Вы читаете книгу «Молчание» онлайн
Глава 1
Пролог. Ураган
Казалось, что горящая смола
Потоками струится с небосвода;
Но волны, достигавшие небес,
Сбивали пламя. О, как я страдала,
Страданья погибавших разделяя!
Уильям Шекспир “Буря”
Раздань, 21 июня 1998 года
Тьма опустилась на спящий город. Обволокла его, затопила. Дымными потоками стекла по куполу храма Параскевы Пятницы, сбежала по ступеням железнодорожного перехода, растворилась в кирпичных стенах станции. Впиталась в металлические буквы, образующие слово “Милиция”, просочилась сквозь прутья тюремных решеток. Закутала в плотный кокон школу и местный клуб. Растеклась по дворам и паркам, поглотив длинные ряды пятиэтажек.
Город спал, а тьма вползала в распахнутые окна и двери. Извивалась у изголовий детских кроватей, душила горячим влажным воздухом, ослепляла бездонной чернотой. Она оглушала, погружала в мир без запахов, звуков, очертаний. В мир, в котором не было ничего — только она сама.
Внезапно в отдалении раздался резкий грохот. В лакированном серванте зазвенела посуда. Мальчик, спавший на старом диване у окна, вздрогнул и открыл глаза. На блестящих дверцах плясали багровые сполохи. Ребенок приподнялся на локтях и посмотрел на улицу. Дымное черное варево за окном распорол огонь. Из кромешной тьмы вынырнуло облупившееся здание старой школы со сверкающей алюминиевой кровлей. Как только огонь погас, школа вновь погрузилась в темную бездну. Несколько раз она вырывалась из тьмы, освещенная кровавыми всполохами, и проваливалась обратно и каждый раз это сопровождалось грохотом катастрофы.
“Гроза”, — прошептал мальчик и, уперевшись руками в подоконник, прилип круглым носом к холодному стеклу. Невидимое дыхание тонкой пленкой осело на поверхности и ребенку, глядящему сквозь нее, на мгновение почудилось, что иссиня-черное небо, серые деревья, пустоглазые пятиэтажки да что там — весь город запутались в тумане подобно мухе, которая и сама не заметила, как попала в плен к пауку.
На стекло упало несколько крупных капель, потом еще и еще. И вот уже гроза обрушилась на город во всей своей бушующей ярости. Во дворе, возле ржавых облезлых турников мальчик заметил темный девичий силуэт. Обмякшие волосы безвольно топорщились на опущенных плечах. Платье же промокло насквозь и то вздувалось от ветра белым уродливым пузырем вокруг ног, то так туго их стягивало, что казалось будто не идет эта маленькая фигурка, а ползет, опираясь на короткий блестящий змеиный хвост
Мальчик глядел как зачарованный и его сердце наполняли страх и жалость.
Внезапно около деревянной скамейки у подъезда со звуком, похожим на взрыв, переломило тополь. Ребенок зажмурился. А когда вновь открыл глаза, на улице уже никого не было. Ветер ослабевал, тучи сносило к границе города, сучья больше не трещали и не падали. Вдалеке затих гром. Теперь уже можно было расслышать в отдельности и шум дождя, и шум воды, низвергающейся по ступеням железнодорожного перехода. Светлело. В серой пелене, убегавшей на запад, появились синие окна.
В ту ночь в Раздани пропал первый ребенок. Но почти никто этого не заметил.
Часть первая. Дочки-матери
Глава 1. Исчезнувшая
Раздань, 23 июня 2017 года, 18:00
“Вот уже пятый месяц орловские следователи разбираются в запутанном деле о загадочных исчезновениях детей, которые продолжаются без малого двадцать лет. Наш корреспондент отправился в небольшой городок Раздань, чтобы понять, что же там происходит”, — слова ведущего с грохотом рассыпАлись по комнате. Отскакивали от пола, ударялись об углы, закатывались под кресла и шкафы. Единственное место, куда они не попадали — это огромные от старости уши полуглухого деда. Дед покряхтывал, похрипывал, почесывал щеки и, кажется, совершенно не понимал, что давно уже ничего не слышит.
— Нет, ты глянь, что творится-то. Это же у нас, на станции. Что там происходит-то? Ничего не пойму,— недовольно проворчал старик и до упора выжал звук на пульте. Увы, не в ту сторону. Телевизор стих. Обезумевший корреспондент безмолвно метался по экрану. Обреченно махал руками, заискивающе улыбался прохожим, совал им в нос большеголовый микрофон. Безрезультатно. Те его толкали, испуганно обходили, малодушно отворачивались. Только местный алкаш Валерка проявил некоторую заинтересованность и захотел пообщаться. Синеватыми пальцами он ухватился за ножку микрофона и со всей дури потянул на себя. Корреспондент упал, упала камера, картинка закрутилась и замерла.
— Нет, ты глянь, что делается-то, — снова подал голос дед. — Ничего не слышу. Скажи мне, что там такое-то?
— Аньку ищут, дед, — прокричала Алиса
— Че?
— Ниче! — огрызнулась девочка, в один прыжок оказалась около старика, развалившегося в кресле (ни дать, ни взять, мешок картошки), и включила звук.
“Полуразрушенные дома, пыльные улицы, на которых стаи голубей мирно соседствуют с бездомными собаками и кошками. Раздань мало чем отличается от других умирающих моногородов, разбросанных по стране. СМИ заговорили об этом месте после того, как 21 июня здесь бесследно исчезла пятнадцатилетняя Аня Ламзина”, — голос диктора звучал бесцветно и уныло — так словно ведущий говорил о потерянном кошельке, украденной сумке или угнанном автомобиле, а не о живой девочке по имени Аня Ламзина, с которой Алиса еще позавчера шаталась по захламленным улицам Раздани. Они тогда много и как-то слишком громко дурачились, записывали на телефон бессмысленные видео и обсуждали, как наденут короткие блестящие юбки, колготки в сеточку и в таком виде заявятся на выпускной к старшеклассникам. Кто бы знал, что практически так все и получится, только ничего хорошего из этого не выйдет.
