимо не успели — досмотр Гордея застал всех врасплох.

Я стоял в трёх шагах от этой тачки, и контейнер с железой оттягивал правый карман робы.

Голова работала быстро. Вывернуть карманы — контейнер выпадет прямо перед Гордеем. Один хлопок по бокам и мгновенно прощупают. Бросить на землю? Так Дарен смотрит, он увидит.

Гордей смотрел на меня и ждал. Дарен рядом с ним скрестил руки на груди и нетерпеливо подался вперёд, как зверь перед кормёжкой. В его глазах горел хищный блеск.

Кара попыталась протиснуться вперёд, но Дарен остановил её жестом — «подожди» — и уставился на меня. Ждал, что я занервничаю. Выдам себя лицом.

Придётся рискнуть.

Я шагнул прямо под его взглядом и споткнулся.

Левая нога подвернулась на камне — плечо действительно дёрнуло болью, колено поехало, и я инстинктивно качнулся вправо. Здоровая рука перехватилась за борт тачки, и в этом движении пальцы вытолкнули контейнер из кармана.

Хитиновый цилиндр скользнул по ладони и беззвучно ушёл в бурую жижу. Навоз сомкнулся над ним без всплеска и без звука.

Я выпрямился, шипя сквозь зубы и придерживая плечо. Гордей проводил движение взглядом, но смотрел на моё лицо. Для него я выглядел как раненый подсобник, который еле держится на ногах.

— Давай сюда, «Смотритель». Не разваливайся.

Я подошёл и вывернул карманы. Правый оказался пустым. Из левого вывалился кусок вяленого кракелюра и пробка от фляги — обычный мусор подсобника, который никого не заинтересовал.

Дарен шагнул вперёд.

— Я проверю, — бросил он Гордею. В его ровном деловитом голосе сквозила та самая ненависть, которая никуда не делась.

Наставник кивнул. Мне это не понравилось — обычно шмонали местные ученики из «Ямы». Но клановец тоже имел формальное право на досмотр, и спорить тут было не с чем.

Дарен подошёл вплотную. Его жёсткие пальцы прошлись по бокам, затем по поясу и бёдрам — он прощупывал каждую складку робы с таким нажимом, будто хотел продавить ткань насквозь. Добрался до голенищ.

— Ох ты… — присвистнул он и вытащил хитиновую пластину.

Повертел её в пальцах. Тонкая пластина с заострённым краем несла на себе мелкие царапины на рабочей кромке и бурые затёки чего-то органического. Последствия извлечения железы скорпикора я не успел оттереть.

— Это что? — Дарен поднял пластину на уровень глаз и посмотрел на меня.

— Обработанный хитин, — ровно ответил я. — Сам сделал из бракованного материала. Мне давали разрешение.

Дарен перевёл взгляд на Гордея. Наставник чуть прищурился, вспоминая, потом коротко кивнул.

— Давал, да. Он мог пользоваться.

— Вот значит как, — медленно повторил Дарен и провёл большим пальцем по заострённому краю. Потом посмотрел на бурые затёки и поднёс пластину к носу. Втянул воздух.

Я стоял и контролировал каждую мышцу на лице. Работа с хищниками научила держать каменное выражение легче, чем дышать. Но внутри всё сжалось в ледяной комок. Если Дарен узнает запах — вопросы полетят, как те камни в нору.

Он опустил пластину, хмыкнул и сунул её обратно мне в руку.

— Скребок, значит, — тихо сказал он. — Ладно, «Смотритель». Скреби. Это всё, что ты на самом деле можешь, помни об этом.

Он отступил, но его тяжёлый взгляд остался на мне. Дарен не поверил — просто не нашёл, к чему придраться. Пластина — формально разрешённый хитин. Бурые пятна могут остаться от чего угодно. Но он всё запомнил — сомнений нет.

— Проходи, — бросил Гордей.

Я прошёл через ворота на ватных ногах — колени тряслись от отходящего адреналина. В проходе перехватил взгляд Кары: она стояла у стены, прижавшись лопатками к камню, и её губы побелели от того, как сильно она их стискивала.

До каморки мы дошли молча. Кара закрыла дверь и привалилась к ней спиной.

— Пронёс? — выдохнула она одними губами.

— Почти. Скинул в тачку с навозом.

— Серьёзно?

— Ага.

Она смотрела на меня секунды три, потом села на тюфяк и потёрла лицо ладонями.

— Рик. Ты совсем… — дальше следовала отборная речь, от которой я поморщился.

— Знаю. Но контейнер цел, раствор герметичный. Ночью заберу.

Кара цыкнула, молча достала из-под тюфяка тряпку с остатками чистой ткани и так же молча принялась снимать повязку с моего плеча. Рана под ней выглядела скверно — края воспалились, кожа вокруг покраснела и набухла.

Грязь всё же забилась в порез, и Каре пришлось промывать водой из ведра, выковыривая песчинки кончиками пальцев. Я стискивал зубы и молчал.

— Зелье нужно, — сказала она. — Лечебный отвар от алхимика. Три серебряных за склянку.

— Вот тебе и жизнь, — сказал я. — Шкуру мне распороли за два медных, а чтобы зажило — месяц горбаться. Круто, да?

Кара молча намазала рану какой-то дрянью и затянула узел на свежей повязке. Сильно, со злостью, вдавливая ткань в рану. Я зашипел.

— Терпи, — процедила она. — Сам нарвался. Соберёшься — меня разбуди.

— Уверена?

— Не бросать же тебя, козла, одного, — фыркнула Кара.

Она легла и отвернулась к стене.

Я лежал на тюфяке и ждал. Да уж, её оскорбления уже даже не замечал — девчонка всё это не всерьёз, просто переживает.

Прошёл час, потом второй. Яма за стенами затихла — рык из загонов стал реже, скрежет когтей по камню прекратился.

Я встал, натянул робу и тронул Кару за плечо. Она мгновенно открыла глаза — боевой рефлекс перебросил её из сна в готовность за полсекунды.

— Пошли.

Мы выскользнули из каморки и прошли тёмным коридором к воротам. Кара встала у поворота — отсюда она просматривала подход со стороны казарм и хозблока. Если кто-то пойдёт — увидит и тихо свистнет.

Нужно вести себя тихо.

Тачка стояла на месте.

Уф-ф-ф-ф… Ну и вонь. Нет, я, конечно, не раз работал с помётом животных, но эта адская смесь даже у меня вызвала приступ тошноты.

Малейшая царапина на правой руке, или случайная капля на свежий шов левого плеча — и моя регенерация не справится с сепсисом. Нужно быть максимально осторожным.

Я засучил правый рукав до самой подмышки.

Пальцы погрузились в теплую клейкую массу, перебирая солому и слизь.

Тёплая вязкая масса облепила кожу, а густой запах мгновенно свёл скулы. Рука ушла по локоть. Рана на левой стороне завыла от натуги, когда я перегнулся через борт. Пальцы шарили в навозной каше, перебирая комки, солому и слизь.

Глубже. Почти до самого дна.

Пальцы нащупали гладкий хитиновый цилиндр. К-х-хх… Я вытащил контейнер, держа его на вытянутой руке, чтобы ни одна капля не отлетела на одежду.

Первым делом щедро облил правую руку и сам цилиндр водой из фляги, смывая худшее. Затем насухо вытер контейнер чистой изнанкой тряпки и осторожно приоткрыл крышку.

Янтарная жидкость стояла чистой и прозрачной. Железа лежала на дне. ЦЕЛАЯ! Ура! Да, чёрт возьми, блестящая, и без разводов — то, чего я и хотел! Крышка выдержала!

Слюна скопилась во рту от въевшегося в носоглотку аммиачного запаха, но я плотно закрыл цилиндр и спрятал за пояс. Затем потратил остатки воды на то, чтобы маниакально отмыть правую руку до локтя. Грязь сошла.

Вытер руку о камень, потом о тряпку, потом ещё раз о камень. Навозный запах въелся в кожу и уходить не собирался.

Кара ждала у поворота. Когда я подошёл, она посмотрела на мою руку. На её лице одновременно читалось желание врезать мне и обнять.

— Достал?

— Ага, — я улыбнулся.

— Пахнет от тебя так же, как ты улыбаешься, — фыркнула девчонка и махнула рукой.

Мы вернулись в каморку. Я спрятал контейнер в нишу, под фальшивое дно коробки, и замаскировал хитиновыми обрезками.

Унизительнее в жизни я ничего не делал. По локоть в дерьме посреди ночи, с раненым плечом, ради склянки, которую сам же туда кинул. Но железа была спасена, раствор работал, и завтра вечером два золотых перекочуют из рук Варга в мой карман.

Ну… У нас была договорённость, что первые железы бесплатно, но есть небольшой нюанс. Посмотрим, что на это скажет этот теневой делец.

Я вытер руки ещё раз и лёг на тюфяк. Перед тем как закрыть глаза, задумался: а тот досмотр — это случайность или проверка? Гордей искал пропавшее лезвие с площадки — может, правда пропало. А Дарен смотрел на хитиновую пластину слишком долго и внимательно.

Контейнер больше нельзя носить в кармане. Сдавать Варгу лишь неявным маршрутом и через день. Осторожнее, Валёк. Намного осторожнее. Сейчас главное не наглеть.

