Вы читаете книгу «Семеро с ложкой» онлайн
Глава 1. В ожидании бури
Снег валил уже третьи сутки так, будто кто-то на небесах решил стереть с лица земли само понятие о дорогах и цивилизации, без надежды на то, что этот бесконечный, монотонный, гипнотический танец снежинок когда-нибудь прекратится. Частный детектив Инга Ярцева сидела на заднем сиденье видавшего виды «УАЗа», который заросший густой чёрной бородой и усами водитель дядя Миша ласково называл «буханочка» — пусть и старая, но надёжная машина, которая служит верой и правдой.
Инга смотрела на чёрный лес, мелькающий за запотевшим окном. Кругом стояли вековые сосны и ели, укутанные в снежные саваны. Она машинально провела пальцем по стеклу, стирая наледь. Под ногтем осталась тонкая ледяная стружка — холодная, острая, как битое стекло. Инга прижалась лицом к образовавшемуся «глазку» и попыталась разглядеть хоть что-то в этой безмолвной пустыне. Ничего — только снег и стволы, чёрные на белом, и тишина.
«Как я здесь оказалась?» — в тысячный раз спросила себя Инга. Ответа не было. Вернее, ответ был — но он не укладывался в привычную логику, к которой она привыкла за годы работы. Логика требовала причин и следствий, фактов и улик, мотивов и алиби. А здесь — только одна телеграмма, полученная три дня назад. Одно слово, напечатанное на бланке: «Приезжай. Срочно. Степан».
Ни объяснений. Ни просьб. Ни намёка на то, зачем она понадобилась человеку, которого видела всего дважды в жизни.
Накануне Инга отложила дело о пропавшем ожерелье графини Строгановой, отменила встречу с осведомителем, который копал информацию по делу о подделке антиквариата, и вообще забросила всё. Всё, что имело смысл в её обычной, размеренной, привычной жизни. Ради чего? Ради странного приглашения от дальнего родственника, чьё лицо она помнила смутно, а голос — и вовсе не помнила вовсе.
«Ты сошла с ума», — сказала она себе тогда, перед отъездом. — «Ты окончательно и бесповоротно сошла с ума». Но ноги уже несли её к двери. А руки — собирали чемодан, потому что было в той телеграмме что-то такое, чему она не могла противиться — то самое чутьё, которое не раз спасало ей жизнь и которое она научилась слушать, даже когда оно противоречило здравому смыслу. Чутьё говорило: «поезжай», и она поехала.
— Скоро, барышня, — проскрипел дядя Миша, выворачивая баранку. Его руки, крупные, с набухшими венами, лежали на руле с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, всю жизнь проведших на этих дорогах. — Там, за поворотом, его хоромы. Степан Палыч, он с размахом живет.
— С размахом? — переспросила Инга, всматриваясь в снежную пелену. — Я думала, он просто одинокий старик, живущий тихо и скромно…
Дядя Миша хмыкнул так, как хмыкают люди, знающие о жизни больше, чем говорят. Почесал щетинистый подбородок — жест старый, привычный, доведённый до автоматизма, — и ответил, не оборачиваясь:
— Для нас он Палыч. Для вас, может, и родственник, а для нас — хозяин. — Пауза. В машине стало тихо — тише, чем снаружи, потому что снаружи выла метель, а внутри только скрипели рессоры да слышались редкие вздохи водителя. — Только ты там будь поосторожнее. Родня у него… своеобразная. В прошлый раз, когда они съезжались, стекла в оранжерее выбили.
Инга не ответила. Она достала из кармана пальто пожелтевшую фотографию. Края её обтрепались, уголок надорван — видимо, много лет назад кто-то неаккуратно вырвал снимок из альбома. На фотографии мама — молодая, смеющаяся, с запрокинутой головой и раскинутыми руками, обнимающими весь мир. Рядом с ней стоял мужчина, очень похожий на Степана, но с другими глазами. Не с цепкими, ястребиными, а мягкими, почти печальными. Тот же разрез, тот же цвет, но выражение — иное.
«Другой человек», — подумала Инга. — «Или тот же, но до того, как жизнь его сломала?»
Она не знала. И, возможно, никогда не узнает. Фотографию прислал Степан вместе с телеграммой. Без объяснений, без сопроводительных записок. Просто — старый снимок в конверте. Инга долго рассматривала его, пытаясь понять, что он хочет ей сказать. «Посмотри, откуда ты родом? Посмотри, кем была твоя мама? Или — посмотри, кем был я?»