Теперь взрослые полушепотом обсуждают, что Аня пропала. Испарилась на ровном месте, как за год до нее соседка Соня, а еще раньше девочка из параллельного класса (никто сейчас даже не мог толком вспомнить ее имени). Взрослые предпочитали об этом не говорить. Нервно огрызались на любые детские вопросы. Отводили глаза. Моментально находили неотложные дела и убегали.
— Около двух часов я пошла на работу, и дочь закрыла за мной дверь, — маленькая заплаканная женщина из телевизора говорила безэмоционально. Алиса до крови закусила губу, дед привстал с кресла и приблизил лицо к экрану, — В полночь вернулась со смены, но дома никого не было. Аничкин телефон лежал вот тут, на столе.
Алиса почувствовала, как горло изнутри распирает что-то большое и плотное, мешающее нормально дышать. Она с видимым усилием сглотнула и отвела взгляд от экрана. Телевизор продолжал надрываться:
— В Раздань приехали волонтеры со всей области и из соседних регионов. В том числе, поисковая бригада из Москвы. Они прочесали буквально каждый сантиметр заброшенных зданий, пустырей и зеленых насаждений. Поднимали в небо вертолет. Но никаких следов школьницы обнаружить не удалось.
Алиса положила пульт рядом с дедом и вышла из комнаты. Уши заложило, сердце чувствовалось взъерошенным перепуганным воробьем, таким же, как тот, которого они с Анькой во втором классе нашли около подъезда. Они его тогда притащили домой, положили в картонную коробку и пытались накормить. А потом вернулась мать и сильно ругалась: дескать, зоонозных инфекций мне только не хватало. Забрала воробья и больше Алиса его не видела. Сначала надеялась, что мать отнесла птицу в ветклинику, а потом поняла, что та ее, скорее всего, выкинула и несчастный воробей стал законной добычей подвальных кошек или мусорных крыс.
— Дверь плотнее прикрой. Я тут оглохну от дедовского телека, — выглянула из кухни мать. Девочка вздохнула, схватилась за ручку с блестящим пятном посередине и со всей силы хлопнула дверью.
— Я сказала закрыть, а не характер тут показывать, — рассердилась женщина.
Алиса насупилась и настороженно посмотрела на нее.
— Ходишь второй день как мешком ударенная. Смотреть тошно. Доиграешься, кончишь как Анька твоя. Вон вся Раздань ее ищет. А она, небось, где-нибудь по электричкам шляется. Говорила я тебе не общаться с ней. Да разве ты когда меня слушаешь? Мать у тебя глупая, ничегошеньки не понимает. А я так и знала, что она стерва такая сбежит. Как и Сонька из седьмой квартиры. Говорят, что в Москве ее видели, — не унималась мать.
— Что ты такое говоришь? Это все сплетни, — огрызнулась Алиса.
— Сплетни-то сплетни, а дело по Соньке закрыли, говорят, — многозначительно произнесла женщина и повернулась к дочери спиной, давая понять, что разговор окончен.
Та стояла, не шевелясь, сверлила материнскую спину серыми, словно бы с черным гвоздиком посередине, глазами. Злыми и испуганными одновременно.
— Аня не сбежала. Я это точно знаю, — произнесла Алиса, выделяя каждое слово.
— Ну конечно, защищай ее давай, защищай. Только правды это не изменит, — мать обернулась, насмешливо посмотрела на дочь и продолжила. — Бегут девки за лучшей жизнью, видимо. Знаешь, я их даже отчасти понимаю. Уныло у нас тут, скучно. Но и в Москве этой вашей тоже невесело. По мне, так лучше в Раздани честным человеком жить, чем, прости господи, в Москве по электричкам шляться и непонятно с кем якшаться.
Материнские познания в столичной жизни Алису всегда поражали. Она была уверена, что мать дальше Орла никуда никогда не выезжала. Всю жизнь провела в Раздани и, кажется, была вполне довольна этой жизнью. Ходила каждый день на работу, закупалась в продуктовом у станции, записывала бесконечные голосовые своим бесконечно разведенным подругам. Вечерами смотрела телик, злилась на деда, ругалась на дочь. Мать это называла “все как у людей, не лучше и не хуже”. Алисе такая жизнь совершенно не нравилась. Они с Анькой это не раз обсуждали. У них даже был план: сразу как окончат школу, на следующий же день после выпускного, уехать в Москву. Что именно они там будут делать, девочки так и не определились — варианты постоянно менялись. “На месте все решим”, — говорила Анька и добавляла, что у нее там отец и если что, первое время можно будет у него перекантоваться. Такие вот у них были планы, а сейчас это все пошло коту под хвост по одной-единственной причине — Аньке втемяшилось в голову пойти на выпускной к старшеклассникам.
Алиса хорошо помнила ту ночь. Они вышли из дома за несколько минут до грозы. На улице было невыносимо душно и темно. Воздух казался плотным и густым, будто и не воздух это, а тягучее сладковатое желе. Пахло гниющей листвой. По земле стелился странный туман, которому неоткуда было взяться. Влажный липкий воздух пробирал до костей.
Они уже дошли до клуба, где проходил выпускной, когда Алиса спиной ощутила чей-то взгляд — злой и недобрый.
— Пойдём домой. Слышишь? Пойдём уже, — она дернула подругу за рукав.
Та не отреагировала. Она будто не слышала, сосредоточенно шла прямо к клубу, словно кто-то тянул ее за веревочку.
— Анька! Стой! — схватила ее за плечи, но получила резкий толчок в грудь. Остановилась от неожиданности, испуганно уставилась на подругу. Потом собравшись духом, хотя внутри ее колошматило, Алиса подбежала к Ане, обеими руками обхватила ее за талию и потянула на себя. Та остановилась, секунду постояла, не шевелясь, а потом развернулась, страшно так глянула (бездонными и бессмысленными глазами) и уверенно и сильно ударила девочку в живот. Алиса согнулась пополам, задохнулась и от обиды, и от боли одновременно и не удержав равновесия, упала, раздался неприятный хруст. Лежащий рядом телефон отключился. По экрану расползлась уродливая трещина. “От мамы влетит”, — пронеслось в голове.
