Вы читаете книгу «Письма Фрицу и Жонкиль Лейберам» онлайн
Предисловие
Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1937) – американский писатель и журналист, работавший в жанрах литературы ужасов, мистики, фэнтези и научной фантастики, совмещая их в оригинальном стиле. Наиболее известен созданием цикла произведений "Мифы Ктулху".
Фриц Ройтер Лейбер (1910–1992) – писатель, редактор, актёр и преподаватель. Впервые он открыл для себя произведения Лавкрафта, когда прочитал "Цвет из космоса" в журнале "Amazing Stories" (номер за сентябрь, 1927). Он и его жена Жонкиль переписывались с ГФЛ в течение последних шести месяцев жизни Лавкрафта. Письма самого Лейбера к Лавкрафту существуют в архивах (и частично цитируются), но отдельного большого сборника именно входящих писем не издавалось – переписка была недолгой.
Жонкиль Лейбер (1907–1969) – поэтесса и поклонница сверхъестественной фантастики. Она родилась в Англии, получила образование в Уэльсе и эмигрировала в Соединённые Штаты, чтобы поступить в колледж. 18 января 1936 года она вышла замуж за Фрица Лейбера. Их разделяла любовь к сверхъестественным историям. Осенью того же года она вступила в переписку с Лавкрафтом, написав ему через журнал "Weird Tales". Их переписка оказала большое влияние на Фрица Лейбера.
Примечания со звёздочкой и с цифрами написаны самим Лавкрафтом. Примечания с символом [п] добавлены переводчиком (на основе информации из Интернета).
[1] Жонкиль Лейбер
Колледж-стрит, 66
Провиденс, Род-Айленд,
2 ноября, 1936.
Моя дорогая миссис Лейбер,
Ваше письмо от 14 октября, после некоторых чрезвычайно запутанных блужданий, наконец дошло до меня. Я спешу сказать, что я очень рад услышать доброе мнение о моих усилиях в фантастике, которое разделяете вы и ваш муж. Я всегда относился с восхищением и признательностью к работе вашего тестя, и поэтому ещё больше рад вашему письму. В начале века я много раз видел Фрица Лейбера-старшего в театральных труппах мистера Роберта Мантелла[п] – в таких ролях, как Горацио, Яго, Меркуцио, Бассанио, Эдмунд и Фолконбридж[п], – и восхищался тем, как он удачно сочетает классический традиционализм с более утончённой и модулированной техникой современности. Фолконбридж в его исполнении был для меня особенно незабываемым, и я до сих пор помню, как, несмотря на прошедшие годы, он великолепно исполнил эти волнующие кульминационные строки (всегда мои самые любимые):
"Наша АНГЛИЯ никогда не лежала y ног торжествующего победителя и никогда не ляжет, если только сама не поможет этому, нанося себе неисцелимые раны. Но теперь, когда её защитники стоят на своих местах, пусть на неё со всех сторон земли нагрянут вооруженные полчища, мы сумеем их отразить! Ничто не может нас победить, если сама АНГЛИЯ останется верной себе!"[п]
Вот уже четверть века эти строки ассоциируются у меня с мистером Лейбером-старшим, а он – с этими строками. Мне, конечно, очень приятно осознавать, что у него есть сын и тёзка, который продолжит его традицию, и радостно видеть, что этот сын с пониманием относится к моим собственным попыткам в фантастике!
[Искренне ваш,
Г.Ф. Лавкрафт]
[п]
Роберт Б. Мантелл – шотландский театральный актёр, известный ролями в шекспировских постановках.
Горацио, Яго, Меркуцио, Бассанио, Эдмунд и Фолконбридж – персонажи из пьес Уильяма Шекспира.
"Наша АНГЛИЯ никогда не лежала y ног торжествующего победителя…" – цитата из пьесы Уильяма Шекспира "Король Иоанн" в переводе П.А. Каншина (1893).
[2] Фрицу Лейберу, мл.
9 ноября, 1936
Мой дорогой мистер Лейбер,
..... Излишне говорить, что ваши тщательные и аналитические замечания по поводу моих фантастических сочинений доставляют мне огромное удовольствие – вдвойне, потому что конкретные моменты, выделенные вами, указывают на то, что в определённых случаях я более или менее сделал то, что пытался сделать. Очень воодушевляет, когда кто-то так же ясно, как и вы, осознаёт особое направление моих попыток – желание уловить некую фазу тайны и ужаса, окружающие вечное присутствие и давление извне… Ментально и физически недоступные пропасти бескрайней Вселенной, чьи чуждые миры, чуждые законы и ценности никогда не будут нам известны, и среди которых наша Земля, Солнечная система, галактика и известный космос могут казаться самым незначительным, нетипичным, преходящим и болезнетворным пятнышком. Меня так и подмывает процитировать мою старую статью о сверхъестественном ужасе в литературе, где я описываю своё представление о том, какой должна быть сверхъестественная история, чтобы из неё можно было сделать хоть какую-то серьезную эстетическую попытку:
"В настоящей истории о сверхъестественном есть нечто большее, чем тайное убийство, окровавленные кости или простыня с гремящими цепями. В ней должна присутствовать определённая атмосфера затаённого и необъяснимого страха перед внешними, неизвестными силами; и в ней должен быть намёк, выраженный серьёзно и зловеще, становясь предметом обсуждения самой ужасной концепции человеческого мозга – пагубное и специфическое приостановление или поражение тех неизменных законов природы, которые являются нашей единственной защитой от нападений хаоса и демонов неизмеримого пространства".