Она спрятала фотографию обратно в карман.
— Что за компанию я вскоре пополню? — спросила она вслух, но не дядю Мишу, а себя. — Семью или сборище стервятников?
Дядя Миша не ответил. Только усмехнулся уголком рта. Машина насилу выползла из леса. «Насилу» — потому что колёса то и дело пробуксовывали, мотор надрывно рычал, а дядя Миша матерился — негромко, но с таким чувством, что каждое слово казалось высеченным из гранита. И когда «буханка», сделав последнее усилие, вырвалась из снежного плена на открытое пространство, Инга невольно замерла: особняк стоял перед ней.
Назвать его просто «домом» не поворачивался язык. Не поворачивался даже у неё — человека, который видел особняки, пахнущие кровью, замки с привидениями и виллы, где стены помнят чужие крики. Это сооружение было иным. Оно не просило восхищения — оно требовало его. Оно не вписывалось в пейзаж — оно царило над ним.
Тёмный кирпич, кованое железо, стиль северного модерна — тяжёлый, угловатый, с налётом средневековой мрачности. Два этажа, остроконечные крыши с башенками, высокие стрельчатые окна, больше похожие на бойницы, чем на источники света. Снежные шапки на башенках напоминали белые ночные колпаки — нелепые, почти комичные, но от этого ещё более жуткие, потому что они придавали дому сходство со спящим великаном, которого лучше не будить, потому что неизвестно, что он сделает, проснувшись.
Вокруг высились вековые сосны. Их лапы гнулись под тяжестью снега — низко, почти до земли, и казалось, что деревья кланяются особняку. Кланяются и замирают в этом поклоне, не смея выпрямиться. Особняк не стоял среди них — он вырос из недр земли, как часть этого лесного пейзажа.
«Красиво», — подумала Инга. — «И мрачновато…»
«Буханка» остановилась перед массивными дубовыми воротами. Инга расплатилась — не глядя, сунув дяде Мише несколько купюр, вылезла под снег и, схватив чемодан, направилась к крыльцу. Ветер тут же бросил ей в лицо пригоршню колючих снежинок — маленьких, острых, как тысячи иголок. Она на миг зажмурилась, чувствуя, как холод пробирается под воротник пальто, заползает за шиворот, добирается до позвоночника.
«Здесь холодно даже внутри», — подумала она. — «И я не о погоде…»
Дверь открылась прежде, чем она успела постучать. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти пяти. Седую бороду клинышком он носил с той тщательностью, которая выдаёт человека, привыкшего к дисциплине — либо военной, либо собственной, внутренней. Глаза — цепкие, как у ястреба, — впились в Ингу мгновенно, ощупали с ног до головы, оценили, классифицировали и, видимо, одобрили. Одет он был в дорогой, но старомодный охотничий костюм, из-под воротника которого виднелся шёлковый платок — тёмно-бордовый, с едва заметной вышивкой.
Степан Бражник, собственной персоной — её троюродный дядя. Богатый, эксцентричный и, по слухам, слегка тронувшийся после смерти жены. Он жил отшельником в этом особняке, выстроенном по собственному проекту в богом забытой глуши Тверской области. И вдруг — телеграммы всем. Одно слово: «Приезжайте».
«Зачем?» — спросила себя Инга в сотый раз. Степан ответил раньше, чем она успела открыть рот.
— Инга, — произнёс он голосом, не терпящим возражений. Голос был низким, грудным, с хрипотцой — такой бывает у людей, которые много курили, а потом бросили, но лёгкие так и не восстановились. — Добралась таки, отлично, ты последняя.
— Здравствуйте, Степан… — начала она, но он уже схватил её за локоть.
Схватил крепко — пальцы впились в руку выше локтя, там, где кожа особенно чувствительна. И втянул внутрь — резко, нетерпеливо, точно боялся, что её тоже унесёт буран. Или что она сама раздумает входить и уедет обратно.
«Поздно», — подумала Инга, переступая порог. — «Я уже здесь».
Холодный воздух остался снаружи. Внутри оказалось вполне тепло. Не уютно — тепло, как в оранжерее или больничной палате. Такое тепло, которое не согревает душу, а только поддерживает тело в рабочем состоянии.