Она закрыла глаза, досчитала до пяти, встала. Поискала глазами подругу, но той нигде не было. Тьма же наоборот стала ближе и осязаемее. Зашевелилась и задышала, обволокла девочку со всех сторон. Казалось, будто там, внутри этой непроницаемой черноты, кто-то опасный готовился к прыжку. По спине пробежал неприятный холодок, липкий ужас пробрался под толстовку и схватил за горло. Алиса закричала, но вышло только беспомощное “кх”. Ей не хватало воздуха.
Она отступила на шаг, подскользнулась, снова упала в грязь. И тут почувствовала мокрое и холодное прикосновение. Одно, второе, третье. Что-то ползло по руке, обвивалось вокруг лодыжек. Алиса поползла задом, сбрасывая с себя невидимые склизкие жгуты, перевернулась на четвереньки. Увидела валявшийся рядом в луже телефон, схватила его. Одним рывком вскочила на ноги и бросилась прочь. В голове билась только одна мысль: “Бежать!”. Подальше от этого страшного места — липкого тумана и непроглядной тьмы. Она не думала об Ане, она про нее забыла. Внутри Алисиной головы маленькой плотной точкой пульсировал страх. Он не давал думать и решать, он заставлял бежать и не оглядываться.
Лишь оказавшись у своей квартиры, она, тяжело дыша, остановилась. Отперла замок, вошла и, облокотившись спиной о входную дверь, зарыдала. Мамы дома не было, дед спал. Алиса, пошатываясь, дошла до кровати и рухнула на прохладное стеганое покрывало. Сон был глухой, без сновидений.
Только утром она узнала, что Анька так и не вернулась домой. До клуба подруга тоже не дошла — никто ее там не видел. Для взрослых она исчезла прямо из квартиры. Все ее вещи, в том числе, телефон, были на месте, а самой девочки нигде не было.
В тот же день к их пятиэтажке приехало сразу несколько полицейских машин. Люди в форме опрашивали соседей и родителей Ани. С Алисой тоже побеседовали, в присутствии мамы. Она отвечала односложно, опускала глаза, сжимала до хруста пальцы. Про ночь и пугающую ожившую тьму промолчала. Сказала только, что в последний раз видела Аньку днем, в продуктовом. Это не было враньем, это была полуправда. Про телефон тоже не проронила ни слова. Про тот самый телефон с треснутым экраном, который (она поняла это уже дома) был не её.
Глава 2 Потрескавшиеся вещи
Раздань, 25 июня 2017 года, 18:00
Наталья с силой дернула заевшую форточку. Та никак не поддавалась. “Да чтоб тебя, дрянь такая”, — выругалась женщина и снова потянула на себя металлическую ручку. Ничего не поменялось. “Тьфу на тебя”, — Наталья раздраженно села на табуретку и уставилась в окно. Рама была старая, деревянная, многократно крашенная масляной белой краской, которую сначала отец каждое лето покупал в хозяйственном, а теперь, когда отец постарел и окончательно оглох, сама Наталья.
Когда она была еще совсем маленькой девчонкой, ей очень нравилось, как отец приносил металлическую блестящую банку, заливал туда прозрачный остро пахнущий растворитель, затем опускал деревянную тонкую палочку и перемешивал. Потом макал в краску широкую кисть с колючей шерстью на конце и начинал размеренно, даже торжественно водить ею вверх-вниз по раме. И рама к этому моменту уже очищенная от старой прошлогодней краски, преображалась, сияла как новенькая. А по всей квартире разносился приятный кисловато-химический запах. Именно так для Натальи пахли свежесть, чистота и радость. Поэтому когда несколько лет назад Толик предложил поменять старые рамы на пластиковые, она сильно засомневалась. Ходила, думала и сама не могла себе объяснить, почему против замены. Спросила совета у отца (тогда он еще был в силе), тот в резких выражениях запретил им трогать окна и вообще что бы ни было еще в его квартире. А через пару лет прогнал Анатолия, спустив его с лестницы. Толик тогда только криво усмехнулся, отряхнул перепачканные джинсы и навсегда исчез из Натальиной жизни, а заодно и из жизни их общей дочери Алисы.
Отец ей тогда сказал: “Разотри и забудь. Я твоя семья”. И по началу так и было. Они жили втроем, летом красили оконные рамы, зимой чистили в снегу оставшиеся еще от матери ковры. А потом отец резко сдал, оглох, стал обидчивым и слишком навязчивым. Алиса, наоборот, выросла и отдалилась. Начала дерзить по поводу и без. Дня не проходило, чтобы они не поругались. Наталья смотрела на нее и иногда даже не верила, что это та самая маленькая девочка, которая так вкусно пахла молоком и смешно коверкала самые простые слова. Теперь вместе с ней жила неуклюжая, вечно насупленная девица, которая огрызалась на каждое натальино слово. Вот и сейчас, когда сбежала эта ее бедовая подруга Анька, Алиса ее защищала и говорила матери, что ничего та не понимает. А как она может не понимать? Все Наталья понимает, она жизнь прожила, какую-никакую, а прожила. А у этой пигалицы все еще впереди.
Женщина вздохнула, поднялась и снова с силой дернула форточку. Та наконец поддалась и распахнулась. Однако свежее не стало. На улице как и в квартире было душно. Тонко звякнул телефон. Наталья покосилась на экран, это было сообщение от алисиной классной. “Еще чего не хватало, летом со всей этой школьной лабудой связываться”, — недовольно подумала Наталья, но телефон в руки взяла и разблокировала. Учительница писала, что завтра всем детям необходимо быть в школе, потому что “местная полиция и подразделение по делам несовершеннолетних собираются провести профилактическую беседу со старшеклассниками”. Кто не придет, у того могут возникнуть проблемы с переводом в десятый класс, тонко намекнула классная.
Наталья хмыкнула. Проблемы им, конечно, ни к чему. Поэтому она громко позвала: “Алиса”. Никто не отозвался. Она крикнула громче, а потом еще и еще. Никакого отклика. Женщина раздраженно хлопнула ладонью по столу, встала и пошла в комнату.
