Вы читаете книгу «Черные воды и Белые сады» онлайн

Невеста, которую вырастили в теплице

В домах, где слишком долго берегут красоту, однажды непременно начинают путать ее с добродетелью, потом с воспитанием, потом с наследственным правом, а там уже и до катастрофы рукой подать, особенно если руки у катастрофы в перчатках до локтя и безупречные манеры.

Когда господин Эдмунд Вальтер из рода Эшенвальдов получил письмо с предложением брака, он сперва решил, что над ним решили пошутить самым изящным способом, какой только доступен людям с деньгами и дурным вкусом. Шутка, надо признать, была недурна. Род Эшенвальдов, хоть и древний, к тому времени обеднел с тем благородным упорством, какое вообще свойственно старым фамилиям, слишком долго считавшим, будто фамильный герб сам по себе умеет собирать аренду, чинить крыши и не допускать плесень в вина. Их усадьба Лихтенберг стояла на холме, похожая на уставшего господина в дорогом, но давно не штопанном сюртуке: все еще величественная по линии плеч, но уже с печальными признаками бытового поражения пониже. Полы скрипели. Камень в восточном крыле треснул. Слуги стали не столько служить, сколько держаться при доме из привычки и смутной надежды досмотреть разорение до конца. В таких обстоятельствах предложения брака от богатых и загадочных семейств обычно приходят не просто так. Обычно за ними следуют либо долговые книги, либо проклятия, либо дети с подозрительно хорошими зубами и полным отсутствием человеческой теплоты, а иногда, если судьба решила не размениваться на мелочи, все сразу.

Письмо было на плотной бумаге цвета старой слоновой кости, пахло лавандой и чем-то сладким, тепличным, как если бы его держали не в кабинете, а среди цветущих апельсиновых деревьев. Печать принадлежала дому Розенкранцев из Эйзельгласса, семейства настолько богатого, что об их доходах говорили вполголоса, как о чуме, удачно выбравшей чужой квартал. Поговаривали, будто их зимние сады занимают площадь, на которой иной барон мог бы разместить собственную нищету в двух этажах, трех флигелях и часовне. Поговаривали, будто их оранжереи полны редкостей, собранных из самых сырых концов света. Поговаривали также, что дочь дома, госпожа Лорелея Розенкранц, прекрасна до той степени, которая уже вызывает не восторг, а легкую настороженность, словно природа, создавая ее, слишком долго не слышала слова “достаточно”.

Предложение было составлено мягко, щедро и настолько вежливо, что в нем почти слышался шелест денег. Господин Сигизмунд Розенкранц, глава семейства, выражал восхищение древностью рода Эшенвальдов, его безупречным именем, благородной выдержкой и прочими качествами, которыми принято хвалить людей, у которых уже нечем платить по счетам. Он писал, что его дочь достигла возраста, в котором следует подумать о достойном союзе, и что дом Розенкранцев, глубоко ценя традиции, предпочел бы видеть рядом с ней человека образованного, воспитанного, серьезного, не склонного к карточным долгам, кабацкой романтике и иным признакам энергичной мужской посредственности. В качестве приданого упоминались земли, ежегодное содержание, вклад на восстановление Лихтенберга и сумма, от которой у Эдмунда, сидевшего в кабинете среди плесени, счетов и наследственной гордости, на миг зазвенело в висках.

Ему было тридцать два. Не стар, но и не юн. В том неприятном возрасте, когда человек уже достаточно знает о жизни, чтобы не ждать от нее слишком многого, но еще не совсем отучился надеяться, будто именно ему она сделает исключение. Он был высок, суховат, темноволос, с тем лицом, которое женщины обычно называют интересным, когда оно недостаточно красиво для прямой похвалы, но уже вполне годится для долгих, бесполезных воспоминаний. В юности он воевал, потом проиграл несколько лет дурной любви, потом вернулся к дому, долгам и обязанностям, которые выглядят куда благороднее в книгах, чем у тебя на столе в виде рваных расчетов на уголь и известь. Он не был романтиком. Был, правда, человеком еще не окончательно испорченным, а это, как известно, состояние опасное, поскольку именно на таких и делают ставку приличные семьи с дурными секретами.

Его тетка, госпожа Матильда Эшенвальд, прочла письмо дважды, поднесла к носу, принюхалась и сказала:

— Слишком душисто. Когда дело пахнет цветами сильнее, чем людьми, жди неприятностей.

Матильда в молодости овдовела так рано и так удачно, что с тех пор приобрела характер женщины, которую уже нечем пугать, кроме разве что невкусного бульона и бессмысленной сентиментальности. Она носила темные платья, серебряные кольца и выражение лица, будто все вокруг не оправдали ее ожиданий еще лет сорок назад, но она, скрепя сердце, позволила миру продолжать. Она не верила ни в счастливые совпадения, ни в безобидных богачей, ни в мужскую проницательность, и опыт, надо заметить, регулярно подтверждал ее правоту.

— Ты поедешь, конечно, — продолжила она. — Потому что крыша протекает, погреб пуст, а твое благородство не умеет штукатурить стены. Но поедешь с глазами, а не с фамильной честью. Фамильная честь, если ее слишком долго носить впереди себя, однажды непременно застревает в дверях.

Эдмунд поехал.

Эйзельгласс лежал к северу, среди туманных лугов и редких лесов, где березы выглядели так, словно давно разочаровались в человечестве, но продолжают делать вид, будто их интересует погода. Дорога заняла два дня. На второй вечер, когда закат уже налился холодным золотом, а под колесами кареты пошла ровная гравийная аллея, он впервые увидел дом Розенкранцев.

Он был бел. Не в смысле просто светлый, а именно белый, ослепительно, тщательно, упрямо белый, как кость, которую слишком долго вываривали в щелоке. Главный корпус возвышался над ландшафтом строгими линиями, колоннами и стеклянными галереями, а по обе стороны от него, словно крылья какого-то очень богатого и очень самовлюбленного существа, уходили оранжереи: длинные, сияющие стеклом корпуса, в которых уже в сумерках горел мягкий зеленоватый свет. Они тянулись и тянулись, отражая небо, закат, деревья, и в какой-то миг Эдмунду показалось, что дом не стоит рядом с садами, а сам постепенно прорастает в них, как если бы вся архитектура здесь однажды решила стать растением и с тех пор не нашла причин передумать.

Встречали его безупречно. Дворецкий, похожий на прекрасно отреставрированное надгробие, слуги в темно-зеленой ливрее, запах цитрусов, воска и влажной земли, холодноватая учтивость хозяина дома, господина Сигизмунда Розенкранца, человека лет шестидесяти, тонкого, седого и настолько идеально собранного, что он производил впечатление не человека, а итогового варианта после многих черновиков. Его супруга, госпожа Ирма, была тиха, белокожа и прекрасна той безжизненной, музейной красотой, при которой хочется не обнять женщину, а поправить у нее освещение. Она говорила мало, улыбалась тонко, смотрела внимательно, и ее глаза, бледно-зеленые, почти серые, задерживались на собеседнике чуть дольше, чем этого требовала вежливость, как будто она не слушала, а проверяла, достаточно ли хорошо тот уже привился к дому.

— Мы очень рады видеть вас, господин Эшенвальд, — сказал Сигизмунд. — Надеюсь, дорога не утомила?

— Не больше, чем ожидание, — ответил Эдмунд.

— Тогда будем надеяться, что дом сумеет вас вознаградить.

Это прозвучало обыденно. И все же в голосе хозяина было нечто такое, из-за чего фраза получилась слегка двусмысленной, словно дом действительно имел собственные привычки в отношении гостей и порой щедро вознаграждал их вопреки всякому здравому смыслу.

За ужином подали перепелок, бульон с шафраном, молодые овощи, фрукты, которые не должны были зреть в это время года, и вино столь прозрачное и холодное, что оно казалось не напитком, а жидкой формой какого-то хорошо воспитанного порока. Разговор шел легко, даже приятно. Говорили о театре в столице, о ценах на землю, о французских архитекторах, о старых сортах роз, которые теперь, по словам госпожи Ирмы, мало кто умеет выращивать правильно, потому что люди стали торопливы и грубы даже в садоводстве. Имя дочери почти не звучало. Только один раз, когда Эдмунд по вполне естественной логике спросил, имеет ли удовольствие быть представленным госпоже Лорелее, хозяин сказал:

— Завтра. Мы не любим спешить с впечатлениями. Это портит и людей, и орхидеи.

Эдмунд не понял, считать ли это шуткой. Никто за столом не улыбнулся.

Его комнаты выходили в восточную часть дома и одной стеной примыкали к галерее, ведущей в зимний сад. Ночью он долго не мог уснуть. Воздух здесь был теплый, чуть влажный, в окна проникал серебристый отблеск стеклянных крыш, а вместе с ним шорох листвы, который не мог принадлежать саду под открытым небом, потому что снаружи стоял почти безветренный холод. Это был внутренний шорох. Тепличный. Шепот листьев, не знающих зимы. Около полуночи он встал, подошел к двери и услышал голоса.

Не рядом. Далеко, за галереей.

Женский, низкий и ровный голос госпожи Ирмы:

— Нет, сегодня нельзя.

Другой, тихий и странно протяжный, будто слова приходилось проталкивать через слишком долгое молчание:

— Почему?

— Потому что завтра.

— Я хочу посмотреть.

— Завтра.

Последовало долгое шуршание, как если бы кто-то провел рукой по множеству листьев. Потом послышалось совсем тихое:

— Он пахнет дождем.

Эдмунд отступил от двери. В этот момент человеку с развитым инстинктом самосохранения следовало бы не любопытствовать дальше, а лечь обратно, заснуть и с рассветом уехать, сославшись на приступ наследственной чести, подагру или хотя бы пожар в родовом имении. Но, как уже говорилось, Эдмунд был человеком еще не совсем испорченным, а такие всегда норовят узнать лишнее именно там, где судьба уже выставила табличку “не трогать”.

Утром ему показали сады.

С этим в Эйзельглассе явно не шутили. Оранжереи были чудовищны в лучшем, самом дорогостоящем смысле этого слова. Длинные нефы под стеклом, белые дорожки, влажный воздух, лианы, редкие деревья, бассейны с темной водой, где плавали белые цветы размером с блюда, и свет, зеленоватый, текучий, как в церкви, которую однажды решили посвятить не Богу, а терпению растений. Там были залы цитрусов, пальм, орхидей, плотоядных цветов, папоротников, мхов и каких-то редкостей, названий которых Эдмунд не знал, но чья внешность уже сама по себе выглядела косвенным признанием природы в склонности к излишествам. Повсюду работали садовники. Тихие люди в серых передниках двигались почти бесшумно, подрезали, опрыскивали, пересаживали, подвязывали, словно служили не ботанике, а обряду.

— Сады были страстью моей жены задолго до рождения дочери, — сказал Сигизмунд, шагая рядом с Эдмундом. — Потом они стали ее воспитанием.

— Простите?

— Лорелея росла не совсем обычно.

— Это я уже начал подозревать, — ответил Эдмунд.

Сигизмунд слегка повернул голову. На его лице не было раздражения, только слабое одобрение, словно собеседник удачно выдержал маленький экзамен.

— Вы человек прямой. Это мне нравится. Прямых людей легче не недооценивать.