Инга оказалась в большом холле, занимавшем почти половину первого этажа. Здесь было темно, но не мрачно. Мрак бывает разным: есть мрак, в котором хочется сжаться в комок и замереть, а есть мрак, который убаюкивает, обещает покой и забвение. Здесь был третий, самый опасный вид мрака: тот, в котором ты не видишь угрозы, но чувствуешь её каждой клеткой.
Полы из тёмного дуба, отполированные до зеркального блеска, отражали пламя камина, который пылал в дальней стене. Отражение получалось искажённым, зыбким — огонь плясал на тёмной поверхности, превращаясь в причудливые тени. Инга на секунду поймала себя на мысли, что смотрит и не на пол вовсе, а на чёрную воду, в которой горят странные негасимые костры.
«Хватит», — одёрнула она себя. — «Ты не в готическом романе, а в доме. Обычном, хоть и богатом, доме».
В центре холла висела тяжёлая бронзовая люстра, но её не зажигали, предпочитая уютный полумрак свечей и камина. И в этом был свой смысл — или свой намёк. «Мы не хотим видеть друг друга слишком хорошо», — говорил этот полумрак. — «Мы предпочитаем оставаться в тени, каждый — в своей».
Достаточно сильно пахло деревом — старым, слегка подгнившим, несмотря на уход. И воском — тем самым, которым натирают полы и мебель, чтобы они блестели. И чем-то сладковатым, похожим на ладан.
«Свечи», — поняла Инга. — «Ароматические свечи. Новый год, как-никак».
Запах проникал в ноздри, оседал на языке, вызывая смутную тревогу — ту самую, которая не имеет причин, но от этого становится только сильнее.
— Проходи, раздевайся.
Степан махнул рукой в сторону гардеробной, скрытой за резной ширмой старинной работы — тёмное дерево, инкрустация перламутром, сцены из античных мифов, которые в полумраке казались чем-то неприличным. Инга с трудом отвела взгляд.
— Все уже в столовой, — продолжил Степан, не глядя на неё. — Ждут ужина. И… не жди от них радости.
— Радости? — переспросила Инга, стягивая пальто. — Я и не жду. Но зачем я здесь? Вы не ответили.
Степан обернулся. На секунду — всего на секунду — его лицо исказила гримаса. Не гнева. Не раздражения. Боли. Такой боли, которую человек носит в себе годами, прячет за стальными дверями собственной воли, а потом дверь случайно приоткрывается — и боль выплёскивается наружу, обжигая всё вокруг.
— Узнаешь за обедом, — сказал он тихо. — Поторопись, детка, время не ждёт.
Он развернулся и быстро, с лёгким прихрамыванием, ушёл в коридор, ведущий в правую часть дома. Инга заметила эту хромоту только сейчас. «Старая травма? Или что-то недавнее?»
Она осталась одна. Хотя холл и казался пустым, но она чувствовала — кожей, затылком, тем самым шестым чувством, которое не обманывало никогда, — как дом дышит. Где-то тикали часы и поскрипывали половицы — негромко, осторожно. Тени от камина плясали на стенах, и на мгновение Инге почудилось, что лосиные рога на стене шевелятся — медленно, тягуче, как ветви подводных растений, — превращаясь в руки, тянущиеся к ней.
«Стоп», — приказала она себе. — «Ты не нервничаешь. Ты не боишься. Ты — профессионал».
Её взгляд упал на лестницу. Ведущую на второй этаж. Кованые перила с замысловатым узором из виноградных лоз и гроздьев — чёрные, холодные, покрытые тонким слоем пыли, которую забыли стереть. Наверху темнел длинный коридор, уходящий в бесконечность. Коридор без окон, с несколькими дверями по обе стороны — все закрытые, все одинаковые, все молчаливые.
«Куда они ведут? — подумала Инга. — «В спальни? В кабинеты? В комнаты, о которых ничего не известно?»
Она не знала. Но чувствовала — ответ ей ещё предстоит узнать. И, возможно, пожалеть об этом.
— Инга! Слава богу!
Голос — звонкий, немного истеричный — ударил по ушам, когда она уже собиралась идти в столовую. К ней метнулась высокая женщина лет тридцати, с короткой стрижкой и острыми, как бритва, скулами — Стелла Бражник, родная сестра хозяина дома, значительно моложе брата и почти не похожая на него — настолько, что в их родстве можно и усомниться, если бы не одинаковый разрез глаз и одинаковая манера смотреть исподлобья. На Стелле было ярко-красное платье, полностью диссонирующее с общей атмосферой дома. Оно словно кричало: «Я здесь! Я жива! Я не боюсь!» — но кричало слишком громко, слишком настойчиво, так что Инга сразу поняла: боится. И очень сильно.
