Вы читаете книгу «Три истории о мести» онлайн

История первая: Благодать

Единственное эффективное решение против злых и жестоких людей – это хорошие люди, более искусные в насилии.

«Бусидо. Кодекс самураев».

Глава нулевая. О том, как я вообще решился на этот разговор

Метель за окном разыгралась не на шутку. Фонарный столб напротив дома превратился в размытое желтое пятно, и казалось, что где-то там, в этой белой круговерти, наш двор соединяется с небом. На кухне было тепло – старая чугунная батарея пыхтела и шипела, а на плите закипал чайник.

Колька сидел на подоконнике, приоткрыв форточку, и курил. Дым вытягивало на улицу, но все равно в кухне пахло «Винстоном» и баранками, которые я принес. Мы дружили лет десять, и я знал эту его привычку – курить у форточки, даже когда никто не запрещает. Еще с общаги осталось, где мы экономили на каждой сигарете и дымили в форточку, чтобы не провонять комнату.

– Слушай, – сказал я, разливая чай по кружкам. – Ты помнишь, как мы с тобой в первый раз встретились?

Колька обернулся, выпустил дым в форточку.

– В универе? На истфаке? Ты еще с вопросами по древнему миру приставал.

– Ага. Я тогда думал, ты типичный технарь, который забрел не туда.

– А я думал, ты из семинарии сбежал. – Колька хмыкнул, затушил сигарету и вернулся к столу. – Слишком много про бога рассуждал.

– Ну, я и не скрывал.

Я отломил баранку, покрутил в пальцах. Колька сел напротив, положил тяжелые руки на столешницу. Он всегда такой – вроде бы расслабленный, а чувствуется, что любой момент готов к действию. Сказывались годы тренировок.

– А знаешь, – сказал я, – я до сих пор в какой-то мере верующий.

Колька удивленно вскинул брови.

– Ты? Серьезно?

– А что тебя удивляет?

– Не знаю. – Он почесал затылок. – Ты ж у нас вроде как человек рациональный. Кандидат наук, историк. И вдруг – бог.

– Не всё так просто, да и вообще – одно другому мешает, – усмехнулся я. – Ты бы удивился, сколько среди историков верующих. Просто не афишируют.

– Ну, а ты афишируешь?

– Не то чтобы. Но и не скрываю. Просто… – я замялся. – Это отдельная история, как я вообще к этому пришел.

Колька пододвинул к себе кружку, сделал глоток. Посмотрел на меня с любопытством.

– Расскажи.

– Длинная история.

– А мы никуда не спешим. Метель вон какая. – Он кивнул на окно, за которым белая пелена скрывала даже соседний дом. – Все равно из дома не выйти.

Я откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. Колька ждал. В форточку тянуло холодом, но чай был горячий, баранки хрустели, и почему-то именно в этот момент мне захотелось рассказать. Не как исповедь, не как жалоба, а просто – поделиться. Потому что Колька был другом, а с другом можно и не такие истории рассказывать.

– Ладно, – сказал я. – Только сразу предупреждаю: я не собираюсь тебя ни в чем убеждать. Просто расскажу, как было. А ты уж сам решай, чудо это было или совпадение.

– Давай, – кивнул Колька. – Люблю я твои истории.

– Это история не про меня. Ну, то есть про меня, но не только. И она о том, как в пятом классе, в Магнитогорске, зимой, я впервые в жизни задумался: а есть ли там кто-то наверху? И если есть, то почему он смотрит на все это и молчит?

Я сделал глоток чая, собираясь с мыслями.

– Но, может, начну с самого начала. С того, как я вообще оказался в той точке, где мне пришлось об этом задуматься. И вот тут придется немного рассказать о моем детстве. Не переживай, я не буду ныть, просто обрисую обстановку. Потому что без этого ничего не понять.

Колька кивнул, устраиваясь поудобнее.

Я отодвинул кружку, сложил руки на столе. За окном метель уже начинала стихать, но я не спешил. История требовала времени.

– Представь себе Магнитку в начале нулевых. Зима, солнца не видно месяцами, дома – панельные коробки, от заводских труб дым идет круглосуточно. И один мальчишка, который каждый день ходит в школу мимо голубой церкви с золотыми куполами…

– Стой, – перебил Колька. – Ты сейчас про ту церковь, что на пересечении с частным сектором?

– А ты откуда знаешь?

– Я в Магнитке бывал. У нас там родственники. Там же еще пруд рядом?

– Он самый.

– Ну давай, рассказывай. Интересно, как тебя угораздило в этой самой Магнитке в бога поверить.

Я усмехнулся.

– Поверить меня угораздило не в Магнитке. И не в церкви. Тут история про мой пятый класс, про то, как я таскал учебники в пакете, и про одного священника, который курил в кустах у церковной ограды.

– Священник курил в кустах? – Колька хмыкнул. – Это уже интересно.

– Вот и я так подумал, когда его в первый раз увидел, – сказал я и начал рассказ.