Следующее утро началось с боли, которая мгновенно напомнила о вчерашнем дне. Плечо стянуло тугой коркой — каждое движение левой рукой отзывалось коротким острым огнём от лопатки до локтя. Но пальцы сжимались и разжимались уже без вчерашней задержки — мышца срасталась.

Тело южанина восстанавливалось быстрее, чем моё старое. В прошлой жизни такая рана заживала бы неделю. Здесь хватало трёх дней до рабочего состояния. Местная физиология — целые поколения рядом с Расколом и стихийной энергией сделали своё.

Первый день после ранения я решил не рисковать.

— Прости, дружище, не погуляем, — хмыкнул я и покормил Гривошипа через решётку. Сегодня планировал вывести зверя в коридор. Чёрт.

Я шагнул назад, и в этот же момент за спиной раздались жёсткие шаги.

Из-за поворота вышел Дарен. Рядом с ним шагал молчаливый укротитель — тот самый, со старым шрамом от когтей на шее. Официальный сопровождающий при визите означал одно — дело шло по линии клана, и Гордей его одобрил. Это была проверка.

— Стой, «Смотритель», — сказал Дарен с иронией.

Я стоял и ждал. Гривошип в клетке переступил передними лапами и утробно заворчал на низкой ноте, бросив свой завтрак. Предупреждение было направлено в сторону чужих — зверь помнил этого человека. Его запах, голос и плеть.

— Клан Жала оплатил укрощение этого зверя, — Дарен размеренно выговаривал каждое слово. — Я имею право проверить ход работы. Покажи, что ты делаешь.

Формально он прав. Клан платит — клан проверяет. Гордей не возразил бы, даже если захотел.

— Зверь ест, стоит на лапах, ходит без цепи, — ответил я. — Пульс стабильный. Подробные отчёты можно узнать у Наставника.

— Мне не нужны отчёты, — Дарен шагнул ближе. — Мне нужно видеть метод. Покажи.

Я молчал секунду и прокручивал варианты. Показать? А не охренел ли ты, клановая «булочка»? Механику он не поймёт, зато увидит результат. И доложит Барону Корфу — только подаст это как угрозу: «подсобник владеет чем-то, чего мы не понимаем». Сделает это едва я коснусь наростов Гривошипа.

Если откажу — доложит, что Смотритель скрывает метод. Тоже плохо, но хотя бы без конкретики.

— Метод простой, — сказал я. — Кормлю правильно, не бью, даю покой. Зверь восстанавливается сам.

Дарен прищурился. Перстень на его пальце медленно крутился — нервная привычка, которую я заметил ещё на площадке.

— Покой. И от покоя шипы ложатся?

— Ага, — я кивнул, делая вид, что важен именно покой.

На несколько секунд в коридоре повисла тишина. Молчаливый укротитель рядом с Дареном чуть двинул бровью — мои слова задели что-то за его каменной рожей. Но он промолчал и продолжал наблюдать.

Дарен сделал ещё шаг к Гривошипу. Зверь напрягся — мышцы на загривке набухли, шипы поднялись ещё на сантиметр. Ворчание стало громче и ниже. Жёлтые внимательные глаза уставились на Дарена.

— Я не идиот, Рик, или как там тебя. Не хочешь говорить, значит? Скоро приду снова, — сказал Дарен и отступил на полшага. Еле заметно, но я засёк — он отступил от зверя. — И в следующий раз ты всё покажешь. Это зверь Жала.

— С каких пор клановые спрашивают метод аж у «Смотрителя»? — я ухмыльнулся.

Дарен прищурился. Перстень на его пальце остановился.

— С тех пор, как ты взял на себя клановые риски, подсобник, — холодно процедил Дарен. — Барон ждет боевую единицу. Если твой «покой» сделает из Гривошипа комнатную собачку, которая не сможет порвать мантикору на Арене, мы с тебя шкуру снимем. За порчу кланового имущества, и метод твой тут не при чём. Я скоро приду. Зверь либо покажет свою ярость, либо ты пойдешь на корм.

Он резко выдохнул носом, развернулся и зашагал по коридору.

Молчаливый укротитель двинулся за ним, но на повороте остановился и обернулся. Уставился на Гривошипа секунд на пять. Потом перевёл взгляд на меня.

В его глазах я прочитал чисто профессиональный интерес. Этот человек ломал зверей каждый день и знал, как выглядит забитое животное, как выглядит ломаное и как выглядит дикое. Гривошип перед ним не вписывался ни в одну из этих категорий, и укротитель это видел.

Он едва кивнул и ушёл. Шаги стихли за поворотом.

В голове назойливо засела мысль — Дарен вернётся. Мне нужно было сдать этого зверя Корфу до того, как клановый ученик найдёт способ помешать моей работе.

Оставшееся утро провёл в Яме. Гривошип, затем отчёт Гордею. Контейнер не трогал — время было.

Когда солнце перевалило за крыши и тени в коридорах вытянулись до самого пола, я достал цилиндр из ниши, чтобы проверить ещё раз.

Янтарная жидкость всё ещё была чистой. Поднёс горлышко к носу и потянул воздух.

Резкий кислый запах ударил в нос. Что ж, живой яд пахнет именно так — настырно и агрессивно. Мёртвый отдаёт тухлятиной, уксусом и разложением, и перепутать одно с другим невозможно, если хоть раз нюхал оба.

Прошло около двадцати восьми часов с момента извлечения.

Рецепт Варга оправдал каждый медяк.

До лавки дельца добирался через портовые переулки, мимо рыбных складов, в обход рыночной площади. После вчерашнего досмотра прямая дорога перестала существовать.

Задняя комната встретила густым тёплым запахом жареного мяса (ну ещё бы) и конопляного масла. Варг восседал за столом и обгладывал баранью ногу — жир тёк по подбородку, капал на бумаги и просачивался между кольцами на пальцах. Рубашка — новая, но всё ещё дорогая, натянутая на животе до щелей — была заляпана свежими пятнами поверх старых.

— О! — Варг вскинул кость, как будто приветствовал старого друга на пиру. — Смотритель! Живой, ходячий, с двумя руками и двумя ногами — а ведь мог и без чего-нибудь вернуться, ха! Садись, садись, бумаги сдвинь, они всё равно не мои — Тесса прислала всякое, думает, я буду это читать, смешная женщина. Кстати, знаешь что? Ты выглядишь как человек, которого по дороге погрызли. Плечо задело? Ну-ну, наслышан уже. Был у меня один малый из портового квартала, таскал мне хитиновый лом с разделочных ям — лёгкая работа, казалось бы. И вот на третьей ходке его цапнул мелкий дрейк, который вылез из-под ям на тепло. Цапнул за ляжку, неглубоко. Парень перевязал тряпкой и продолжил таскать — храбрый, думаю, молодец. Через неделю нога распухла, как бревно. Через две — отрезали. Мораль? Раны надо лечить сразу, а храбрость — это болезнь, от которой умирают чаще, чем от трусости. Ты рану лечишь?

— Через пару дней пройдёт, — коротко ответил я.

— Хорошо, хорошо. Хромой поставщик — это ещё полбеды, а вот однорукий — это уже убыток. Ладно. Что принёс? Давай показывай, не томи, у меня баранина стынет.

Я поставил контейнер на стол. Баранья нога отправилась на тарелку, и жирные пальцы привычным движением вытерлись о рубашку — без какой-либо тени смущения. Варг использовал собственное тело и одежду как часть образа — большой, неряшливый, безобидный толстяк, с которым приятно поболтать. Только глаза выдавали истинную суть.

Он открыл крышку и наклонился. Втянул воздух.

И замер на одну секунду.

Рот перестал работать, руки перестали двигаться, глаза застыли на содержимом контейнера. Одна секунда — и снова улыбка, и снова движение, и снова поток.

— Ага, ага, — забормотал он, доставая тонкую деревянную палочку из ящика стола. Опустил в раствор, вытащил. Янтарный яд потянулся за ней густой тягучей ниткой, которая не рвалась три полных секунды. Варг поднёс палочку к носу и понюхал. И вытер палочку о рукав рубашки.

О рукав. Конечно, я это заметил. Варг — неряха, который вытирает жирные пальцы о рубашку за кучу серебряков и не морщится. Но палочку с ядом он вытер осторожно, кончиком, отведя руку от стола.

— Рабочий! — объявил Варг и откинулся на стуле. — Тесса возьмёт, даже торговаться не станет. Значит так, смотритель: ты был должен три железы — рецепт, знакомство, канал, что там ещё… Помнишь? Три. Это первая, осталось две. Арифметика простая, даже дрейк сосчитает, если ему пальцы показать. Два раза ещё принесёшь — и мы в расчёте, а дальше уже чистые деньги, дальше уже жизнь начинается, дальше уже…

— Ты её понюхал дважды, — сказал я.

Варг осёкся на полуслове. Пальцы на палочке перестали двигаться.

— И палочку эту вытер о рукав, — продолжил я. — О рукав, Варг. Потому что знаешь о чём-то, чего не знаю я. Зато я знаю, с какого скорпикора вытащил эту железу. Он не был похож на остальных. Почему?