— Представляешь? — затараторила Стелла, хватая Ингу за руку и ведя в сторону столовой. — Собрал всех, как грибы в корзину. Семейный совет! Ты же детектив? Ты хоть что-то понимаешь?
— Пока нет, — честно ответила Инга.
— Этот старый дурак, кажется, окончательно съехал с катушек, — Стелла говорила быстро, глотая окончания, чтобы успеть высказаться. — Он последний год ни с кем не общался, сидел тут, что-то строил, перестраивал. Говорят, он тайную комнату оборудовал за библиотекой.
Инга насторожилась.
— Тайную комнату?
— О да! — Стелла закатила глаза как-то театрально, но в ней чувствовалась неподдельная тревога. — У него здесь сейф в стене, подвал, в котором можно заблудиться, и куча чуланов. Параноик какой-то… — Она помолчала секунду, потом добавила уже тише: — Но деньги, Инга, деньги у него огромные. И поэтому…
— Поэтому что?
— Поэтому здесь собрались не самые приятные люди, — прошептала Стелла, толкая двустворчатую дверь. Дверь открылась беззвучно — петли были смазаны, что в старом доме казалось почти чудом.
Столовая выглядела роскошной и холодной. Огромный стол из карельской берёзы — светлого, с тёмными прожилками дерева, похожими на извилистые реки на карте, рассчитанный на двенадцать персон. Он ломился от закусок: икра, семга, буженина, соленья, грибы, пирожки с разной начинкой, — но атмосфера за ним царила кладбищенская.
Инга сразу окинула взглядом присутствующих, фиксируя каждую деталь — как учили, как привыкла, как умела. Лица, позы, жесты, то, как люди держат вилки и куда смотрят, когда молчат. Всё это — улики. Не те, что принимают в суде, а те, что подсказывают следователю, где копать.
Во главе стола массивный резной стул с высокой спинкой — трон, не иначе, — где должен восседать хозяин, пока пустовал. Степан, видимо, решил войти последним. Для эффекта? Или потому что не хотел сидеть и ждать, как все?
Слева сидели двое мужчин, как две капли воды похожих друг на друга: близнецы Семён и Пётр Кривцовы — племянники Степана, тридцати лет от роду. Оба в дорогих одинаковых свитерах — тёмно-синих, с тонкой вязкой. Оба с тяжёлыми челюстями — такими, что казалось, они могут перекусить стальную проволоку. И оба с настороженным взглядом — не настороженностью жертвы, а настороженностью хищника, который не уверен, кто здесь главный.
Тот, что оказался ближе к Инге — Семён — нервно крутил в руке серебряную солонку. Крутил и ставил, крутил и ставил — бесконечный, монотонный ритуал, который выдавал в нём человека, привыкшего к контролю и потерявшего его. Пётр же, наоборот, сидел с каменным лицом, разглядывая вилку в своей руке.
«Близнецы, а разные», — отметила Инга. — «Один — огонь, другой — лёд. Но оба опасны».
Рядом с ними — их двоюродный брат Виктор Садовский, мужчина лет сорока, обнявший за плечи свою хрупкую жену. Объятие было собственническим, почти душащим — Инга заметила, как Маша, жена Виктора, то и дело пыталась чуть отодвинуться, но муж каждый раз притягивал её обратно. Виктор улыбался как-то широко, маслянисто, с налётом фальши, а лоб его неприятно блестел, выдавая внутреннее волнение. «Скользский тип», — подумала Инга. — «Из тех, кто продаст родную мать и будет улыбаться, пока подписывает договор».
Маша Садовская напоминала испуганную мышку. Серое платье — слишком скромное для такого вечера, слишком мешковатое для её хрупкой фигуры. Воротник она поправляла каждые полминуты — то поднимала, то опускала и косилась на мужа — часто, испуганно, ожидая подвоха.
