Вы читаете книгу «Попаданка в тело невесты по принуждению» онлайн

Глава 1. Я открыла глаза в теле девушки, которую уже вели к алтарю

Я пришла в себя от боли. Не той привычной, которая бывает после бессонной ночи, неудобной позы или слишком резкого пробуждения. Эта боль была чужой, тяжелой, вязкой. Она сидела в висках, тянула шею, жгла горло и стягивала грудь так, будто меня перед этим душили шелком. Я не сразу открыла глаза. Сначала услышала голоса.

— Держите ее ровнее. Если она снова упадет, госпожа Сивейра с нас кожу снимет.

— Она вся белая. Может, позвать лекаря?

— Поздно звать лекаря. Через четверть часа церемония. Хоть мертвую, а к алтарю доведут.

Я распахнула глаза. Надо мной дрожал золотистый потолок, расписанный тонкими ветвями и птицами. Свет от десятков свечей плыл перед глазами, будто я смотрела на него через воду. В нос ударил запах розового масла, воска и чего-то металлического, тревожного. На губах чувствовалась горечь. Меня держали под руки две незнакомые девушки в одинаковых темных платьях. За их спинами колыхалась комната, слишком роскошная, слишком тяжелая, слишком не моя. Белый шелк, длинные зеркала, высокий резной шкаф, тяжелые шторы цвета вина. И я — в этом безумии — в платье, которое весило, кажется, как половина меня.

— Не трясите меня, — хрипло выдохнула я, сама не узнавая собственного голоса.

Обе девушки вздрогнули так, будто заговорила покойница.

— Госпожа… — прошептала одна из них. — Вы… вы в сознании?

Я уставилась на нее. Смуглая, худенькая, лет девятнадцати, с перепуганными глазами и дрожащими пальцами. Живая, реальная. Не сон. Холод прошел по спине.

— Где я? — спросила я.

Девушки переглянулись.

— Не надо так говорить, госпожа, — быстро зашептала вторая. — Не сейчас. Если кто услышит, решат, что у вас опять началась истерика.

— Я спросила: где я?

Они побледнели еще сильнее. Прежде чем кто-то из них успел ответить, дверь распахнулась. В комнату вошла женщина лет сорока пяти, высокая, сухая, затянутая в темно-зеленое платье так, будто и сама была частью корсета. Ее лицо было красивым только в том смысле, в каком красивым бывает идеально наточенный нож. Она посмотрела на меня — и в этом взгляде не было ни капли сочувствия.

— Так я и знала, — произнесла она холодно. — Очнулась ровно тогда, когда уже поздно что-либо менять.

Я выпрямилась настолько, насколько позволяли чужие руки и тесный корсет.

— Кто вы?

Женщина медленно приподняла бровь.

— Даже так? Значит, решили разыграть безумие до конца. Что ж, не худший выбор для невесты, которой не хватило ума смириться с собственной судьбой.

Меня затрясло не от страха — от ярости.

— Я ничего не разыгрываю. Где я и что на мне надето?

Она подошла ближе. Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, на виске, на руках. Будто проверяла, не слишком ли я жива для той, кого уже почти списали.

— Вы в доме рода Варден, леди Эстер, — сказала она наконец. — На вас свадебное платье. Через несколько минут вы станете женой лорда Рейна Вардена. И если попытаетесь опозорить свою семью у алтаря, пострадаете не только вы.

Имя ударило в голову так, словно я должна была его узнать. Леди Эстер. Лорд Рейн Варден. Дом рода Варден. Ничего. Пустота. У меня перехватило дыхание. Я не Эстер. Меня зовут… Меня зовут… Мысль оборвалась. Я вцепилась пальцами в тяжелую юбку, пытаясь удержать хоть что-то свое, но в голове вместо имени поднимался вязкий туман. Я помнила свет фар. Скользкую дорогу. Резкий удар. Чужой крик — или мой. А дальше пусто.

Я умерла?

Эта мысль должна была прозвучать истерично, но внутри стало слишком тихо. Женщина приняла мое молчание за слабость.

— Вот и хорошо. Хоть остатки разума вернулись. Слушайте внимательно. Сегодня вы делаете все, что вам велят. И тогда, возможно, переживете эту ночь.

— Возможно? — переспросила я.

Она усмехнулась уголком губ.

— Для девушки в вашем положении это уже щедрое обещание.

Я смотрела на нее, и в груди поднималось что-то темное, тяжелое. Если бы я действительно была той покорной, испуганной невестой, которую они ждали, этих слов хватило бы, чтобы сломать меня окончательно. Но они ошиблись. Во мне жила паника, да. Холод. Непонимание. Но под ними — злость. Глухая, упрямая, живая.

— Я не пойду ни к какому алтарю, пока не узнаю, что происходит, — сказала я.