Я хотел бы, чтобы нашёлся действительно первоклассный писатель, способный и желающий сделать то, к чему я продолжаю безуспешно стремиться, – и я всегда с надеждой жду появления такового. Чего мне не хватает в Мейчене, Джеймсе, Дансейни, де ла Маре, Шиле и даже в Блэквуде и По, так это ощущения космического. Дансейни – хотя он редко придерживается более мрачного и серьёзного подхода – самый космический из всех, но он добивается лишь небольшого прогресса. Другой недостаток, который я постоянно ощущаю, – это недостаток реализма или убедительной серьёзности. То есть среднестатистический автор сверхъестественного, по сути, поверхностен и легкомыслен в своих целях. Он хочет просто развлечь, вместо того чтобы мощно и художественно отразить те глубоко укоренившиеся человеческие инстинкты и настроения, которые создают устойчивую иллюзию нарушения законов природы. Позвольте мне снова процитировать одну из моих статей, на этот раз более свежую.
"Атмосфера, а не действие, является главным в фантастической истории. Мы не можем делать упор на голых событиях, поскольку неестественная экстравагантность этих событий заставляет их звучать пусто и абсурдно, когда они представлены в слишком рельефном виде. Такие события, даже если они теоретически возможны или мыслимы в будущем (как в научно-фантастических рассказах), не имеют аналогов или основы в существующей жизни и человеческом опыте, следовательно, никогда не смогут стать основой истории для взрослых. Всё, чем может быть необычная история, если говорить серьёзно, – это живая картина определённого типа настроения человека. В тот момент, когда история пытается быть чем-то другим, она становится дешёвой, ребяческой и неубедительной. Поэтому автор-фантаст должен видеть, что основной упор он делает на тонкие намёки – незаметные намёки и штрихи отборных и ассоциативных деталей, которые выражают оттенки настроений и создают смутную иллюзию странной реальности нереального, а не на пустые каталоги невероятных событий, которые не могут иметь ни содержания, ни смысла отдельно от поддерживающего облака цвета и символики настроения. Серьёзная зрелая история должна соответствовать чему-нибудь истинному в жизни. Так как рассказы об удивительных феноменах не могут быть правдивыми по отношению к событиям реальной жизни, они должны сместить свой акцент на что-то, что может быть истинным. А именно: определённую тоску или беспокойные настроения человека, капризы его души. Нужно стремиться соткать воздушные лестницы для бегства из раздражающей тирании времени, пространства и естественных законов физики".
Писатель, который ближе всего подходит к созданию этих (на мой взгляд) разумных спецификаций, – это Алджернон Блэквуд в свои лучшие моменты. Он действительно анализирует и точно воспроизводит детали стойкой человеческой иллюзии и стремления к ней – туманного мира разноцветных чудес, неподвластных законам природы, безграничных возможностей, радостных открытий и бесконечного ожидания приключений. Но он страдает тремя серьёзными недостатками – непримечательным журналистским стилем, периодической склонностью впадать в слащавую сентиментальность и инфантильное жеманство самого болезненного вида, а также легковерием в отношении "оккультизма", которое заставляет его время от времени прибегать к профессиональному жаргону медиумов, оказывающему прискорбно ослабляющее воздействие. Из всего обширного творчества Блэквуда только золотой минимум представляет его в лучшем виде – но это настолько замечательное и лучшее, что мы вполне можем простить ему всю его болтовню. По моему твёрдому убеждению, его довольно длинный рассказ "Ивы" – величайшая из когда-либо написанных фантастических историй (за исключением "Белых людей" Мейчена). Сказано немного – высказано всё! Из его книг "Невероятные приключения", "Джон Сайленс" и "Кентавр" составляют "сливки", хотя не стоит презирать также "Джулиуса Леваллона" и написанного им в юности "Джимбо". Но пусть небеса избавят нас от такой ерунды, как "Лишний день", "Волна" и (тьфу!) "Сад выживания"! После Блэквуда Эдгар По стоит на первом месте по своей серьёзности и убедительности, хотя его темы, как правило, сосредоточены на ограниченных проявлениях земного ужаса и зловещих изгибах болезненной человеческой психологии. В эффектности он, вероятно, превосходит Блэквуда и, пожалуй, всех других конкурентов; то есть то, что он пишет, является мощным искусством и демонической силой, к которой никто больше даже не может приблизиться. Один из моих любимых писателей – М.Ф. Шил, чей "Дом звуков" – удивительное произведение, сравнимое со своим очевидным поэтическим прототипом – "Падением дома Ашеров". Первая половина романа Шила "Пурпурное облако" также является поистине грандиозным произведением.