Масляная лампа качнулась, тени дрогнули на стенах.

— Густота другая, — продолжил я, потому что Варг молчал, а молчащий Варг — это Варг, который считает, и мне нужно было говорить быстрее, чем он досчитает. — Цвет темнее. Ты молчишь, только когда цепляешь коммерческий интерес. Я это запомнил с прошлого раза. И ты решил записать особенную железу на долг. По стандартной цене.

Варг смотрел на меня достаточно долго. Потом его живот затрясся, и из горла вырвался хохот — тарелка с бараниной сдвинулась к краю стола.

— Ох, парень! — он утёр глаза тыльной стороной ладони. — Ох, ну ты… Знаешь, был у меня один, старый Тирн, — ты о нём слышал, я его библиотеку купил после смерти. Так вот Тирн — единственный человек, который ловил меня вот так, на деталях. Он сидел, молчал, смотрел, как я выкручиваюсь, а потом говорил одну фразу — и всё, я голый. Ты знаешь, что он мне однажды сказал? «Варг, у тебя рот работает быстрее головы, но глаза — быстрее рта. И кто умеет читать глаза — тому твой рот не нужен.» Умный был мужик. Жаль, что помер — сердце, климат, острова, тут все рано уходят. Но к делу, к делу.

Он подался вперёд и заговорил другим тоном — всё ещё весёлым, но с жёсткой деловой основой, которая проступала, как кость сквозь мясо.

— Железа особенная. Ты прав. Фиолетовые пятна на твоей твари — это особый пещерный подвид. Скорпикор, который живёт только в норах панцирных тварей. Встречается редко, потому что в чужую нору нужно сначала залезть и оттуда выбраться живым. Яд у него концентрированнее обычного раза в три — Тесса за такую железу возьмёт тройную цену и придёт ко мне с бутылкой вина, что случается примерно раз в три года, потому что Тесса — жадная змея. Но я её люблю. Как делового партнёра, разумеется, только как делового партнёра, она страшная, как моя тётка, но руки у неё золотые и нос на яды — сплошное удовольствие.

— И ты хотел записать эту железу на долг, — сказал я.

— Ну а что такого? — Варг развёл руками с физиономией оскорблённой невинности. — Долг есть долг. Железа есть железа. Я бы посмотрел на тебя, если бы тебе принесли тройной товар по стандартной цене — ты бы тоже взял и промолчал, не ври. Торговля, парень, это искусство промолчать в нужный момент. Я промолчал. Ты не промолчал. Значит, ты торгуешь лучше, чем я думал. Значит, мне нужно пересматривать оценку. Значит…

Он замолчал, пожевал воздух и кивнул сам себе, как будто только что принял внутреннее решение.

— Долг закрыт. Весь, за одну эту железу. Три штуки, которые ты был должен — списаны. И сверху — два золотых. Честно? Честно. Справедливо? Более чем. Щедро? Ну, скажем, разумно. Я не благотворитель, парень, я вкладываюсь в отношения. Сегодня я дал тебе больше, чем ты ожидал — и ты это запомнишь. А завтра, когда я попрошу у тебя что-то сверх обычного — ты вспомнишь, что Варг был щедр. Так работает доверие. Не на словах, а на золоте.

Он выдвинул из ящика две монеты и щелчком отправил их по столешнице ко мне. Золотые крутанулись и ровно легли, поблёскивая в свете лампы.

Я взял монеты. Первое настоящее золото в этих руках. Мозг автоматически пересчитал: два золотых — это годы подсобничества, целая жизнь на дне Ямы, спрессованная в две монеты из мёртвого скорпикора.

Положил монеты на стол рядом с контейнером и не убрал руку.

— У меня вопрос, — сказал я. — Кроме желёз — что ещё берёшь? Раз есть деньги, хочу продумать будущее.

Варг прищурился. Его маленькие глаза скользнули по моему лицу, оценивая.

— Кроме желёз, говоришь? — он подхватил слово, как рыбак подсекает. — Кроме. Это интересное слово. Его произносят люди, которые уже заработали первые деньги и вдруг поняли, что денег бывает больше. Опасный момент, парень. Был у меня один поставщик — парень из питомника «Громил». Таскал мне чешую василиска, хорошую, с зелёным отливом. Потом спросил: «А что ещё?» Я ему рассказал про кости, про жилы, про сушёные глаза — всё, что берут алхимики. Через месяц Грим тащил мне столько всего, что у него сумка рвалась. А через два его поймали. Потому что жадность делает человека слепым, парень. Он перестал смотреть по сторонам — он смотрел только в сумку. Так что — «кроме»? Отвечу. Но ты запомни Грима.

Он откусил от бараньей ноги и продолжил с набитым ртом:

— Когти скорпикора. Целые, без сколов — обломанные алхимики не берут, они перемалывают в порошок для мазей от воспалений, а обломок в ступке застревает и портит всю партию. Три медных за штуку. Мелочь? Мелочь. Но десять когтей в неделю — примерно серебряный. А серебряный в неделю — четыре золотых в год. Из когтей! Которые подсобники каждый день сгребают лопатой и вываливают на свалку!

Он ткнул бараньей ногой в мою сторону, как указкой.

— Дальше. Кровь дрейка. Свежая, парень. Алхимики добавляют свежую кровь в укрепляющие составы — что-то там с минералами, не спрашивай, я не алхимик, я посредник. За чистую флягу — серебряный. Но нюанс: кровь дрейка на воздухе окисляется быстрее, чем репутация на Южных Островах.

— А шерсть?

— Шерсть! — Варг фыркнул так, что кусочки мяса разлетелись по столу. — Дрянь. Никому не нужна. Женщины любят золото, а не вонючие подушки. Был у меня оптимист с мешком шерсти, ушел обиженный. Вернулся через месяц с когтями — поумнел. Забудь про шерсть. Когти скорпикора и кровь дрейка — вот твои стартовые каналы. Что еще? Зубы, слюнные железы… Но будь аккуратнее, расширяя ассортимент товаров. Надеюсь, ты не думаешь, что ты единственный предприимчивый малый, а?

А вот об этом я как-то не подумал.

— То есть… С «Ямы» кто-то ещё поставляет тебе товары?

— Мне? — Варг захлопал глазами. — Какие товары? Я ничего не говорил, парень.

— Ну само собой, — я хмыкнул.

Да, надо быть осторожнее.

Запомнил всё. Все виды мусора, который каждый день летел в помойку. Большие деньги, может даже один золотой в день, если поставлять сразу всё. А для большей безопасности неплохо было бы вырасти в иерархии Ямы.

Я не убирал монеты со стола. Варг это видел и ждал.

— Ещё проблема, — сказал я.

— Проблема! — подхватил он мгновенно. — Конечно, проблема. У кого нет проблем, у того нет бизнеса. Говори.

— Я подсобник и получаю всего два медяка. Если завтра приду в Яму с нормальной едой, в приличной одежде, с инструментами, которые стоят серебряный — вопросы появятся. Откуда деньги?

— Хороший вопрос! — Варг просиял, как учитель, услышавший правильный ответ от тупого ученика. — Прямо-таки отличный вопрос. Задать его до того, как спалиться — это ум. Большинство задаёт его после. Знаешь, как один рубщик с кормовых ям… нет, не буду, длинная история, скучная, он плохо кончил. Короче. Пять серебряных за совет.

— Мы же партнёры.

Варг перестал жевать.

Улыбка осталась, но из его глаз ушло веселье. На секунду я увидел настоящего Варга.

— Партнёры, — медленно повторил он. — Партнёры — это когда ты приносишь десять желёз в неделю. Стабильно. Каждую неделю. Когда носишь месяц, потом два, а потом и полгода. Когда я могу посчитать доход от тебя на три месяца вперёд и заложить его в свои расходы. Пока ты принёс одну железу. Всего одну, парень! Да, хорошую, яркую и особенную — но одну. Ты показал, что умеешь. Этого хватает, чтобы я с тобой разговаривал, но этого мало, чтобы я тебе делал скидки на советы. Пять серебряных.

Я стиснул зубы и заплатил. Монета легла в ящик стола, и Варг мгновенно переключился — дал сдачу, а улыбка вернулась, поток слов возобновился, как будто паузы и не существовало.

— Значит так. Вариант первый: оформлю тебя как сборщика хитинового брака на Корзо. Мужик делает доспехи, ему нужен материал. Бумага, печать гильдии, всё официально. Для Ямы ты — «подрабатываю после смены у мастера». Красиво? Красиво.

— Не пойдёт, — покачал я головой. — Я в Яме постоянно. Все это знают. Когда бы я работал на Корзо? Первый же вопрос — и твоя бумага сгорит.

Варг пожевал. Его маленькие глаза чуть сузились.

— Ладно, — сказал он. В голосе зазвучало что-то похожее на уважение. — Умнее, чем выглядишь. Тогда слушай. Забудь про легализацию денег. Легализуй покупки. Золото — вообще не свети, никогда, нигде и ни перед кем. Храни у меня. Нужны склянки — приходишь, говоришь «склянки», я даю склянки и вычитаю из доли. Нужна еда — мой человек на рынке передаст свёрток с мясом, ты говоришь «рубщик из кормовой делится за помощь с тяжёлыми тушами». Нужны инструменты — «сделал из бракованного хитина, я же смотритель, мне положено». Снаружи ты — нищий подсобник, который что-то создаёт из мусора и жрёт кашу. Золото лежит у меня. Забираешь товаром. Каждый раз, когда приходишь — называю цифру. Устроит?