Глава первая. Торжество силы

Зимой в Магнитогорске солнца почти не видно. Небо висит низкое, серое, будто кто-то накрыл город ватным одеялом и забыл снять. Дым из заводских труб поднимается ровными столбами, а потом смешивается с облаками, и уже непонятно, где кончается город и начинается небо. Наш дом – обычная панельная девятиэтажка, таких в районе штук двадцать, все одинаковые, как солдаты в строю. Двор заметен по крыши припаркованных машин, и тропинки протоптаны так, что идти приходится гуськом.

В пятом классе я уже знал: жизнь – это когда никогда не угадаешь, что будет через час.

Отец работает на прокатном стане. Возвращается поздно, сбрасывает валенки в прихожей, тяжело дышит. От него пахнет железом, мазутом и еще чем-то таким, чем пахнут все мужчины в нашем районе, – я думал, это просто запах работы. Мать говорит, что это запах водки, но я не всегда мог отличить одно от другого. Когда отец в хорошем настроении, он треплет меня по голове и спрашивает, как дела в школе. Когда в плохом – молчит. И лучше бы он молчал, потому что если он начинает усмехаться, то вечер точно будет долгим.

– Что у тебя за оценка? – спрашивает он, заглядывая в дневник, который я всегда оставляю на кухне, чтобы не искать лишний раз повод.

– Четыре по русскому, три по математике.

– Три? – Он усмехается, и я понимаю, что сегодня не повезло. – А ну-ка иди сюда.

Я подхожу. Он сидит за столом, большой, тяжелый, и смотрит на меня сверху вниз. Я смотрю на его руки – они в мозолях, с черными каемками под ногтями, эти руки умеют держать и кувалду, и стопку, и мое ухо, когда ему кажется, что я слишком далеко отошел.

– Тройка, значит, – говорит он и щелкает меня по лбу. Не больно, но обидно. Не за боль, а за то, что непонятно за что. Я же учил. Я правда учил, просто задачи были сложные, а учительница объясняет быстро, и я не всегда успеваю.

– В следующий раз будет пять, – говорю я.

– Будет, – соглашается он и возвращается к ужину.

Мать молчит. Она всегда молчит, когда отец при мне. Потом, когда он уйдет на диван смотреть телевизор и заснет под «Вести», она выйдет на кухню, начнет мыть посуду и скажет:

– А ты чего молчал? Мог бы сказать, что стараешься.

– Я сказал.

– Мало сказать. Надо было доказать.

– Как?

– Не знаю. Ты же умный. Придумал бы что-нибудь.

Я молчу. Потому что не знаю, что придумать. Задачи есть задачи. Их нельзя решить словами.

– Иди спать, – говорит она.

Я иду. Но не спать, а лежать и смотреть в потолок. На потолке трещина, похожая на молнию. Я называю ее Зигзаг. Я ему мысленно рассказываю, что было в школе, а он слушает.

Иногда, в хорошие дни, мать печет блины. Она приходит с работы уставшая, но почему-то улыбается. Может, премию дали, может, с начальницей не поругалась. Снимает пальто, говорит:

– Сынок, хочешь блинов?

– Хочу.

– Тогда помогай.

Мы стоим на кухне вдвоем, она месит тесто, я режу селедку. От нее пахнет импортными духами «Ланвин» и молоком. Она напевает что-то из «Ласкового мая», и мне кажется, что сейчас, в этот момент, все правильно. Что мы – обычная семья, где мама печет блины, папа смотрит телевизор, а сын делает уроки и получает пятерки.

– Ты у меня хороший, – говорит она и гладит меня по голове. Рука у нее теплая, мягкая.

Я верю. Я всегда верю в такие моменты. И забываю про вчерашний ремень, про то, как она кричала, что я «бестолочь» и «весь в отца». Потому что сейчас она другая. Настоящая, наверное. А та, вчерашняя – это просто усталость, нервы, работа. Я так думаю.

Но вчерашняя возвращается. Но я никогда не знаю, в какой день. Могу проснуться утром, а она уже ходит по кухне, гремя кастрюлями, и я еще до того, как она откроет рот, понимаю – сегодня не тот день.

– Опять дневник не подписал? – спрашивает она.

– Подписал.

– А почему тогда учительница сказала, что ты небрежно пишешь?

– Не знаю.

– Не знаешь? – Она берет ремень, тот самый, отцовский, который висит на крючке в прихожей. – Я тебе говорила, чтобы было аккуратно.

Я стою у стены и смотрю на полоски на обоях. Их много. Если считать каждый раз, когда мать или отец меня наказывают, можно сбиться со счета. Я считаю не наказания, а полоски. Раз, два, три. На третьем ударе обычно больно, но не очень, больше обидно. Мать бьет не сильно, ей главное – выпустить пар. Я это понимаю, хотя не могу объяснить словами. Просто чувствую.

– Иди ешь, – говорит она после четвертого.

Я иду, сажусь за стол. Еда остывшая, но я ем. Потому что если не буду есть, она разозлится еще сильнее.

– Ты прости, – говорит она, садясь напротив. – Я на работе устала. Начальница опять придирается. А ты меня расстраиваешь.

– Я не специально, – говорю я.