Что касается стиля и реализма – я рад, что вы хорошего мнения о моих работах в этом отношении. Я всегда придерживался двух основных принципов, касающихся сверхъестественной фантастики: структура и ритм языка должны отражать и усиливать напряжённость, угрозу, мрачность, сказочность, нарастающее настроение и кульминационное ожидание; и что следует сохранять атмосферу абсолютного реализма (как если бы кто-то готовил настоящую мистификацию вместо истории), за исключением одной ограниченной области, где автор решил отойти (в соответствии с реальной человеческой психологией и иллюзиями, отражёнными в опыте и фольклоре) от порядка объективной реальности. Мне не всегда удавалось воплотить эти принципы в жизнь в той мере, в какой мне хотелось бы, но, по крайней мере, я пытался это сделать. Коммерческое "бульварное чтиво" полностью отвергает их – бойко нагромождая экстравагантные чудеса, не имеющие ни малейшего отношения к естественным склонностям человечества к мифотворчеству, и излагая всё в живом, весёлом, непринужденном, жизнерадостном стиле, которого было бы достаточно, чтобы погубить даже хорошую идею или сюжет! Жаль, что не существует журнального рынка для серьёзной сверхъестественной фантастики. Нужно либо сделать книгу хорошей (что мне не под силу), либо довольствоваться публикациями в газетёнках, редакторы которых принимают по-настоящему серьёзный рассказ скорее вопреки его реальным достоинствам, чем благодаря им. Я краснею каждый раз, когда думаю о том, как много талантливых фантастов отвлеклись от искреннего творчества из-за преимуществ коммерческого журнального рынка. Большинство из них вскоре настолько погрязли в дешёвых методах, ребяческой психологии, низкопробных ценностях, типичных персонажах и сюжетах популярного триллера, что никогда не смогут "вернуться" в качестве серьёзных писателей, даже если захотят. Ярким примером такого рода вещей является, конечно же, А. Меррит, прославившийся "Лунной заводью". Азатот, какой гений потерпел неудачу! Сегодня он следует обычной формуле написания чепухи, но время от времени демонстрирует вспышки описательной силы, которые показывают, каким титаном он мог бы стать, если бы выбрал путь Мейчена или де ла Мара, а не путь писак из "Argosy"![п]
..... Я рад, что географический колорит в некоторых моих рассказах выглядит правдоподобно, как и должно быть, поскольку я родился менее чем в миле от этого места и прожил здесь всю свою жизнь, за исключением периода двухлетнего пребывания в Нью-Йорке. Моя реалистическая сторона всегда стремилась впитать местную атмосферу, и я думаю, что благотворно сохранять верность особенностям региона, даже если названия вымышлены. Мне нравится, когда за некоторыми видами сверхъестественной фантастики стоит солидный, определённый, визуализируемый и даже узнаваемый фон. В "Скитальце тьмы" я точно описал своё собственное жилище (старый георгианский дом на холме), вид на запад из окна моего рабочего кабинета (прямо сейчас я смотрю на эту смутно вырисовывающуюся церковь – хотя, к сожалению, должен сказать, что прошлым летом она лишилась своего шпиля из-за удара молнии), общий план Федерал-Хилл и различных второстепенных районов Провиденса. Однако Аркхэм, Мискатоникский университет, Кингспорт, Иннсмут, Данвич и некоторые другие часто упоминаемые населённые пункты (а также бедный старый Абдул и его отвратительный "Аль-Азиф", который византийский монах Феодор Филет перевёл на греческий язык около 900 г. н.э. как "Некрономикон") имеют природу пузыря или фурункула в тех землях, которые вы пытались представить себе; они слегка и безвредно вторгаются в географию Массачусетса. Грубо говоря, "Иннсмут" (ссылка на причудливый, разрушающийся Ньюберипорт) должен находиться на болотистом побережье немного южнее настоящего Ньюберипорта. "Аркхэм" (идеализация Салема плюс совершенно не имеющий прототипа колледж) находится значительно южнее – в нескольких милях от побережья вверх по воображаемой реке "Мискатоник", но не так далеко от побережья, как Ипсвич и Эссекс. "Кингспорт" ("увеличенное" отражение древнего и завораживающего Марблхеда) находится в устье этой воображаемой реки и имеет примерно такое же отношение к "Аркхэму", как настоящий Марблхед к реальному Салему. "Данвич" находится далеко в глубине материка – недалеко от истоков мифической реки "Мискатоник". Это своего рода синтез живописной отсталой местности Уилбрахам (около Спрингфилда) с некоторыми особенностями южного Вермонта. Я всегда увлекался картами и географическими подробностями (я нарисовал карту "Аркхэма", чтобы не ошибиться с местными ориентирами), и моё увлечение стариной на протяжении всей жизни заставляло меня делать особый упор на исторические предпосылки и традиционные архитектурные детали.
Моё единственное настоящее призвание и хобби – это творческое исследование прошлого, особенно 18-го века, к которому я испытываю странное чувство неразрывной принадлежности, и моё главное направление, охватывающее столетия, – это архитектура. Моя самая большая радость – посещать старинные города, где сохранились богатые образцы архитектуры прошлого. Я никогда не был в Европе (из-за плохого состояния здоровья в юности и финансовых проблем в дальнейшей жизни, которые сильно ограничили мои путешествия), но мне удалось увидеть и изучить с точки зрения сравнительной архитектуры и древностей большинство почтенных городов нашего континента, от Квебека на севере до Сент-Огастина и Ки-Уэста на юге, от Нового Орлеана до Натчеза на западе. Чарльстон, пожалуй, мой самый любимый город из всех.
Я обратил внимание на ваше упоминание покойного Чарльза Форта,[п] некоторые из книг которого я прочитал с чрезвычайным интересом. Я не думаю, что отрывки из его странных историй могли бы послужить аргументом в пользу общепринятой науки, но я безмерно восхищаюсь рвением и последовательностью его исследований. Он создаёт великолепный сверхъестественный, исходный материал! Что же касается меланхолии, то, как понял старый Бёртон[п], это действительно плодотворное поле для исследований. Я бы сказал, что по своему характеру я склонен к научному безразличию (Солнечная система – это бессмысленная капля в неизвестном и бесцельном космосе, но что, чёрт возьми, из этого следует?), а не к меланхолии, хотя, полагаю, мой постоянный интерес к фантастике выражает подсознательную неудовлетворённость объективной реальностью, которая недалека от определённых этапов создания подлинного произведения. Кстати, я всегда был очарован этой гравюрой Дюрера[п].
Что ж, я должен извиниться за этот, возможно, скучный всплеск многословия! Но настоящие поклонники сверхъестественного встречаются редко. Я сожалею о географических обстоятельствах, которые не позволяют вести нам устную беседу.
[Искренне ваш,
Г.Ф. Лавкрафт]
[п]
"Argosy" (позже выходил под названиями "The Argosy" и "Argosy All-Story Weekly") – американский pulp-журнал, основанный Фрэнком Манси и выпускавшийся в период с 1882 по 1978 год. "Argosy" был витриной популярной художественной литературы всех мыслимых жанров: вестерн, романтика, приключения, война, криминал и научно-фантастические рассказы.
Чарльз Хой Форт (1874-1932) – американский писатель и публицист, составитель справочников по сенсациям. Специализировался на аномальных явлениях, необъяснимых принятыми научными теориями.