Так… Золото у Варга означало, что Варг контролирует мои деньги. Рычаг. Если я попробую уйти — он просто не отдаст. Он это понимал. И я это понимал. И он знал, что я это понимаю. Три слоя расчёта, как матрёшка — каждый внутри предыдущего.

Но альтернатива была хуже: спалиться с золотом в Яме и потерять всё, включая Кару. Временно, пока доходы не выросли, можно и пойти на это.

— Хорошо, — сказал я. — Но я хочу видеть сколько лежит. Каждый раз, когда прихожу.

— Само собой! — Варг хлопнул ладонью по столу, и тарелка подпрыгнула. — Я жулик с двадцатилетним стажем, Рик, с репутацией и с клиентской базой, которую я строил дольше, чем ты живёшь на этом свете. Знаешь, чем хороший жулик отличается от плохого? Плохой жулик крадёт у всех подряд и долго не живёт. Хороший — крадёт только у тех, кому это не повредит, и никогда — у поставщиков. Потому что обокрасть поставщика — значит потерять поставщика. А поставщик, который приносит железы пещерных скорпикоров с фиолетовыми пятнами… — он поднял палец. — Такой поставщик — инвестиция. Такого нужно кормить, холить и беречь, как призовую виверну. Так что спи спокойно. Твои деньги у меня в большей безопасности, чем в клановом хранилище. А в клановом хранилище — я знаю, потому что один мой знакомый, не буду называть имя, работал в хранилище Клана Крыла и рассказывал такие вещи… Но это другая история. Длинная. Расскажу, когда принесёшь десятую железу.

Он подмигнул и схватил баранью ногу.

— Это одна, парень! Одна! Представь, что будет, когда наладишь поток. Представь — и неси следующую. А я буду ждать, жевать и считать.

Я оставил свои монеты на столе — полтора золотых после вычета пяти серебряных за «совет». Встал, забрав лишь два серебряных — понадобятся прямо сейчас.

Варг уже болтал о чём-то другом — о ценах на хитин, о том, что Клан Камня не поймал Пещерного Дьявола, хотя очень хотел заработать. О бестолковом грузчике, который уронил ящик с алхимическими склянками и теперь ходит с обожжёнными ладонями. Поток слов лился сам по себе. Я вышел посреди фразы — Варг не обиделся, потому что Варг не обижается. Варг подсчитывает.

По дороге в Яму заглянул к торговке на углу портового переулка. Три склянки серного порошка за три медяка, мешочек качественной соли за медяк, запасная кора жгучего куста — всё потратил. Инвестиция в производство — реагенты на следующие контейнеры.

Ноги несли по тёмным переулкам, а голова считала. Одна железа — два золотых. Десять желёз в неделю — тринадцать золотых (за вычетом процента Варга). За месяц — пятьдесят два. Плюс когти — серебряный в неделю. Плюс кровь дрейка, если наладить тару и доставку.

Больше, чем Кара и Рик заработали за всю свою жизнь в Яме.

Глава 16

Через два дня после первой продажи я снова сидел в задней комнате Варга.

На этот раз принёс мелочь — три целых когтя скорпикора. Набрал при утренней чистке клеток: проверил пол у кормушки, нашёл три штуки в соломе и ощупал каждый пальцами. Сунул в холщовый мешочек на дне сумки. Но истинная цель моего посещения была иная.

Варг высыпал когти на стол, пересчитал и ощупал каждый — быстро, привычно, как менялу, который перебирает монеты.

— Целые, хорошие. Девять медных. Запишу, — он смахнул когти в ящик стола и достал оттуда свёрток. — Твой заказ, смотритель. Держи.

На столе лежали две герметичные склянки. С крышками на резьбе и стыками, залитыми алхимической смолой. Я перевернул одну вверх дном и подержал три секунды — ни капли. Мои кустарные контейнеры с дрейковым жиром на стыках рядом с этими склянками выглядели как глиняный горшок рядом с хирургическим инструментом.

Четыре серебряных за две штуки. Железа в такой гарантированно держалась двое суток — Варг сказал, что мастер проверял лично, а мастер, по словам Варга, был параноиком, который тестировал каждую склянку по полной программе, прежде чем выпустить из мастерской.

Рядом со склянками Варг положил кремниевый нож в чехле из мягкой кожи. Я вытащил тёмное матовое лезвие — оно было тоньше моего хитинового раза в три. Провёл подушечкой большого пальца по кромке — и сразу отдёрнул руку. Порезал. Лезвие рассекло кожу без малейшего усилия, и на подушечке моментально набухла тонкая красная полоска.

— Осторожнее, — хмыкнул Варг. — Это не твоя самоделка с заточенным краем. Это рабочий инструмент, парень. Кремний с южных карьеров. Знавал я одного кожевника, умный мужик, троих детей кормил. Купил такой нож для раскроя шкур виверны. Радовался, резал как масло. А через неделю пришел ко мне левой рукой расписываться. Задумался, говорит, о бабе своей, и забыл, что в правой руке не просто железка, а бритва. Инструмент, парень, он как наемник — платишь ему вниманием, иначе он возьмёт плату твоим мясом. Уважай его.

— Порой мне кажется, что все твои истории — выдумка, — не удержался я.

— А я разве когда-то говорил, что они настоящие? — всё с той же усмешкой ответил Варг, но глаза были серьёзные. Чёрт разберёт этого толстяка.

Итак, серебряный за нож. Каждый медяк оправдан — с таким лезвием я буду извлекать железы одним чистым движением.

Последними на стол легли пять костяных игл разной толщины — от тонкой, как волос, до толстой, как гвоздь. Для шитья хитиновых пластин, для крафта, для тонкой работы с наростами Гривошипа или ещё чем, если понадобится. Пять медных за набор.

Я завернул всё в тряпку и спрятал за пазуху.

— Итого вычел из доли, — Варг загибал жирные пальцы: — Склянки — четыре серебряных. Нож — серебряный. Иглы — пять медных. У тебя на счету осталось… — он заглянул в ящик, вытащил обрывок пергамента и прищурился. — Около шести серебряных на счету, если вычесть твои просьбы. Не густо, парень. Но для начала — нормально. Неси железы — будет гуще.

Я кивнул и вышел через заднюю дверь — прошёл прямиком на рынок.

На рынке первым делом — мясник. Варг объяснил схему просто: его человек в третьем ряду, крайний прилавок. Мясо оплачено заранее и вычтено из моей доли. Пароль — «от рубщика».

Мясник не знает ни моего имени, ни зачем мне мясо. Знает только пароль. Чистая цепочка — ни одного лишнего звена.

Бородатый мужик с красными руками и тяжёлым ножом на поясе посмотрел на меня без интереса.

Я подошёл и негромко сказал:

— От рубщика.

Мясник молча завернул в тряпку два плотных куска вяленого мяса. Положил на прилавок. Я забрал и ушёл. Весь обмен занял десять секунд, и ни одного лишнего слова.

Дальше — текстильный ряд. Ткани, шкуры, верёвки, мотки дратвы. И одеяла — многие грубые и серые, которыми в Яме укрывались все подсобники.

Рядом с ними были и другие — эти плотные, тяжёлые, из шерсти буйвола. Я остановился и потрогал ближайшее. Мягкое, добротное, с плотным коротким ворсом, который грел уже на ощупь. Для нормального человека это обычная вещь. Для нас с Карой — запредельная роскошь.

Два серебряных. Варг вычтет из доли. Я завернул одеяло в тряпку и сунул под мышку.

В следующие дни когти стали привычкой, потому что с железой не везло — не было забоя.

При каждой чистке скорпикорных клеток проверял пол и щели. Целые когти всё так же откладывал.

Движение привычное — нагнуться, подобрать, сунуть в сумку. Подсобники рядом не обращали внимания: каждый смотрел в свою кучу навоза и считал минуты до конца смены. Чужие карманы тут никого не интересовали — своих проблем хватало.

Треснутые и обломанные когти летели в тележку с мусором, как и раньше. Остальные подсобники сгребали всё подряд — и целые, и битые — одной лопатой, и каждый день серебряный уезжал на свалку среди навоза и соломы.

С кровью дрейка вышло сложнее.

Я подрядился помогать рубщику с тяжёлыми тушами. Специально. «Ладно, раз ты „Смотритель“, так уж и быть» — он легко согласился на помощь. Звали мужика Веридий. Имя странное, ей-богу не отсюда, но на мой вопрос он лишь хмыкнул и ничего не ответил.

Набрал тёмную горячую кровь в свою кустарную склянку — медный запах мгновенно свёл скулы. Закупорил и спрятал в сумку.

Вечером отнёс Варгу. Он открыл, посмотрел и поморщился — даже жевать перестал.

— Бурое желе, — сказал он, тыча палочкой в склянку. — Свернулась. Сколько часов?

— Около пяти.