Служанки ахнули.

— Пойдете.

— Нет.

Она сделала еще шаг и вдруг с такой силой сжала мой подбородок, что у меня потемнело в глазах.

— У вас нет выбора, леди Эстер. Ваш отец уже подписал все, что требовалось. Ваш род получил то, ради чего вас растили. А род Варденов ждет свою невесту. Единственное, что сейчас зависит от вас, — войдете вы в зал на ногах или вас внесут туда после обморока.

Она отпустила меня так резко, что я едва устояла.

— Оставьте нас, — приказала она служанкам.

Девушки тут же метнулись к двери. Мы остались вдвоем. Женщина подошла к туалетному столику и взяла маленький серебряный флакон.

— Выпейте.

— Что это?

— То, что поможет вам не дрожать и не позориться.

Горечь на губах вспыхнула в памяти. Та самая. Меня уже чем-то поили.

— Это вы дали мне то, от чего я потеряла сознание?

На миг в ее лице что-то изменилось. Не страх. Раздражение.

— Вы и без того были в плачевном состоянии.

— Значит, да.

Она поставила флакон на столик с едва слышным звоном.

— Не переоценивайте свою значимость. Если бы вас действительно хотели убить, вы бы сейчас не разговаривали со мной.

— А если я скажу, что не собираюсь это пить?

— Тогда вы пойдете к алтарю бледной, дрожащей и с покрасневшими глазами. Впрочем, может, это даже к лучшему. Будете выглядеть так, как и должна выглядеть девушка, которую отдают в жертву ради мира между двумя домами.

Я застыла.

— В жертву?

Она поняла, что сказала лишнее, но поздно.

— Красивый оборот речи, не более.

Но я уже не слушала тон. Я ловила трещины. Эту девушку действительно не просто выдают замуж. Ее отдают. Как плату. Как залог. Как что-то, что можно передвинуть по столу между людьми, решающими чужую судьбу. И, похоже, она этого брака боялась не просто так.

— Кто вы? — повторила я спокойнее.

— Леди Сивейра. Я управляю этим домом и отвечаю за то, чтобы церемония прошла без скандала.

— Значит, вы не моя родственница.

— Слава богам, нет.

Я усмехнулась — коротко, безрадостно.

— Тогда у меня нет причин вам доверять.

Впервые в ее взгляде появилось что-то похожее на интерес.

— А вот это уже не похоже на Эстер.

— Возможно, вам стоит привыкать.

В комнате стало тихо. За дверью послышались шаги, далекий звон посуды, чьи-то приглушенные голоса. Где-то внизу жил дом, готовящийся к свадьбе. К сделке. К передаче невесты. А я стояла в чужом теле и понимала только одно: если сейчас не зацеплюсь хоть за одну нитку, меня действительно поведут туда, как овцу на заклание. Я резко обернулась к зеркалу. Сердце пропустило удар. Из отражения на меня смотрела девушка с бледным тонким лицом, огромными серыми глазами и темными волосами, уложенными слишком тщательно для человека, который, судя по ощущениям, совсем недавно боролся, плакал или терял сознание. Она была красивой. Хрупкой. Почти болезненно нежной. И совершенно чужой. Я подошла ближе. Ключицы слишком острые. На шее — легкая краснота, словно от грубого украшения или чужих пальцев. На левом виске, под завитком волос, едва заметный синяк.

— Что с ней сделали?.. — прошептала я.

— С кем? — сухо спросила Сивейра.

Я подняла взгляд на отражение.

— С той, в чьем теле я сейчас стою.

Несколько секунд она молчала.

— Следите за языком, леди Эстер. Здесь за такие слова можно дорого заплатить.

Значит, сумасшествие в этом мире — не просто повод для сплетен. Это повод убрать неудобную женщину. Еще одна нитка. Я медленно провела пальцами по туалетному столику. Расческа. Шпильки. Пудра. Небольшой молитвенник в темном переплете. И под ним — уголок бумаги. Я дернула его на себя раньше, чем Сивейра успела понять, что именно я заметила. Это была записка. Всего одна строка, написанная торопливо, неровно, будто рука дрожала:

«Если очнешься — не верь никому в этом доме. Особенно жениху».

Мир качнулся. Сивейра метнулась ко мне, но я уже сжала бумагу в кулаке.

— Отдайте.

— Нет.

— Это не ваше.

— Теперь, похоже, мое.

Она попыталась вырвать записку, но я отступила. И в этот момент дверь снова распахнулась. На пороге появился мужчина. Высокий. В черном парадном камзоле с серебряной вышивкой. Темные волосы зачесаны назад, лицо жесткое, слишком спокойное для человека, пришедшего за невестой. Он не был красивым в мягком смысле этого слова. Слишком резкие черты, слишком тяжелый взгляд, слишком много силы в неподвижности. На такого смотришь — и сразу понимаешь, почему в доме шепчутся, а не разговаривают в полный голос.