Дверь была открыта, но телевизор надрывался так, что ничего кроме него невозможно было услышать. Деду этот шум совершенно не мешал. Он громко храпел, развалившись в кресле. Алиса, наоборот, сидела на диване вся какая-то подобранная и прямая, между ладоней мигал экран телефона.
— Ты чего не отвечаешь? Я ору-ору, чуть голос не сорвала, — недовольно сказала Наталья.
— А ты не ори. И голос не сорвешь, — огрызнулась дочь.
— Хватит уже. Надоело, — внезапно устало произнесла мать и добавила, уже более спокойным тоном. — Твоя классная написала. Завтра всех собирают в школе, в двенадцать. Явка обязательна. Я буду на работе. Это под твою ответственность. Не хочу, чтобы она мне потом написывала.
— Хорошо. Приду, — ответила девочка, не глядя на мать. Наталья все еще стояла рядом и молча наблюдала за дочерью.
— Ну чего? — Алиса недовольно подняла глаза.
— Ничего. Просто опять в телефоне сидишь. Мультики эти свои японские смотришь. Ей-богу будто семь лет тебе, а не пятнадцать. Хватит ерундой заниматься. Книжку бы хоть почитала.
— И я ей говорю, чтобы убрала эту шайтан-машину, кх-кх, — внезапно подал голос дед и закашлялся. Никто не заметил, как он проснулся. Дед тем временем продолжил. — Все сидит и пялится, глаза не жалеет. У нас был один такой на работе. Мы на выездах, а он целый день перед компьютером сидит. Я даже завидовал ему. Думал, вот какая чистая работа. И что думаешь? Катаракта у него, ослеп. В больнице…
— Слышали уже эту историю. Не надо, — резко оборвала его Наталья. Она знала, что если этого не сделать, то в сотый раз придется слушать неинтересный рассказ об ослепшем герое труда и о том, как его чуть не оставили “без порток” в областной больнице. Дед вообще любил поговорить о прошлом, настоящее его совершенно не интересовало. Он его попросту не замечал. А если вдруг и замечал, то потому, что оно вызывало в нем какие-то ассоциации с тем временем, когда он был еще молод, полон сил и, кажется, счастлив. Да что говорить, и сама Наталья еще несколько лет назад была намного счастливее, чем сейчас. Когда Алиса только родилась, ей верилось, что все еще впереди, надо совсем немного потерпеть, пожаться в этой маленькой двушке у станции и жизнь ее вознаградит и все у нее будет. Толик тогда казался надежным и перспективным, ездил на вахты на севера и зарабатывал очень даже прилично по разданьским меркам. Кто ж знал, что он настолько не поладит с отцом.
Наталья тряхнула головой, отгоняя от себя неприятные мысли, потом цепко глянула на дочь, требовательно протянула руку ладонью вверх:
— Давай сюда.
— Что давать?
— Телефон давай. Дед прав, вредно это.
Наталья не знала, что на нее нашло. Вообще она никогда особо не контролировала дочь, время в соцсетях не ограничивала и что там Алиса делает в интернете, говоря откровенно, ее не сильно интересовало. Ей куда важнее было, чтобы девочка нормально ела, хорошо выглядела и при случае могла вытащить из рюкзака новенький блестящий мобильник. Чтобы все соседи видели и завидовали и чтобы Толик понял, что не пропала она без него, смогла нормально дочь обеспечить. На остальное сил натальиных уже не хватало. А тут она вдруг решила проявить свой родительский авторитет, а то чего доброго спишется сейчас Алиса с этой стервозиной Анькой и убежит вслед за ней. Да и отец пусть видит, что она умеет воспитывать дочь, что бы он там раньше не говорил. Знает, когда ее надо приласкать, а когда и кнут достать. Хотя что он видит — давно уже стал тенью себя прежнего.
— Ну все, все. Убрала, — дочь попыталась пойти на попятную. Но Наталья уже вошла в раж:
— Я сказала, телефон дала.
Алиса быстро-быстро замотала головой и как будто затряслась вся. Спрыгнула с дивана, отскочила в сторону и сунула руку с телефоном за спину.
— Давай сюда, я сказала, — Наталья подошла вплотную к дочери, схватила ее за руку и попыталась выхватить мобильник. Девочка ловким движением переложила (практически перекинула) его во вторую руку и задрала ее над головой. Наталье пришлось встать на цыпочки, чтобы дотянуться до вытянутой вверх алисиной руки. Она сильно стиснула ее запястье, а другой свободной рукой стала выцарапывать телефон из крепко сжатого кулака. Алисины пальцы побелели, но не поддавались как давешняя форточка. Гнев ударил в голову и Наталья со всей силы влепила дочери пощечину. Та схватилась рукой за щеку и зарыдала. Телефон упал на пол.
Женщина зло зыркнула на Алису, нагнулась, подняла мобильник. Девочка, держась ладонью за багровое пятно на лице, тихо поскуливала. Постепенно дыхание ее делалось все более рваным и прерывистым и Наталья внезапно осознала, что дочь на грани истерики.
— Ну что ты за дура!, — откуда-то сбоку прохрипел дед. — До чего ребенка довела, кх-кх. Не видишь что ли?
— Без тебя разберусь, — процедила мать сквозь зубы.
— Дался тебе этот телефон, — дед прошаркал к Алисе и попытался обнять ее. Девочка сначала отталкивала старика, а потом сдалась и, уперев мокрый нос в дедово плечо, зарыдала в голос.
Наталья совершенно не понимала, что происходит. Она никак не ожидала, что дочь так яростно кинется на защиту своей железяки. Словно это была вещь, от которой как-то зависела вся ее жизнь, не меньше. Она удивленно посмотрела на темно-синий кирпич, приятно обжигающий руку, и вдруг заметила паутинообразную трещину, которая проходила через экран.