Очевидно ГФЛ говорит о книге Роберта Бёртона "Анатомия меланхолии" (1621).
Имеется в виду гравюра Альбрехта Дюрера "Меланхолия" (1514).
[3] Жонкиль Лейбер
13 ноября, 1936
Дорогая миссис Лейбер,
...... Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания "губернатору" и скажите ему, что я буду следить за этими двумя фильмами. Я могу себе представить, насколько хорошо он, должно быть, интерпретирует сурового Томаса Джонатана Джексона.[п] Как уроженка его Родины, вы, несомненно, смогли бы по достоинству оценить его великолепное исполнение в финале "Короля Иоанна"! Эти строки и то, как их передал мистер Лейбер-старший, – кажутся мне особенно близкими, потому что по отцовской линии я ближе к Старой Англии, чем среднестатистический янки. В то время как мои предки по материнской линии принадлежат к древнему роду из Род-Айленда, живущему в этих краях последние два с половиной – три столетия, мой собственный дед по отцовской линии родился в Девоншире в 1815 году; он добрался до этих берегов только в 1827-м, когда его привёз сюда отец после какого-то финансового краха. А женщина, на которой он позже женился, была всего в одном поколении от:
"Подумать лишь, – что царственный сей остров,
Страна величия, обитель Марса,
Трон королевский, сей второй Эдем,
Противу зол и ужасов война
Самой природой сложенная крепость,
Счастливейшего племени отчизна,
Сей мир особый, дивный сей алмаз
В серебряной оправе океана,
Который, словно замковой стеной
Иль рвом защитным ограждает остров
От зависти не столь счастливых стран;
Что Англия, священная земля…"[п]
Добавьте к этому тот факт, что я прирожденный любитель старины, склонный упиваться мечтами и картинами прошлого и бережно относиться к вещам предков, и вы легко поймёте, что потребуется нечто гораздо большее, чем политический раскол полуторавековой давности, чтобы я перестал быть британским колонистом в глубине своей души! И всё же я никогда не видел Старую Англию и не знаю, будет ли у меня когда-нибудь финансовая возможность это сделать. Я завидую вашему впечатлению от посещения этого заплесневелого замка в Уэльсе – зачарованной западной страны Артура Мейчена, "где со всех сторон нависают древние леса… и дикие куполообразные холмы, и изрезанная оврагами земля". Я мечтаю увидеть дубы с огромными стволами, о которых вижу сны, и поросшие травой горные хребты, которые когда-то были римскими дорогами, тянувшимися сквозь сумерки густых лесов.
Что касается моего возраста и внешности – боюсь, снимок, который увидел ваш муж, был либо очень архаичным, либо очень лестным. Даже "губернатор" (который, должно быть, понимал, что поклонник его старых ролей Фолконбриджа и Эдгара вряд ли может быть молодым в наши дни!) недооценил тяжесть моих седых зим, поскольку 20 августа следующего года мне исполнится 47 лет. Мне почти полвека, но у меня сохранились все зубы и память, на которую я всё ещё могу положиться. Прилагаемая пара снимков* (все, что я смог найти, довольно грубые, но между ними есть что-то общее) дают представление о том, что я за пугало. Я был очень рад услышать подробности о внешности мистера Лейбера и надеюсь со временем получить представление о нём. Сочетание его телосложения, черт лица и гениальности должно далеко завести его – и я вполне могу себе представить, какую совместную гордость вы и "губернатор" должны испытывать за него!
С наилучшими пожеланиями к вам, и господам Лейберам, младшему и старшему.
[Искренне ваш,
Г.Ф. Лавкрафт]
* Среди них – мой юный друг Фрэнк Белнап Лонг-младший, о работе которого в "Weird Tales" вы и мистер Л., должно быть, знаете. Это напомнило мне о том, что нужно спросить, не захотят ли ваши домочадцы прислать мне коллекцию снимков, показывающих, как выглядят некоторые из авторов "WT". Я был бы очень рад одолжить любую такую коллекцию.
[п]
Томас Джонатан Джексон (с 1861 года известен также под прозвищем "Каменная Стена") – генерал Конфедеративных Штатов Америки в годы Гражданской войны
"Подумать лишь, – что царственный сей остров…" – цитата из пьесы Уильяма Шекспира "Ричард II" в переводе М.А. Донского.
[4] Фрицу Лейберу, мл.
15 ноября, 1936
Мой дорогой мистер Лейбер,
..... Да, чёрт бы всё это побрал! – вы совершенно правы, когда делаете вывод, что я не видел вашего отца во время его последних гастролей в качестве независимой звезды. Я иногда читал о его более поздних выступлениях, но они никогда не происходили в каком-либо городе одновременно с моим присутствием там. Я больше всего не люблю ложь в кино за то, что она разрушила театральные сцены во всех городах, кроме самых крупных. Двадцать лет назад ни одна компания, подобная труппе вашего отца, не могла бы пренебречь старым оперным театром Провиденса, но сегодня – увы! Действительно, в 1931 году оперный театр был снесён, а его управляющий (с трагической своевременностью, достойной музы, за храмом которой он ухаживал) скончался в следующем году. Хотелось бы, чтобы в будущем "Лир" или "Макбет" Лейбера были поставлены в одном из наших всё еще сохранившихся (пусть и менее исторических) театров! Моё восхищение, когда я услышал о постановках вашего отца, было бы сильнее, если бы я знал, что были использованы версии лучше, чем у Мантелла. Я помню, что многие критиковали выбор текстов мистером Мантеллом, особенно то, что он использовал "Ричарда III" Сиббера.[п] (Лично я, как поклонник 18-го века, простил это – какой метафорический носитель парика мог бы считать Ричарда по-настоящему самим собой без таких пикантных острот, как:
"Честолюбивый юноша, который поджёг Эфесский храм
(в греческой архитектуре!)