– Знаю. Ты у меня хороший. Просто старайся больше. Хорошо?

Мы едим молча. Я смотрю в тарелку и думаю, что, наверное, это и есть жизнь. Когда тебя то любят, то нет. И ты никогда не знаешь, что будет через минуту. Может, мать снова улыбнется и скажет что-нибудь ласковое. Может, возьмет ремень. Может, придет отец и добавит. А может, они оба будут сидеть на кухне и смеяться над какой-нибудь глупостью, и я подумаю: «Вот она, счастливая семья».

В школе тоже никогда не угадаешь.

В пятом классе нас перетасовали, и я попал в класс, где почти никого не знал. Мои друзья остались в других буквах, а здесь я был чужой. И быстро стал тем, над кем смеются.

Началось всё, кажется, с джинс. Я пришел в новых джинсах – мать купила на рынке, сказала, что хорошие, импортные. Может, они и правда были хорошие, но кто-то из мальчишек сказал: «Смотрите, у этого джинсы как у девчонки». И понеслось.

Сначала просто обзывались. Потом стали прятать портфель. Потом выливать в него воду. Я открываю его после физкультуры, а оттуда течет, тетрадки размокли, учебник по русскому превратился в кашу.

– Кто это сделал? – спрашиваю я.

Все молчат. Или смеются. Колян Морозов смотрит на меня и улыбается. У него лицо круглое, щеки красные, он самый сильный в классе. И самый хитрый. Он никогда не пачкает руки сам, всегда подсылает кого-нибудь.

– Ты чего, сам не знаешь? – говорит он. – Может, ты сам портфель утопил, а теперь на людей думаешь.

Я молчу. Потому что спорить бесполезно.

Учителя делают вид, что ничего не видят. Классная руководительница, Наталья Викторовна, молодая, только после института. Она иногда смотрит на меня с жалостью, но ничего не делает. Может, боится. Может, не знает как. Я ее не виню.

Дома я показываю портфель матери.

– Что это? – спрашивает она.

– Ребята…

– Какие ребята? – Она осматривает мокрые тетрадки, вздыхает. – Ты что, не можешь за вещами следить?

– Это не я.

– А кто? Приведи их сюда, я с ними поговорю.

Я молчу. Потому что не могу привести. Потому что они скажут, что я сам все сделал.

– Неряха, – говорит мать. – Деньги на ветер.

Она не бьет меня за портфель. Она просто вздыхает и уходит на кухню. Это даже хуже, чем ремень. Потому что я чувствую себя виноватым, хотя ничего не делал.

Вечером приходит отец. Узнает про портфель.

– А ты чего им не дал в морду? – спрашивает он.

– Их много.

– И что? Ты мужик или тряпка?

Я молчу.

– В следующий раз дай сдачи, понял? Будешь тряпкой – всю жизнь топтать будут.

Я киваю. Но мы оба знаем, что я не дам сдачи. Не потому, что боюсь. Просто не умею. Когда меня бьют, я не злюсь. Я думаю: «Сейчас закончится, и все будет хорошо». Или не хорошо, но хотя бы тихо.

Уже будучи взрослым я в какой-то книге вычитал, что это называется выученная беспомощность. Когда с детства привыкаешь, что от тебя ничего не зависит. Учишь уроки – получаешь тройку. Не учишь – двойку. Защищаешься – бьют. Не защищаешься – тоже бьют. И в какой-то момент перестаешь дергаться. Просто ждешь, когда все закончится.

Я не знал тогда этого слова. Просто знал, что лучше стоять смирно и считать полоски на обоях. Раз, два, три. Скоро закончится.

Однажды портфель порезали. Ножницами. Порезали так, что он стал похож на решето. Учебники вываливались, тетрадки падали на пол. Я шел по коридору и собирал их, а одноклассники смеялись.

– Бомж! – кричал кто-то. – С пакетом ходи!

Я не плакал. Я просто шел. Потому что надо было идти домой.

Домой я нес учебники в синем полиэтиленовом пакете из-под обуви. Пакет бился по ногам, ручки врезались в ладонь. Я смотрел себе под ноги и думал: «Интересно, зачем они это сделали? Я же им ничего плохого не сделал».

Ответа я не знал.

Дома мать увидела пакет с нашинкованным рюкзаком.

– Порезали, – сказал я.

– Кто?

– Не знаю.

– Как это – не знаешь? – Она подошла ближе, взяла пакет, заглянула внутрь. Тетрадки были мятые, некоторые порванные. – Опять эти твои одноклассники?

Я кивнул.

– А ты что?

– Ничего.

– Ничего? – Ее голос стал жестче. – Они портфель твой режут, а ты ничего? Ты хоть заступился?

– Их много.

– Много? А ты сдачи дать не пробовал?

Я молчал.

– Ну, молчи, – сказала она и пошла в прихожую. Я знал, зачем.

– В угол, – скомандовала мама.

Я встал у стены. Она била молча, только тяжело дышала. Я считал полоски на обоях.

– Иди в комнату, – сказала она. – Ужинать не будешь.

Я пошел. Лег на кровать, не раздеваясь. Спина конечно горела, но вообще-то не сильно. Я привык.