Они дошли до центральной ротонды, увитой белыми пассифлорами. В центре стояла мраморная скамья, за ней поднималась арка, вся в розах цвета разбавленной крови. И там, у бассейна с черной водой, стояла Лорелея.

Позже Эдмунд много раз пытался честно вспомнить первое впечатление и всякий раз терпел поражение. Красота этой девушки была не просто великой. Она была неправильно великой. Настолько выверенной, что вызывала не только восхищение, но и легкий внутренний протест, как слишком совершенная музыка, после которой начинаешь тосковать по малейшей фальши просто из любви к человечеству. Лорелея была высока, очень стройна, с той прозрачной белизной кожи, которая бывает либо у крайне бережно воспитанных аристократок, либо у существ, никогда не имевших дела с настоящим солнцем. Ее волосы, длинные, густые, цвета старого меда, были убраны свободно, но так, будто каждая прядь накануне получила отдельное указание. Черты лица были тонки, почти слишком тонки; рот нежный; шея длинная; руки узкие, с длинными пальцами. На ней было платье цвета незрелой розы, и ткань так мягко лежала на ее фигуре, словно платье не сшили, а вырастили вместе с ней.

Но страннее всего были глаза.

Не цвет, нет. Цвет их был серо-зеленый, как свет сквозь листья перед дождем. Странным было внимание. Она смотрела на него не как девушка смотрит на мужчину, не как невеста на жениха, не как хозяйская дочь на гостя. Она смотрела так, как новое, редкое растение смотрит на открытую форточку. С любопытством. С осторожностью. С готовностью что-то решить по результатам наблюдения.

— Господин Эшенвальд, — произнесла она и слегка наклонила голову.

Голос был прекрасен. Чуть хрипловатый, как будто ей нечасто приходилось пользоваться им для длинных разговоров. В нем было мало светской беглости и много точности, будто слова выбирались не по привычке, а по вкусу.

— Госпожа Лорелея, — ответил он. — Для меня честь наконец увидеть ту, о ком в столице говорят с таким упорством, словно вы уже давно стали отдельной формой климата.

Уголки ее губ дрогнули.

— А что говорят?

— Что вы прекрасны.

— Это говорят о цветах чаще, чем о людях.

— Цветы не могут возразить.

— А люди?

— Люди, как правило, возражают только тогда, когда знают, что им выгоднее показаться скромнее.

Она посмотрела на него еще пристальнее.

— Вы мне нравитесь, — сказала Лорелея.

И это прозвучало не кокетством. Не милой невестиной смелостью. Прозвучало так, как если бы она пробовала фрукт и сообщала садовнику, что этот сорт можно оставить.

За обедом она почти не говорила. За чаем говорила больше, но странно. Ее ум был живым, цепким, местами даже блистательным, но он как будто развивался в стороне от обычной человеческой дороги. Она знала названия редких растений, историю династий по линиям вырождения, свойства почв, повадки ночных бабочек, китайскую живопись, старинные трактаты о красоте и гниении, но плохо понимала некоторые бытовые вещи. К примеру, зачем люди ездят в гости “просто так”. Почему дети шумят, если их никто не ранит. Зачем плачут на свадьбах. Почему мужчина может любить женщину и все равно не желать видеть ее каждое утро.

— А вы бы желали? — спросил Эдмунд, не удержавшись.

Лорелея задумалась.

— Если бы человек хорошо переносил мои условия, наверное, да.

Он рассмеялся, и смех этот почему-то вышел напряженнее, чем ему хотелось.

Позднее, когда они шли вдоль стеклянной галереи между двумя тепличными корпусами, он спросил:

— Ваш отец сказал, что сады были частью вашего воспитания. Что это значит?

Она провела пальцами по листу камелии. Лист дрогнул под ее рукой так, будто откликнулся.

— Что я росла здесь.

— В садах?

— В теплицах.

— В переносном смысле, полагаю.

Она посмотрела на него с тем детским, ужасающе честным удивлением, какое иногда бывает у людей, совершенно не умеющих лгать в мелочах.

— Нет.

И вот после этого, разумеется, следовало остановиться. Сказать что-нибудь осторожное. Попросить пояснить. Сменить тему на погоду, вино, политику Балтийских портов, на что угодно. Но Эдмунд уже почувствовал тот особенный холодок под сердцем, который не то предупреждает, не то подзадоривает.

— Как именно?

— Мать считала, что дом слишком груб для первых лет. В доме шумят двери, ходят слуги, горят камины, пахнет мясом, пылью, людьми. А в теплицах можно регулировать все. Свет. Тепло. Влажность. Ритм. Цвет. Звук. Даже присутствие.

— Простите, — сказал он, — но звучит это так, будто вас… культивировали.

Лорелея улыбнулась. На этот раз ясно.

— Да.

Он долго молчал.

Потом спросил:

— И вам это не кажется жестоким?

Она опустила взгляд на воду под стеклом, где колыхались белые лилии.

— Господин Эшенвальд, люди всегда называют жестоким то, что не похоже на их собственное детство. Но их детства тоже редко бывают добры. Они просто привычнее.

Эта мысль была столь точно сформулирована, что он не нашелся сразу, чем возразить. А когда нашелся, то уже понял, что возражает не ради нее, а ради какого-то туманного морального порядка, который сам не слишком хорошо умел защищать даже в собственной жизни.

Вечером он написал Матильде короткое письмо. Что дом богат до неприличия. Что родители учтивы и странны. Что дочь прекрасна, умна и вызывает у него ощущение, будто он беседует с ангелом, которого зачем-то много лет держали под стеклом и кормили не совсем по церковному предписанию. Письмо он не отправил. Сжег. Не потому, что передумал, а потому что почувствовал: любые слова, вынесенные за пределы Эйзельгласса, будут здесь неуместны, как грязные сапоги на белом ковре.

На третий день он увидел теплицу, где она жила в детстве.

Это произошло почти случайно. Или той разновидностью случайности, с которой старые дома подбрасывают гостям собственные признания, если те уже достаточно глубоко зашли.

Он заблудился в западной части садов. Вернее, ему позволили заблудиться, потому что дорожки здесь, как и умы, были подчинены чьей-то системе, а системы такого уровня редко допускают ошибки без разрешения. В одном из дальних корпусов воздух был теплее, свет мягче, а стекла снаружи затенены белой тканью. Там росли только белые цветы. Камелии, гардении, жасмин, лилии, какие-то вьющиеся звезды, похожие на вырезанные из молока. В центре стояла кованая детская кроватка. Рядом маленький столик, стул, фарфоровая миска с засохшим следом молока, книжка без названия и полка с игрушками, которые были не детскими, а скорее представлениями взрослых о том, какими игрушками прилично окружать нечто хрупкое и дорогое.

Эдмунд стоял в этом белом, влажном, сладко пахнущем зале и чувствовал тошноту.

— Нравится? — спросил голос позади.

Он обернулся. Лорелея стояла в проходе.

— Нет, — честно ответил он.

Она наклонила голову, всматриваясь в него.

— Почему?

— Потому что это не детская. Это инкубатор для святой реликвии.

— Мама называла это колыбелью совершенства.

— А я называю это чудовищем с хорошими манерами.

На миг ему показалось, что он зашел слишком далеко. Но Лорелея лишь подошла ближе и положила руку на кованую спинку кроватки.

— Вы первый, кто не сказал мне, что здесь красиво.

— Здесь красиво, — ответил он. — В этом-то и весь ужас.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Когда я была маленькой, мне запрещали играть с землей. Говорили, это портит руки. Запрещали выходить под дождь. Он делает кожу грубой. Запрещали слишком громко смеяться. Это искажает линию рта. Когда выпал первый снег, я увидела его через стекло и спросила, можно ли потрогать. Мне сказали: лучше не надо, это дешево.

— Господи.

— Да нет, — спокойно сказала она. — Бог здесь ни при чем. Это было мамино.

И вот тут, в первый раз с приезда, в Эдмунде шевельнулось не любопытство, не тревога и даже не мужская польщенная глупость, которую красивым женщинам удается будить в самых разумных людях, а жалость. Жалость опасная, почти интимная, потому что когда человек видит чью-то искалеченную жизнь сквозь совершенство ее оболочки, он часто начинает путать спасение с любовью, а это занятие вообще редко кончается без расходов.

— Почему вы согласны на этот брак? — спросил он вдруг.

Лорелея улыбнулась почти печально.

— Потому что это единственный способ пересадить растение, не разбив горшок.

— Вы так о себе думаете?

— А как мне о себе думать? Меня выращивали.

— Но вы человек.

Она посмотрела на него с такой усталостью, будто он только что произнес не утешение, а старую глупость, которую ей слишком часто подсовывали вместо настоящей помощи.

— Иногда, господин Эшенвальд, людям очень нравится называть человеком все, что им хочется забрать в более удобную часть мира.

Ночью он не спал. Бродил по комнате, пил холодную воду, слушал, как за стеклянными стенами оранжерей шумят листья. Мысли его были не благородны и не ясны. Он размышлял о деньгах, о Лихтенберге, о тетке, о крыше, о глазах Лорелеи, о ее детской кровати среди белых цветов, о том, что, вероятно, должен отказаться, и о том, что уже понимает: не откажется.

Утром Сигизмунд предложил пройтись к северным корпусам.

— Надеюсь, вы уже достаточно освоились, чтобы увидеть и менее парадную часть наших садов.

Это было сказано любезно, но любезность его походила на белую перчатку хирурга: чисто, вежливо и не сулит ничего доброго. Северные корпуса отличались от прочих. Здесь было прохладнее, свет падал строже, растения выглядели крепче, темнее, местами прямо хищно. Между клумбами с черными ирисами и красноватыми папоротниками стояли каменные ванны с водой, металлические опоры, зеркала, лампы, ширмы. Все это вместе выглядело уже не садоводством, а лабораторией для медленного, богато оплачиваемого вмешательства в саму идею естественности.

— Вы, вероятно, считаете нас странными, — сказал Сигизмунд.

— Вероятно.

— И все же вы остались.

— Вероятно, отчасти из-за денег.

— Прекрасно, — кивнул хозяин. — Я терпеть не могу мужчин, которые врут о мотивах в начале сделки. С ними потом всегда хуже.

Он остановился возле длинного стола, на котором лежали альбомы. Внутри оказались рисунки. Лорелея в младенчестве, среди белых тканей и цветов. Лорелея лет пяти, в стеклянной беседке среди жасмина. Лорелея в двенадцать, у бассейна с лилиями. Лорелея в шестнадцать, уже почти окончательно прекрасная, в платье цвета сливок, с руками, сложенными на коленях, а вокруг нее розы, розы, розы, словно художник пытался убедить самого себя, что это еще портрет девушки, а не торжество метода над живой плотью.

— Моя жена хотела создать совершенство, — спокойно сказал Сигизмунд. — Не красоту, заметьте. Красоту природа дает и отнимает легко, с небрежностью избалованной содержанки. Совершенство требует режима.

— Вы говорите о собственной дочери так, будто она редкий сорт камелии.

— А вы говорите о людях так, будто они чем-то принципиально отличаются от того, во что вложили годы, деньги, страх и надежду.

Эдмунд захлопнул альбом.

— Отличаются.

Сигизмунд чуть приподнял брови.

— На словах, конечно.

— Вы чудовище.

— Нет. Чудовище делает ради удовольствия. Мы делали ради результата. Это куда утомительнее и, увы, социально приемлемее.