Но больше всего Ингу заинтересовал тот, кто сидел в самом тёмном углу стола, практически спиной к окну, за которым бушевала метель. Аркаша Зябов — двоюродный племянник, около двадцати пяти лет, но выглядевший на все сорок. Бледное, одутловатое лицо — такое лицо бывает у людей, которые давно не видели солнца и, возможно, уже не увидят никогда. Глубоко посаженные глаза с красными белками — воспалёнными, больными. Руки — трясущиеся, с обкусанными ногтями — он постоянно прятал под стол.
Инга заметила, что он то и дело касается внутреннего кармана куртки. Один раз, другой, третий. Проверял — на месте ли что-то жизненно важное. «Наркотики?» — подумала она. — «Или оружие?» От него пахло не алкоголем. Пахло чем-то химическим, горьким — резким, неприятным, въедающимся в ноздри.
«Метадон?» — предположила Инга. — «Или что-то тяжелее».
Мрачный, опасный и непредсказуемый тип. Именно такие — в тихом омуте черти водятся — часто оказываются или главными злодеями, или первыми жертвами.
— А, сыщица пожаловала! — громко произнёс Виктор, растягивая губы в улыбке.
Инга почувствовала почти отвращение, но не от слов — от интонации. В ней было что-то слащаво-приторное и наигранное, как у человека, который слишком старается казаться дружелюбным и тем самым выдаёт свою враждебность.
— Ну, теперь точно все тайное станет явным, — продолжил Виктор, не дожидаясь ответа. — Степан, видимо, решил провести инвентаризацию душ перед праздником.
— Заткнись, Виктор, — бросил Семён, не переставая крутить солонку. — Не нагнетай.
— А что нагнетать? — вмешался Пётр, глядя на брата с холодной усмешкой. — Все и так понятно. Старик собирается делить имущество. Потому и позвал всю шушеру.
— Какую шушеру?! — взвизгнула Стелла, садясь на своё место. — Я его родная сестра!
— Родная сестра, которая живёт в Париже на его деньги, — парировал Семён, и в его голосе прозвучала такая откровенная злоба, что Инга невольно отметила: «этот ненавидит Стеллу. За что?»
— Господа, прошу всех быть сдержаннее! — тихо, но твёрдо сказала Инга, занимая свободное кресло между Машей и пустующим местом Степана.
Она не повысила голос и не приказала, просто — сказала. И в этой тишине, в этой спокойной уверенности было что-то такое, что заставило всех замолчать. Даже Семён перестал крутить солонку.
Маша благодарно кивнула Инге, быстро и почти незаметно — спасибо, которое боится, что его увидят.
Аркаша поднял на Ингу мутные глаза. И на секунду — всего на секунду — в них мелькнуло что-то осмысленное. Что-то живое, что не вязалось с его больным, опустошённым лицом. И странно — умоляющее. Как у человека, который хочет что-то сказать, но не может или боится. Он тут же отвёл взгляд.
«О чём ты молчишь, Аркаша?» — подумала Инга. — «Что ты знаешь такого, чего не знаем мы?»
В этот момент дверь с грохотом распахнулась. С грохотом — потому что Степан не стал её открывать плавно, как делают воспитанные люди, а толкнул с такой силой, что ручка ударилась в стену. И на пороге появился он — мрачнее тучи, тяжелее камня, держа в руке папку, тяжёлую, окованную медью, с потемневшими от времени углами. Очередная антикварная безделушка, которую он хранил в своём кабинете — и которая, наконец, пригодилась.
«Для чего?» — спросила себя Инга. — «Чтобы хранить бумаги? Или чтобы бить по головам?»
— Все здесь? — спросил Степан, обводя всех взглядом.
Вопрос был риторическим. Он и так видел — все здесь. Все, кого он позвал. Все, кого он хотел видеть в этот вечер. И, возможно, те, кого он хотел бы не видеть никогда.
— Отлично.
Он прошёл к своему месту, но не сел. Положил папку на стол — тяжело, с глухим стуком, от которого звякнули бокалы. И заговорил.
Голос его звучал жестко, без тепла и сомнения, без той боли, которую Инга увидела мельком, в холле. Остались только лед и сталь.
— Не буду ходить вокруг да около, — начал он. — Я собрал вас не просто на Новый год. Я собрал вас, чтобы объявить о моём завещании.
По столу прокатился вздох — общий, коллективный. Как дыхание одного большого, испуганного зверя. Кто-то выдохнул с облегчением — значит, боялся худшего. Кто-то — с разочарованием — значит, надеялся на что-то другое.