Он переживёт славу благочестивого глупца, который его воздвиг.[п]
или
Отсюда и бессвязные мечты; вы напрасно угрожаете здесь;
Совесть, пробудись, Ричард снова стал самим собой!
Слушай! звучит пронзительная труба, обращенная к Лошади, прочь
Моя душа в оружии и рвётся в бой!"
Конечно, полный или хорошо отредактированный "Лир" близок к тому, чтобы достичь высшей точки современных (используя прилагательное в смысле недревних) драм, с его проблесками чёрного, сардонического Внешнего, давящего на беспомощные фигуры, гонимые бурями, как в буквальном, так и в небуквальном смысле. Здесь чувствуется дух Эсхила и Софокла с кое-какими добавлениями, и мне жаль бедного "разоблачителя", который видит в этом не более чем раздражительного слабоумного, подкреплённого громом Джона Денниса.[п] Не только персонажи и их стремительные судьбы создают впечатление бесконечности, но и каждая визуальная картинка вносит свой вклад в общее, неуловимое впечатление. Человек против Бездны – слепого Глостера[п] подвели к краю Дуврских скал в сцене, которая, по моему мнению, передаёт самую головокружительную картину во всей литературе… сцена, в которой ваш отец (а теперь, как я узнал, и вы после него!) произнёс эти необычайно сильные строки о воронах, клушицах[п] и собирателях самфира.[п] Весь этот эпизод с Глостером, слепым и введённым в заблуждение (ради его же блага) относительно того, что на самом деле происходит вокруг него ("Взгляни наверх; и жаворонок звонкий оттуда нам не слышен.... А мне казалось снизу, что сияли его глаза, как две луны; имел он тысячу носов; рога на нём, как будто волны в бурю, завивались")[п] иронически символизирует истинное место человека в космических безднах. Что за картина – слепой старик, измученный страданиями, на краю пропасти и беспомощный обрести даже то забвение, которое он сам выбирает! Мне действительно было интересно узнать, что вы играли Эдгара в "Лире" вашего отца. Несомненно, это было прекрасное ученичество! Говоря о сценарии "Лира", мой друг (Сэмюэл Лавмен, который сейчас владеет книжным магазином "Bodley" на Пятой авеню, дом 104, Нью-Йорк) однажды впал в противоположную крайность и написал сцену (на дьявольски умном елизаветинском языке), чтобы вставить её в эту трагедию! Придерживаясь мнения сэра Джошуа Рейнольдса[п] и Суинбёрна[п] о том, что Лир на самом деле обращается к Шуту, а не к Корделии (мнение, которое кажется сомнительным, но, по крайней мере, интересным), когда он говорит "И моего бедного шута повесили", Лавмен придумывает сцену, которая в пьесе нарушила бы заключительный аккорд – где-то между уходом Лира и Корделии под охраной и последующим появлением Лира, несущего свою мёртвую дочь – сцену, происходящую в лесу неподалёку от британского лагеря, в которой Шута приводят в качестве пленника и убивают в присутствии Лира и Корделии, и в которой Корделию убивают на глазах у её отца. Затем Лир уходит с телом Корделии, готовый вновь появиться в тексте со своими незабываемыми страдальческими строками. Придирчивый критик мог бы найти недостатки в этой вставке, но я был бы по-настоящему горд, если бы мне удалось воссоздать атмосферу елизаветинских времён. Лавмен также сделал вставку сцены для "Макбета", которую я имел честь опубликовать 15 или 16 лет назад, когда редактировал официальный бюллетень Объединённой Ассоциации Любительской Прессы. Мне очень приятно знать, что роль Фолконбриджа была одной из любимых у вашего отца – действительно, я мог бы представить это по тому пылу и духу, с которыми он произнёс эти запоминающиеся финальные строки. Ваше собственное очень юношеское исполнение этой роли – или её частей – должно быть, по крайней мере, живописно, как игра подающего надежды трёхлетнего мальчика у моего друга, учителя английского языка. Этот любящий папа однажды обнаружил своего сына (в то время, когда "Макбет" активно обсуждался в доме) держащего украшенный узорами нож для бумаги (ибо у него был педантичный ум!) и декламировавшего очень серьёзно:
"Что вижу я? Кинжал!
Дай мне схватить тебя за рукоять!"[п]
Мне всегда казалось, что Фолконбридж – главный персонаж "Короля Иоанна". По крайней мере, должен сказать, что именно он производит на меня наибольшее впечатление. Грубоватая здравомыслящая наглость молодости ("Сбрось шкуру льва, скорей напяль телячью")[п] заметно выделяется среди сумбура тонкостей и злодеяний, и она создаёт у зрителей более конкретную картину, чем утончённый угрюмый монарх – пафос, смерть и всё остальное. По крайней мере, при большом количестве зрителей, каким бы ни было мнение глубокого и чуткого критика. Меньшее, что можно сказать о Фолконбридже, это то, что он представляет собой почти равного персонажа – как Яго с Отелло или Антоний с Брутом.