Тут спорить было трудно уже потому, что он, мерзавец, формулировал слишком точно. Эдмунд сжал зубы.

— Зачем тогда выдавать ее замуж?

— Потому что совершенство, оставленное в закрытой системе, начинает портиться. Ему нужен новый контур. Новая почва. Новая история. Женщина, не знающая мира, со временем начинает либо бояться его слишком сильно, либо любить слишком странно. И то и другое непрактично.

— А я, стало быть, почва?

— Муж, — мягко поправил Сигизмунд. — Не преувеличивайте своей роли. Вы будете средой, в которой опыт перейдет в устойчивую форму.

Эдмунд хотел ударить его. Правда. Хотел с той чистой, почти детской ясностью, которая иногда охватывает человека рядом с чужой хладнокровной мерзостью. Но удержался. Не из благородства. Из-за понимания, что удар ничего не исправит, а вот деньги исчезнут, а Лорелея останется здесь.

Эта последняя мысль, разумеется, и погубила его окончательно.

В тот же вечер он нашел ее в теплице с темными розами.

— Ваш отец считает меня почвой, — сказал он без предисловий.

— Он очень любит аграрные метафоры, когда хочет кого-то унизить по-умному, — спокойно ответила Лорелея.

— А вы?

— Я?

— Вы хотите этого брака?

Она стояла у кустов, касаясь пальцами почти черного бутона. Теплый воздух пахнул железом и влажной зеленью. Где-то журчала вода.

— Я хочу выйти из дома, — сказала она. — Это не совсем то же самое.

— А меня вы хотите?

Она посмотрела на него. И на миг в ней проступило нечто абсолютно человеческое. Не воспитанное. Не выведенное. Просто человеческое: смущение, усталость, жадная тоска по тому, чего никогда не пробовали, но уже заранее знают, как сильно им этого не хватало.

— Я не умею хотеть людей правильно, господин Эшенвальд, — произнесла она тихо. — Меня учили не этому. Меня учили выдержке, красоте, неподвижности, контролю, тишине, уместности. Иногда мне кажется, что внутри у меня все живое выросло криво, потому что слишком долго тянулось к стеклу.

Он подошел ближе.

— Тогда давайте учиться уже снаружи.

Это было ужасно самонадеянно. Мужчины вообще произносят самые судьбоносные глупости именно тогда, когда искренне считают себя спасителями. Но Лорелея закрыла глаза, будто от этой фразы на нее впервые за много лет подуло настоящим ветром.

Они поцеловались.

И в тот же миг стекло над ними треснуло.

Тонкий, быстрый звук прошел по своду теплицы, как белая молния. Оба вздрогнули. Где-то в глубине сада зашипела вода. Лорелея резко отпрянула, побледнев сильнее обычного.

— Что это?

Она смотрела не на него, а вверх, на трещину в стекле.

— Ничего страшного, — сказал Эдмунд, хотя сам уже чувствовал, как внутри медленно поднимается тот древний, животный страх, которому наплевать на воспитание, логику и семейные перспективы.

— Нет, — прошептала она. — Нет, это плохо.

Ночью началось.

Сперва слуги. Один упал в обморок в галерее с орхидеями, другой разбил стеклянную дверь, уверяя, будто видел, как лианы тянулись за ним “слишком быстро”. Потом госпожа Ирма исчезла на два часа в дальнем корпусе, а когда ее нашли, она сидела на полу среди белых камелий и с совершенно спокойным лицом отщипывала у себя от манжеты жемчужные пуговицы, складывая их в горшок с землей. На вопрос, что она делает, ответила:

— Возвращаю подкормку.

К утру два стеклянных потолка покрылись сетью трещин. Сигизмунд никого не подпускал к северным корпусам. Лорелея заперли в ее покоях, но она сама, как выяснилось, не очень-то стремилась выйти. Эдмунда же пригласили в кабинет.

Там пахло цитрусами, бумагой и чем-то резким, смоляным, словно дом решил, что с вежливостью пока покончено и можно перейти к более старым способам выражать недовольство.

Сигизмунд выглядел хуже. Нет, не потрепанно, не растерянно. Но в его безупречности появилась трещина, которую не скроешь ни осанкой, ни галстуком. Так иногда выглядит человек, впервые обнаруживший, что его собственный метод считает допустимым пожрать и создателя.

— Вы нарушили режим, — сказал он.

— Я поцеловал вашу дочь, а не выдернул центральную несущую балку.

— Для вас разница существенна. Для системы нет.

— Какой еще системы?

Сигизмунд несколько секунд смотрел на него, потом, видимо, решил, что игра в недоговоренность уже слишком роскошна при текущем уровне повреждений.

— Красота не возникает в вакууме, господин Эшенвальд. Она требует среды. Подчинения. Изъятия лишнего. Перенаправления роста. Контроля над светом, теплом, прикосновением, даже эмоцией. Моя жена создала вокруг Лорелеи замкнутый контур. Все, что могло нарушить линию, убиралось. Все, что усиливало, допускалось. Растения помогают. Они удерживают избыточное. Берут на себя. Смягчают.

— Вы сделали из собственной дочери ритуальный проект.

— Мы сделали из нее венец дома.

— Она человек!

— Именно потому и пришлось так много работать.

Эдмунд поднялся.

— Я увожу ее.

— Нет, — очень спокойно сказал Сигизмунд. — Не уведете.

— Попробуйте остановить.

— Уже пробуем. Вы, боюсь, просто пока не видите, в чем именно.

Он встал тоже и нажал на маленький колокольчик.

В кабинет вошла госпожа Ирма.

И вот это было хуже всего, потому что безумие, как и старость, особенно ужасает в людях, которые обычно так безупречно умеют держать подбородок. Ирма вошла в сером утреннем платье, прекрасная, бледная, с руками в перчатках. Улыбнулась.

— Милый, — сказала она мужу. — Я думаю, пора показать ему корни.

Ни один порядочный разговор не заканчивается после такой фразы чем-то приятным.

Корни оказались под северной оранжереей.

Там был спуск в подвальное помещение, теплое, влажное, освещенное белыми лампами. Вдоль стен тянулись резервуары с водой, трубки, сосуды, грядки с мхом и странными светлыми побегами, похожими на жилы. В центре комнаты, в огромной каменной чаше, лежала сеть корней. Толстых, бледных, влажных. Они пульсировали чуть заметно, как если бы под ними шло медленное дыхание. От них тянулись тонкие белые нити вверх, в перекрытия, в колонны, в землю, в дом, в теплицы. И среди этих корней, наполовину погруженная в их мягкую влажную массу, лежала детская рубашка.

Та самая. Из белой теплицы.

Эдмунд почувствовал, как холодеет позвоночник.

— Что это?

Ирма ответила с почти материнской нежностью:

— Основание.

— Основание чего?

— Привязи, — сказал Сигизмунд. — Контур должен был на чем-то держаться.

Он понимал уже и не понимал. Понимание, когда оно приходит слишком быстро, сперва выглядит как тошнота.

— Вы привязали ребенка к дому?

— Мы дали ей устойчивость, — поправила Ирма. — В детстве она была слишком чувствительна. Плакала от солнечного света, покрывалась сыпью от ветра, от человеческого шума у нее поднималась температура. Дом и сады приняли часть нагрузки.

— Это безумие.

— Нет, — сказала Ирма. — Это материнство, доведенное до профессионального уровня.

И вот тут Эдмунд наконец ударил Сигизмунда.

Удар вышел хорошим. Сухим, прямым, давно заслуженным. Старик отшатнулся, Ирма не вскрикнула, только посмотрела на Эдмунда с таким презрением, будто он пролил вино на редкий шелк.

— Я забираю ее, — сказал он. — Сегодня.

Наверху уже трещали стекла.

Когда он добрался до покоев Лорелеи, там пахло жасмином так густо, будто комнату собирались не проветривать, а хоронить. Она сидела на полу у окна. Волосы распущены. Платье смято. Глаза огромные.

— Они показали вам?

— Да.

— Тогда вы уйдете.

— Нет.

Она подняла голову.

— Вы должны. Пока можно.

— Мы уйдем вместе.

Лорелея покачала головой и впервые за все время улыбнулась по-настоящему горько.

— Вы все еще думаете, что это про стены. Господин Эшенвальд, это уже давно не про стены.

Она протянула ему руки.

На запястьях, там, где обычно кожу оставляют в покое браслеты и перчатки, шли тонкие бледные прожилки. Не вены. Не шрамы. Что-то среднее. Слишком ровные, слишком светлые, чуть выпуклые, как молодые корешки под тонкой землей.

— Когда мне было девять, мама сказала, что некоторые цветы, если их вовремя не подвязать, ломаются под собственной красотой. Я думаю, она имела в виду меня. Или себя. Или всех нас.

Он опустился перед ней на колени.

— Мы разорвем это.

— Тогда дом умрет.

— Пусть.

— И я могу с ним.

Он замолчал.

Есть такие мгновения, когда любовь, жалость и ужас стоят рядом, как три наследника у одного гроба, и каждый считает, что именно ему должно достаться последнее слово.

— Вы хотите жить? — спросил он.

Лорелея закрыла глаза.

— Я хочу хотя бы один раз узнать, как это, когда окно открывают не ради температуры.

Этого было достаточно.

Они спустились в северные подвалы вдвоем. Ирма пыталась остановить их словами, Сигизмунд приказами, садовники молчаливой покорностью дому, но поздно: трещины уже шли по стеклу, корни набухали, вода в бассейнах темнела, белые цветы в дальних залах начинали чернеть по краям, будто само совершенство, потревоженное человеческим поцелуем, впервые увидело собственную изнанку и нашло ее оскорбительно живой.

В подвале было жарко, как в лихорадке.

Корни в чаше шевелились явственнее. Не быстро. Не по-звериному. Но достаточно, чтобы тело вспомнило все древние причины бояться растительного мира чуть больше, чем принято в благородном обществе.

— Что делать? — спросил Эдмунд.

Лорелея подошла к чаше.

— Меня учили всему, кроме неповиновения. Придется импровизировать.

Она сняла с шеи тонкую цепочку. На ней висел маленький золотой ключ.

— Это от детской теплицы, — сказала она. — Мама всегда говорила: все начинается там, где впервые замкнули свет.

— И?

— И, видимо, там же должно закончиться.

Они вернулись бегом, и дом уже стонал. Стекла лопались. Из-под дверей тянуло влажной землей. В западной галерее по плитам ползли тонкие белые корешки. Один слуга рыдал, другой молился, третий старательно делал и то и другое одновременно, как человек с хорошим воспитанием в условиях общего краха.

Белая теплица встретила их теплом, влажностью и сладким запахом, от которого становилось дурно, как от слишком настойчивых духов на похоронах. Детская кроватка стояла на месте. Цветы вокруг нее раскрылись шире, чем днем, и поворачивались вслед за Лорелеей.

Она подошла к кроватке, вставила ключ в маленький замок под резной спинкой.

— Что это откроет?

— Меня, — тихо сказала она.

Щелкнуло.

И пол под кроваткой треснул.

Изнутри, из темной земли, пошел холодный воздух. Не подвал. Не погреб. Глубже. Намного глубже. Из разлома поднялся запах сырости, молока, старых корней и чего-то детского, давно переставшего быть живым, но так и не отпущенного. Цветы вокруг качнулись. Стекла зазвенели. Лорелея побледнела до прозрачности.