А кто-то, как показалось Инге, и вовсе затаил дыхание. Замер… превратился в камень.
«Тот, кому есть что скрывать», — подумала она. — «Тот, кто боится не завещания, а того, что будет после него».
— Я серьёзно болен, — продолжил Степан, и в комнате повисла мёртвая тишина.
Такая тишина, в которой слышно, как тикают часы на стене. Как потрескивают свечи. Как бьются сердца — у кого-то ровно, у кого-то с перебоями, а у кого-то, возможно, не бьются вовсе, потому что этот кто-то уже давно мёртв внутри.
— Врачи дают неутешительный прогноз, мне осталось немного. Поэтому я хочу, чтобы после моей смерти не возникало споров и дрязг. Я хочу, чтобы вы знали — кому и что отходит.
— Степан, может, не за столом? — неуверенно произнесла Маша.
Голос её дрожал. Она смотрела на свекровь? На мужа? На кого-то за спиной у Степана? Инга не поняла.
— Может, после ужина? Праздник всё-таки…
— Праздник? — Степан криво усмехнулся.
Усмешка была страшной — в ней не было иронии, не было горечи, не было ничего, кроме пустоты. Похоже, человек давно забыл, что такое праздник, и теперь только имитирует эмоцию, которую от него ждут.
— Для кого праздник? Для того, кто уже подсчитывает мои сейфы?
Он бросил взгляд на Виктора. Короткий, колючий, как удар кинжала. Виктор побледнел — неуловимо, на долю секунды, но Инга заметила.
«Попал в точку», — подумала она. — «Виктор — главный претендент? Или в чём-то подозреваемый?»
— Нет, Маша, сейчас, — продолжил Степан. — Иначе я могу не успеть…
Инга заметила, как побелели костяшки пальцев Стеллы. Как Семён и Пётр переглянулись — быстрым, многозначительным взглядом, который мог означать и сговор, и взаимное предупреждение. Как Аркаша начал мелко-мелко трясти головой — беззвучно, почти незаметно.
— Но впрочем, Маша права. Прежде чем я открою этот конверт… — Степан положил руку на папку. — Давайте поужинаем по-человечески, как семья. Возможно, в последний раз.
Он щёлкнул пальцами. Из кухонной двери выплыл дворецкий — благообразный и гладко выбритый. Пожилой — лет шестидесяти пяти, не меньше, — но двигающийся по дому уверенно и почти бесшумно, очевидно, проработавший в доме не один год.
Дворецкий начал разливать вино отточенными, почти автоматическими движениями. Он наклонял бутылку, поворачивал её, поднимал — всё по правилам, всё как в учебниках по этикету. Красное вино — тёмное, густое, почти чёрное в полумраке свечей — наполняло бокалы, и в этом было что-то тревожное.
«Цвет крови», — подумала Инга. — «Почему-то сегодня всё напоминает мне о крови».
Стелла нервно схватила свой бокал, как спасательный круг.
— Ну, за встречу! — выкрикнула она, пытаясь разрядить обстановку.
Голос её сорвался на высокой ноте. Все неохотно подняли бокалы. Кто-то — с надеждой, кто-то — с отвращением, кто-то — с таким лицом, будто знал, что вино отравлено, но пить всё равно будет, потому что отказаться — значит выдать себя.
Инга поднесла вино к губам и вдруг остановилась, не сделав ни глотка. В горле пересохло — от напряжения, от странного предчувствия. Внутреннее чутьё, не раз спасавшее её в сложных делах, вытаскивавшее из засад, подсказывавшее, кому верить, а кого бояться, — приказало: «Не пей. Смотри в оба».
Она опустила бокал, поставила на стол и начала смотреть. Взгляд скользнул по лицам — цепкий, профессиональный, ничего не упускающий.
Виктор пил жадно, большими глотками, явно утоляя не жажду, а страх. Маша — пригубила, чуть-чуть, только чтобы смочить губы. Близнецы осушили бокалы до дна — синхронно, как на тренировке. Аркаша лишь макнул губы — и отставил бокал в сторону, подальше от себя.
«Кто-то из вас», — подумала Инга. — «Кто-то из вас уже знает, чем кончится этот вечер».
Стелла же, желая, видимо, показать своё пренебрежение к новостям брата, залпом выпила половину бокала. Выпила с вызовом — глядя на Степана, глядя на всех, глядя в пустоту.