Через час пришел отец. Мать ему что-то рассказала на кухне, шепотом, но я все равно слышал. Потом отец зашел в комнату.

– Встань.

Я встал.

– Портфель порезали?

– Да.

– А ты что, чмошник? – Он взял меня за плечо, сжал. – Я тебя учил, чтобы за себя стоял. А ты что?

Я молчал.

– Будешь лохом – всю жизнь будут топтать, – сказал он и ткнул меня в спину. Несильно, скорее для порядка. – Чтобы в следующий раз дал сдачи, понял?

– Понял.

– Иди спать.

Я лег обратно. Слушал, как они ходят по кухне, как отец наливает себе, как мать гремит посудой. Обычный вечер.

За окном темнело. На потолке трещина Зигзаг смотрела на меня, как всегда. Я смотрел на нее и думал о том, что завтра нужно будет идти в школу с пакетом. И что надо будет придумать, как переложить учебники, чтобы они не выпадали. И что Колян с ребятами опять будут смеяться.

А еще я думал: интересно, а у других людей жизнь такая же? Или только у меня?

Зигзаг молчал. Он вообще никогда не отвечал, всё-таки это трещина на потолке, а я не душевнобольной. Но мне и этого хватало.

Я закрыл глаза и заснул. Снился мне почему-то портфель – новый, красивый, черный. Я несу его в школу, и никто не смеется. Я тогда проснулся среди ночи. В комнате было темно, за стеной храпел отец. Портфеля, конечно, никакого не было. Только старый пакет на полу, из которого торчали мятые тетрадки. Я перевернулся на другой бок и снова заснул. Завтра будет новый день. Может, не самый хороший, но он будет, а если потеплеет, то можно будет слепить что-нибудь из снега во дворе.

Глава вторая. О странных служителях церкви

Для Бога нет ни эллина, ни иудея.

Из Послания к Колоссянам 3:11

На следующий день я шел в школу с пакетом.

Синий полиэтиленовый пакет с красными ручками, в который мать сложила учебники и тетрадки. Она хотела купить новый портфель, но сказала, что деньги будут только через неделю. Или две. Или когда отец получит зарплату.

– Потерпишь, – сказала она утром. – Не маленький.

Пакет был неудобный. Он бился по ногам, ручки врезались в ладонь, а если отпустить – все вываливалось. Я шел в школу и чувствовал себя дураком. Все нормальные дети идут с портфелями, а я – как с рынка.

В школе стало еще хуже.

– О, бомж пришел! – крикнул Пашка Терехов, едва я зашел в класс. – Слышь, а где твой пакет? Или ты его уже сдал в макулатуру?

Все засмеялись. Я сел за парту, поставил пакет на пол. Колян Морозов подошел, наклонился, заглянул внутрь.

– А учебники у тебя новые? Или те, что в портфеле утонули?

– Те же, – сказал я.

– А пахнут? – Он выхватил пакет, понюхал. – Фу, тиной пахнет. Как болото.

Он бросил пакет обратно, и я едва успел подхватить, чтобы тетрадки не выпали. Колян засмеялся и пошел на свое место.

Весь день я таскался с этим пакетом. На математике он стоял у ног, на русском висел на спинке стула, на физре я спрятал его в раздевалке, но кто-то все равно наступил на него, и учебник по литературе помялся. К концу уроков я уже ненавидел этот пакет. И себя за то, что у меня нет портфеля. И Коляна за то, что он его порезал. И мать, которая не купила новый сразу. И отца, который учил «давать сдачи», но сам никогда никого не защищал.

Но ненависть быстро прошла. Она всегда быстро проходила. Оставалась только усталость.

После школы я шел домой медленно. Не хотелось возвращаться. Мать сегодня во вторую смену, значит, дома отец. Или уже пьяный, или еще трезвый, но все равно не в духе. И пакет. Опять этот пакет, который бьет по ногам и рассыпается, если не держать его обеими руками.

Я свернул на улицу, где стояла церковь. Обычно я ходил другой дорогой, более короткой, но сегодня почему-то пошел через церковь. Может, потому что там было тихо. Или потому что хотелось посмотреть на золотые купола, которые блестели даже в сером небе. Или просто потому, что не хотелось домой.

Я шел вдоль ограды, смотрел себе под ноги, и вдруг услышал какой-то звук. Кашель. Или вздох. Я поднял голову и увидел его.

За оградой, в кустах, стоял молодой мужчина в черной рясе. Он пригнулся к веткам и торопливо затягивался сигаретой. Делал он это так, будто очень хотел, но стеснялся: затянется, оглянется по сторонам, снова затянется. Ряса на нем сидела нелепо, будто он стащил ее с чужого плеча. Из-под рукавов виднелись татуировки, на шее тоже что-то было нарисовано, а лица он не прятал – молодое, безбородое, с жесткими скулами. Я остановился. Священник, который курит в кустах и похож на байкера, – это было так странно, что я не сдержался и хихикнул. Он обернулся. Увидел меня, потом посмотрел на сигарету в руке, потом снова на меня. И вдруг ухмыльнулся.