— Это что такое? — Наталья сама испугалась своего голоса. Он был страшен. В нем смешались злость от алисиной неаккуратности, отчаяние от собственной беспомощности и неспособности купить прямо сейчас новый телефон, а еще через эти громогласные звуки прорывался стыд перед соседями, которые не преминут ехидно заметить, что у Наташки-то дочка со старым раздолбанным мобильником ходит.
— Это не я, не я, — Алиса тряслась и всхлипывала.
— Ну, ну, — дед поглаживал внучку по спине. — Что ты на нее набросилась, это же только вещь. Кх-кх.
— Только вещь?! — глаза Натальи потемнели. Она задыхалась от нахлынувшей на нее ярости. — Да она хоть копейку заработала, чтобы так телефонами разбрасываться! Только вещь! Кто бы говорил! Сидите оба у меня на шее. Я горбачусь, горбачусь, вкалываю как лошадь. Да кто бы оценил! Только вещь!
— Да не мой это, не мой! — истерично выкрикнула Алиса. — Мой целый. Я с ним аккуратно. Я знаю, что он дорогой. Он вон там на столе. Ну посмотри.
Мать проследила глазами за дочкиным пальцем и увидела на столе ее темно-синий слегка поблескивающий в лучах заходящего солнца телефон. Хмыкнула, собрала губы в горсть, а потом спросила:
— А этот чей тогда?
— Анькин.
— Невозможно. За дуру меня держишь? — Наталья нахмурилась и даже как будто с угрозой наклонилась к дочкиному лицу. Ну что она идиотка какая, что ли? Вчера по телевизору так и сказали: телефон эта сбежавшая деваха оставила дома. В то, что у алисиной подружки может быть два мобильника, женщина ни за что не поверила бы. Она прекрасно знала, как эта семья живет. Как ее мать Ленка тянет на себе дочку и престарелую мать и еще все время собачится со своим бывшим. Неоткуда там взяться лишним деньгам.
— Это, правда, Анькин, — проскулила Алиса. Пятно на ее лице тем временем видоизменилось и на щеке отчетливо выделялись четыре красноватых полоски, расположенных близко друг от друга — впечатавшаяся натальина ладонь.
— Откуда он у тебя? — мать выжидательно сощурилась. Даже подалась немного вперед, словно боясь пропустить внезапное безотчетное движение, которое бы подтвердило все, что она уже сто раз передумала.
— Анька мне его отдала перед тем, как исчезнуть. Сказала: пусть он у тебя пока полежит. Ну я и взяла, — сбивчиво проговорила дочь.
— И? Как честная подруга ты сразу в него залезла? — Наталья хмыкнула. Честно говоря, она и сама бы поступила точно также. Но прямо признаваться в этом дочери не желала. — Нашла там что интересное?
Девочка опустила голову. Несколько раз судорожно вздохнула. И наконец будто бы собрав последние силы, быстро выпалила:
— Там переписка. С каким-то мужиком. Он Аньке такое говорил. Мама, мне страшно.
Глава 3 Старая фотография
Раздань, 26 июня 2017 года, 12:00
В актовом зале школы стояла невыносимая духота. Все окна были открыты настежь, но это совершенно не помогало. На улице и в помещении царил абсолютный штиль. Пахло пылью, дешевыми духами и острым юношеским потом. Подростки шумно ерзали на неудобных креслах, зевали, перешептывались. Проникающие с улицы лучи высвечивали беспорядочно кружащиеся в воздухе пылинки. Находиться в помещении было невыносимо.
Унылая будто подцепленная за макушку и вытянутая вверх завуч Ирина Александровна обмахивалась самодельным веером, сделанным из какого-то документа размером А4. Рядом с ней за длинным, установленным на сцене столом располагался низенький и плотненький директор Семен Борисович, чье тело было настолько безразмерным, что брюки на нем едва удерживались подтяжками. Еще чуть поодаль на сцене стоял мужчина среднего роста и вещал старшеклассникам о “правилах личной базовой безопасности”. Так он сам определил тему своего выступления. Сказать что-то определенное об этом мужчине было сложно. Телосложения он был обычного, с пушистыми и бесплотными волосами, растущими по бокам от блестящей гладкой лысины, которая помещалась на самом кончике его головы. Бесцветные глаза его были настолько глубоко посажены, что иногда, особенно ребятам на задних рядах, казалось будто и глаз у него вовсе нет. Словно смотрит этот незапоминающийся человек в зал пустыми глазницами и выискивает очередную жертву. Одним словом, мужчина среднего роста производил одновременно комичное и пугающее впечатление. И это впечатление отпечатывалось в памяти всех когда-либо встречавшихся с ним людей намного прочнее, чем сама его наружность.
Алиса безликого мужчину совершенно не слушала. Была занята собственными невеселыми мыслями. Переваривала их и снова выташнивала и никак не могла отделаться от вины, разъедающей внутренности. Как ни верти, а она бросила Аньку одну посреди сгущающейся тьмы и непроницаемого тумана. Испугалась какого-то взгляда, каких-то призраков. Как маленькая, ей-богу. А ничего потустороннего, как оказалось, и вовсе не было. Да, там в тумане, скорее всего, прятался дикий зверь. Но зверь из плоти и крови и даже вполне человеческой наружности. С двумя ногами, двумя руками, невысокого роста, с рыжей жиденькой бородкой и большими темными глазками, кончики которых чуть устремлялись вниз. По крайней мере, так он выглядел на аватарке в анькином телефоне. С первого взгляда так и не поймешь, что задумал недоброе. А он задумал, Алиса в этом не сомневалась. И доказательством тому была его переписка с Анькой.
На самом деле девочка понимала, что не должна была ее читать, что это некрасиво и неправильно и друзья так друг с другом не поступают. Но подруга была неизвестно где, а ее мобильник вот тут рядышком. Манил своим треснувшим экраном и обещал успокоение. Вдруг она оставила там какие-нибудь заметки или сообщения. Поэтому Алиса после непродолжительного размышления решила телефон разблокировать. Сделать это особого труда не составило — у подруг был один пароль на двоих. Открывшаяся ее взору переписка обдала замогильным холодом. В каждом предложении, слове, да что там — в каждой букве, напечатанной рыжебородым, девочке чудились двусмысленность и опасность. Будто бы все его фразы имели второе дно и единственная цель, которую он преследовал — обмануть, заманить, схватить. Алиса читала, ужасалась, замирала, холодела, но оторваться от экрана не могла.