— Я не была просто привязана, — сказала она. — Меня кормили обратно.

— Что?

— Дом брал лишнее с меня и выращивал нужное. Спокойствие. кожу. черты. выдержку. Все, что не вписывалось, уходило вниз. Все, что не хватало, подтягивали вверх. Я всегда чувствовала, что во мне кого-то недостает. Оказывается, недоставало меня самой.

Из разлома донесся детский смех.

Не ее. Не чей-то конкретный. Просто смех того возраста, который слишком легко превращают в материал для чужих проектов.

Эдмунд хотел схватить ее, увести, захлопнуть все, сжечь дом, застрелить родителей, уехать, прожить остаток жизни честным провинциальным безумием. Но Лорелея уже шагнула к краю.

— Не смей, — сказал он.

— Если это не вернуть, я всегда буду половиной витрины.

Она обернулась.

— Вы сказали учиться снаружи. Так вот, кажется, первый урок будет болезненным.

И она опустила руку в черную щель.

Дом закричал.

Не люди. Не стекло. Не ветер. Дом. Все белые стены, галереи, лестницы, крыши, теплицы, сосуды, коридоры. Закричал так, как кричит не жилище, а система, у которой выдернули центральную, тщательно спрятанную ложь. Из щели рвануло холодом. Цветы стали чернеть на глазах. Корни под плитами задергались, как жилы под разрезанной кожей. Лорелея согнулась, но не отдернула руку. Наоборот. Потянула вверх, и из темноты, переплетенное влажными нитями, начало подниматься нечто светлое, хрупкое, бесформенное и в то же время страшно узнаваемое, как если бы кто-то годами складывал из детских страхов, боли, слез, одиночества и неприкосновенности вторую душу, а потом забыл сообщить ей, что жить отдельно не положено.

Эдмунд схватил Лорелею за плечи. Она дрожала всем телом. Существо, или что бы это ни было, тянулось к ней белыми, корневыми линиями. И в этот миг за их спинами появилась Ирма.

На ее лице уже не осталось ни одной приличной человеческой эмоции. Только ярость матери, вложившей всю жизнь в проект и внезапно обнаружившей, что проект пытается стать ребенком.

— Не смей портить! — закричала она и бросилась вперед.

Эдмунд заслонил Лорелею собой. Ирма вцепилась в него ногтями, поразительно сильная для такой тонкой женщины. Вокруг трещало стекло. С потолка сыпались осколки. Где-то далеко вопил Сигизмунд. А из щели под кроваткой уже тянулось что-то белое, похожее на девочку, не успевшую выбрать, быть ли ей воспоминанием, призраком или недополученной частью собственной взрослой хозяйки.

Лорелея сделала шаг вперед.

И обняла это.

Мир в теплице на миг стал белым.

Не светлым. Белым. Как молоко, как известь, как кость, как зимний воздух, если замерзнуть насмерть достаточно красиво.

Когда Эдмунд очнулся, он лежал на сырой земле под обрушившейся аркой. Вокруг шел дождь. Настоящий. Холодный. Без стекла над головой. Эйзельгласс горел не пламенем, а распадом: белые стены трескались, оранжереи оседали, стальные каркасы торчали в небо, как ребра огромного, слишком тщательно выращенного зверя. Повсюду валялись листья, стекла, оборванные лозы, мокрые шелка чужой роскоши, которая наконец познакомилась с погодой.

Он встал.

Лорелея сидела на траве в нескольких шагах. Живая. Бледная. Волосы мокрые, лицо исцарапано, руки в земле. И впервые за все время ее красота была несовершенна. На щеке грязь. На губе кровь. Глаза покраснели от слез и дыма. Вся она выглядела так, будто природа, получив наконец доступ к своему слишком долго запертому черновику, поспешно вернула в него ветер, холод, страх и свободу.

Эдмунд подошел к ней.

— Вы живы?

Лорелея моргнула. Посмотрела на свои руки, потом на дождь.

И вдруг рассмеялась.

Громко. Неловко. Почти безобразно. Так, что сразу стало ясно: раньше ей никогда этого не позволяли.

— Он мокрый, — сказала она сквозь смех. — Господи, Эдмунд, дождь правда мокрый.

И он засмеялся тоже. Потому что после всего увиденного, после белых теплиц, корней, детских голосов, хороших манер и материнского профессионализма, услышать, как взрослая женщина с восторгом сообщает о влажных свойствах дождя, было не только трогательно, но и до нелепости правильно.

Сигизмунда нашли позже, среди обломков северной галереи, с переломанной ногой и все еще сохранившимся выражением лица, будто он категорически не одобряет случившееся. Ирма исчезла. Кто-то говорил, что видел ее уходящей в туман за дальним садом, в сером платье, среди черных роз, и было в этом что-то до оскорбительного подходящее. Некоторые женщины не уходят из своих катастроф, а лишь меняют декорации.

Лихтенберг получил деньги. Не все обещанные. Ровно столько, сколько удалось выцарапать из уцелевшего имущества Эйзельгласса, прежде чем туда набежали нотариусы, родственники, кредиторы и прочая фауна, всегда особенно бодро расцветающая на руинах чужой красоты. Эдмунд женился на Лорелее через полгода. Без большой пышности. Без теплиц. Без белых камелий. Матильда, увидев невесту впервые, оглядела ее с головы до ног, заметила царапину на руке, обветренные щеки и тот новый, едва уловимый беспорядок в движениях, который выдает человека, только что начавшего жить вне витрины, и сказала:

— Прелестно. Наконец-то на тебе виден климат.

Лорелея потом долго смеялась.

Первые годы были трудными. Как еще могут быть первые годы у женщины, которую вырастили в контролируемой красоте, а потом выбросили в погоду, в кухонный дым, в слуг, в счета, в деревенских детей, в собак, в простуды, в ревность, в любовь, в привычки другого человека и во все прочие обстоятельства, из которых, собственно, и собирается жизнь. Она училась обжигаться о чайник. Простужаться. Сердиться. Пачкать юбки. Говорить лишнее. Спать при открытом окне. Терпеть сырость. Терпеть людей. Хотеть неидеально. Любить без контроля.

Иногда ей снились теплицы. Иногда она просыпалась в слезах от запаха жасмина. Иногда по весне в дальнем углу сада Лихтенберга слишком бурно росли белые цветы, и тогда она сама, без просьб и уговоров, надевала грубые перчатки, брала лопату и выкапывала их с такой тщательностью, какой раньше, возможно, достойны были только редкие сорта орхидей.

У них не было детей три года, и Матильда уже начала ворчать, что после такого воспитания бедная девочка, должно быть, считает беременность формой ботанической мести, когда на четвертый год у Лорелеи родилась дочь. Самая обычная. Крикливая. Красная. Морщинистая, как возмущенный орех. И когда повитуха с усталой гордостью вручила ребенка матери, Лорелея расплакалась.

— Что такое? — спросил Эдмунд, перепугавшись.

Она прижала девочку к груди и сквозь слезы засмеялась:

— Она совершенно некрасивая.

Матильда, стоявшая рядом, фыркнула так одобрительно, как иные благословляют.

— Значит, есть надежда, что вырастет человеком.

И, надо признать, в этом доме, пережившем разорение, теплицы, корни, белые катастрофы и чужое профессиональное материнство, это было чуть ли не самым оптимистичным тостом, какой вообще можно было поднять над колыбелью.

Черный пруд господина Вейна

Когда в доме слишком долго говорят о покойниках шепотом, покойники, как правило, начинают воображать о себе лишнее.

Так думал господин Адриан Вейн, последний хозяин поместья Черноводье, человек еще не старый, но уже достаточно потрепанный жизнью, чтобы отличать обычную тоску от той разновидности тоски, которая, подобно вежливому гостю, сперва просит присесть на краешек души, а потом незаметно выносит из нее всю мебель, столовое серебро и здравый смысл.

Жена его, Элеонора Вейн, урожденная Лотер, умерла в феврале, в тот особенно мерзкий февраль, когда снег лежал не белым покрывалом, как любят уверять поэты, а старой тряпкой, которой неумелый слуга кое-как вытер мироздание и, не добившись заметного улучшения, бросил это занятие. С тех пор дом осел, потемнел, словно перестал держать спину, а сам Вейн приобрел тот рассеянный, болезненно-спокойный вид, который у вдовцов, бывает, принимают за мужество люди, никогда по-настоящему не терявшие.

Черноводье стояло в долине, окруженной темными елями и старыми, запущенными лугами, среди которых чернел пруд, давший поместью имя и дурную славу. Пруд этот был не велик, но так глубок, что старики в соседней деревне с готовностью приписывали ему всякую избыточную таинственность, какую обычно приписывают вещам, в которые никто не желает лезть лично. Говорили, будто дна у него нет. Будто в самые тихие ночи в его воде видно не небо, а что-то под ним. Будто в прошлом столетии там утонула невеста одного из Вейнов, и с тех пор вода любит женские лица больше прочих. Говорили еще многое, потому что деревенская память представляет собой странный чулан, где столетиями хранится всякая дрянь, и вся дрянь там, разумеется, объявлена бесценным наследием.

Сам Адриан Вейн ко всем этим россказням относился с тем холодным презрением, какое образованные люди питают к суевериям до первой ночи, когда суеверие, не сняв шляпы, входит к ним в дом.

Весна в тот год пришла рано, но безрадостно. Земля оттаяла, воздух наполнился сыростью и сладковатым запахом прошлогодней листвы, будто сама природа, пробуждаясь, не вполне понимала, стоит ли ей стараться. По утрам над прудом лежал белый туман, такой плотный, что дальний берег казался не скрытым, а вырезанным из мира. По вечерам вода делалась гладкой и черной, как лакированное дерево старого гроба. И именно весной, когда слуги уже начали открывать ставни пошире, а в конюшне стали говорить о посеве, господин Вейн впервые увидел Элеонору.

Он не сразу понял, что видит. В ту ночь ему не спалось, как не спалось ему многие недели подряд; сон вообще начал сторониться его с оскорбительной деликатностью, словно боялся застать хозяина в состоянии, которое тому самому хозяину не понравилось бы. Вейн накинул сюртук, взял свечу и спустился вниз, намереваясь выпить чего-нибудь крепкого, но вместо винного шкафа вышел к стеклянной двери в западную галерею, за которой лунный свет лежал на траве, словно холодное молоко. За дверью был сад, за садом аллея, за аллеей пруд. И на поверхности пруда что-то белело.

Он подумал сперва, что это туман. Потом, что лебедь, хотя лебедей в Черноводье не водилось, да и не хватало еще, чтобы пруд, прежде довольствовавшийся дурной репутацией, начал сам украшать себя аллегориями. Он подошел ближе к стеклу, поднял свечу, и в черной воде, среди дрожащих лунных отблесков, увидел лицо.

Лицо Элеоноры.

Не тело, не фигуру в белом, не призрак, стоящий на берегу, как это делается в дешевых историях, написанных людьми без терпения и воображения. Нет. Только лицо. Ясное, неподвижное, тихое. Оно будто бы находилось не на поверхности воды, а в ней, на глубине, и в то же время смотрело прямо на него, словно вода была всего лишь тонким стеклом, отделявшим один мир от другого.