– Ну, попался, – сказал он спокойно. – Сдашь меня батюшке?

Я помотал головой. Он шагнул ближе к ограде, оперся на прутья, и тут же отдернул руку – металл был ледяной.

– А ты чего такой грустный? – спросил он. – И чего с пакетом?

– Портфель испортили, – сказал я.

– Испортили? Это как?

– Одноклассники порезали.

Он посмотрел на меня внимательно. Я думал, он скажет что-нибудь про то, что надо было дать сдачи, или что все будет хорошо, или что бог терпел и нам велел. Но он сказал только:

– А-а-а, бывает.

Докурил, затушил сигарету о прут ограды, спрятал бычок в карман рясы. Я заметил это и удивился. Обычно взрослые бросали окурки прямо в снег.

– А чего ты в рясе куришь? – спросил я. – Нельзя же.

Он усмехнулся.

– Нельзя. А я курю. Плохой я священник.

– А почему ты тогда священник, если плохой?

Он задумался. Потер переносицу. В глазах у него было что-то такое, что я не мог понять. Не грусть, не злость, а что-то другое.

– Друг у меня разбился, – сказал он негромко. – На мотоцикле. У меня на глазах. Я потом долго не мог, думал – зачем жить, если все равно все заканчивается. А потом пришел сюда, в церковь. И как-то остался. Думал, стану другим. А старые привычки, видишь, не бросаются.

– А татуировки?

– Это тоже с прошлой жизни. Не смываются, знаешь ли.

Он оперся на ограду, посмотрел на меня.

– А у тебя что за история? Почему портфель порезали?

– Не знаю, – сказал я. – Они меня не любят. Еще когда джинсы новые принес, сказали, что они как у девчонки. А потом портфель начали топить. А теперь порезали.

– И ты что?

– Ничего.

– Почему?

– А что я могу? – Я пожал плечами. – Их много. Им весело. А я один.

– А дома? Родители знают?

– Знают. Отец говорит, чтобы дал сдачи. Мать говорит, что я неряха и не слежу за вещами.

Я говорил это спокойно, потому что это были просто факты. Как то, что сегодня вторник, а завтра среда. Как то, что снег белый, а небо серое. Я не жаловался. Просто рассказывал.

– И что, – спросил он медленно, – они тебя… наказывают? За то, что портфель испортили?

– Ну да. Но не сильно, вообще следов обычно даже нет.

Он молчал. Смотрел на меня, и лицо у него становилось каким-то странным. Не таким, как когда он курил. Не таким, как когда рассказывал про друга. Более… я не знал этого слова тогда. Потом уже, взрослым, понял – он был в ужасе.

– Привык? – переспросил он. – Сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

Он отвернулся. Я видел, как у него дернулась челюсть, как он сжал кулаки. Я подумал – может, я что-то не так сказал? Может, не надо было про ремень? Но он же спросил.

– Слушай, – сказал он, не оборачиваясь. – А ты… ты злишься на них? На родителей?

– На кого? – Я подумал. – Нет, наверное. Они же не со зла. Мать устает на работе, отец тоже. Им тяжело. А я их расстраиваю.

– Чем?

– Ну, тройки. Или портфель испортил. Или не дал сдачи. Они же хотят, чтобы я был лучше.

Он обернулся. Посмотрел на меня так, будто видел в первый раз.

– Ты это серьезно?

– А что?

– Ничего, – сказал он. – Ничего.

Он достал из кармана новую сигарету, посмотрел на нее, сунул обратно. Отошел от ограды, прошелся по церковному двору, вернулся.

– Знаешь, – сказал он, – я в церкви часто вижу людей, которые приходят со своими бедами. И все они хотят, чтобы их пожалели. Чтобы кто-то сказал: «Бедный ты, несчастный». А ты… ты говоришь так, будто это нормально. Что тебя бьют, что портфель режут, что ты один.

– А разве нет? – спросил я. – Я же ничего не делаю, чтобы меня любили.

Он замер.

– Кто тебе это сказал?

– Никто. Я сам знаю. Если бы я учился на пятерки, давал сдачи, не портил вещи – меня бы больше любили. А так я выходит сам виноват в том, что плохой.

Он смотрел на меня, и в глазах у него было что-то мокрое. Я подумал – может, он простудился? На улице холодно, а он без шапки.

– Ты не плохой, – сказал он тихо. – Ты слышишь? Ты не плохой.

Я кивнул. Но не поверил. Потому что если бы я был хороший, меня бы не били. Это же логично.

Он хотел что-то еще сказать, но в этот момент из церкви вышла старушка в платке.

– Отец Андрей! – позвала она. – Вас батюшка ищет!

– Иду, – сказал он. Повернулся ко мне, посмотрел долгим взглядом. – Ты приходи еще, если хочешь. Я тут часто бываю. Просто так, поговорить.

– А можно? – спросил я.

– Можно, – сказал он. – Перед Богом все равны. Даже такие курящие, как я. И такие… – он запнулся, – такие хорошие, как ты.