Тишина длилась ровно три секунды.
Сначала лицо Стеллы исказила гримаса удивления. Не боли — нет, боль приходит позже. Сначала — удивление. Чистое, детское, беспомощное: «Как? Почему? Я же не…» Она открыла рот — широко, как рыба, выброшенная на берег, — как бы пытаясь сказать что-то важное, что-то, что могло бы всё объяснить, всё остановить.
Но вместо слов из горла вырвался только сиплый хрип. Бокал выпал из рук Стеллы и покатился по скатерти — медленно, нелепо, оставляя за собой кроваво-красный след. Красный на белом — как рана на снегу. Докатился до края стола — и упал. Разлетелся вдребезги. Осколки брызнули в стороны, зазвенев на паркете.
Сидевшие за столом машинально перевели взгляды. Сначала — на бокал. Потом — на Стеллу. Она схватилась за горло. Пальцы её — с идеальным маникюром, с кольцами на каждом пальце — вцепились в собственную шею. Глаза расширились. В них был ужас — настоящий, животный, не поддельный. Ужас человека, который понимает: он умирает. И никто ему не поможет.
— Стелла? — Степан подался вперёд.
Голос его — впервые за вечер — дрогнул. Не от любви к сестре — любви между ними не было уже давно, если вообще была когда-нибудь, а от шока и неожиданности. От того, что даже он, готовившийся к чему-то ужасному, не ожидал этого — здесь и сейчас.
Тело Стеллы выгнулось дугой. Судорога прошла по всему телу — от пяток до макушки, — и она рухнула лицом прямо в тарелку с салатом. Замертво.
Оливье разлетелся в стороны. Белые кусочки картошки, зелёный горошек, жёлтые кружки яиц — всё это прилипло к её щеке, к волосам, к ярко-красному платью. И эта деталь — майонез на лице мёртвой женщины, смешавшийся с капельками вина, — показалась Инге самой страшной за весь вечер.
Страшнее, чем крик. Страшнее, чем кровь. Потому что в этой детали было что-то унизительное, что-то бытовое, что-то, что превращало смерть из трагедии в фарс.
«Она умерла с салатом на лице», — подумала Инга. — «Она умерла, даже не успев понять, что происходит».
На секунду в столовой воцарилась тишина — такая, какая бывает только в космическом вакууме, где нет звуков, нет воздуха, нет жизни. Где есть только пустота — и ты в ней, маленький, беспомощный, ждущий, когда тишина кончится.
А потом Маша закричала, пронзительно — как сигнал тревоги, как сирена скорой помощи, как вопль новорождённого, который ещё не знает, что мир — это боль. Крик резанул по ушам, заставил всех вздрогнуть.
Виктор вскочил, опрокинув стул. Стул упал с грохотом, но никто не обратил на это внимания — потому что все смотрели на Стеллу. Смотрели и не верили.
Семён и Пётр отпрянули от стола — синхронно, как в танце, — и отступили на шаг, глядя на упавшую женщину. Их лица были одинаково бледными, одинаково застывшими.
Аркаша забился в угол своего кресла.
Обхватил голову руками. Начал раскачиваться — вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник, как безумец, как человек, который видит то, чего не видят другие. Губы его шевелились — он что-то бормотал, но слов было не разобрать.
Инга действовала быстрее всех. Она вскочила и подбежала к Стелле. Опустилась на колени рядом с телом и осторожно приподняла голову женщины с открытыми глазами. Зрачки — расширены, не реагируют на свет. Не реагируют ни на что. Инга прижала пальцы к шее — к тому месту, где должна пульсировать сонная артерия.
Ничего не прощупывалось. «Мертва», — констатировала она. — «Мертва окончательно и бесповоротно». Она подняла голову.
— Яд, — сказала она — негромко, но так, чтобы услышали все. — Быстродействующий яд. Кто-нибудь, вызывайте полицию и скорую!
— Связи нет! — выкрикнул Пётр. — Ноль!
— Связи здесь часто не бывает, — спокойно, с пугающим безразличием произнёс Степан.
Он не двигался с места. Стоял у своего кресла, опершись о папку с завещанием, и смотрел на мёртвую сестру. И в его взгляде было не сожаление, не горе, не шок. Было что-то другое: злое удовлетворение.
«Он знал», — поняла Инга. — «Он знал, что это случится. Возможно, он знал даже, кто это сделает».