У Элеоноры были темные волосы, нежная, тонкая линия рта и тот спокойный, чуть насмешливый взгляд, каким она часто встречала чужую глупость и его собственную мрачность. Именно этот взгляд и погубил Адриана Вейна окончательно, потому что мертвые, если уж возвращаются, не должны смотреть на живых так, будто все по-прежнему.

Он вышел из галереи, не помня, как пересек сад, и остановился у самой кромки воды. Лицо не исчезло. Ветер не тронул его. Лунная рябь не исказила. Вейн опустился на колени, и в тот же миг вода едва заметно дрогнула, будто женщина по ту сторону невидимой преграды улыбнулась.

Наутро он не сказал никому ни слова.

В доме служили всего шестеро: старый дворецкий Ройс, кухарка Мара, две горничные, молодой садовник Петер и кучер, который теперь большую часть времени пил в конюшне с мрачной сосредоточенностью человека, отчего-то уверенного, что мир задолжал ему утешение в жидком виде. Все они заметили, что хозяин стал меньше есть, больше ходить к пруду и почти перестал ездить в город, но приписали это вдовству, а вдовство, как известно, служит превосходным плащом для самых разнообразных странностей, если только человек достаточно богат, чтобы окружающие не спешили задавать вопросы.

Вейн же начал жить по часам пруда. Днем он бродил по дому, заходил в библиотеку, раскрывал книги и не читал, подписывал счета и не понимал цифр, отвечал Ройсу и не слышал собственных слов. А к вечеру в нем поднималось холодное, мучительное ожидание, и он шел к воде.

Каждую ночь Элеонора была там.

Сначала только лицо. Потом плечи. Потом белые руки, сложенные под водой. Лунный свет лепил ее так мягко, так правдоподобно, что Адриан уже не спрашивал себя, видит ли сон, сходит ли с ума, поддается ли горю. Человек вообще удивительно быстро устает от разумных объяснений, если неразумное дает ему хоть тень надежды. На третий вечер он заговорил.

Он не кричал, не умолял, не спрашивал, за что ему такое. Он просто сказал:

— Лора?

Так он называл ее при жизни, и имени этого никто, кроме них двоих, почти не слышал.

Лицо в воде медленно подняло взгляд.

— Адриан, — ответила она.

В ту ночь он заплакал впервые с похорон, и слезы его были не благородные и тихие, какие любят в романах, а тяжелые, унизительные, настоящие, от которых болит горло и невозможно дышать. Вода слушала его, вода возвращала ему голос жены, вода давала ему то, ради чего некоторые люди продали бы не только поместье, но и всю линию предков до седьмого колена, если бы те покойники имели несчастье сохранять товарный вид.

С этого началось разорение господина Вейна, хотя счета пока еще сходились.

Элеонора говорила мало, но каждый ее ответ был точен, нежен и страшен именно этой точностью. Она помнила название старой беседки, где они когда-то прятались от дождя. Помнила нелепую фарфоровую собачку, которую он разбил в первый год брака и свалил на кошку. Помнила, как однажды он уснул в кресле у камина с письмом кредитора в руке, и она, смеясь, вынула бумагу и сунула ему вместо нее томик пасторалей, чтобы слуги, если зайдут утром, не решили, будто хозяин дремлет над собственным банкротством. Все это было так мелко, так смешно, так невозможно придумано посторонним, что в какой-то момент Адриан перестал бояться и начал верить.

А вера, как известно, вещь дорогостоящая.

В доме между тем происходили странности. Сперва едва заметные. Зеркала в западном крыле начали тускнеть. Не покрываться пылью, не запотевать, а именно тускнеть, словно из них постепенно уходила глубина. Смотришь и видишь не отражение комнаты, а ее бледную, усталую мысль. Кухарка Мара жаловалась, что молоко по утрам пахнет прудовой тиной. Горничная Эдна однажды с криком уронила таз, потому что в медном кувшине, наклонившись над водой, увидела не свое лицо, а женское, белое и неподвижное, с темными волосами, распущенными по черной поверхности. Ройс сперва сделал вид, будто подобные вещи случаются в каждом уважающем себя доме, а потом велел слугам не ходить после заката к западной галерее и старательно носить на лице выражение сдержанной службы, хотя страх из него уже торчал, как солома из прохудившегося матраса.

Хуже всего было с цветами.

Элеонора при жизни любила белые камелии. В Черноводье они росли плохо, климат был для них не тот, земля не та, да и вообще природа, как и большинство порядочных систем, не любит, когда от нее требуют элегантности вне расписания. Но теперь, в конце апреля, в холодной земле вдоль дорожек начали вдруг распускаться белые цветы, похожие на камелии и все же не камелии. Их лепестки были слишком плотными, почти восковыми, а запах, тонкий и сладкий на первый вдох, на втором отдавал чем-то болотным и медным, как будто кто-то держал букет в серебряной чаше, куда недавно пролили кровь и постарались этого не заметить.

— Надо бы их вырвать, сэр, — сказал однажды садовник Петер, стоя перед хозяином с грязными руками и несчастным видом человека, которого сама ботаника оскорбила лично. — Они не из земли растут. То есть… растут из земли, конечно, но как-то не по-нашему.

— Не трогай их, — ответил Вейн.

Петер открыл рот, закрыл его и решил, что жалованье не стоит споров с людьми, которые разговаривают по ночам с водой. Это было мудро. Мудрость вообще часто выглядит как трусость для тех, кто имеет роскошь не стоять рядом с прудом.

В начале мая Элеонора впервые попросила его о чем-то.

До того она говорила о прошлом, о доме, о нем. Она улыбалась, задавала вопросы, иногда даже смеялась тем тихим, грудным смехом, который когда-то заставлял Адриана чувствовать себя куда удачливее, чем позволяли его реальные обстоятельства. Но в ту ночь лицо ее в воде было печальнее обычного, а голос слабее.

— Здесь холодно, — сказала она. — Я так устала от холода, Адриан.

Он склонился ниже, почти касаясь воды руками.

— Что мне сделать?

— Открой окна в моей комнате.

— Сейчас?

— Завтра утром. И пусть горит камин.

Он кивнул с таким жаром, словно от этого зависело спасение души, а не очередной шаг к безумию.

Наутро он велел растопить камин в покоях покойной госпожи, открыть окна, сменить белье, поставить свежие цветы. Ройс посмотрел на него так, как смотрят на человека, который уже ступил на тонкий лед, но еще пытается изобразить прогулку, однако приказ исполнил. К вечеру по всему дому пошел странный запах: смешение влажных камней, пепла и духов Элеоноры, которых никто не открывал с похорон. Горничные сбились в кухне, шептались и крестились. Кучер впервые за неделю протрезвел из чистого суеверия, а это, надо заметить, уже было событием почти библейским.

Но господин Вейн не обращал внимания. Ночью у пруда Элеонора улыбнулась ему мягче, почти ласково.

— Так лучше, — сказала она.

И он был счастлив.

Счастье его, разумеется, имело вид человека, медленно и с достоинством идущего ко дну.

В следующие дни просьбы стали повторяться. Иногда мелкие, почти трогательные: открыть шкатулку с письмами, перебрать ее платья, переставить кресло у окна. Иногда странные: снять покрывало с зеркала в спальне, хотя зеркало это завесили после смерти вовсе не по суеверию, а потому, что у всех в доме было достаточно такта не любоваться собственным отражением там, где недавно угасла хозяйка. Принести к изголовью старый серебряный гребень. Поставить в комнате кувшин с водой из пруда.

На этом Ройс не выдержал.

Он вошел в кабинет хозяина без приглашения, что за двадцать семь лет службы делал лишь трижды, и всякий раз обстоятельства были либо катастрофическими, либо почти смешными, а сейчас, к его глубокому неудовольствию, совпали оба условия.

— Сэр, — сказал он, стоя прямой, сухой, похожий на очень упрямую надгробную плиту, — вы губите дом.

Адриан поднял на него воспаленные, усталые глаза.

— Осторожнее, Ройс.

— Именно осторожность и привела меня сюда. Слуги боятся. Вода в колодце темнеет к вечеру. На стеклах по утрам следы, словно кто-то трогал их мокрыми руками. В западной галерее никто не может долго стоять: там такой холод, будто дверь раскрыли не в сад, а в могилу. И простите старика, сэр, но покойным не следует так настойчиво уступать место за столом.

Лицо Вейна дернулось.

— Следи за языком.

— Я бы с радостью, сэр, но если хозяин решил потерять рассудок, на кого еще остается работа по сохранению приличий?

Это было почти дерзостью, однако дозволенной той редкой породе слуг, которые служат дому дольше, чем отдельным людям, и потому временами позволяют себе разговаривать тоном предков, вмешавшихся с портретной стены.

Адриан медленно встал.

— Ты ничего не понимаешь.

— Очень может быть, — согласился Ройс. — Я не понимаю, почему в спальне покойной госпожи поутру мокрый след ведет от окна к кровати. Не понимаю, почему в серебре отражается не всякий, кто к нему подходит. Не понимаю, почему садовник нашел у пруда женскую перчатку госпожи, хотя сам же укладывал ее вместе с остальными вещами в комод после похорон. Но одно я понимаю прекрасно: что бы ни сидело в вашем пруду, сэр, оно не должно входить в дом.

Вейн побледнел так, словно ему дали пощечину.

— Вон.

Ройс поклонился. Старые слуги умеют кланяться так, что этот жест звучит как приговор.

— Как прикажете, сэр.

В ту ночь Элеонора была особенно прекрасна.

Лунный свет лежал на ее волосах, вода словно расступалась вокруг ее плеч, а голос ее звучал яснее, полнее прежнего.

— Он всегда меня недолюбливал, — сказала она с легкой улыбкой.

— Он верен дому.

— А тебе?

Адриан промолчал.

— Ты изменился, — мягко продолжила она. — Ты стал меньше верить сердцу и больше старым слугам. Это некрасиво, милый.

Он стиснул кулаки.

— Я верю тебе.

— Тогда позволь мне войти. Мне так холодно здесь. Я почти помню тепло нашей комнаты. Почти помню твои руки. Дом зовет меня, Адриан. Разве ты не слышишь?

Он действительно слышал. Или ему казалось, что слышит. По ночам в западном крыле полы потрескивали так, будто кто-то ходил босиком по старому дереву. В коридоре иногда пахло ее духами. У двери спальни дважды находили влажные следы, похожие на отпечатки узких женских ступней. А однажды, проходя по галерее на рассвете, он заметил, как на внутренней стороне стеклянной двери медленно стекает капля воды.

Все это было ужасно. Все это было восхитительно. И если вам кажется, будто человек в такой миг должен выбрать ужас и отвернуться от восхищения, значит, вы не наблюдали людей достаточно долго.

— Что мне сделать? — спросил он.

Элеонора подняла руку и коснулась изнутри черной поверхности пруда. Вода там пошла кругами.

— Завтра ночью открой дверь в западной галерее, — сказала она. — И не бойся.

На следующий день Ройс исчез.

Точнее, исчез на несколько часов, а в доме с этого начался переполох того особого сорта, какой бывает только в старых поместьях: все бегают, перешептываются и при этом делают вид, будто сохраняют безупречный порядок, словно если запаниковать очень воспитанно, беда сочтет себя оскорбленной и уйдет. Ближе к полудню старика нашли в деревне, у часовни, где он разговаривал с местным священником отцом Северином, человеком сухим, длинным и таким экономным на эмоции, словно Господь отпускал ему чувства по ведомости.