Лорд Рейн Варден.

Мой жених.

Комната будто сжалась вокруг него. Сивейра мгновенно отступила.

— Милорд, — склонила она голову. — Невеста уже готова. Небольшая слабость после волнения, но церемонии это не помешает.

Он не ответил ей. Смотрел только на меня. Я тоже смотрела на него. Внутри все сжалось — не от того, что он был страшен. От того, что его взгляд не был взглядом человека, которому безразлична девушка перед ним. В этом взгляде было нечто сложнее. Холод, да. Усталость. Раздражение. И еще что-то слишком темное, чтобы я смогла сразу назвать. Он перевел взгляд на мою сжатую руку.

— Что у вас там?

Голос оказался низким, спокойным, без нажима. От этого он звучал опаснее любого крика.

— Ничего, — ответила я.

Легкая пауза.

— Вы лжете.

— Возможно.

Сивейра побледнела так, будто я ударила не словом, а ножом. Мужчина медленно подошел ближе. Я инстинктивно выпрямилась. Он остановился в двух шагах.

— Еще утром, — произнес он, не сводя с меня глаз, — вы не могли связать двух слов без слез. А теперь спорите и смотрите так, будто собираетесь кого-то убить. Что изменилось, леди Эстер?

Я стиснула записку в руке еще сильнее.

— Может, я просто передумала быть удобной.

Что-то мелькнуло в его лице. Не улыбка. Тень интереса.

— Не лучшее решение в день свадьбы.

— Не лучшее решение — тащить к алтарю женщину, которая туда не хочет.

Сивейра тихо выдохнула, будто уже мысленно читала молитву по моей душе. Но Рейн Варден снова удивил. Он не разозлился. Не повысил голос. Не схватил меня. Лишь чуть наклонил голову, разглядывая так внимательно, словно под моим лицом искал другое.

— Вы правы, — сказал он.

Я моргнула. Сивейра тоже.

— Но, к несчастью для нас обоих, желания здесь никого не интересуют.

Он протянул руку. На его ладони блеснул тонкий браслет из темного металла — видимо, часть свадебного обряда. Или кандалы, только красивее.

— Идемте, леди Эстер. Гости уже ждут.

Я не двинулась.

— А если я откажусь?

В комнате стало так тихо, что я услышала, как за окнами шумит ветер. Рейн смотрел на меня долго. Слишком долго.

— Тогда вас отдадут мне все равно. Только после этого день станет куда унизительнее.

Честно. Без попытки подсластить. Без лицемерия. И почему-то именно это, а не угрозы Сивейры, заставило меня поверить: этот мужчина не главный лжец в этой истории. Но и не спаситель. Пока нет. Я перевела взгляд на зеркало, на чужое лицо, на тяжелый белый шелк, на руку мужчины, которую он все еще держал протянутой ко мне. Если я сейчас начну сопротивляться вслепую, меня раздавят в первые же минуты. Мне нужна информация. Время. Ошибки врагов. Трещины в чужом доме. Я медленно разжала кулак, незаметно пряча записку в складках юбки. Потом вложила пальцы в его ладонь. Кожа у него была теплой. Слишком живой для чудовища, которым его, кажется, считали все вокруг.

— Хорошо, милорд, — сказала я тихо. — Я пойду к алтарю.

И подняла на него глаза.

— Но покорной невесты вы сегодня не получите.

Сивейра закрыла глаза, будто у нее заболело сердце. А Рейн Варден впервые за все это время посмотрел на меня так, словно церемония впереди вдруг перестала быть для него простой формальностью.

— Это, леди Эстер, — произнес он негромко, — я уже понял.

Он повел меня к двери. Коридор за порогом утопал в свете. Где-то впереди гремела музыка, звучали голоса, шелестели платья, скрипели шаги. Мир готовился увидеть покорную невесту, которую отдали по договору. Никто из них еще не знал, что к алтарю идет не та девушка, которую они ломали до этого дня. И, возможно, это станет их самой большой ошибкой.

Глава 2. Мужчина, ставший моим женихом, смотрел так, будто этот брак был наказанием для нас обоих

Музыка ударила в меня раньше, чем я увидела зал. Тяжелая, торжественная, медная, она будто не приветствовала невесту, а объявляла о начале казни. Я шла рядом с Рейном Варденом, чувствуя под пальцами тепло его ладони и холод собственных мыслей. Коридор тянулся бесконечно. По обе стороны стояли высокие окна, за которыми клубилась ранняя темнота. В стеклах отражались факелы, мои белые юбки, черный силуэт мужчины рядом и лица слуг, которые тут же опускали глаза, стоило мне посмотреть в их сторону. Они действительно боялись. Не свадьбы. Не скандала. Чего-то большего.