Но я ухожу далеко от всего сверхъестественного! Позвольте мне в ответ сказать, насколько я согласен с вами в отношении шпенглеровского различия между "фаустовским" или современным западным пониманием бесконечности (которое начинается с более чёткого представления и интереса к ориентации человека во времени и пространстве) и классическим локализмом, или отсутствием чувства времени. Могу добавить, что Шпенглер[п] произвёл на меня глубокое впечатление, когда я впервые столкнулся с ним десять лет назад, – и это несмотря на то, что я не могу полностью согласиться с его взглядом на культуру как на квазибиологический организм. Он указывает на современное пространственно-временное сознание в противовес безразличию эллинов к длительным циклам и последовательностям (когда это греки думали о своём мире как о сиюминутной точке на бесконечной линии или кривой? Что это был за разум, который создал противоречия сведений в своих главных мифах и установил фиксированные хронологические отношения между такими циклами событий, как Семеро против Фив[п], Троянская война и т.д. и т.д.?). Он вызвал у меня почти шок, так как обнаружил во мне сильную неклассическую жилку, которая всегда чувствовала себя столь близкой к греко-римлянам, а не к средневековью. Конечно, я всегда воспринимал свой вкус к готическим тайнам и теням как нечто северное и определённо выходящее за рамки моей классической интеллектуальной ориентации; но раньше я не чувствовал, что этот вкус настолько противоположен основам классицизма и что моя увлечённая озабоченность элементом времени более чем случайно отличалась от эллинского безвременья. И всё же я не мог не быть убеждён и впечатлён – даже ценой признания того, что доминирующая часть моей личности была неклассической и даже антиклассической. Между прочим, это признание предполагает скорее резкий раскол, чем противоречие, поскольку моя чисто философская сторона плюс значительная часть эстетической стороны – безусловно, являются классическими. Я убеждённый материалист из рода ионийцев, Левкиппа, Демокрита, Эпикура и Лукреция, а также таких современных учёных (Гоббс, Кондильяк, Конт, Дьюи, Бертран Рассел, Сантаяна), которые черпают вдохновение из этого источника. Я ненавижу средневековый дух веры, догм и интеллектуального мистицизма (как утомляют меня экзальтированные персоны "великого" 13-го века – Крам, Честертон, Беллок и др. – нельзя заставить меня читать их!) и ценю как лучшее достояние человека греческий дух свободного, скептического исследования. Более того, в архитектуре (искусстве, к которому, помимо литературы, я наиболее чувствителен), декорировании, скульптуре и живописи мои вкусы в подавляющем большинстве склоняются к греко-римскому (однако, с параллельной любовью к действительно прекрасному готическому дизайну) и его ренессансным производным. ("Функциональный" модернизм вызывает у меня тошноту и заставляет видеть красный цвет!) Всё это сочетается с любопытным чувством отождествления с классическим Римом… психологическим поворотом, который суеверный человек мог бы приписать метемпсихозу[п] или чему-то в этом роде. Это чувство, которое идет параллельно с моим ещё более сильным чувством идентификации с 18-м веком, не зависит от какой-либо интеллектуальной оценки Рима с моей стороны. Я чертовски хорошо знаю, что римская культура бесконечно уступала своему эллинскому источнику, и могу даже понять страстное обвинение Шпенглера в адрес Республики… однако ни на секунду я не могу эмоционально осознать какое-либо человеческое событие, произошедшее до 500 г. н.э. разве что глазами римлян. Греция – это "наша" провинция Ахея.[п] Восток – это арена "наших" Митридатских войн. Египет – это провинция, которая перешла к "нам" после Акциума[п], и так далее. Когда я сталкиваюсь с человеком с сильными антиримскими взглядами – таким, как покойный Роберт И. Говард, который защищал северных варваров, – я чувствую почти личное оскорбление. Во мне нет ни капли небританской крови, и всё же, когда я мысленно возвращаюсь в прошлое, наступает момент, когда моё кровное родство нарушается, и моё чувство самоидентификации и квазипатриотизма смещается с Темзы на Тибр. В конфликте, подобном битве в Saltus Teutobergiensis[п] в 9 году нашей эры, мой инстинкт состоит не в том, чтобы ликовать вместе с моим кровным родственником Арминием, а в том, чтобы оплакивать, подобно Августу, потерянные легионы Квинктилия Вара. Естественно, всё это вызывает у меня огромный и особый интерес к Римской Британии, где встречаются две мои личности, древняя и современная. Мысль о форуме в Лондоне, о римском амфитеатре в Карлеоне, о дорогах, виллах, лагерях и храмах Республики, разбросанных по земле моих предков, доставляет мне глубокое и особенное удовлетворение. Мой восторг достиг апогея, когда я прочитал в работах покойного Артура Вейгалла[п] и других современных авторов, что в настоящее время имеются свидетельства, указывающие на сохранение огромного количества британо-римской крови и крови римских легионеров (в основном, нордической, поскольку армия набиралась в основном в Галлии и Германии) в жилах современных англичан. Таким образом, стало практически очевидным, что мои кровные предки говорили на латыни, одевались в тоги и носили такие имена, как К. Ульпий Сильван, Л. Валерий Цельс, П. Виций Марциан, А. Офидий Олусса, Л. Мартин Сенециан (цитирую по настоящим британо-римским стелам) и так далее. Что за драма происходит в Римской Британии – Британии Первой и Второй – и её медленное разрушение под натиском тевтонов! Форты "саксонского берега" (некоторые всё ещё стоят!) – морские сражения и массовые убийства – прекращение поддержки со стороны Рима – постепенное истощение и героические позиции – Арторий, граф Британии ("Король Артур") – последняя битва Аврелия Кандидана при Дареме в 582 году нашей эры – Клянусь Поллуксом! Неудивительно, что Мейчен вновь и вновь возвращается к британо-римским мотивам! Но я отвлёкся. Несмотря на всё это чувство классической идентификации, я должен признать параллельное присутствие противоположного элемента – чувства близости к великой Бездне, которого у моих гипотетических предков Ульпия Сильвана и Валерия Цельса никогда не было – или которое возникло из-за их тевтоно-кельтского племенного потока, а не из-за усвоенной ими римской культуры. Вы почти дословно повторяете то, на что я много раз указывал, когда говорите о функции религии в смягчении нетерпимости нордического человечества ко временным и пространственным границам в течение веков веры, и о необходимости какой-то замены, когда вера в сверхъестественное приходит в упадок. Дело в том, что я снова и снова подчёркиваю эту мысль, отражая обвинения в непоследовательности, выдвинутые в мой адрес за то, что я законченный агностик и материалист с интеллектуальной точки зрения, и убеждённый фанатик и создатель мифов с эстетической. Я сказал своим критикам, что, по всей вероятности, причина, по которой я хочу написать об обходе времени, пространства и законов природы, заключается в том, что я в это не верю! Если бы я верил в сверхъестественное, мне не нужно было бы создавать эстетическую иллюзию веры. Действительно, сверхъестественное не показалось бы мне странным и завораживающим. Я озабочен созданием желаемой вещи, которую я могу получить только с помощью изобретения. А что касается самого желания – потребности представить себе господство над космосом и удовлетворённое любопытство к чёрным внешним пустотам – я готов признать его чуждость классическому течению и его характерное положение в современной западной цивилизации как наследие северной крови – той самой тевтонской стороны, которая завещала нам наши основные политические принципы и наше молчаливое принятие концепции чести (= гордости за открытые отношения сильного, свободного человека) в противовес якобы принятой (а на самом деле древнееврейской) концепции божественной воли и справедливости в качестве основного этического мотива.