Они приехали вместе.

Священник ступил в дом с видом человека, который не любит дурную славу, потому что у дурной славы, как у плесени, есть привычка цепляться и к чужим сапогам.

— Мне сказали, у вас беда, господин Вейн, — произнес он.

— Мне сказали, у меня слуги с чрезмерным воображением, — холодно ответил Адриан.

Священник долго смотрел на него, потом перевел взгляд на западную галерею, где за стеклом белел дневной туман.

— Иногда это одно и то же, — сказал он.

Разговор вышел тяжелый. Отец Северин не кричал о демонах, не размахивал крестом и не изрекал пышных глупостей, которые так любят люди, никогда не имевшие дела ни с настоящей верой, ни с настоящим страхом. Он лишь попросил показать пруд.

Они пошли втроем: Вейн, Ройс и священник. День стоял серый, тихий, безветренный. Пруд лежал черным стеклом. Ни лица, ни тени в нем не было. Только на одном месте вода казалась чуть темнее, чем вокруг, как будто в глубине подстерегала мысль.

Отец Северин долго стоял, не двигаясь.

— Здесь что-то зовут, — сказал он наконец.

— Здесь моя жена, — ответил Вейн.

— Нет, — очень спокойно произнес священник. — Здесь то, что научилось говорить ее голосом.

Удар был точен. Адриан отшатнулся, потом рассмеялся коротко и зло.

— Вы хотите отнять у меня последнее.

— Я хочу, чтобы оно не отняло у вас остальное.

— Вы не видели ее.

— И слава Богу.

— Вы не слышали ее.

— И слава Богу.

Этот обмен был не только груб, но и бесплоден, а бесплодные споры, надо признать, одна из немногих областей, в которых человечество достигает постоянного совершенства. Священник предложил освятить дом и закрыть западное крыло. Вейн отказал. Ройс впервые посмотрел на хозяина с настоящим отчаянием, не служебным, а человеческим. И все же промолчал. Верность, лишенная надежды, вообще делается очень тихой.

Наступила ночь.

Вейн не зажигал свечей. Дом будто сам затаил дыхание. Даже половицы сегодня скрипели осторожнее. Он шел по западной галерее, и стеклянная дверь в сад темнела впереди как водяная гладь. За ней пруд лежал в лунном свете, черный, недвижный, слишком спокойный для живой воды. И Элеонора уже ждала.

Сегодня она поднялась до пояса. Белое платье колыхалось вокруг нее в воде, хотя ветра не было. Лицо ее было прекраснее, чем при жизни. Это, как ни грустно, должно было насторожить его сразу, потому что смерть редко улучшает людей без всякого подвоха.

— Адриан, — позвала она. — Мне так холодно.

Он положил руку на задвижку двери.

Сзади послышались шаги.

Ройс.

Старик был бледен, как белье в покойницкой, но держался прямо.

— Сэр, — сказал он. — Не делайте этого.

— Уходи.

— Нет.

— Это приказ.

— Тогда увольте меня завтра, если будет кому.

Вейн резко обернулся, лицо его дрожало от бешенства и горя.

— Ты смеешь ставить себя между мной и моей женой?

— Нет, сэр, — ответил Ройс. — Но между вами и прудом, видимо, приходится.

За спиной у стекла поднялся легкий стук. Не кулак, не ладонь, а что-то мягкое, как если бы мокрые пальцы постучали по окну.

Адриан замер.

Еще стук.

И голос Элеоноры, уже не издали, уже совсем рядом:

— Адриан. Впусти меня.

Ройс зашептал молитву сквозь зубы.

Стук повторился, и на стекле, снаружи, медленно проступил отпечаток ладони. Узкой, женской. За ним второй. Потом между ними показалось лицо Элеоноры, уже не в пруду, не в отражении, а прямо за дверью, по ту сторону стекла.

И вот тут, в этот самый миг, любовь господина Вейна впервые столкнулась с чем-то, чему и любовь, и горе были всего лишь удобной дверной ручкой.

Потому что лицо было ее, да. Но глаза нет.

В глазах не было ни печали, ни памяти, ни той теплой насмешки, которой она при жизни умела смягчать его мрачный характер. Там была глубина пруда. Черная, неподвижная, ждущая. Взгляд существа, которое слишком долго лежало под водой и наконец увидело щель в дом.

Ройс не закричал. Старые дворецкие вообще редко кричат. Он просто шагнул вперед и, собрав все свое презрение к сверхъестественному в один сухой, безупречно воспитанный жест, ударил тростью по стеклу возле ладони.

Тогда лицо за дверью улыбнулось.

И стекло треснуло.

Не разбилось сразу, нет. Трещина пошла тонко, белой молнией, потом второй, третий. В щели выступила вода, черная и густая, неестественно густая, как если бы ночь сама решила просочиться в дом. Из сада пахнуло холодом, тиной, камелиями и чем-то сладким, уже откровенно гнилым. Вейн отшатнулся. Ройс схватил его за рукав.

— Назад!

Они попятились по галерее. За стеклом белело лицо Элеоноры, все еще улыбавшееся той чужой, слишком терпеливой улыбкой, которую носят те, кто уверены, что должник никуда не денется. Вода в трещинах вздувалась. Где-то в коридоре закричала одна из горничных. Из дальних комнат донесся глухой удар: это отец Северин, видимо, все же не уехавший, а решивший остаться на случай человеческой глупости, которую опытные священники всегда рассматривают как самую вероятную силу в доме.

Он появился с фонарем и распятием в руках, за ним Петер нес ведро соли, белый как полотно и такой испуганный, что на его месте любой приличный юноша уже давно сменил бы занятие на менее богословски насыщенное.

Дальнейшее произошло быстро и одновременно мучительно долго, как всякая настоящая беда. Священник выкрикивал молитвы. Ройс вместе с Петером сыпал соль у порога галереи, дрожащими руками проводя белую черту. Стекло треснуло окончательно, и в проеме вместо сада на миг показалась не аллея, не пруд и даже не ночь, а черная, живая глубина, полная медленного подводного движения. Из нее тянулись тонкие белые руки, слишком длинные, слишком плавные, слишком похожие на руки Элеоноры, чтобы у Адриана не оборвалось сердце.

Он сделал бы, вероятно, худшее. Подался бы вперед. Назвал бы ее по имени. Разметал бы соль сапогом. Открыл бы дому горло. Но в этот миг среди воды, лиц и холодного блеска он вдруг увидел на шее той, что тянулась к нему, маленький медальон.

Серебряный, овальный, с синей эмалью.

И понял, что это не Элеонора.

Потому что Элеонора свой медальон терпеть не могла, считала его уродливым подарком тетки и не надевала никогда, кроме тех случаев, когда приезжала сама тетка, то есть исключительно из лицемерия, а лицемерие, как ни странно, иногда спасает жизнь своим отсутствием.

Все рухнуло в один миг. Голос, лицо, память, нежность, ночные разговоры, каждый трепет надежды. Все оказалось не чудом, а наживкой. Изящной, тонкой, смердящей прудовой тиной наживкой.

— Лора, — выдохнул он уже не как зов, а как прощание.

И шагнул не к двери, а к стоявшему у стены охотничьему ружью, которое кто-то из слуг притащил в бесполезном порыве человеческой практичности. Стрелять в воду было глупо. Стрелять в явление было бессмысленно. Но разумный мир к тому часу уже достаточно унизили, чтобы не церемониться с его правилами.

Он выстрелил в остатки стеклянной рамы.

Дерево, железо, осколки рухнули внутрь, и священник заорал Петеру закрывать ставни. Ветер, холод, вода, запах болота ворвались в галерею. Белые руки метнулись вперед, но легли на соль и отпрянули, словно коснулись раскаленного железа. Лицо Элеоноры за водой исказилось. Не злобой даже. Досадой. Почти обидой. Так человек морщится, когда блюдо, уже поднесенное ко рту, внезапно вырывают.

— Ты звал меня, Адриан, — произнес голос, и теперь он уже не был ее голосом. В нем звучали сразу многие: женские, детские, старческие, утопленные, забытые, затянутые илом. — Ты сам открыл.

— Я закрываю, — ответил он.

Отец Северин кинул в проем пригоршню освященной соли, и черная вода взвыла. Иначе этого звука не назвать. Он не был ни человеческим, ни звериным. Он звучал так, будто дно пруда вдруг вспомнило все, что когда-либо забирало, и выразило неудовольствие по поводу несостоявшегося пополнения.

Потом все кончилось.

Не благородно, не торжественно, а резко, мокро, отвратительно. Вода хлынула обратно. Холод спал. Лунный свет за проемом снова стал обычным лунным светом. За остатками двери был сад, мокрая аллея, черный пруд и ни одного белого лица на его поверхности.

Только тишина. И битое стекло. И люди, которые за несколько минут постарели на совершенно лишний год.

На следующее утро пруд засыпали землей.

Не весь, разумеется. Даже человеческому упрямству нужны пределы, а этот пруд, как выяснилось, относился к тем местам, над которыми лопата способна одержать лишь символическую победу. Но берег укрепили, аллею перенесли, западную галерею заложили кирпичом, а в комнате Элеоноры закрыли окна и больше никогда не открывали. Белые цветы во дворе почернели за одну ночь и осыпались. Зеркала понемногу прояснились. Вода в колодце перестала пахнуть тиной. Кучер снова запил, чем не столько пал, сколько вернулся к естественному состоянию. Слуги разговаривали тише прежнего. Ройс слегка горбился, но смотрел на хозяина с той осторожной жалостью, какую умеют хранить лишь те, кто видел чужое унижение и не собирается делать из него сплетню.

А сам Адриан Вейн жил.

Это не самый красивый из финалов, но один из самых честных.

Он не женился снова. Не продал поместье. Не сошел с ума окончательно, хотя был к этому ближе, чем следовало бы любому порядочному человеку. Он просто стал другим. Тише. Холоднее. И если прежде в его печали была надежда, то теперь осталось только знание, а знание, надо сказать, куда хуже утешается.

Иногда по вечерам он все еще выходил в сад, останавливался на новой дорожке и смотрел туда, где за деревьями лежала черная вода. Пруд больше не показывал ему лиц. Не звал. Не обещал. Он стал просто прудом, как будто все произошедшее было лишь дурной полосой в его поведении, которую и самому водоему хотелось бы списать на нервы.

Но однажды, много лет спустя, когда осень была особенно тихой, а листья падали в воду с тем ленивым достоинством, какое бывает у старых писем, Адриан заметил на дальнем берегу женщину в темном платье.

Он не подошел ближе.

И она не подошла.

Они стояли так несколько долгих мгновений, разделенные водой, памятью и всем тем, что человек однажды открывает в себе, когда слишком сильно хочет вернуть утраченное. Потом ветер шевельнул тростник, фигура исчезла, а Вейн, не оглянувшись, ушел к дому.

Иногда победа над чудом состоит не в том, чтобы уничтожить его, а в том, чтобы наконец перестать отвечать, когда оно зовет тебя голосом любимого человека.

И это, если уж быть совсем честными, дается людям куда тяжелее, чем молитвы, соль, ружья и кирпичная кладка вместе взятые.