— Не спотыкайтесь, — тихо сказал Рейн, даже не повернув головы.

— Постараюсь не умереть раньше брачных клятв, — ответила я.

Его пальцы чуть сильнее сомкнулись на моей руке.

— Я оценил бы, если бы вы сегодня хоть немного щадили себя.

— С чего вдруг такая забота, милорд? Не хотите, чтобы ваш трофей испортился до того, как его покажут гостям?

Он посмотрел на меня искоса. В его лице ничего не дрогнуло, но тень в глазах стала жестче.

— Вы делаете ошибку, если думаете, что я наслаждаюсь происходящим.

— А я делаю ошибку, если думаю, что вы не имеете к нему отношения.

Он не ответил. Это молчание было красноречивее слов. Перед нами распахнули высокие двойные двери, и я увидела зал.

Он сиял так, что на миг стало больно глазам. Золото, темное дерево, сотни свечей в огромных люстрах, белые цветы, серебряные чаши, длинные ряды гостей. Все они повернули головы в нашу сторону одновременно. Будто не люди, а стая птиц. По залу пронесся шепот. Я почувствовала его кожей. Они рассматривали меня жадно, оценивающе, почти голодно. Белая невеста. Лицо слишком бледное. Глаза слишком живые. Рядом с ней — мужчина, которого боятся даже в собственном доме. Прекрасное представление.

В дальнем конце зала стоял алтарь из черного камня. Над ним поднималась резная арка с переплетенными ветвями и языками пламени. Красиво. Зловеще. Будто сама архитектура предупреждала: назад отсюда уходят не все.

— Улыбнитесь, — почти неслышно произнес Рейн.

— Я бы с радостью, если бы хоть кто-то объяснил, зачем меня сюда притащили.

— Затем же, зачем приводят на сделки наследниц хороших родов. Чтобы они молчали и были полезны.

— Приятно слышать честность в такой торжественный момент.

— Привыкайте. Ложь я оставляю тем, кто наслаждается церемониями.

Мы спускались по ступеням медленно, под взглядами десятков людей. Я пыталась не вертеть головой, но замечала все равно: стариков с тяжелыми перстнями, женщин в драгоценностях, молодых мужчин с одинаково холодными лицами, пожилую даму у правой колонны, которая смотрела на меня так, будто уже примеряла ко мне траур. А еще — высокий седой мужчина у алтаря. Он не шептался, не улыбался и не прятал интерес. Он смотрел прямо на меня, как на вещь, которую слишком дорого купили и теперь хотят проверить на прочность.

— Кто это? — шепнула я.

— Жрец или покупатель? — сухо уточнил Рейн.

— Значит, я угадала.

— Это мой дядя, лорд Хаген Варден. И я бы советовал вам не задерживать на нем взгляд.

— Почему?

— Потому что люди вроде него любят, когда их боятся.

— А вы?

На этот раз он повернул голову ко мне полностью. Совсем немного. Но мне хватило, чтобы увидеть, как в глубине его глаз мелькнуло что-то тяжелое.

— А я предпочитаю, когда мне не врут.

Мы остановились у подножия алтаря. Меня тут же отпустили чужие руки, подошедшие слуги расправили подол, поправили шлейф, будто все это было обычной частью праздника. Я подняла голову. Вперед вышел жрец — худой мужчина в темной мантии с серебряной цепью на груди. Его голос, когда он заговорил, оказался низким и певучим.

— Перед огнем, родом и памятью предков сегодня соединяются два дома. Лорд Рейн Варден и леди Эстер Валейн.

Эстер Валейн. Вот, значит, как звали девушку, в чьем теле я оказалась. Не просто Эстер. Эстер Валейн. Я повторила это имя про себя, будто пробовала на вкус ключ от чужой жизни.

Жрец продолжал говорить, но я почти не слушала. Мой взгляд скользнул по первым рядам — и в одном из кресел я увидела мужчину лет пятидесяти, в темно-синем камзоле, с тяжелым подбородком и недовольным, жестким лицом. Он не выглядел убитым горем отцом невесты. Он выглядел человеком, который проверяет, вовремя ли доставили товар.

Меня повело от отвращения.

Рейн заметил.

— Стоите ровно, — тихо сказал он.

— Это мой отец?

Его пауза длилась слишком долго, чтобы быть случайной.

— Да.

— Он даже не пытается выглядеть расстроенным.

— Для него это не тот повод.