В последнем сообщении, полученном утром 20 июня, незнакомец писал: “Завтра буду в Раздани. Встретимся в девять у клуба. Пока никому не говори” и поставил сразу три скобочки.
Алиса, прочитав это, резко как-то подобралась, выпрямилась и будто бы окаменела. Но только снаружи, внутри она судорожно пыталась сообразить, что же ей теперь делать. Бежать к матери и рассказать ей все, как было на самом деле, или выкинуть этот телефон к чертям и продолжать делать вид, что она ничего не знает. Второй вариант ей больше нравился, но он не оставлял Аньке ни одного шанса вернуться домой.
За этими размышлениями Алису застала мать и сразу без подготовки начала катить на нее бочку. Девочка даже не поняла, чего она так на нее взъелась. Обычно родительница ограничивалась простыми вопросами: “Поела? Посуду помыла? Уроки сделала?” и, услышав “да”, отставала и уходила заниматься собственными делами. Тут же она вдруг озверела и повела себя как суровая надзирательница. Начала кричать, пыталась отобрать мобильник, а потом так вообще по лицу ее ударила. Этого она ей, конечно, не простит. Девочке казалось, что она до сих пор ощущает на щеке обжигающее и резкое прикосновение материнской ладони. Хотя потом мать пожалела о своей горячности, что было заметно и по ее словам, и по мягкому тону, и по тому как она неуклюже и будто бы виновато пыталась приобнять дочь, когда та ей рассказывала про анькину переписку, взрослого мужика и собственные страхи. О том, откуда у нее телефон, Алиса, конечно же, соврала — не хотела усугублять ситуацию.
Сообщения из анькиного мобильника не произвели на мать должного впечатления. Женщина только и сказала: “Ну точно сбежала. Видишь, и хахаль у нее был. Как я и говорила, за лучшей жизнью отправилась. Но вот что нам теперь с этим телефоном делать-то?” и мать испуганно посмотрела на деда, на старую развалину деда, который только и делал, что целыми днями смотрел телик да вспоминал о делах своей славной молодости. Старик под ее взглядом несколько приосанился и его глаза на мгновение приобрели странное цепкое выражение, которое бывает у хищных кошек, высчитывающих траекторию финального прыжка. Но только на мгновение. Уже через минуту они снова наполнились туманом и он пробормотал, грозя матери пальцем: “Помалкивай. И все тут. Помалкивай. Не нашего ума это дело. А от телефона надо избавиться”.
Мать неожиданно согласилась с дедом, забрала у Алисы мобильник с треснувшим экраном и вышла из комнаты. Девочка в этот момент почему-то вдруг вспомнила того самого воробья, которого они с Анькой спасали во втором классе и которого мать так же аккуратно и настороженно уносила прочь как теперь последнюю память об Аньке. Алиса лишилась единственного осязаемого предмета, связывающего ее с подругой, а ту с миром живых. Последнее напоминание о том, что, возможно, Анька жива, сидит сейчас где-то рядом с этим неизвестным номером из телефона и не факт, что ей это нравится.
Алиса же осталась совершенно одна. Перебирала в уме неприятные воспоминания, мучилась от собственной трусости и никому не хотела говорить правду. Да что там правду, она даже просто разговаривать ни с кем не хотела. Собираясь сегодня в школу, не ответила ни на одно сообщение от одноклассниц и все звонки проигнорировала. Шла по улице с каменным лицом, ни с кем не здороваясь. Только один раз, проходя мимо соседки бабы Раи, вздрогнула от ее ворчания: “Тоже мне королева. Мать гнилая была, да и дочь такая же выросла”. Но девочка не обернулась на злые слова.
Она уговаривала себя, что все это уже не важно, что главное дойти до школы, высидеть там необходимые минуты, может, и часы, а потом… А что потом, она не знала. Вообще не представляла, что ей делать и как дальше жить. В то, что Анька пропала или вляпалась в серьезную передрягу, в Раздани не верил никто — ни взрослые, ни подростки. Все думали, что она сбежала в Москву за лучшей жизнью, а Алиса, как ближайшая подруга, ее покрывает и косит под дурочку — якобы ничего не видела, ничего не слышала, ничего не скажет. Никто ей больше не верил и все перешептывались у нее за спиной.
Алиса вздохнула и исподлобья глянула на сцену.
— На днях пропала Аня Ламзина. Ваша одноклассница, подруга, для кого просто знакомая, — надрывался на сцене блеклый мужчина среднего роста. Слушать его было невообразимо скучно. — Поэтому я настойчиво прошу: если кто-то что-то где-то видел, слышал, скажите взрослым. Мне там, Ирине Александровне, — он повернулся к завучу. Та в ответ сдержанно улыбнулась. — Можно сразу к Семен Борисычу пойти. Он лицо, ответственное, облеченное властью. Знает, что делать. Двадцать лет директором работает.
На этих словах Семен Борисович побагровел, закашлялся и сделал очень серьезное и важное лицо. Блеклый выдержал театральную паузу и снова заговорил заунывным голосом:
— Итак, запоминаем. Вечером одни не ходим. По заброшкам не лазаем. Незнакомцам не помогаем. Ни котят, ни кроликов смотреть в машину ни к кому не идем.
В зале послышались смешки и хмыканья.
— Не смешно, между прочим. Эти правила написаны кровью. Они могут спасти вам жизнь. На этом все.
Человек среднего роста уселся на свое место, закинул ногу на ногу и стал внимательно изучать сидящих перед ним детей. Мальчики его особо не интересовали, а вот девочки очень даже. Он их спокойно и как-то холодно рассматривал, скользил по лицам задумчивым ледяным взглядом — будто каталогизировал, вносил каждую в свою воображаемую ведомость и ставил рядом галочку. В зале повисла напряженная тишина.