— Два — максимум, парень. Через два часа кровь дрейка превращается в клей, которым можно кирпичи класть. Мне нужна жидкая — тёмная, красная, без сгустков, понял? И не от каждой дрянной твари! В этой склянке — помои. Принеси нормальную — дам денег.

Я вернулся с пустыми руками и злой головой. Тара должна быть герметичной — кровь дрейка на воздухе окисляется очень быстро.

Хотя бы хватило ума не спрашивать Варга, чего он не предупредил. Я должен был это знать.

На следующий день при визите к Варгу я забрал герметичную склянку с узким горлом и алхимической пробкой. Ещё один серебряный, вычтенный из доли.

При разделке в кормовой, дождался момента, когда рубщик развернулся к следующей туше на колоде и взялся за топор. Подставил горло склянки прямо под струю из перерезанной артерии. Три секунды — и склянка полна крови. Рубщик даже не обернулся.

Отнёс Варгу для проверки. Час с момента забоя. Он открыл пробку, посмотрел внутрь, понюхал и кивнул.

— Вот теперь — рабочая, — сказал он. — Тёмная, жидкая, запах свежий. Серебряный.

Монета легла на стол. Канал заработал.

Это было долго, муторно, но я всему учился сам, и это было чертовски важно.

Тем же вечером, после Варга, я прошёлся по рыночным рядам. Покупать ничего не собирался — лишь смотрел, запоминал и приценивался.

Ряд снаряжения для вылазок занимал три прилавка подряд. Ловушки висели на крючках и лежали штабелями на столах. Тяжёлые сети на дрейков — хитиновое плетение с грузилами по краям, потому что дрейк рвёт обычную верёвку, как нитку. Тросовые петли на мантикор — с рычажным фиксатором, одно движение и петля стягивается. Клейкие капканы на ящериц — хитиновая рама с толстым слоем смолы внутри, ящерица наступает и прилипает.

Каждый зверь ловился по-своему, каждая ловушка стоила от серебряного до золотого, и универсальных решений тут не существовало.

Хитиновая броня на деревянных манекенах блестела! Наручи — восемь серебряных. Поножи — шесть. Нагрудник — два золотых. Без брони в Диких Землях делать нечего, а с бронёй нужны деньги, которых у меня пока хватало только на мечты.

Готовые приманки продавались комплектами по золотому за штуку — потроха с алхимической добавкой, запах привлекал конкретный вид. На дрейка — одна смесь. На мантикору — другая. На скорпикора — третья.

Цифры складывались в конкретную картину. Для Зова понадобится снаряжение под конкретного зверя: нагрудник, наручи, приманки, верёвка, еда на неделю. Двадцать — двадцать пять золотых. При текущем темпе — два-три месяца оборота. Если ускорить — полтора.

Но какого зверя? Вопрос, на который я пока не отвечал. Пепельные шакалы — «Стражи Порога, деградировавший вид, с трёхглавой формой». Та байка Таниса не давала покоя. И свиток от Варга всё лишь подтвердил.

Хорошо, допустим взять Дрейка… — сильный, F-индекс. Но тупой и предсказуемый, как бульдозер. Мантикора — так клановые не подпустят меня к ловле, а даже если подпустят, то твой ли это зверь? Гривошип? Что ж, я знал, как с ним работать, но Корф заберёт единственного.

Короче… Голова кругом.

Решать было рано. До Зова — месяцы, если он вообще придёт. Но приценивался я уже сейчас.

Замедлил шаг у последнего ряда. Здесь торговали инструментами для работы со зверями.

Скребки для наростов. Я взял один в руки и покрутил. Тяжёлый, грубый, с острым металлическим краем, который годился для чистки хитиновых пластин и панцирей. Мастер, который его сделал, понятия не имел, что наросты у зверей связаны с нервной системой. Для него нарост — корка, которую нужно соскоблить. Таким скребком по наросту Гривошипа — всё равно что наждаком по открытому нерву. Я положил скребок обратно и вытер пальцы о робу.

Рядом стояли тёмные склянки с мазями от воспалений — ярлыки «от опухолей», «от нагноений», серебряный за штуку. Дорого, но для конкретного воспалённого нароста на Гривошипе такая мазь могла ускорить восстановление потока. Я запомнил название, цену и прилавок.

В коробке на краю стола лежали простые дешёвые щётки из жёсткой щетины — по пять медных за штуку. Для чистки шерсти. В Яме таких не водилось, потому что здесь зверей били и кормили, а чистка шерсти в головы укротителей просто не помещалась. Да и тварей с шерстью пока не было.

Я стоял над этой коробкой и вспоминал зоопарк. Кровообращение, расслабление мышц, контакт без давления. Регулярно чищенный зверь спокойнее, здоровее и доверяет человеку в разы быстрее. Простейший копеечный инструмент.

Мысли цеплялись одна за другую.

Тот скребок с прилавка — мусор. Острый край, жёсткий хват, вся нагрузка на кончик — инструмент для чистки панциря, где нужно сдирать корку с мёртвой поверхности.

Но нарост — это живая ткань, под ним нервный узел, который проводит поток. Давить на него острым краем — всё равно что массировать открытую рану кухонным ножом.

Но если взять хитиновую пластину и обточить край полукругом, закруглить так, чтобы давление распределялось по всей кромке, а потом обмотать полоской мягкой кожи в два слоя — получится совсем другой инструмент. Широкая рабочая поверхность вместо острия. Мягкое ровное давление вместо скобления. Такой скребок лишь массирует нервный узел под ним, разгоняет кровь и снимает воспаление. Разница — как между наждаком и ладонью врача.

Вечер работы, обрезки хитина из мастерской и кусок старого ремня — и у меня будет инструмент, которого нет ни у одного укротителя в Яме.

Щётку можно купить готовую за пять медных или сделать самому. Для Гривошипа — чистить шерсть на боках и животе.

И ещё одна мысль засела глубже остальных. Массажное приспособление — два костяных валика на деревянной рукоятке. Катать по мышцам — разогревает, снимает спазм, ускоряет восстановление. В зоопарке такими штуками обрабатывали лошадей после скачек, и результат проявлялся через три дня. Для живота Гривошипа, где тонус отставал от спины на двадцать процентов, такая штука могла оказаться находкой.

Покупать и крафтить было рано. Деньги нужны на снаряжение к Зову, и разбрасываться серебряными на эксперименты я себе позволить не мог. Но идеи всё равно копились в голове. И каждая стоила денег.

Я развернулся и пошёл обратно к Яме. На рынке зажигались масляные фонари, над рядами тянулся дым от жаровен с кракелюрами, и толпа редела — продавцы сворачивали прилавки, покупатели расходились по домам. Обычный вечер обычного дня на Южных Островах.

В каморке горела свеча — Кара уже вернулась со смены.

Она сидела на тюфяке, прислонившись спиной к стене. Руки лежали на коленях. Волосы слиплись от пота и прилипли к шее. Тяжёлый рабочий день.

Я вошёл, закрыл дверь и начал раскладывать.

Одеяло из буйволовой шерсти — на её тюфяк, рядом с ней. Молча и без комментариев. Теперь её слабость — мясо. Развернул тряпку, разрезал кремниевым ножом на два ровных куска, один положил перед Карой на чистую тряпку, второй — себе. Когти из мешочка высыпал на свой тюфяк и начал сортировать: целые — обратно в мешочек, для Варга; треснутые — в отходы.

Кара посмотрела на мясо и ничего не спросила. Взяла кусок и начала медленно есть, тщательно пережёвывая каждый кусок, закрыв глаза на первом глотке.

Ещё недавно оттолкнула бы.

Сейчас ела молча и спокойно. Она знала, что деньги заработаны. И видела главное — её брат контролирует ситуацию.

— Одеяло хорошее, — тихо сказала она, не поднимая глаз.

Я кивнул и продолжил перебирать когти. Если сейчас акцентировать — она закроется. Через чужую память я двадцать лет знал эту девчонку: любое внимание к её уязвимости — и стена встанет обратно, ещё выше прежней.

— Мясо тоже, — ещё тише добавила она.

Я ждал, что на этом разговор закончится — как обычно. Но Кара посмотрела мне в глаза и спросила:

— Сколько у тебя сейчас?

Вопроса я не ожидал. Она не спрашивала «откуда» и не спрашивала «как».

— Почти золотой там, и немного мелочи при себе, — ответил я.

Кара помолчала. Потом коротко кивнула и сказала:

— Мало. Но лучше, чем ничего.

Я снова кивнул, и руки продолжили работать. Целый коготь — в мешочек. Треснутый — в кучку на выброс.

— Если при разделке в кормовой увидишь целые когти — откладывай, — сказал я, не поворачивая головы. — Не выбрасывай с мусором. В карман, потом мне.

Кара посмотрела на меня, выждала секунду и коротко кивнула — по-военному, как приняла приказ. Даже не спросила «зачем» и не спросила «сколько стоят». Вписалась, молча и без драмы.

Она легла на тюфяк и натянула одеяло из буйволовой шерсти от плеч до щиколоток.

Я убрал когти в нишу, задул свечу и лёг. В каморке стало темно и тихо — но по-другому, чем раньше. Теплее.