Во мне что-то резко оборвалось. Если это был отец Эстер, то он продал дочь так же спокойно, как подписывают договор о поставке зерна. И она знала. Боялась. Просила спасти ее. Не потому что не любила жениха. Потому что понимала: ее не выдают замуж, ее сдают.

Жрец протянул нам тонкие чаши с темной жидкостью.

— Символ верности роду и клятвы, от которой нельзя отказаться.

Я замерла.

На языке снова вспыхнула память о горечи. Слишком свежая. Слишком похожая.

— Я не буду это пить, — сказала я.

В зале стало тихо так быстро, словно кто-то разом задушил все голоса. Жрец застыл. Несколько женщин в первом ряду ахнули. Мой новый отец даже не вздрогнул — только сузил глаза. Лорд Хаген Варден едва заметно улыбнулся. Сивейра, стоявшая у колонны, кажется, перестала дышать.

Рейн взял свою чашу, не отрывая от меня взгляда.

— Выпейте, Эстер.

— Нет.

— Это часть обряда.

— Мне уже сегодня предлагали выпить то, после чего я потеряла сознание. Простите, но доверия к свадебным напиткам у меня больше нет.

Шепот пошел по залу, как огонь по сухой траве. Жрец побледнел. Я уже ждала, что сейчас Рейн разозлится, стиснет мне запястье, прикажет, унизит, поставит на место. Но он неожиданно сделал совсем другое. Поднял чашу к губам и залпом выпил половину ее содержимого. Потом протянул мне оставшееся.

— Теперь, надеюсь, вы не думаете, что вас пытаются отравить отдельно от меня.

Гул в зале стих. Все смотрели на нас.

Я прищурилась.

— Либо вы смелый человек, либо безумец.

— Ни то ни другое. Просто хочу, чтобы этот фарс закончился без лишней крови.

Я взяла чашу. Поднесла к губам. Запах был горьковатым, травяным, но не тем. Совсем не тем, что я чувствовала раньше. Все равно пить не хотелось. Но отказаться сейчас значило проиграть первый бой не от трусости, а от незнания. Я сделала маленький глоток. Вкус оказался терпким, резким, но чистым.

Жрец облегченно выдохнул и вновь заговорил. Нам на запястья надели тонкие браслеты из темного металла. Когда холодный обод коснулся кожи, я вздрогнула: по руке пробежала короткая искра, будто металл узнал тело лучше меня самой. На браслете вспыхнули узкие символы.

— Что это? — шепнула я.

— Родовой сплав, — так же тихо ответил Рейн. — Он реагирует на кровь и клятвы.

— Очень обнадеживающе.

— Это еще мягкое описание.

Жрец велел нам соединить руки над черной чашей с огнем. Я посмотрела на пламя — оно было странным, не золотым, а почти синим в глубине. Когда наши пальцы соприкоснулись, огонь вспыхнул выше. По залу прокатился изумленный шепот.

— Что это значит? — спросила я сквозь стиснутые зубы.

— Что предки, к сожалению, не возражают, — произнес Рейн.

Я подняла на него глаза.

— Вы тоже этого не хотели.

Это был не вопрос. Он понял.

— Нет.

— Тогда почему не отказались?

Жрец говорил все громче, гости слушали, музыка дрожала где-то над головами, но на миг мне показалось, что мы стоим в тишине. Только я, этот мужчина и пламя между нами.

— Потому что иногда, — тихо сказал Рейн, — отказ обходится дороже согласия.

Меня пробрал холод. Он не оправдывался. Не играл в благородство. И именно это было страшнее. Значит, здесь существует нечто, перед чем даже он вынужден склонять голову. Значит, я попала не просто в опасный брак, а в старую, гнилую систему, где людей ломают поколениями.

Жрец поднял руки.

— По праву крови, долга и огня клятва принята.

Я не успела даже выдохнуть, когда двери в другом конце зала распахнулись с грохотом. Внутрь ворвался порыв ветра. Гости вскрикнули. Одна из люстр задрожала. На пороге стоял молодой мужчина в дорожном плаще, запыленный, бледный, с бешеными глазами.

— Остановите церемонию! — крикнул он. — Она не должна стать его женой!

По залу пронесся настоящий шум. Несколько стражников двинулись к незваному гостю, но он вырвался вперед еще на пару шагов.

— Эстер! — Его голос сорвался. — Не молчи! Скажи им! Скажи, что тебя вынудили!

Я застыла. Я не знала этого человека. Но тело… тело отреагировало раньше разума. Сердце ударилось о ребра так, что стало больно. Пальцы похолодели. В горле застрял воздух.

Рейн почувствовал это мгновенно.

— Кто он? — спросил он, не глядя на меня.

— Я… не знаю.

Ложь прозвучала слишком быстро. Он понял.

Мужчина у дверей дернулся ко мне, но двое стражников схватили его.