— Ребята, скажем спасибо Владимиру Ивановичу за то, что нашел время, пришел, все рассказал, — Ирина Александровна спешила закончить собрание. — Если есть какие-то вопросы, задавайте.
— А можно нам уже идти? — выкрикнул высокий патлатый мальчишка с заднего ряда.
— Степанцов, тебе бы только развлекаться. Сиди уже, — недовольно проговорила завуч. — Так, вопросов нет. Ну хорошо. Тогда я отпускаю ребят? — она повернулась к неопределенному мужчине. Он едва заметно кивнул.
— Хорошо. Ребята, все свободны, — женщина махнула рукой в сторону двери.
Школьники повскакивали со своих мест, потянулись к выходу. Застучали откидные сиденья, послышались смешки, междометья и переругивания. Алиса тоже поднялась. Внезапно ей на плечо легла тяжелая и влажная ладонь. Это был Анискин, неприятный человек пятнадцати лет, никогда не упускавший случая сказать что-нибудь тошнотворное и колкое. Он был худ, долговяз и невероятно противен — начиная от грязных некогда белых кроссовок и заканчивая сальными мышиного цвета волосами. Но самое отвратительное — он постоянно упивался чужими унижениями и обидами. Бывает, кинет в воздух какое-нибудь замечание и одна половина класса ошеломленно замирает, а вторая заходится в животном гоготе. И только жертва сидит ни жива, ни мертва и хочет провалиться сквозь землю.
— Ну что Лаптева, где Ламзина? По каким заброшкам лазает? — Анискин улыбнулся так приторно-сладко, что девочку едва не вывернуло от его слов. Довольный, что задел за живое, откинул назад голову и громко и противно загоготал.
— Заткнись ты, дебила кусок, — процедила Алиса сквозь зубы и замахнулась. Анискин перехватил ее руку, больно сжал и со скользкой ухмылочкой, которая истончила его и без того тонкие губы, аккуратно опустил ее. Смотрел на нее довольный, будто спрашивая: “Ну что ты мне сделаешь?”.
— Отцепись от нее, Длинный. Далась она тебе, — проходящий мимо невысокий и жилистый пацан толкнул Анискина локтем в бок. Тот усмехнулся, но так просто отпускать свою жертву не желал.
— Говорят, ее на станции видели. С каким-то мужиком старым. Она его вот так обделывала, — Анискин вытянул губы и зачмокал. — Может, знаешь этого мужика, Лаптева? Может, он у вас один на двоих?
Алиса насупилась, сжала губы. Жилистый посмотрел на нее, как показалось, с состраданием.
— Слушай, ну хватит, не смешно, — он вплотную подошел к Анискину и, задрав голову, угрожающе уставился на него.
Тот скривился, погладил длинными узловатыми пальцами подбородок, потом потер кончик носа. И решив что-то окончательно в своей голове, примирительно развел руками:
— Только потому, что ты просишь, братан.
Шутовски согнулся, вытянув одну ногу вперед и сделав рукой странной круговое движение, Анискин направился к выходу из актового зала.
— Я ни о чем тебя не просил, — выкрикнул ему в спину жилистый. И повернувшись к Алисе, вздохнул:
— Не обращай внимания. Он придурок.
Они немного помолчали.
— Ты ведь с Анькой Ламзиной дружила? Так? — спросил, прищурив немного раскосые глаза.
— Дружила, — Алиса была немногословна. Она хотела как можно быстрее уйти из этого душного зала, спрятаться от многочисленных любопытных глаз, которые (она это чувствовала) пялились на нее со всех сторон.
— Не думаю, что она сбежала. С ней случилось что-то нехорошее. Ведь так? — смотрел внимательно, долго не отводил взгляд, будто в душу заглядывал.
— Я не знаю. Откуда мне знать? — Алиса совсем не хотела продолжать этот разговор. И развернувшись, попыталась уйти. Жилистый схватил ее за рукав:
— А я знаю. Моя …. — договорить он не успел. В него врезался неопределенный мужчина, только что читавший со сцены лекцию. Папка, которую он держал в руках, с легким аханьем ударилась о пол, из нее выпало несколько листов. Он стал спешно собирать их обратно, зажав между плечом и ухом мобильный. Говорил он отрывисто и нервно, выплевывая слова сквозь тонкие губы. “Да, понял. Выезжаю”, — услышала Алиса и с интересом уставилась на безликого мужчину. Тот же схватив собранные документы, практически побежал к выходу.
На полу между Алисой и жилистым лежал небольшой пожелтевший листок. Парень поднял его и, вздернув руку, закричал в спину неопределенному:
— Подождите, — но тот уже скрылся за дверями актового зала. Подростки посмотрели на плотный листок бумаги. На нем простым карандашом наискосок было написано “Участники районной олимпиады по истории. Раздань, 1998 год”. Жилистый перевернул его. Это была фотография. Старая черно-белая фотография, с которой на ребят смотрела пропавшая Анька Ламзина.
Глава 4. Отражения и тени
Раздань, 26 июня 2017 года, 13:30
У Аньки Ламзиной были короткие синие волосы и большие темные глаза. За волосы она постоянно получала внушения от взрослых — матери, соседей, учителей. Но Анька на это плевала, потому что она была смелая, уверенная в себе и если что за словом в карман не лезла.
Алиса ею по-настоящему восхищалась, настолько, что однажды тоже решила выкрасить волосы в синий цвет. Это было прошлым летом. Анька ее сначала отговаривала, а потом махнула рукой, дескать, давай. Они тогда пошли на площадь перед станцией, где к роскошной, но потрепанной стене мэрии, жалось маленькое здание, отделанное дешевыми пластиковыми панелями. За стеклянной дверью ютились сразу два помещения — парикмахерская, пафосно названная салоном красоты, и хозяйственный магазин. Первая пахла свежей розовой водой, персиковым шампунем и нафталиново-сладкой пудрой для тела. Второй — бытовой химией, лаковыми красками и растворителем. Перед тем, как выбрать правильную дверь, Алиса зажмурилась от удовольствия. Вспомнила, как раньше дед с матерью красили оконные рамы. Шутили и смеялись, а после, когда из квартиры выветривался островато-горький запах, садились пить чай. Но вот уже второе лето окна перестали приводить в порядок. Дед погряз в телевизоре, а матери просто было не до того.