На третье утро после вылазки я понял, что тело южанина устроено по другим чертежам.

Плечо ещё тянуло при резких движениях, но рука уже полностью работала.

Мышца срослась достаточно, чтобы таскать вёдра и выводить Гривошипа. Мой организм был словно выкован, чтобы чиниться быстрее обычного.

Я встал ещё до рассвета.

В Яме ничто не доставалось просто так, поэтому инструмент пришлось собирать из мусора за кормовой по одной простой причине — у местных коновалов таких не было.

Выцепил обломок древкового скребка — крепкую, но лишённую насадки длинную палку. Тряпку оторвал от выброшенного мешка из-под хитиновой муки — жёсткая и грязная ткань, в самый раз. Вместо верёвки распустил на полосы кусок старого, порванного поводочного ремня, который валялся в углу хозблока. Новый кремниевый нож мгновенно окупил потраченный серебряный — лезвие распустило толстую кожу на узкие полосы без малейшего усилия.

Намотав ткань на тупой конец палки, я намертво стянул её кожаными полосами. А чтобы конструкция работала как надо, просто сунул этот самодельный набалдашник на десять секунд в ведро с нарубленной печенью, которую приготовил для Гривошипа.

Ткань жадно впитала липкую сукровицу и мясной сок. Укротители Ямы использовали палки только для того, чтобы бить. Я собрал из мусора классический ветеринарный таргет-стик.

Гривошип уже стоял у решётки и ждал. Он слышал мои шаги за двадцать метров и поднимался каждое утро, когда я поворачивал за угол коридора — зверь вбил себе в память расписание и следовал ему.

В кармане робы лежал кусок сырой печени — я специально взял его с собой. Привычка всегда иметь при себе то, чем можно наградить или отвлечь хищника в любую секунду.

Потянулся к системе, потому что откладывать диагностику дальше было нельзя. Контур твари подсветился красным. Всякий раз, когда я смотрел в нужное место, мне подсвечивало нужные данные тела.

Детализированный Анализ медленно разворачивался и отнимал ресурсы, поэтому я старался укладываться в три секунды — быстрый снимок, фиксация и выход.

Гривошип.

Эволюционный индекс — F.

Пульс: 38.

Дыхание: 12.

Мышечный тонус по группам: Длинные разгибатели спины: 68%. Широчайшие: правая 65%, левая 62%. Косые брюшные: 51%. Квадрицепс задних лап: 76%. Икроножная: 68%. Передние лапы: 72%.

Анализ +5.

Я оборвал Анализ на третьей секунде, пока тяжесть в висках не превратилась в тошноту, и несколько мгновений стоял, переваривая картину, которая стала втрое подробнее прежней.

При первом осмотре общий тонус спины показывал около шестидесяти — детализации по группам тогда не было. Перед вылазкой поднялось до шестидесяти пяти.

Теперь я видел, из чего складывалась эта цифра: длинные разгибатели вытянули до шестидесяти восьми, а широчайшие отставали. Рост на три процента без единой прогулки — только покой, правильная кормёжка и работа с наростами.

Тело зверя восстанавливалось само, просто потому что ему перестали мешать. Три процента — это немного, но для зверя, который лежал в клетке и не двигался, даже такой пассивный рост означал одно: организм жив и тянется к норме.

Задние лапы почти не изменились. Без нагрузки мышцы лап не росли, и удивляться тут было нечему.

Живот заставил меня стиснуть зубы.

Пятьдесят один процент. Косые брюшные мышцы стояли на месте. И стоять они будут до тех пор, пока зверь не начнёт двигаться по-настоящему — рывки, развороты, смена направления. Именно для этого я выбил у Гордея разрешение на прогулки.

Именно поэтому сегодняшний вывод из клетки был так важен.

Покормил через решётку, не открывая дверь. Для зверя, которого приучали к ритуалу день за днём, один пропуск мог означать откат.

Сломанные животные цепляются за расписание, как утопающий за верёвку: каждое утро — кормёжка, шаги, контакт. Убери одно звено — и цепочка доверия начинает ржаветь.

Тигрица Зара после одного пропущенного кормления перестала подходить к решётке на три дня.

И ещё — рана. Левое плечо тянуло, и от робы пахло сукровицей. Гривошип почует кровь. Запах раненого человека для хищника — сигнал уязвимости, который может качнуть баланс в любую сторону: либо зверь проигнорирует, потому что доверяет, либо что-то древнее в его мозгу отметит слабость и пересчитает иерархию.

Я дождался, пока зверь отойдет в дальний угол и уляжется, положил ладонь на засов и прислушался.

Гривошип проигнорировал — наш ритуал держался. Пока держался.

Я не собирался просто открывать решетку и шагать рядом со смертоносной тушей в надежде на её сытость. В моей прошлой жизни работа строилась исключительно на защитном контакте и жестком управлении фокусом.

Сдвинул засов.

Внутри густо пахло аммиаком, застоявшимся потом и гниющей соломой. Гривошип вскинул массивную голову. Броня на загривке щелкнула. Костяные шипы поднялись на четверть, ловя вибрации воздуха. Желтые глаза без зрачков зафиксировали движение.

Я просунул древко в щель. Пропитанная кровью тряпка источала резкий медный смрад.

— Цель, — бросил ровным, плоским голосом. Никаких эмоций. Только звуковой маркер.

Тяжелая туша подалась вперед — когти царапнули камень. Зверь втянул ноздрями воздух, сканируя новый объект, и ткнулся влажным, горячим носом в перепачканную ткань.

Моя рука дернулась. Кусок печени шлепнулся на каменный пол ровно у границы открытой двери. Пищевой и ориентировочный инстинкты мгновенно подавили зарождающуюся агрессию. Внимание хищника намертво замкнулось на конце древка и падающем мясе.

Только зафиксировав этот паттерн, я потянул дверь на себя, распахивая выход. Дистанция — ровно длина палки. Идеальная мёртвая зона для броска.

— За мной.

Я повел таргетом вправо. Гривошип шагнул следом, выдавливая из легких глухой рык.

Простая ходьба по прямой давала нулевой результат разрушенному мышечному корсету. Биомеханика требовала иного подхода.

Атрофированные косые мышцы живота нуждались в скручиваниях.

Я начал перекладывать конец таргет-стика из стороны в сторону. Направлял морду зверя по широкой зигзагообразной траектории от одной влажной стены коридора к другой. Хищник послушно тянулся за источником запаха. Его тяжелое бронированное тело изгибалось в форме буквы S.

Костяные пластины терлись друг о друга с сухим треском.

Каждые пять успешных скручиваний — короткая голосовая команда и шлепок мокрой печени о камень.

Я заставлял его тянуться мордой практически к собственному хвосту. Искусственно создавал крутящий момент. Перераспределял колоссальную массу его тела. Простаивающие боковые мышцы со скрипом принимали на себя вес бронированного корпуса и наливались кровью от непривычной нагрузки.

Местные дегенераты увидели бы в этом блажь сумасшедшего подсобника. На самом же деле я проводил сфокусированную физиотерапию, мастерски упакованную в примитивный рефлекторный тренинг.

Мне нравилось на это смотреть — профессионально, как хирургу нравится смотреть на зажившую рану, которую он сам зашивал.

В дальнем конце коридора скрипнула дверь.

Гривошип поднял голову. Уши развернулись на звук, ноздри раздулись на глубоком вдохе — зверь втянул воздух и замер.

Шипы на загривке, опущенные на две трети, остановились на полпути вверх и застыли.

Удивительно, но я тоже почуял. Дорогая кожа, масло для оружия и резковатый запах хитиновой брони, который не принадлежал Яме. Так пах один конкретный человек, которого Гривошип запомнил навсегда.

Из-за поворота вышел Дарен.

Он стоял в двадцати метрах от нас, прислонившись плечом к стене, со скрещенными на груди руками. Перстень на пальце медленно крутился.

Глаза смотрели мимо меня, прямо на зверя.

В правой руке Дарен держал короткий обрезок цепи.

Я увидел его и всё понял за долю секунды.

— Как дела, Смотритель? — тихо прошептал он, поднял руку и с размаху хлестнул цепью по каменной стене.

Лязг ударил по коридору, как кувалда по рельсу. Металл по камню — тот самый лязг, который издавала цепь Дарена перед каждым ударом плети. Тот самый звук, от которого Гривошип еще неделю назад рухнул бы на брюхо, вжался в пол и захлебнулся хриплым клёкотом загнанного в угол зверя.

Ошибка дилетанта.

Ты придурок, Дарен.

Привык работать со сломанными инструментами. Он думал, что звук цепи ударит по старым триггерам, раздавит волю хищника и заставит его вжаться в камень, опозорив меня. Клановый мальчик не учел элементарной физиологии.

Я снял воспаление узлов и убрал болевой синдром. Нервная система зверя больше не была оголенным проводом.

Гривошип не рухнул. Массивная туша напряглась.

Зверь поднялся на все четыре лапы и выдал такой плотный, вибрирующий рык, от которого мелкая крошка посыпалась с потолка.

В его желтых глазах больше не было страха.

Там была чистая, незамутненная готовность убивать.