— Это безумие! — кричал он. — Вы не понимаете, что делаете! Ее нельзя привязывать к Варденам! Она не переживет…

Удар в живот оборвал его слова. Один из стражников согнул его пополам. Гости возмущенно зашептались, но никто не сделал шаг вперед. Лорд Хаген поднялся с места, и в зале тут же стало тише.

— Уберите этого идиота, — произнес он лениво. — И выясните, кто его впустил.

— Нет! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Все взгляды снова обрушились на меня. Молодой мужчина поднял голову. В его глазах была боль, ужас и такая обреченная нежность, что мне стало не по себе.

Он знал Эстер. Очень близко. Возможно, слишком близко.

Рейн повернулся ко мне. Спокойно. Слишком спокойно.

— Вы что-то хотите сказать своей семье? Или мне?

Я молчала. В голове грохотало. Кто этот человек? Любовник? Друг? Брат? Тот, кому Эстер доверяла? Тот, кто должен был ее спасти и опоздал?

— Я жду, — сказал Рейн.

Внизу живота свернулся страх. Не за себя. За то, что одно неверное слово сейчас разорвет эту хрупкую паутину, в которой я еще хоть что-то могла понять. Если признаюсь, что не знаю мужчину, покажусь безумной. Если скажу, что знаю, меня заставят объяснять то, чего я не помню.

— Он пьян, — произнес за меня отец Эстер с первого ряда. — Этот юноша давно позорит свой дом. Не обращайте внимания, милорд. Девочка взволнована, вот и побледнела.

Девочка.

Я медленно повернула голову к нему. Значит, так. Даже сейчас он говорил обо мне так, будто не замечал, что у алтаря стоит живая женщина, а не семейная монета. Я запомнила его лицо окончательно.

Молодого мужчину уже тащили к выходу. Он сопротивлялся, хрипел, пытался выкрикнуть что-то еще. И перед тем как двери закрылись за ним, я отчетливо услышала:

— Эстер, они убьют тебя так же, как убили твою мать!

Мир замер.

Даже музыка оборвалась.

Жрец замолчал. Гости оцепенели. Сивейра побелела до синевы. Отец Эстер вскочил так резко, что уронил кресло.

А Рейн Варден медленно повернул голову сначала к дверям, потом ко мне. Его взгляд стал совсем другим. В нем уже не было усталости. Только предельная, ледяная внимательность.

— Продолжайте церемонию, — произнес лорд Хаген раньше, чем кто-либо другой успел заговорить. — Немедленно.

Но было поздно. Слова уже прозвучали. Они легли между всеми нами, как нож на столе.

Убили твою мать.

Я не знала этой женщины. Не помнила Эстер. Не понимала половины происходящего. Но в эту секунду почувствовала ясно: я попала в тело девушки, которую не просто выдали замуж. Ее семью, ее прошлое, ее брак — все это склеивали на крови и лжи.

Рейн по-прежнему смотрел на меня.

— Вы знали, о чем он говорит? — спросил он так тихо, что никто больше не мог расслышать.

— Нет.

— И снова не врете.

— А вы?

Он чуть прищурился.

— А я только что понял, что нам обоим соврали гораздо больше, чем я думал.

Жрец дрожащими руками поднял книгу клятв. Гости вновь начали шептаться, уже не скрываясь. Отец Эстер хотел что-то сказать, но Хаген остановил его одним взглядом. В этом доме, кажется, хватало мужчин, которые привыкли распоряжаться жизнями, но именно этот был самым опасным. Не тот, за кого меня выдали. Тот, кто сидел в тени и двигал всеми фигурами.

— Скажите «да», — прошептал жрец, глядя на меня так, будто боялся, что я сейчас подожгу алтарь.

Я посмотрела на огонь. Потом на гостей. Потом на Рейна.

Он был все так же чужим, тяжелым, опасным мужчиной. Но теперь я знала точно: не он один оказался втянут в этот брак против воли. Его тоже использовали. Вопрос был лишь в том, насколько глубоко.

— Леди Эстер, — повторил жрец, — принимаете ли вы этот союз?

Я должна была сказать «нет». Любая разумная женщина на моем месте попыталась бы сорвать этот фарс. Но разум здесь не спасал. Мне нужно было остаться внутри игры. Внутри этого дома. Рядом с тайнами. Рядом с ответами.

Я медленно вдохнула.

— Да, — сказала я.

Голос прозвучал спокойно. Гораздо спокойнее, чем я чувствовала себя внутри.

Рейн не отвел глаз.

— Принимаете ли вы этот союз, лорд Варден?

— Да.