Он быстро пошел к церкви, черная ряса мелькнула в дверях. Я остался у ограды один. Стало темнеть. Где-то вдалеке лаяла собака, на дороге шумели машины. Пакет по-прежнему бился по ногам, напоминая, что пора домой. Я пошел. Но почему-то шаг стал легче. Не потому, что этот странный священник сказал что-то важное. А потому, что он меня слушал. По-настоящему. Не перебивал, не учил жизни, не говорил, что надо дать сдачи. И смотрел на меня так, будто я не просто мальчик с пакетом, а кто-то, кто имеет значение. Дома было тихо. Отец спал на диване, телевизор работал на полную громкость. Я прошел на кухню, поставил пакет на стул. Мать еще не пришла. Я достал тетрадки, начал делать уроки. Вечер прошёл удивительно тихо, а может это я витал в своих мыслях и ничего не замечал.

Глава третья. Бесы и ангелы

Отец Андрей, он же Андрей Николаевич Зорин, бывший байкер, бывший механик, бывший муж (развелись за полгода до того, как он пришел в церковь), а ныне иподиакон при храме Покрова Пресвятой Богородицы, стоял в алтаре и слушал, как отец Павел читает вечернее правило.

Он не слушал. Он делал вид, что слушает, а сам смотрел на икону Спаса Нерукотворного и думал о мальчишке с пакетом.

День был тяжелый. С самого утра пришла бабка с жалобой, что соседка ее «сглазила», пришлось объяснять, что церковь не занимается снятием порчи, и бабка обиделась, сказала, что пойдет к бабке Марфе, уж та поможет. Потом был обед, во время которого приехало начальство из епархии, и отец Павел весь день бегал вокруг них, а Андрею велел быть «на подхвате». Потом какая-то женщина пришла крестить ребенка, но оказалось, что она даже не крещена сама, пришлось проводить ликбез. Потом пьяный мужик заявился, требовал, чтобы его «отчитали» от бесов, потому что ему в голову лезут плохие мысли. От плохих мыслей Андрей посоветовал меньше пить, мужик обиделся и ушел, пригрозив написать жалобу архиерею.

И вот теперь – вечер. Тишина. Только лампады мерцают да отец Павел бубнит молитвы. А в голове – Дима. Мальчишка с пакетом. С мешком за спиной, в котором не учебники, а вся его жизнь – битая, мокрая, порезанная.

«И ты говоришь об этом спокойно», – сказал ему Андрей. И сам себе удивился. Потому что говорил не как священник, а как… кто? Как человек, который увидел несправедливость и не может пройти мимо. Но он же священник. Он должен быть выше этого. Должен учить прощению, смирению, терпению. Должен говорить, что Господь посылает испытания, чтобы укрепить дух. Должен, должен, должен.

А он вместо этого разозлился. По-настоящему, по-человечески разозлился. На родителей, которые бьют ребенка, на одноклассников этого мальчика, которые топят его портфель в воде. На учителей, которые смотрят и молчат. На себя – за то, что не может ничего сделать. Ну и под конец на бога – за то, что допускает такое.

Ответа не было. Икона молчала. Отец Павел бубнил свое. А в груди у Андрея разрасталась тяжесть, которая не имела отношения к духовным подвигам.

Он вспомнил Леху. Как тот летел по трассе, ветер в лицо, улыбка до ушей, и за секунду до столкновения – крик. Один короткий крик, который Андрей слышал потом каждую ночь. И как он потом пил, чтобы заглушить этот крик. Как валялся в гаражном кооперативе, а братки его откачивали. Как мать звонила, плакала, говорила: «Сынок, ты себя губишь». Как он впервые переступил порог этой церкви, сам не зная зачем. Как отец Павел, старый, мудрый, посмотрел на его татуировки и сказал: «Ничего, Господь и таких принимает».

Господь принял. А Андрей так и не смог до конца принять себя в новой роли. Он носил рясу, но под ней все еще был тот парень, который гонял на «Хонде» и мог одним ударом уложить любого, кто обидит слабого. И сейчас, когда он думал о Диме, этот парень внутри него просыпался и требовал действий.

– Андрей, – голос отца Павла вернул его к реальности. – Ты сегодня рассеянный.

– Простите, батюшка.

– Что случилось?

Андрей помялся, но рассказал. О мальчике, о пакете, о портфеле, о родителях, о школе. Говорил сбивчиво, не как на исповеди, а как человек, который не знает, как поступить.

Отец Павел слушал, не перебивая. Потом долго молчал, поглаживая бороду.

– Что ты хочешь сделать? – спросил он наконец.

– Не знаю. Помочь.

– Помочь – это хорошо. Но как? Деньгами? Советами? Заступничеством?

– Я… – Андрей запнулся. – Я хочу наказать тех, кто его обижает.

Отец Павел посмотрел на него долгим взглядом.

– А Господь чему учит? Прощать врагов, благословлять проклинающих, молиться за обижающих.

– Знаю, – Андрей стиснул зубы. – Но не могу. Не получается у меня. Когда я вижу, как взрослые люди ломают ребенка… – он замолчал, боясь сказать лишнее.