— И дорогу замело, — продолжил Степан, всё тем же ровным, пугающим голосом. — Прошло предупреждение: буран будет не меньше трёх дней.
— Что за чертовщина здесь творится?! — заорал Виктор.
Он брызгал слюной. Лицо его покраснело, жилы на лбу вздулись. Он выглядел не столько испуганным, сколько разъярённым.
— Кто её отравил? Кто-то из нас?
— Заткнитесь все! — Голос Инги прозвучал как выстрел.
Все замолчали.
Даже Виктор захлопнул рот. Даже Маша перестала всхлипывать. Даже Аркаша на секунду перестал раскачиваться.
Инга выпрямилась. Вытерла руки о салфетку — там, где касалась лица Стеллы, остался липкий след помады и майонеза. И обвела присутствующих тяжелым, профессиональным взглядом. Взглядом человека, который привык, что ему подчиняются. Не потому, что он громче всех кричит — а потому, что он знает, что делать.
— Полиция не приедет, — сказала она. — Дороги нет, связи тоже нет. С этого момента я беру расследование на себя: никто не покидает дом и никто не остаётся один.
Она посмотрела на Степана.
Он всё так же стоял, опершись о папку с завещанием. И на его губах — только сейчас Инга разглядела — блуждала странная, почти безумная улыбка. Не радость. Не насмешка. Что-то другое. Что-то, чему нет названия.
«Он ждал этого», — поняла Инга. — «Он знал. И возможно, это он».
— Вы хотели тишины, Степан? — спросила она холодно. — Вы её получили. Но теперь мы все под подозрением, включая вас.
Степан пожал плечами. Жест вышел ленивым, почти скучающим. Как у человека, который смотрит фильм, который уже видел сто раз, и знает, чем всё кончится.
— Я только что потерял сестру, Инга. — В голосе его не было ощущения потери. — Но ты права. Расследуй. Это твоя работа.
Он поднял папку. Прижал её к груди — как щит, как амулет, как то единственное, что осталось у него в этом мире.
— Но, боюсь, это только начало…
За окном завыла метель. Она бросала в стёкла пригоршни снега — злые, бешеные, словно сама природа решила запереть убийцу и жертв в этой роскошной и мрачной ловушке. Снег бился о стёкла, скрёбся, царапался — и казалось, что кто-то снаружи пытается войти. Кто-то, кому здесь не рады. Или кто-то, кому здесь самое место.
Инга перевела взгляд на заснеженное окно, за которым не видно ничего. Только белая мгла. Только бесконечное, равнодушное, безжалостное ничто. Только смерть, которая уже сделала свой первый шаг. Впервые за долгое время её охватило чувство — странное, непривычное, почти забытое.
«Я — не охотник», — поняла она. — «Я — часть ловушки».
Убийца хитёр, и ему, ясное дело, не надо втираться в доверие. Потому что он уже здесь, среди них. И он уже знает, кто будет следующим. Инга села на своё место, положила руки на стол и посмотрела на присутствующих.
Один труп. Один убийца. И никакой надежды на помощь извне.
«Делай, что должна», — сказала она себе. — «И будь что будет».
Свечи догорали, метель выла. А в доме, где только что умерла женщина, кто-то тихо, едва слышно, засмеялся.
Глава 2. Дом, который дышит смертью
Тело Стеллы Бражник перенесли в малую гостиную. Инга распорядилась накрыть тело простыней и настояла на том, чтобы комнату заперли. Ключ — массивный, бронзовый, с затейливой головкой в виде львиной головы — она положила во внутренний карман куртки.
— Никто не входит без меня, — сказала она Филиппу, стоящему у двери, сложив руки на груди. — Даже хозяин.
Дворецкий молча кивнул. Его лицо было непроницаемо — как маска, как стена, как поверхность застывшей воды, но руки слегка подрагивали, выдавая волнение.
Она, конечно, не судмедэксперт, не патологоанатом и не химик-криминалист. Но опыт — а у Инги за плечами годы работы — подсказывал: яд, вероятно, цианистый. Характерный запах горького миндаля — она уловила его, когда склонилась над телом Стеллы — склонилась так низко, что почти коснулась носом её волос, в которых ещё держался аромат дорогого шампуня. Миндаль… сладковато-едкий, как дыхание смерти. И молниеносное действие говорило само за себя.