Старшая сестра из подвала

Когда умерла их мать, дом не вздохнул, не скрипнул, не дрогнул ни одной ставней, как это любят делать дома в дешевых страшных историях, где архитектура работает с усердием наемного актера и заранее знает, когда ей пора изображать предвестие беды; нет, дом на Вязовом Спуске повел себя именно так, как и полагалось дому, в котором десятилетиями копили чужое молчание, запирали неудобные комнаты, переворачивали портреты лицом к стене и умели говорить о самых страшных вещах тоном людей, которым подали слегка подгоревший пирог. Он стоял, как стоял всегда, с тем же темным фронтоном, с теми же окнами, мутноватыми, как старые глаза, с теми же ступенями, на которых когда-то падали колени, блюдца, семейные надежды и, если верить покойной госпоже Арден, нравы.

К дому в один и тот же дождливый день приехали три сестры, и это уже само по себе было дурной приметой, потому что хорошие семьи по одной крышей собираются только на свадьбы, крестины и прочие мероприятия, где всем еще хватает приличия притворяться, будто они любят друг друга; а вот когда взрослые дочери возвращаются делить сервизы, шкафы и воспоминания, это значит, что над старым фамильным серебром уже летает не ангел-хранитель, а бухгалтер с косой.

Старшая из них, Элина, прибыла первой, в темном дорожном пальто, с лицом сухим, красивым и таким собранным, словно его складывали по линейке, и с той манерой ставить ногу на ступень, которой обычно обладают женщины, уверенные, что если мир до сих пор не организован должным образом, то это исключительно потому, что им в свое время не дали полномочий. Элине было тридцать шесть, она жила в столице, служила при нотариальной палате, говорила размеренно, смотрела прямо и всегда носила при себе перчатки, как человек, давно решивший не трогать голыми руками ничего, что способно оставить след.

Вторая, Марта, вышла из экипажа спустя четверть часа, взвинченная, мокрая от дождя, пахнущая дорогим табаком и еще более дорогим раздражением, и уже на пороге успела сказать, что дорога сюда по-прежнему скверная, дом по-прежнему уродлив, а покойная мать, даже умерев, умудрилась собрать их всех в одном месте, чтобы испортить неделю напоследок. Марта всегда говорила так, будто мир задолжал ей объяснение и почему-то не торопился его выплачивать, а потому ему следовало время от времени швырять в лицо хотя бы язвительность, раз уж наличных у него не нашлось.

Последней приехала Инесса, младшая, та самая, на которой в хороших семьях обычно экономят либо строгость, либо внимание, и здесь, к несчастью для всех, сэкономили второе. Она вошла тихо, откинула с лица мокрые волосы, посмотрела на дом так, как смотрят на старую болезнь, которую не вылечили, а просто научились называть чужим именем, и ничего не сказала. Из всех троих только она не выглядела удивленной тем, что дверной молоток оказался холодным, как монета на покойнике, и что дом, стоявший много лет без настоящей жизни, пах не пылью, не сыростью и не запустением, а чем-то другим, чем-то очень домашним и оттого особенно отвратительным: детским мылом, молоком и высохшими ромашками.

Именно этого запаха в доме быть не должно было.

Но с домами дело вообще скверное. Если дом долго стоит на чужом секрете, он рано или поздно начинает им пахнуть.

Им открыла старая Лора, служанка, которую уже много лет никто не увольнял только потому, что она существовала в этом доме дольше части мебели и выглядела такой же неизбежной, как трещина над камином. Лора поклонилась, приняла плащи, велела подать ужин и произнесла с той торжественной мертвенной простотой, которой слуги иногда превосходят священников:

— Госпожу похоронили достойно. Завещание в кабинете. Господина вы знаете, его все так же нет.

Это было верно. Их отец, человек мягкий, бесцветный и, по мнению покойной жены, существовавший главным образом для того, чтобы не мешать ей жить, умер еще десять лет назад, но в доме его и тогда как будто не было, так что отсутствие его после смерти ничем существенно не отличалось от отсутствия при жизни. Матери же, напротив, было так много, что даже теперь, когда ее тело лежало в семейном склепе, она умудрялась присутствовать в шторах, в сервизе, в повороте ключа, в сухих букетах, в скрипе лестницы, в самой форме тишины. Она владела домом и после смерти, как некоторые упрямые женщины владеют сердцами бывших поклонников, банковскими счетами покойных мужей и чужими нервами.

За ужином сестры говорили мало. Элина раскладывала бумаги, Марта пила вино с видом человека, которому приходится работать в трактире санитаром по душевным ранениям собственной семьи, Инесса ковыряла ножом печеную грушу и слушала, как где-то в стенах, не очень далеко, но и не совсем рядом, что-то едва слышно скребется.

Это был звук не крысиный. Слишком размеренный. Слишком терпеливый.

— У вас мыши, — сказала Марта Лоре.

— Нет, госпожа, — ответила Лора и опустила глаза. — Мышей здесь давно нет.

— Еще бы, — сухо бросила Марта. — Здесь и людям, судя по всему, было не развернуться.

Лора ничего не ответила, но на лице ее мелькнуло то выражение, которое бывает у старых слуг, когда молодые хозяйки, сами того не понимая, нечаянно попадают в правду.

После ужина Элина объявила, что утром явится нотариус, днем начнут описывать имущество, а вечером, если Бог, дожди и семейная злоба будут к ним благосклонны, они закончат с библиотекой. Марта заметила, что Богу стоило бы заняться чем-нибудь более полезным, например сжечь этот дом молнией и избавить всех от хлопот. Инесса ничего не сказала. Она смотрела на стену в конце столовой, где когда-то висел большой семейный портрет.

Теперь там была только более светлая прямоугольная плешь на потемневших обоях.

— Куда делась картина? — спросила она.

Элина не подняла глаз.

— Какая именно?

— Большая. У лестницы. Мы, мама и отец.

Марта фыркнула.

— Видимо, мать решила не брать ее в могилу. Уже милость.

— Там были не только мы, — тихо сказала Инесса.

Ложка Элины звякнула о тарелку. Совсем негромко. Но в этом негромком звуке оказалось столько металлического раздражения, что даже свеча возле хлебницы дрогнула, как испуганная прислуга.

— Нас было трое, — произнесла Элина.

Инесса посмотрела на нее.

— Нет.

Марта поставила бокал.

— Опять?

— Что опять? — спросила Инесса.

— Вот это твое, — сказала Марта и махнула рукой так, словно отгоняла не сестру, а особенно назойливое воспоминание. — С тех пор, как тебе исполнилось семь, у тебя временами начинались эти странности. Мать говорила, что ты слишком впечатлительная.

— Мать много чего говорила.

— И, как назло, почти всегда с удовольствием, — холодно заметила Марта.

За стеной снова послышался тот самый звук. Скребок. Три коротких движения, пауза, потом еще два.

Марта повернула голову.

— Вот теперь я это тоже услышала.

Лора, стоявшая у буфета, побледнела так отчетливо, будто из нее аккуратно вынули излишки крови для более полезных нужд.

— Ветер, госпожа.

— В подвале? — спросила Инесса.

Лора подняла на нее глаза, и в глазах этих было все, чего не любят старые дома: страх, усталость и знание.

— Подвал заперт, — сказала она.

— С детства? — спросила Инесса.

Никто не ответил.

В ту ночь Инессе снился колокол.

Не церковный, а маленький, серебряный, детский, тот самый, который им некогда вешали над кроваткой, чтобы младенец тянулся к звону; во сне он звенел не над колыбелью, а где-то под полом, далеко внизу, в черной сырой темноте, и звук этот был тихим, но такой упорный, что проникал в зубы, в виски, в суставы, будто не звенел, а просил, просверливал, искал себе дорогу. Потом к звону примешался голос, очень спокойный, очень ласковый, как у сестры, которая хочет, чтобы ты подошла ближе к яме и сама убедилась, как там красиво.

«Инесса. Я здесь».

Она проснулась в ледяном поту, с таким сердцем, словно его в спешке вернули не на то место, и долго лежала, слушая дом.

Дом не спал.

Где-то потрескивали балки, где-то шуршали старые занавеси, где-то в трубах бродил ветер, как нищий по чужому двору, но под всем этим, под всем обычным ночным бормотанием старого здания, слышалось еще кое-что: слабый, сухой, повторяющийся звук, словно кто-то очень терпеливо проводил ногтями по дереву.

Инесса встала, накинула шаль и вышла в коридор.

Дом ночью оказался больше, чем днем, как будто темнота поддувала его изнутри, расправляла старые стены и вытягивала в длину все те коридоры, которые при свете казались всего лишь унылыми. Лампа в ее руке светила тускло. На лестнице внизу стоял мрак, плотный и благовоспитанный, как дворецкий на похоронах. Слева тянуло сыростью.

Подвал был под западным крылом. Это Инесса помнила не умом, а телом, той памятью, которая живет в мышцах и почему-то упрямее разума. Там была тяжелая дверь, железные петли и большой ключ, который мать носила на черной ленте вместе с медальоном. Она говорила, что в подвале зимние запасы, уксус и банки, а детям там нечего делать. После этого, разумеется, детям там хотелось оказаться больше, чем в раю, но в хороших домах запреты никогда не объясняют. Их просто накрывают авторитетом, как крышкой кастрюлю, и ждут, что никто не станет интересоваться, что внутри уже давно кипит.

Когда Инесса дошла до последней лестничной площадки, лампа в ее руке вдруг мигнула, словно что-то рядом жадно вдохнуло ее свет.

Дверь в подвал действительно была заперта.

Но не совсем.

Ключ торчал в замке.

Старый, черный, тяжелый, с резной головкой в виде цветка.

Инесса стояла и смотрела на него так долго, что успела бы передумать трижды, если бы выросла в более благоразумной семье. Но благоразумие вообще плохо приживается там, где детей воспитывают не любовью, а страхом. Такие дети часто становятся либо священниками, либо чудовищами, либо теми несчастными взрослыми, которые однажды ночью спускаются в запрещенный подвал просто потому, что слишком давно хотят узнать, за что же именно им было велено не спрашивать.

Она повернула ключ.

Замок открылся легко, почти охотно.

За дверью шла узкая лестница вниз, и оттуда сразу пахнуло холодом, влажной землей и чем-то еще, сладким, знакомым, мучительным, как давно забытая колыбельная. Ромашка. Молоко. Детское мыло. Тот самый запах.

Инесса спустилась на пять ступеней и увидела, что внизу есть свет.

Не яркий. Не от свечи. Слабый, зеленоватый, как бывает от воды в глубоком колодце или от гнили в старом яблоке. Она дошла до конца лестницы и остановилась.

Подвал оказался не подвалом.

Вернее, когда-то он, возможно, и начинал жизнь честным хозяйственным помещением, предназначенным для угля, солений и честной провинциальной сырости, но затем кто-то, чье сердце давно следовало бы обследовать не врачу, а экзорцисту, превратил его в детскую комнату.

Там стояла кровать с кружевным балдахином, маленький шкаф, кукольный столик, фарфоровый тазик, полка с засохшими лентами, деревянная лошадка без одного уха, а на стенах висели выцветшие картинки с ангелами, пастушками и цветами. Все было старое, но не заброшенное. Кто-то убирал здесь пыль. Кто-то менял воду в кувшине. Кто-то расчесывал куклам волосы. На кровати лежала аккуратно сложенная ночная рубашка.