– Андрей, – голос отца Павла был мягким, но твердым. – Ты пришел в церковь недавно. Твой путь только начинается. Нельзя требовать от себя того, к чему ты еще не готов. Но и нельзя поддаваться гневу. Гнев – это грех, даже если он справедливый.

– А что тогда делать? Смотреть, как его и дальше будут бить?

– Я не говорю – смотреть. Я говорю – подумай. Молитва – это первое, чем ты можешь помочь.

Андрей кивнул, но в душе не согласился. Молитва. Он молился, когда Леха разбился. Он молился, когда мать болела. Он молился, когда сам валялся в гараже с белой горячкой. И что? Леха умер, мать выздоровела, а он до сих пор курит в кустах, как мальчишка, пойманный за нехорошим делом. Молитва – это важно, но иногда нужно действовать.

Отец Павел отпустил его. Андрей вернулся в свою квартиру, скинул рясу, надел куртку. Сел на диван, закурил. Посмотрел на свои руки – татуированные, сильные. Руки, которые умели чинить мотоциклы и играть на гитаре. Это были те же руки, которые могли ударить или защитить.

Он вспомнил, как в детстве его самого обижали. Не так, как Диму – не дома, и не так систематически. Но пару раз приходилось доказывать, что он не мальчик для битья. И он доказывал. Кулаками. И его оставили в покое. А что, если…?

Мысль пришла внезапно. И, как он сам потом понял, не от бога, а от того самого, старого, байкерского, который все еще сидел где-то глубоко внутри.

Андрей докурил, затушил бычок, достал телефон. Набрал номер.

– Серега, привет. Это Андрей. Да, тот самый. Слушай, мне нужна твоя помощь. Нет, не по церковным делам. Ты тот байк еще не продал? А шлем? Два есть? Отлично. Завтра с утра можешь подъехать ко мне? Ну, расскажу. Да, надо одного пацана выручить. Не, не от криминала. От школы. В прямом смысле. Ага. Жди.

Он положил трубку и почувствовал, как внутри что-то разжалось. Неправильно, наверное. Грешно, наверное. Но ведь есть вещи, которые нельзя прощать. И есть люди, которых нужно защищать. И если Господь создал его таким – сильным, злым на несправедливость, с руками, которые умеют не только молиться, но и бить, – значит, и для этого есть какой-то промысел.

Андрей посмотрел на распятие над дверью, перекрестился.

– Прости, Господи, – сказал он. – Но я должен.

Глава четвёртая. Повествующая о справедливости

На следующий день в школе все шло как обычно.

То есть я сидел на уроке, делал вид, что слушаю, и ждал. Чего – сам не знал. Перемены. Которые всегда заканчивались одинаково.

На большой перемене я вышел в коридор, чтобы сходить в столовую. И тут же услышал знакомый голос:

– Эй, бомж, где твой пакет?

Это был Колян Морозов, главный задира в нашем классе. Крепкий, с кулаками-лопатами, сын какого-то местного предпринимателя, которому все сходило с рук. За ним стояли его шестерки – Витька Кузьмин и Пашка Терехов, а также еще двое из параллельного класса, которых Колян подтянул для массовости.

Я промолчал, попытался пройти мимо. Но меня схватили за рукав.

– Я к тебе обращаюсь, – Колян толкнул меня в плечо. – Где пакет? Или ты теперь с целлофановыми сумками ходишь, как бабка на базаре?

– Отстань, – сказал я тихо.

– Что? – Колян сделал удивленное лицо. – Ты че, огрызаться начал? Гляньте, пацаны, бомж огрызается!

Шестерки заржали. Колян толкнул меня еще раз, сильнее, так что я отлетел к стене. Пакет с учебниками упал, тетрадки высыпались.

– Ой, рассыпалось! – Колян наступил ногой на тетрадку по русскому. – Извини, случайно.

Я нагнулся, чтобы собрать тетради. И тут же получил удар по спине – несильный, скорее для унижения. Я упал на четвереньки, и в этот момент кто-то вылил на меня воду из бутылки. Прямо на голову. Вода была холодная, ледяная, потекла за шиворот.

– Ой, извините, нечаянно! – заржал Пашка.

Я сидел на полу, мокрый, с тетрадками в руках, и смотрел на них снизу вверх. И в этот момент, когда я уже готов был сжаться в комок и заплакать, я услышал тяжелые шаги по коридору.

Шаги были не учительские. Слишком тяжелые, слишком уверенные. Я поднял голову и увидел его.

Андрей. В черной кожаной куртке, джинсах, высоких ботинках. Без рясы. Без креста поверх одежды. С татуировками на руках, которые он теперь не прятал. Он шел по коридору медленно, как хищник, и все, кто попадался на пути, шарахались в стороны.

– Это кто? – Колян вытянул шею, но в голосе уже не было уверенности.

Андрей остановился в трех шагах от нашей компании. Посмотрел на меня, мокрого, на четвереньках, с разбросанными тетрадями. Потом перевел взгляд на Коляна.

– Это ты? – спросил он спокойно.

– Чего? – Колян попятился. – Вы кто?