Ваши замечания о моих любимых писателях чрезвычайно интересуют меня и, как вы теперь видите, являются поучительным комментарием к параллельным замечаниям в моем предыдущем письме. Мейчен – мастер намёков и, безусловно, хранит в глубине своего сознания истинную космическую концепцию (я никогда не забуду ту колонну, которую Флавий Сенилис воздвиг Ноденсу[п], Владыке Великой Бездны), но, к сожалению, на него сильно повлияли присущие его юности романтические традиции 1890-х годов и Стивенсона. Он обожает стилистические эффекты и мелодраматические кульминации; и время от времени использование Мейченом совпадений и бойких викторианских манер портит то, что в противном случае могло бы быть почти идеальным. К тому же, как вы заметили, он часто немного торопится, бросая вещи в огонь с первого взгляда! "Белые люди" не нуждаются в оправданиях. Даже до прочтения книги мисс Мюррей "Культ ведьм в Западной Европе" повесть Мейчена вызывает беспокойство; после такого прочтения она кажется дьявольской. Или, возможно, люди с разным темпераментом восприняли бы Мейчена по-разному в связи со знанием антропологических основ – некоторые сочли бы его космические и зловещие смыслы более глубокими из-за отсутствия конкретных данных о шабашах, эстбатах[п] и тому подобном. В любом случае, это великолепное воплощение "теней из бездны". Думаю, нигде больше не видел я пейзажа, столь пропитанного осознанным злом, как эта череда полей, по которым ребёнок продвигается к древнему лесу. Эта картина или фантасмагория преследует меня даже сейчас. Можно представить себе луга как места встречи знаний и чёрной неизвестности… так же как отдалённый шотландский остров в рассказе Джона Бьюкена "Скула-Скерри" – "Остров Птиц, последний остров и ближайший к Бездне". Если бы я когда-нибудь смог создать пейзаж, подобный пейзажу Мейчена, или остров, подобный острову нового лорда Твидсмюра[п], я бы считал, что писал рассказы не зря! Кажется, я уже говорил, что считаю "Белых людей" второй по значимости сверхъестественной историей, когда-либо написанной, опережают её только "Ивы" Блэквуда.
Ваш анализ Блэквуда действительно совпадает с моим собственным, хотя, возможно, я немного больше сочувствую его серьёзному подходу к анатомии нашего эмоционального стремления к нереальности. Я согласен, что такой подход, как правило, теряет эффективность, когда он становится явно научным или смешивается с оккультным жаргоном – старый приём Лоджа, Дойла, Фламмариона, Шеврёя и Рише. Но когда этот острый анализ скрыт или проявляется только в описании ощущений и событий (как в "Ивах" и некоторых "Невероятных приключениях"… да, и в "Кентавре" тоже, хотя продолжительность последнего граничит с занудством) – результат трудно превзойти. Обескураживающая неровность характера Блэквуда – его проклятие. Фатально легко ошибиться в нём, если сначала обратиться к его псевдооккультным хроникам или инфантильным сентиментальным помоям. Но, взяв "Ивы", "Невероятные приключения", "Кентавра", рассказы (кроме первого и последнего) из "Джона Сайленса" и такие редкие повести, как "Вендиго", мы обнаруживаем множество сверхъестественных произведений, подлинная сила которых провозглашает их создателя мастером, что бы ещё он ни сочинил!
Дансейни по-особому привлекателен для меня. Каким бы случайным и незначительным не казался любой из его фантастических полётов, совокупное воздействие всего его цикла теогонии, мифа, легенды, басни, героического эпоса и хроники снов на моё сознание – это воздействие самого мощного и особого рода космического освобождения. Когда я впервые столкнулся с Дансейни (благодаря "Рассказам сновидца") в 1919 году, он показался мне чем-то вроде врат в зачарованные миры детских грёз, и его временное влияние на мои собственные литературные попытки (например, "Селефаис", "Карающий рок над Сарнатом", "Искания Иранона", "Белый корабль" и т.д.) было огромным. На самом деле, мой собственный способ самовыражения на какое-то время почти затерялся среди волны подражательного дансейнианства. Мне казалось, что у Дансейни есть определённые поэтические намёки на космическое, отсутствующие у других авторов. Возможно, я и сам читал о некоторых из них, но уверен, что с самого начала их было немало. Дансейни знаком с определённым типом мечтаний, страстных желаний и неопределённых устремлений, свойственных нордическому уму и сформированных в детстве под влиянием раннего фольклора и литературных впечатлений, которые даёт наша культура – восточных ночных арабесок, германских сказок, кельтских легенд, библейских мифов, греко-римского эпоса, и так далее. Это видение, или страстное желание, или стремление к достижению цели он способен выразить в терминах определённых элементов, взятых из всех этих простых и знакомых источников, и в результате получается странная универсальная магия, которую мало кто может отрицать. Философия, лежащая в основе его творчества, по сути, является философией лучших умов нашего времени – космическое разочарование плюс отчаянная попытка сохранить те фрагменты чуда и мифа о значении, направлении и цели, которые интеллектуальный прогресс и поглощённость материальными вещами в равной степени стремятся уничтожить. Конечно, Дансейни неоднороден, и его поздние работы (несмотря на особое очарование "Проклятия ведуньи") нельзя сравнить с его ранними произведениями. По мере того, как он становился старше и утончённее, он терял в свежести и простоте. Ему стало стыдно за свою некритическую наивность, и он начал отстраняться от своих рассказов и заметно усмехаться над ними, даже когда кто-то открывал его книги. Вместо того чтобы оставаться тем, кем и должен быть истинный фантаст, – ребёнком в мире детских грёз, – он стремился показать, что на самом деле он взрослый, добродушно притворяющийся ребёнком в детском мире. Это напряжение начало проявляться, я думаю, в "Книге чудес", скажем, где-то в 1910 году. Это было очень заметно в "Последней книге чудес", хотя в пьесах оно проявилось не так скоро. Десять лет спустя, в романах "Хроники дона Родригеса" и "Дочь короля Эльфландии" эта тема несколько смягчилась, но в цикле "Джоркенс" она предстаёт в самом худшем виде. Увы, ни один писатель не может сравниться с лучшими своими произведениями! Когда я думаю о Дансейни, то вспоминаю "Богов горы", "Бетмуру", "Полтарниза, глядящего на океан", "Город Никогда", "Конец Бабблкунда", "Страну времени" и "Праздные дни на Янне".