А в кресле возле кровати сидела девочка.

На вид лет двенадцати, не больше, в белом платье с высоким воротом, с длинными темными волосами, заплетенными в косу, с руками, сложенными на коленях. Кожа у нее была слишком бледной даже для подвала, губы почти бескровными, но глаза, огромные и черные, смотрели с такой внимательной, взрослой ясностью, что Инессе стало хуже, чем если бы девочка была мертва, разложившаяся или покрытая червями. От мертвых, как ни странно, ожидаешь худшего. От вот таких тихих, чистых, сидящих ровно детей всегда веет чем-то гораздо более безнадежным.

— Ты пришла, — сказала девочка.

Голос у нее был обычный. Человеческий. Сестринский.

Инесса не ответила. Она стояла, сжимая лампу, и чувствовала, как ее лицо понемногу перестает принадлежать ей.

— Ты узнала меня не сразу, — мягко продолжила девочка. — Но это ничего. Мама тоже сначала говорила, что если не называть вещи по имени, они исчезнут.

У Инессы перехватило дыхание.

— Кто ты?

Девочка чуть склонила голову.

— Ты же знаешь.

— Нет.

— Знаешь, — сказала та. — Просто вам всем очень долго запрещали это помнить.

Инесса смотрела на нее, и в голове, словно под ногтями, вдруг зашевелилось что-то старое, липкое, упрямое. Детская комната наверху. Четыре чашки на подносе. Колыбельная, которую пели не троим, а кому-то еще. Лента в волосах. Смех. И голос матери, резкий, ломкий, чужой: «Не надо туда ходить. Эдит нездорова».

Эдит.

Имя пришло так резко, будто его не вспомнили, а вытолкнули из запертого рта.

Девочка улыбнулась.

— Вот видишь.

Инесса шагнула назад.

— Ты умерла.

— Это мама так сказала?

— Я... я не знаю.

— Конечно, не знаешь, — произнесла девочка без обиды, почти с жалостью. — Вас учили не знать очень старательно.

Сверху, над потолком, послышался быстрый стук шагов. Потом чей-то голос, сердитый, резкий. Марта.

— Инесса! Ты где, к черту...

Свет наверху дрогнул. В дверном проеме возникла Марта, в халате, со свечой, за ней Элина, белая как мел и уже потому неприятная, что сразу было видно: она знает больше.

Марта увидела комнату, девочку, Инессу и выругалась так изобретательно, что даже ангелы на стенах, если бы обладали приличием, закрыли бы уши крыльями.

— Что это такое?

Элина ничего не сказала. Только схватилась за косяк.

Девочка в кресле посмотрела на них обеих и улыбнулась уже иначе, с тем холодным, спокойным торжеством, которое бывает у обиженных детей, когда наконец-то входят взрослые, долго делавшие вид, что никого не забыли.

— Здравствуй, Марта, — сказала она. — Здравствуй, Элина.

Марта застыла.

— Нет.

— Да, — ответила девочка. — Я же не виновата, что вам столько лет врали.

Элина закрыла глаза, и на лице ее проступило такое выражение, словно вся ее выученная сухость, собранность и способность жить по правилам разом рухнули внутрь, обнажив под ними девочку, которая когда-то очень испугалась и потом посвятила жизнь тому, чтобы больше никогда не пугаться вслух.

— Она не может быть здесь, — прошептала Марта. — Ей было...

— Двенадцать, — сказала девочка. — Всегда двенадцать.

Инесса обернулась к сестрам.

— Кто она?

Марта резко посмотрела на Элину.

— Скажи ей.

Элина молчала.

— Скажи ей хоть теперь, раз уж твоя драгоценная правильность привела нас сюда!

— Я была ребенком, — произнесла Элина так тихо, что, казалось, слова ей выдавали по капле.

— Мы все были детьми, — огрызнулась Марта. — Кроме матери. Она, как всегда, была стихийным бедствием в юбке.

Девочка сложила руки крепче.

— Мама говорила, что я дурно влияю на вас.

Инесса посмотрела на нее.

— Почему?

— Потому что я говорила то, что не надо было говорить, — ответила Эдит. — Потому что я видела сны. Потому что я знала, когда кто умрет. Потому что называла вещи до того, как они случались. Потому что в доме мне отвечали стены. Потому что однажды я сказала маме, что отец скоро уйдет от нас, и она меня ударила.

Марта медленно опустила свечу.

— Я помню, — сказала она вдруг. — Я помню кровь у тебя на губе.

Элина судорожно вдохнула.

— Не надо.

— Надо, — отрезала Марта. — Хватит уже не надо.

И правда, хватит. Некоторые семьи так долго живут под девизом «не надо», что потом искренне удивляются, обнаружив в подвале материализованное последствие собственной педагогики.

Эдит продолжала смотреть на них.

— Потом приехал тот доктор. С длинными руками. Он сказал, что я истерична, склонна к выдумкам и опасна для младших. Мама спросила, можно ли это исправить. Он сказал, что тишина и изоляция часто творят чудеса.

— Боже, — выдохнула Инесса.

— Бог сюда не ходил, — спокойно сказала Эдит. — Мама не любила гостей.

Элина вдруг опустилась на край сундука, будто ноги перестали помнить, зачем они вообще существуют.

— Она сказала нам, что тебя отправили в лечебницу.

— Потом сказала, что я умерла, — ответила Эдит. — Потом велела сжечь письма. Потом сняла портрет. Потом запретила произносить мое имя. А потом, когда вы начали забывать, успокоилась.

— Это невозможно, — прошептала Инесса. — Если тебя заперли... если ты была здесь... как...

Она не договорила.

Потому что поняла.

Не умом. Тем, что гораздо хуже.

В кувшине была свежая вода. На подушке лежала чистая рубашка. На полке не было пыли. Кто-то ухаживал за комнатой. Кто-то жил рядом с этой тайной. Кто-то много лет носил сюда еду, мыло, ромашки.

Все посмотрели на дверь.

За их спинами стояла Лора.

Она держала в руках поднос с чашкой молока и тарелкой хлеба, как будто зашла в обычную детскую, чтобы пожелать спокойной ночи, и именно эта будничность оказалась во всем самом жутком месте едва ли не страшнее самого подвала.

— Госпожа проснулась, — сказала Лора девочке.

Марта резко повернулась к ней.

— Сколько лет?

Лора помолчала.

— С тех пор, как госпожа велела, — ответила она.

— Сколько, Лора?

— Двадцать четыре года.

Марта вскинула руку так быстро, что Элина успела лишь вскрикнуть, но удар не случился. Марта застыла на полдвижения, а потом опустила ладонь.

— Двадцать четыре года, — повторила она тихо и страшно. — Ты носила ей еду двадцать четыре года?

Лора кивнула. На лице ее не было ни раскаяния, ни гордости, только та древняя, рабская, заскорузлая верность дому, которая в приличных проповедях называется долгом, а на деле часто оказывается просто трусостью, облаченной в передник.

— Госпожа сказала, что так надо. Что кровь Арден нельзя выпускать наружу. Что девочка больна. Что люди не поймут.

— Люди, — сказала Марта и вдруг рассмеялась. Смех этот был короткий, сухой, совершенно безумный. — Конечно. Люди бы не поняли, что у нас в подвале живет дочь.

— Жила, — поправила Эдит очень спокойно. — Теперь я уже не совсем живу.

Все замолчали.

Инесса посмотрела на нее внимательнее и впервые заметила то, чего не хотел видеть разум: пальцы Эдит были слишком тонкими, почти просвечивали, как воск у свечи на излете, волосы лежали неподвижно, будто воздух их не касался, а тень от кресла падала на пол честно, но сама девочка словно была чуть светлее всего вокруг, как если бы ее вырезали из какого-то другого, более холодного мира и не слишком умело вставили сюда.

— Ты умерла здесь? — спросила Инесса.

Эдит улыбнулась.

— Не сразу.

Лора закрыла глаза.

— Зимой, — прошептала она. — Была очень холодная зима. Госпожа долго не спускалась сама. Потом девочка заболела. Я звала священника. Госпожа запретила. Сказала, что все пройдет. Не прошло.

— И тогда? — спросила Элина голосом человека, уже знающего ответ и оттого надеющегося, что вопрос спасет.

— Тогда госпожа велела не поднимать шум, — сказала Лора. — Велела оставить комнату как есть. Сказала, что Эдит слишком долго пугала дом, и теперь пусть дом пугает ее в ответ. Но потом... потом внизу начали слышать колокольчик. И шаги. И смех. А однажды утром на лестнице лежала ромашка. Зимой.

— И ты продолжила носить сюда еду? — спросила Марта.

— Сначала от страха, — сказала Лора. — Потом из жалости. Потом... потом уже трудно было понять, что именно я делаю. Когда долго служишь чужому безумию, оно обрастает распорядком и начинает казаться делом.

Эдит слегка склонила голову, словно подтверждая чужую мысль.

— Я долго была одна, — сказала она. — Очень долго. А когда человек долго один, особенно ребенок, особенно мертвый ребенок, он начинает расти не туда.

Это прозвучало так просто, что Инесса ощутила ужас почти физически, как удар в грудь. Потому что не было в этой фразе ни злобы, ни угрозы, ни даже жалобы. Только спокойное констатирование факта. Как сказать: хлеб зачерствел, вода замерзла, душа искривилась.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

Эдит посмотрела на нее, потом на Марта, потом на Элину.

— Чтобы меня вспомнили.

— Это все? — почти грубо сказала Марта.

— Разве мало? — удивилась Эдит.

Марта открыла рот, собираясь сказать какую-нибудь колючую гадость, потому что некоторые люди, когда на них наваливается ужас, хватаются за сарказм, как за нож, не особенно задумываясь, что он годится главным образом для резки хлеба и друзей, но не успела.

Наверху, над ними, вдруг что-то тяжело грохнуло.

Потом еще.

Потом весь дом затрещал так, словно кто-то огромный, терпеливый и наконец-то разозленный прошелся по его позвоночнику.

Лора вскрикнула. Элина подскочила. Марта выругалась. С потолка посыпалась пыль. Из коридора донесся треск дерева, потом звон стекла, потом низкий, протяжный стон балок.

Дом начал просыпаться всерьез.

У старых домов, как и у старых грехов, есть странная особенность: пока их аккуратно прикрывают тканью приличия, они терпят, но стоит назвать вещь по имени, как вся конструкция разом вспоминает, на чем была построена, и решает, что больше не желает держаться. Это очень утомительная, но в чем-то справедливая форма архитектурной нравственности.

— Он рушится, — прошептала Элина.

Эдит покачала головой.

— Нет. Он открывается.

Снова удар. На этот раз ближе. Сверху послышался грохот сдвинутой мебели, скрип распахиваемых дверей, словно весь дом вдруг решил разом показать им все, что столько лет прятал. Из трещины в потолке посыпалась известь, и в белой пыли, кружившей над лампой, было что-то почти праздничное, если, конечно, праздником считать семейный апокалипсис.

— Нам надо уходить! — крикнула Марта.

— Куда? — спросила Эдит.

И это был прекрасный вопрос. Куда именно уходят люди, если рушится не крыша, а сама ложь, под которой они прожили детство.

Инесса вдруг поняла, что не может оставить ее здесь. Как нельзя оставить в подвале найденное письмо, труп или собственную совесть, если уж взялся ее открывать.