– Я его старший брат, – сказал Андрей, кивнув на меня. – А ты, я смотрю, младшего обижаешь.

– Никого я не обижаю, – Колян попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. – Мы просто играли.

– Играли? – Андрей наклонил голову, как будто рассматривал Коляна. – Игры такие? Воды на голову лить? Тетрадки топтать? А если я с тобой поиграю?

Он сделал шаг вперед. Колян попятился, но уперся в своих шестерок, которые тоже отступили.

– Вы не имеете права! – пискнул Витька. – Мы директору скажем!

– Скажете, – кивнул Андрей. – А я скажу полиции. Ваши родители узнают, как вы одноклассника избиваете. А если я еще и врачам заплачу, чтобы сняли побои… – он усмехнулся. – Папаша твой, Морозов, за такие дела знаешь сколько отстегнет? Или ты думаешь, он за тебя заступится, когда у него бизнес под угрозой?

Колян побледнел. Он, видимо, не привык, что кто-то знает его фамилию и что-то о его отце.

– Ладно, – сказал Колян, пытаясь сохранить лицо. – Пошли, пацаны. Не связывайтесь с психом.

Он развернулся, чтобы уйти, но Андрей схватил его за плечо.

– Стоять, – голос стал жестким. – Извинись.

– Чего?

– Извинись перед братом. Сейчас.

Колян посмотрел на меня, на Андрея, на своих, которые уже были готовы сбежать. Лицо у него дергалось, он явно боролся с собой. Но взгляд Андрея, его руки, вся его фигура говорили о том, что шутить он не намерен.

– Прости, – процедил Колян сквозь зубы. – Мы больше не будем.

– И чтобы я вас больше не видел, – добавил Андрей. – А если увижу, разговор будет другой. Понял?

– Понял.

Колян развернулся и быстрым шагом пошел прочь. Его свита – за ним. Коридор, который секунду назад гудел голосами, вдруг опустел. Все, кто наблюдал, тоже поспешили убраться подальше.

Андрей нагнулся, помог мне собрать тетради. Его руки, татуированные, были удивительно осторожными. Он сложил все в пакет, завязал ручки узлом, чтобы не рассыпалось.

– Идем, – сказал он.

– Куда?

– Не бойся. Я тебя домой отвезу.

Он вывел меня из школы. На улице, у крыльца, стоял мотоцикл – черный, блестящий, с высоким рулем. У меня даже дыхание перехватило. Такие я видел только в кино и на картинках.

– Это твой?

– Мой. Лехин, если честно. После него остался. Я его восстановил. Держи.

Он протянул мне второй шлем, такого же черного цвета. Я надел его, и он оказался мне великоват, но Андрей подтянул ремешки, и стало нормально.

– Держись за меня крепко, – сказал он, садясь на байк. – Не бойся.

Я сел сзади, обхватил его руками. Двигатель взревел, и мы рванули с места.

Это было невероятно. Ветер дул в лицо, дома и деревья проносились мимо, и я чувствовал себя не просто счастливым – я чувствовал себя свободным. Как будто все, что было раньше – школа, Колян, мокрые тетради, ремень дома – все это осталось там, позади, а здесь, на этом байке, в этом шлеме, я – кто-то другой. Сильный, смелый, тот, у кого есть старший брат, который может заступиться.

Мы ехали минут пятнадцать. Потом Андрей свернул к торговому центру, припарковался.

– Пошли, – сказал он, снимая шлем.

– Зачем?

– Увидишь.

Мы зашли в ТЦ. Андрей уверенно прошел к отделу с рюкзаками, взял с полки самый красивый – черный, с ортопедической спинкой, с кучей карманов и молний. Повертел в руках, посмотрел на ценник. Кивнул.

– Этот нравится?

Я смотрел на рюкзак и не мог поверить. Такие носили только самые крутые ребята из параллельного класса. Я даже мечтать о таком не смел.

– Дорого, – сказал я. – У нас денег нет.

– У меня есть, – сказал Андрей и пошел к кассе.

Я стоял и смотрел, как он достает из кармана деньги, расплачивается, забирает рюкзак. Потом он протянул его мне.

– Держи. Старый больше не нужен.

Я взял рюкзак. Он был тяжелый, пах кожей и новым пластиком. Я прижал его к груди и вдруг почувствовал, что горло сдавило. Я не плакал – я разучился плакать, но сейчас слезы сами наворачивались на глаза.

– Спасибо, – сказал я. Голос сел.

– Не за что, – Андрей похлопал меня по плечу. – Давай, перекладывай свои тетрадки.

Мы переложили учебники из пакета в новый рюкзак. Пакет Андрей выбросил в урну. Я застегнул молнию, закинул рюкзак на плечи. Он сидел идеально, плотно прилегал к спине, и я чувствовал себя… другим. Защищенным.

– Теперь слушай, – Андрей присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. – Если они еще раз тронут – скажи мне. Я приеду. И не бойся никого. Ты не один.

Я кивнул. Слова застревали в горле.

– А дома скажешь, что друг подарил, – добавил он. – И про меня не говори. Ладно?