Он сказал это ровно, без пафоса, без тепла, как приговор, который подписывают собственной рукой. Жрец вскинул голову, огонь в чаше вспыхнул ярче, и по залу разошелся низкий гул, будто сам камень под нашими ногами отозвался на клятву. Браслет на моем запястье обжег кожу. Я едва не вздрогнула.

— Клятва принята, — провозгласил жрец. — Отныне перед родом, законом и огнем вы — муж и жена.

В зале раздались хлопки. Неровные. Натянутые. Люди аплодировали не счастью, а завершению опасной процедуры, после которой все надеялись просто остаться живыми и при своих интересах. Я стояла рядом с мужем, которого не выбирала, в теле женщины, чьей жизни не помнила, и чувствовала только одно: настоящая свадьба началась не сейчас. Она началась в ту секунду, когда незнакомец у дверей выкрикнул про убитую мать.

Рейн чуть наклонился ко мне.

— Когда нас поздравят, не отвечайте никому слишком откровенно. Особенно моему дяде. И вашему отцу.

— Вы думаете, я настолько наивна?

— Нет, — сказал он. — Я думаю, что вы опаснее, чем кажетесь. И потому хочу, чтобы вы дожили до ночи.

— Как трогательно.

— Это не трогательность, леди Эстер. Это осторожность.

Он выпрямился и подал мне руку уже как муж. Я положила пальцы на его ладонь. Зал снова зашумел, оркестр заиграл, гости потянулись к нам, и я поняла: представление только началось. Теперь все захотят посмотреть на новую леди Варден вблизи. Проверить, насколько она сломлена. Насколько покорна. Насколько легко будет ею управлять.

И ни один из них еще не знал, что в теле их удобной невесты проснулась женщина, которая слишком быстро научилась запоминать врагов.

Глава 3. В чужой комнате я нашла письмо, где невеста просила спасти ее от свадьбы

После церемонии меня не сразу повели в пиршественный зал. Сначала был короткий, мучительный коридор из поздравлений, поклонов, оценивающих взглядов и чужих пальцев, которые то поправляли мой шлейф, то пытались задержать меня хотя бы на секунду дольше, чем нужно. Я шла рядом с Рейном, слушала шелест голосов и с каждой минутой яснее понимала: в этом доме каждый что-то знает, но никто не скажет этого прямо. Все улыбаются ровно настолько, чтобы не выглядеть врагами. И все смотрят так, будто ждут, когда я ошибусь.

Первая подошла женщина в темно-фиолетовом платье, узком, как змея на чужой шее. Красивая. Слишком красивая для добрых намерений. Белая кожа, темные волосы, алые губы, на лице — едва заметная улыбка, слишком тонкая, чтобы назвать ее искренней. Она остановилась передо мной, поклонилась Рейну куда глубже, чем мне, и проговорила сладким голосом:

— Поздравляю, милорд. Ваш выбор оказался… неожиданным.

— Это был не выбор, леди Мирель, — ответил Рейн так спокойно, что эти слова прозвучали почти грубо.

Женщина подняла глаза уже на меня. И в эту секунду я поняла, что ненависть умеет быть очень красивой.

— Надеюсь, вам понравится ваш новый дом, леди Эстер, — сказала она. — Хотя, полагаю, невестам по принуждению редко задают такие вопросы.

Я улыбнулась в ответ. Так же тонко.

— Спасибо. Я уверена, что при необходимости быстро научусь задавать вопросы сама.

Ее ресницы дрогнули. Она ожидала бледную куклу, а получила не ту женщину. Это заметили все. Даже Рейн скользнул по мне быстрым взглядом, в котором на миг мелькнуло что-то похожее на усталое одобрение.

— Вас уже ждут за столом, — вмешалась Сивейра, словно опасалась, что еще одна реплика — и нас начнут резать прямо у колонн.

Но нас не повели к столу. Вместо этого Рейн вдруг остановился и тихо сказал мне, почти не размыкая губ:

— Идите со мной.

— Как прикажете, муж, — так же тихо ответила я.

— Не играйте.

— Тогда не командуйте.

Он не стал продолжать. Просто изменил направление и повел меня не в зал, где уже слышались музыка и гул голосов, а по боковой галерее в глубину дома. Я почувствовала на спине чужие взгляды. Сивейра явно хотела возразить, но не посмела. Шаги слуг стихли. Мы остались почти одни.

— Куда вы меня ведете? — спросила я, когда за спиной закрылись очередные двери.

— Туда, где нас не будут слушать все подряд.

— Как предусмотрительно.

— Я начинаю думать, что предусмотрительность сегодня спасет нам обоим жизнь.

Он открыл дверь и пропустил меня внутрь. Это оказалась небольшая гостиная, смежная с той комнатой, где меня готовили к свадьбе. Здесь было темнее, тише и почти уютно, если забыть, в каком доме я нахожусь. Высокий камин, синие стены, два кресла, столик с графином воды. Ни одной служанки. Ни одного свидетеля.