Глава 17

Шипы на загривке Гривошипа РАСКРЫЛИСЬ, развернулись полным боевым веером. Каждый заострённый до бритвенного блеска. Мышцы на плечах вздулись буграми, передние лапы расставились шире.

Пульс: 110.

Дыхание: 28.

При панике на площадке было сто сорок пять — зверь захлёбывался адреналином и терял рассудок. Сейчас ниже. Высокий, боевой, но контролируемый пульс. Сердце собранно и точно работало в режиме атаки. Мозг Гривошипа не захлебнулся — он СОБРАЛСЯ.

Зверь сделал шаг к Дарену.

Когти вошли в камень пола, задние лапы упёрлись, мышцы бёдер набухли для рывка. Хвост опустился и замер. Корпус чуть присел, и я увидел, как косые брюшные мышцы — те самые — натянулись стальными тросами, стабилизируя центр тяжести перед атакой.

Дарен перестал крутить перстень.

Я стоял между ними. Двадцать метров коридора, зверь слева, человек справа, и каждая секунда отсчитывала расстояние до точки, из которой не вернуться.

Если Гривошип рванёт — я не успею его перехватить. Двести килограммов разогнанной ярости пролетят мимо меня, как поезд мимо столба, и через три секунды клановый ученик Жала будет лежать на камне с разорванным горлом. А через час Гордей закопает меня рядом с ним.

Но если я крикну — зверь сорвётся на звук.

Если схвачу за загривок — развернётся и вскроет мне руку до кости.

Если побегу к Дарену — Гривошип прочитает бег как начало атаки и рванёт следом.

Каждый вариант заканчивался кровью.

Дарен стоял у стены с цепью в руке и смотрел на зверя, который с убийственной сосредоточенностью шёл к нему по коридору. И впервые за всё время, что я знал этого кланового ублюдка, в его глазах мелькнуло то, чего раньше не было.

Страх.

Гривошип сделал второй шаг. Рык стал громче, и каменный пол завибрировал под моими подошвами.

Зверь сделал третий шаг. Четвёртый.

Дарен прижался к стене. Цепь в его руке мелко дрожала — металл позвякивал о хитиновый наруч, выдавая то, что лицо ещё пыталось скрыть.

Он ждал, что Гривошип рухнет на брюхо и заскулит, как в прошлый раз. Вместо этого к нему по коридору шли двести килограммов направленной ярости с раскрытым боевым веером на загривке и сфокусированными жёлтыми глазами.

Внутри меня одновременно работали два механизма.

Первый — дрессировщик. Двадцать лет стажа орали в голове сиреной: остановить зверя ДО контакта. Гривошип сейчас в боевом режиме. Это контролируемая ярость, но «контролируемая» означало только то, что зверь пока выбирал момент для атаки.

Если он дойдёт до Дарена — я не знал, остановится ли на ударе плечом или вскроет горло. Ставить жизнь на «авось не сожрёт» я так и не научился.

Вторым механизмом был расчёт.

Дарен должен увидеть достаточно, чтобы запомнить. Зверь должен подойти достаточно близко, чтобы он почувствовал жар из пасти и запах хищника, который идёт его убивать. Но между «достаточно близко» и «слишком близко» лежала грань шириной в один шаг.

И я считал эти шаги.

Седьмой шаг. Восемь метров до Дарена. Гривошип перешёл на медленный крадущийся шаг, прижимая корпус к полу — классическая стойка перед финальным рывком. Задние лапы подобрались, хвост выровнялся горизонтально.

Дальше нельзя.

Я шагнул вперёд и положил правую ладонь на нарост — тот самый, с ровной пульсацией, который знал моё прикосновение лучше, чем любой другой раздражитель в жизни этого зверя.

— Стой, — сказал негромко, из живота. Голос, которым я останавливал Султана, когда тот решал проверить, кто здесь главный. Никакого страха или просьбы — чистая команда от того, кто имеет право её отдать.

Гривошип дёрнулся. Мышцы под моей ладонью окаменели, шипы скрежетнули друг о друга. Зверь рвался вперёд, к запаху врага, и одновременно чувствовал на наросте руку, которая означала еду, покой и безопасность.

Две программы столкнулись в его мозгу. Ярость тянула вперёд, доверие тянуло назад.

Я надавил на нарост. Пульсация под ладонью сбилась, зверь хрипло выдохнул и замер на полушаге. Передние лапы упёрлись в камень, задние остались в стойке для рывка. Гривошип стоял и дрожал всем телом, сжатый между яростью и человеком, которому доверял.

Пульс: 95.

Падает.

Мягко развернул его за нарост, перенаправляя морду от Дарена к стене. Зверь упрямо сопротивлялся, как корабль, который разворачивают против течения. Но подчинился. Шипы медленно начали опускаться.

— Пошли, — сказал я и двинулся к клетке, придерживая ладонь на наросте.

Гривошип шёл рядом, и всю дорогу до карантинного сектора его голова была повёрнута назад — к коридору, где стоял Дарен. Жёлтые глаза горели ровным злым огнём. Зверь подчинился мне, но врага не забыл и не простил.

Дарен не шевелился.

Я завёл Гривошипа в клетку, закрыл засов и бросил внутрь кусок печени. Он проигнорировал еду и продолжал смотреть в сторону коридора, стоя у решётки с опущенной головой и прижатыми ушами. Рык стих, но дыхание оставалось тяжёлым и рваным.

Пульс: 80.

Падает дальше.

Справится. Через десять минут ляжет, через двадцать уснёт.

Я развернулся и быстрым шагом пошёл обратно по коридору.

Внутри меня горело. Ох, как же горело. Холодная, расчётливая злость человека, которого только что попытались убить чужими руками.

Дарен ждал, что зверь запаникует, рухнет и сломается — хотел доказать Корфу, что «Смотритель» — пустышка, тем самым подставляя не только меня, но и Гордея.

Вместо этого придурок получил направленную агрессии, которая шла конкретно к нему, и увидел своими глазами, что Гривошип помнит обидчика и хочет его убить.

Дарен просчитался. И теперь я собирался объяснить ему, насколько именно.

Он стоял там же, у стены, но за эти секунды клановый ученик успел собраться. Даже цепь убрал — засунул за пояс, чтобы не звенела. Лицо каменное, но вот что выдавало: перстень на пальце стоял неподвижно. Дарен всегда крутил его, когда контролировал ситуацию.

Я подошёл вплотную и рывком схватил его за грудки.

Без предупреждения, вложив в движение вес южного тела и злость сорокалетнего мужика. Хитиновый нагрудник хрустнул под моими пальцами, ткань рубахи затрещала, и я вмял Дарена спиной в стену так, что его затылок глухо стукнул о камень.

Его руки рефлекторно схватились за мои запястья, но я держал крепко — пальцы, которые таскали тяжеленые мешки одной рукой.

— Сначала ты спёр деньги из моей каморки, — сказал я тихо, прямо ему в лицо. — Теперь эта цепь. Ты решил проверить, что будет? Проверил? Понравилось?

Дарен стиснул зубы. В его глазах мелькнула ярость.

— Какие деньги? — прошипел он, пытаясь сбросить мои руки. — Ты думаешь, мне нужны твои медяки, падаль? Я тебя сейчас на ремни порежу за одно касание. Руку на кланового поднял — это смерть. Одно слово Барону Корфу — и тебя закопают вместе с твоей сестрой.

— Скажи, — ответил я и не разжал пальцев. — А может лучше Гордею? И что скажет наставник, когда ученик клана Жала пришёл к клановому зверю с цепью и спровоцировал атаку. Зверь Жала, Дарен. Заказ твоего Барона. Как думаешь — кого Корф накажет первым? Гордей, уж поверь, встанет на мою сторону и тому есть причины.

Дарен дёрнулся. Хотел вырваться, но я держал.

— Ты блефуешь, — бросил он, но голос сел.

— Точно? Настолько, что так глупо подставился и дёрнул тебя? Ну проверь. Зверь Клана Жала перешёл в боевой режим из-за твоей цепи. Я это видел и на полу коридора до сих пор борозды от когтей — иди, посмотри. Любой укротитель по этим бороздам прочитает, что к чему, ты сам это знаешь.

Он замолчал. Я слышал его рваное дыхание.

Я наклонился ближе и заговорил совсем тихо, почти шёпотом, чтобы каждое слово легло ему в голову.

— А теперь слушай внимательно. Этот зверь тебя запомнил. Ты видел, что он сделал, когда тебя учуял. Он не испугался, как ты хотел — он пошёл тебя убивать. И остановил его я.

Я разжал пальцы и отступил на шаг. Дарен остался у стены — даже не двинулся.

— Если ты не отвалишь, — сказал ровно, глядя ему в зрачки, — я не буду его успокаивать. Вместо этого просто научу его ждать. И каждый раз, когда ты будешь проходить мимо, он будет знать, что ты здесь. Он будет ждать, когда ты отвернёшься. Когда споткнёшься или останешься один. А когда Корф его заберёт, ты будешь вздрагивать от каждого шороха в замке, потому что будешь знать — где-то там сидит зверь, для которого твоя смерть стала условным рефлексом. Хочешь жить в таком мире?