В парикмахерской девчонок встретила насмешливая и говорливая Зойка. Она только пару лет как окончила школу, но никуда не поступила и потому подрабатывала в местной парикмахерской. Стригла, красила, делала праздничные укладки. Не то чтобы у Зойки был выбор или особенный талант к этому делу. Просто ее мать занималась чужими волосами почти всю свою жизнь и другой более подходящей профессии для своей дочери не представляла. Тем более, училась Зойка посредственно, зато пальцы у нее были ловкие и аккуратные.
Выслушав просьбу (в основном, говорила Анька, а Алиса только смущенно поддакивала), Зойка расхохоталась:
— Так вы ж одинаковыми станете? И так похожи друг на друга будто родственники. Но это будет забавно.
И действительно вышло забавно. Алиса с Анькой стали почти неотличимы. После зойкиного колдовства и смешения всевозможных кремов и красок, из зеркала на Алису глядела вторая Анька. Единственное, что глаза были серые, да черты лица не такие заостренные. “Смотрите, сами друг друга не перепутайте”, — пошутила Зойка на прощание, пряча в карман фартука мятые банкноты.
Из парикмахерской девчонки вышли словно две тени одного человека. Похожие майки, одинаковые синие челки. Уже на подходе к дому встретился первый одураченный — анькина бабка. Она сидела на лавочке у подъезда и окликнула Алису анькиным именем. Поняв, в чем дело, она громко чертыхнулась и начала ругаться, дескать, что за ерунда, опасно иметь одно лицо на двоих. Подростки в ответ расхохотались. Им казалось, что все это забавная игра. Не более того.
Как ни странно, мать Алису не отругала за такую резкую перемену. Сказала: “Ничего так. Но если в школе будут проблемы из-за волос, я тебя наголо побрею”. В школе особых вопросов к новому имиджу тоже не возникло. Учителя, конечно, в первое время путали подружек, но быстро разобрались, в чем дело. Анька и Алиса были слишком разными по характеру — одна бойкая и зубастая, другая — боязливая и ведомая. В их паре всегда все решала Анька — куда идти, с кем дружить, где тусоваться. Алиса привыкла к тому, что ей ничего особо и выдумывать не надо, Анька всегда все вообразит и придумает за двоих.
“Не подруга, а тень”, — подумала Алиса, глядя на небольшое старое фото в руках жилистого. Со снимка, сделанного в далеком 1998 году, ей улыбалась то ли Аня, то ли она сама, то ли та, что была их отражением за четыре года до их рождения.
— Девушка, третья слева на Аньку похожа. Тебе не кажется? — парень пальцем будто бы подпирал голову неизвестной с фотографии.
— Угу, — только и смогла выдавить из себя Алиса.
— А вот эта, — палец переместился в правый угол изображения — похожа на мою сестру.
— Покажи ей.
— Не могу. Она пропала. Десять лет назад. Тоже все думают, что сбежала.
Алиса оцепенела. Она не могла вспомнить, чтобы до соседской девочки Софьи и Аньки в Раздани кто-то исчезал. Силилась представить милицию, волонтеров, разговоры взрослых с подростками, и не могла. В памяти смутно всплывали какие-то обрывки фраз, тихие перешептывания и постоянные сетования матери на то, что разданьские девчонки бегут за лучшей жизнью в Москву, будто медом им там намазано.
Жилистый заметил растерянность на алисином лице и горько усмехнулся:
— Ты не помнишь, верно? Да и откуда? Сколько тебе тогда было? Пять-шесть? Как мне, скорее всего. А Арине только пятнадцать исполнилось, в мае.
Жилистый помолчал. Было видно, с каким усилием он подбирал слова:
— Родители в тот день в гости слиняли. Меня на Арину оставили. Сначала все было норм. Я мультики смотрел, она с кем-то по телефону разговаривала. Я уже засыпал, когда она вдруг резко встала, начала обуваться и говорит мне, что в клуб ей надо, чтобы я дома ее ждал. Но я тогда боялся один оставаться. Мне бабайки по углам мерещились. Я за ней выскочил. И почти до самого клуба за ней бежал. В ту ночь еще погода такая была — темнота, туман странный, промозгло и вроде как душно одновременно.
Алиса слушала и не верила, жилистый описывал все то, что пережила она сама несколько дней назад. И грозу, и темному, и странный туман. И даже ощущение, будто из непроглядной тьмы кто-то смотрит на тебя и хочет напасть. Состояние своей сестры он описывал так, будто видел Аньку в ту ужасную ночь. Совпадения были ужасающе точными.
— Мне даже в какой-то момент показалось, что тьма вокруг меня дышит. Я от страха поскользнулся, упал. Помню, сижу в грязи, рыдаю. А Арины рядом нет. Она меня даже не слышала. Зашла в эту тьму. И все.
Повисла почти осязаемая тишина. Алиса вздрогнула и тихо, почти шепотом, выдохнула:
— С Анькой также было. Я была с ней в ту ночь. Но я думаю, что это не тьма, и не призраки. Думаю, что человек виноват.
Жилистый прищурился.
— Мне Анька телефон свой оставила. Там переписка с мужиком. Он мог ее похитить. У него она.
— Думаешь, она жива?
— Надеюсь, — Алиса закрыла глаза и впилась больно ногтями в себе в запястье.
— Где телефон сейчас?
— Мать его забрала. Но он дома где-то, я уверена.
Жилистый нахмурился. В глубине души Алиса почувствовала облегчение. Наконец она хоть кому-то рассказала все, что так мучило ее в последние дни. И главное, что этот кто-то верил ей и понимал. Она снова ощутила рядом человека, на которого можно положиться и который мог бы решать, куда им идти и что делать.
— Я поищу телефон, — внезапно предложила она.
— Я тебя около дома подожду, — согласился парень. —Ты живешь в крайней пятиэтажке?