"Червь Уроборос" Эрика Эддисона действительно мой близкий друг и заветная собственность. Какая хроника сна! Когда она впервые появилась в 1927 году, половина нашей банды давала великие клятвы Коштре Пьюрарке![п] Кто-то может подумать, что интерес проявляется в отдельных местах, но для меня это не так. "Червь" оставляет такое же сильное впечатление о вратах в сновидение (хотя я на самом деле считаю, что предполагаемое место действия на Меркурии – немного нескладное), как и лучшие работы Дансейни. Эддисон написал и другие работы – скандинавскую сагу под названием "Стирбион Сильный" и совсем недавнюю социальную аллегорию, которую я ещё не видел. Но больше он никогда не поднимался до вершин Уробороса. Увы, на Коштру Пьюрарку можно подняться только один раз!
Вы правы, отмечая, как мало кто может проникнуться настроением космического сверхъестественного. Я замечаю элемент озабоченности местными человеческими проблемами, который пронизывает большинство нападок на мои рассказы. Материалы с космическим уклоном, в которых главными действующими лицами являются феномены, а не местные обитатели какой-то незначительной сферы, никогда не доходят до среднестатистического обывателя. Он хочет чего-то "народного", как часто выражаются его более доморощенные представители. Кажется, я не могу удовлетворить это требование. Тенденции, влияния и приключения целых культурных потоков, тысячелетние циклы развития или упадка, столкновения человека в целом с принципом времени или с ужасом внешней тьмы – эти вещи всегда интересовали меня больше, чем отдельные биографии и анализ характеров. И кто может писать эффективно и осмысленно, если ему приходится изображать интерес? Что касается фантастики сверхъестественного, я всегда настаиваю на том, чтобы акцент делался на удивительности самой главной аномалии. Как я уже писал однажды в своей статье, любое нарушение того, что мы называем законами природы, само по себе является гораздо более серьёзным событием, чем любое другое событие или чувство, которые могут повлиять на человека. Но, святой Юггот, как же старик держится!....
[Искренне ваш,
Г.Ф. Лавкрафт]
[п]
Колли Сиббер (1671–1757) – английский актёр и драматург, поэт-лауреат британского королевского двора. В 1700 году Сиббер создал переработку исторической пьесы Уильяма Шекспира "Ричард III". Сиббер адаптировал сюжет, чтобы сделать его более подходящим для театральной практики эпохи Реставрации и последующих периодов.
"Честолюбивый юноша, который поджёг Эфесский храм…" – цитата из пьесы вышеуказанной пьесы Сиббера. Имеется в виду Герострат, который поджёг храм Артемиды.
Джон Деннис (1658–1734) – английский драматург и литературный критик.
Граф Глостер – преданный вассал короля Лира.
Клушица (лат. Pyrrhocorax pyrrhocorax) – птица семейства врановых.
Скальный самфир (Crithmum maritimum) – многолетний кустарник высотой около 20-60 см. Листья мясистые, сине-зелёные, глубоко разделённые, часто напоминают листья пальмы. Скальный самфир используют как свежий ингредиент в салатах или как гарнир.
"Взгляни наверх; и жаворонок звонкий оттуда нам не слышен…" – цитаты из пьесы Уильяма Шекспира "Король Лир" в переводе Т.Л. Щепкиной-Куперник (1937).
Джошуа Рейнольдс – английский живописец и теоретик, ключевой представитель "большого стиля" в английской школе XVIII века.
Ричард Суинбёрн – британский философ и богослов, представитель аналитической философии.
"Что вижу я? Кинжал!…" – цитата из пьесы Уильяма Шекспира "Макбет" в переводе С.М. Соловьёва (1903).
"Сбрось шкуру льва, скорей напяль телячью!" – цитата из пьесы Шекспира "Король Иоанн" в переводе Н.Я. Рыковой. На самом деле о телячьей шкуре говорит не Фолконбридж, а Констанция.
Освальд Арнольд Готтфрид Шпенглер – немецкий историософ, представитель философии жизни, публицист консервативно-националистического направления.
"Семеро против Фив" – один из классических сюжетов древнегреческой мифологии, легендарное противостояние фиванских престолонаследников, братьев Этеокла и Полиника.
Метемпсихоз – термин, который обозначает переселение души или духовной сущности из одного живого существа в другое после физической смерти.