Дарен смотрел на меня — за его каменным лицом полным ходом шла работа. Он пытался найти ответ — угрозу, оскорбление, что-нибудь, что вернёт ему контроль над ситуацией. Но его мозг раз за разом упирался в одну картинку: зверь с раскрытыми шипами, который шёл к нему по коридору.

— Ты пожалеешь, — выдавил он наконец.

— Может быть, — ответил я. — Но ты пожалеешь первым. А теперь вали отсюда.

Дарен оторвался от стены, одёрнул нагрудник и провёл ладонью по волосам — привычный жест человека, который собирает себя обратно.

Перстень на пальце снова начал крутиться, но без прежнего ритма. Он развернулся и зашагал по коридору, не оглядываясь. Левая рука мелко подрагивала вдоль бедра.

Я стоял и смотрел ему вслед, пока его силуэт не растворился в тусклом свете за поворотом.

Потом прислонился к стене и выдохнул.

Руки тряслись от адреналина, который три минуты держал мышцы в стальном напряжении и теперь уходил, оставляя пустоту и свинцовую тяжесть в ногах. Колени подгибались, и я позволил себе сползти по стене на корточки, потому что в коридоре никого не было и можно было на десять секунд перестать быть каменным.

Я только что схватил за грудки кланового ученика Жала. В этом мире такое заканчивалось могилой — или хуже. Дарен мог пойти к Гордею, мог написать Корфу, мог подослать ночью кого-нибудь с ножом. Любой из этих вариантов был реален, и я это понимал.

Но я понимал и другое. Дарен провоцировал зверя намеренно. Если бы Гривошип рухнул в панику — Дарен пошёл бы к Корфу с докладом: «Зверь сломан, метод смотрителя — пустышка, заказ под угрозой.» Меня бы списали. Гордей может и вступился бы — он лично озвучил меня «Смотрителем» прямо перед Бароном. Но мог бы и не вступиться — ему так же проще потерять подсобника, чем ссориться с Кланом Жала. А Дарен вернул бы себе контроль над укрощением и сломал бы Гривошипа плетью за неделю.

Этого я допустить не мог. Всё полетело бы в помойку ради самолюбия пацана с перстнем.

Поэтому я схватил его за грудки, и поэтому сказал то, что сказал. Блеф? Частично. Я не мог натренировать зверя атаковать конкретного человека по запаху за такой ограниченный период — это месяцы работы, если вообще возможно. Но Дарен этого не знал. Дарен видел зверя, который шёл его убивать, и человека, который этого зверя остановил одним прикосновением.

Для него мои слова звучали как чистая правда.

Страх работает лучше любого удара. Это бессонница на месяцы.

Кхм… Тренировать зверя на запах? Идеальное убийство. Любопытно.

Я поднялся с корточек, отряхнул робу и пошёл к карантинной клетке — проверить зверя.

Гривошип лежал у решётки. Печень сожрал — значит, успокоился. Я присел и просунул руку через прутья. Ладонь легла на правый нарост.

Пульс: 42.

Дыхание: 14.

Норма. Зверь вернулся на базовую линию. Быстрее, чем в прошлый раз с ведром — тогда было сорок минут, сейчас меньше двадцати. Нервная система укреплялась, и каждый пережитый стресс, из которого зверь выходил через контакт и еду, делал следующий откат быстрее.

Но вот что засело в голове глубже всех цифр.

Гривошип не запаниковал. Совсем недавно случайный лязг ведра бросил его на пол. Сегодня зверь встал и пошёл вперёд.

Это означало одно: мой метод работал на уровне, которого я сам не ожидал. Гривошип не просто восстанавливал тонус и ел стоя. Он восстанавливал волю. Перестал бояться врага — и это была победа, которая стоила дороже любых процентов мышечного тонуса.

Правда, у этой победы имелась обратная сторона. Зверь с живой волей и памятью на конкретного человека — бомба. Если на смотринах у Корфа кто-то лязгнет цепью — Гривошип перейдёт в боевой режим. При бароне. И тогда Корф увидит зверя, который готов убивать, и либо восхитится, либо прикажет зарубить.

Мне нужно было научить Гривошипа включать и выключать ярость по команде. Управляемая агрессия вместо неуправляемой. Это другая задача — сложнее, и времени маловато.

Но тигр Амур тоже казался невозможным, когда я впервые зашёл в его вольер.

Я убрал руку с нароста и встал. Зверь приоткрыл один жёлтый глаз, проводил меня взглядом и снова закрыл.

Спи, дружище. Завтра будет длинный день.

Вернулся к своим прямым обязанностям.

Танис прошёл мимо через полчаса. Он нёс лопату на плече и двигался привычным шаркающим шагом, но у карантинной клетки замедлился.

Посмотрел на стоящего у решётки Гривошипа с опущенными шипами и ровным дыханием, потом перевёл взгляд на меня, коротко кивнул и пошёл дальше.

Между сменами я нёс ведро с помоями через нижний сектор по тому же маршруту, что и каждый день. Прошёл мимо дрейковых загонов, где стоял рык, лязг цепей и тяжёлый запах мочи с прелой чешуёй, от которого слезились глаза. Миновал кракелюрные клетки, где мелкие твари вечно шуршали в стрессе и бились о прутья при каждом звуке. И дошёл до угловой клетки Притворщика.

Замедлил шаг ровно настолько, чтобы хватило для Анализа.

Аномальное существо.

Эволюционный индекс: ???.

Анализ невозможен.

Недостаточный уровень Зверолова.

Система упёрлась в глухую непроницаемую стену, что и всегда. Пятый уровень ничего не изменил, и знаки вопроса висели на месте.

Зато я мог прочитать то, что сидело рядом.

По дрейку в клетке справа я мазнул Анализом за полсекунды привычным движением. Пульс показал семьдесят два — при норме в пятьдесят шесть — шестьдесят. Мышцы напряглись, повышенный тонус говорил о готовности к бегству. У кракелюра слева пульс подскочил до ста сорока при обычных ста двадцати. Та же картина: напряжение без видимой причины, потому что никто их не трогал, не бил и не кормил.

Они просто сидели рядом с Притворщиком.

Зверь в угловой клетке давил одним присутствием. Он вообще ничего не делал, а всё живое вокруг него нервничало.

Каждое животное в секторе чувствовало то, что не мог уловить мой Анализ: тут сидел хищник, которого лучше не замечать.

Когда тигра Султана привозили с карантина в общую секцию — все звери в соседних вольерах затихали. Лошади прижимали уши, медведи забивались в углы, даже волки переставали выть. Он мог лежать с закрытыми глазами и всё равно давил одним присутствием. Биохимия, феромоны, инфразвук — объяснений хватало.

Притворщик делал то же самое. Только Султан при этом рычал, а Притворщик молчал.

Я посмотрел на зверя. Он сидел в самом центре клетки, как хозяин, который выбрал лучшее место в комнате. Подобрал лапы и обернул хвост вокруг тела. Уши развернулись в разные стороны — одно к двери, откуда приходили люди, другое вглубь сектора, откуда доносились звуки зверей.

Зверь контролировал пространство в обоих направлениях одновременно.

Жёлтые глаза с вертикальными зрачками смотрели перед собой — два вделанных в тёмную шкуру янтарных камня, в которых не было ни единого движения. Этот зверь управлял собственным телом, как машиной.

По неподвижности грудной клетки я оценивал пульс примерно в тридцать восемь — Анализ не мог его прочитать, но глаза и годы опыта работали без всякой системы.

Прошло несколько секунд.

Правый глаз Притворщика закрылся на долю секунды и открылся.

Мою ногу подсекло — ступня зацепила край ведра, помои плеснули на камень, и я шатнулся вперёд, едва удержав равновесие. Сердце ударило в рёбра так, что отдалось в горле.

Я замер и посмотрел снова.

Притворщик сидел в той же позе, и ни одна мышца на его теле не двинулась.

Ничего не изменилось, как будто ничего не произошло.

Но я видел. Прямым взглядом, в трёх метрах от клетки — правый глаз закрылся и открылся! Это было очень быстро!

При моргании закрываются оба глаза, а здесь закрылся один, правый.

Зверь подмигнул?!

По позвоночнику прошёл холодок. Я изучал сотни видов зверей.

Ни одно животное в моей жизни не подмигивало. Это осознанный намеренный социальный жест, который означает: «Я вижу тебя. Я знаю, что ты смотришь. И я отвечаю.»

Или мне показалось? На стене качалась масляная лампа, тени плясали по тёмной шкуре. Я не выспался, рана на плече ныла, усталость накопилась. Может быть, тень легла на правый глаз, и мне показалось, что веко дрогнуло.

Я присел, подобрал ведро и вытер помои с камня тряпкой. Ладони вспотели от ощущения, что зверь в клетке только что сделал выбор, направленный конкретно на меня. Притворщик наблюдал за мной каждый день — это я знал давно. Но сегодня он ответил. Или не ответил, и я терял рассудок от недосыпа.

Получено опыта +20. Распознан невербальный сигнал разумного хищника.

Я на несколько секунд замер, выпрямился и пошёл дальше, не оглядываясь.

Но внутри моей головы горела новая яркая точка.

Получил опыт за то, что увидел и понял. За то, что отличил осмысленный жест от случайной тени. Система вознаграждала за понимание твари.