Рейн закрыл дверь сам. Повернулся ко мне.

— Теперь говорите.

— Что именно?

— Например, почему вы смотрели на мужчину у входа так, будто тело его узнало раньше памяти.

Я молчала. Он был слишком наблюдателен. Это раздражало.

— Я не знаю его, — сказала я наконец.

— Вы уже говорили это у алтаря.

— И это правда.

— Тогда почему побледнели?

— Потому что он кричал так, будто пришел не сорвать свадьбу, а спасти покойницу.

Рейн смотрел на меня долго. Потом медленно подошел к столу, налил воды в высокий бокал и протянул мне.

— Выпейте.

Я не двинулась.

— Вы сегодня все любите предлагать мне что-нибудь выпить.

— В этой комнате я не собираюсь вас травить.

— Обнадеживает.

— Леди Эстер, — произнес он с заметным усилием, — если бы я хотел вашей смерти, церемония закончилась бы иначе.

Я взяла бокал. Вода была холодной, чистой. Я сделала несколько глотков, чувствуя, как наконец-то отпускает горло.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда и вы говорите. Кто этот человек?

Рейн оперся ладонью о край стола.

— Его зовут Дариан Эльмер. Младший сын обедневшего рода. Слишком часто бывал в доме Валейнов в последние месяцы. Мне говорили, что он увлечен охотой и лошадьми. Теперь, полагаю, мне стоит уточнить, кем именно он был для моей жены.

Слово «жены» он произнес так, будто сам еще не успел к нему привыкнуть.

— А вы ревнуете? — спросила я.

— Я пытаюсь понять, кого мне сегодня привели к алтарю.

— Женщину, которую отдали вам так, будто она мешок с мукой.

На этот раз его взгляд стал жестче.

— Не надо делать вид, что я этого не понял.

— А вы не делайте вид, что вас это мучает сильнее, чем меня.

Между нами повисла тишина. Тяжелая, но не пустая. В ней уже не было прежней откровенной враждебности. Только осторожность двух людей, которые слишком быстро поняли: их столкнули лбами не просто так.

— У двери он крикнул про вашу мать, — сказал Рейн. — О чем шла речь?

— Если бы я знала, не стала бы стоять тут с таким лицом.

— Мне сказали, что ваша мать умерла от лихорадки пять лет назад.

— Мне? — переспросила я. — Или Эстер?

Он не сразу ответил.

— Вы сегодня ведете себя так, будто часть памяти потеряли. Утром вы были запуганы, почти не поднимали головы. Сейчас вы язвите, спорите и смотрите на всех так, словно оцениваете, куда удобнее воткнуть нож. Я должен либо решить, что вы блестящая актриса, либо признать, что с вами действительно что-то произошло.

Я медленно поставила бокал на стол.

— А если я скажу, что очнулась в комнате и не узнала собственное лицо?

— Тогда я спрошу, почему вы говорите мне это, а не жрецу.

— Потому что жрец отдал бы меня тем, кто уже сегодня пытался напоить меня неизвестно чем. А вы, при всем вашем обаянии, пока хотя бы не делаете вид, что являетесь святым.

Уголок его губ дернулся. Не улыбка. Что-то ближе к признанию удара.

— Значит, вы мне доверяете?

— Нет. Но вы, похоже, единственный человек в доме, чья ложь хотя бы не липкая.

Он отвел взгляд на мгновение. Этого хватило, чтобы я поняла: слова попали точно. Рейн Варден не любил ни объясняться, ни оправдываться. И потому, возможно, действительно говорил меньше неправды, чем остальные.

— Сивейра что-то дала вам перед церемонией? — спросил он.

— Да. И не только перед церемонией. На губах до сих пор горечь. Похоже, меня уже чем-то поили до того, как я очнулась.

Его лицо окаменело.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Тогда в доме действует кто-то, кто либо слишком самоуверен, либо считает, что я окончательно оглох.

— Или считает, что вы прекрасно обо всем знаете.

Он поднял на меня глаза. Я не отвела взгляд.

— Не знаю, — сказал он.

— Пока.

— Пока, — согласился он неожиданно спокойно.

За дверью послышались шаги. Кто-то замер рядом, словно прислушиваясь. Рейн быстро подошел и распахнул дверь. На пороге никого не оказалось, только в конце коридора мелькнул темный подол служанки. Он тихо выругался и закрыл дверь снова.

— Нас уже ищут, — сказал он. — Через минуту сюда войдут с вином, поздравлениями и любопытством. Если вам есть что спрятать, сделайте это сейчас.

Его взгляд упал на складки моей юбки. На то место, куда я засунула записку.

Я не шевельнулась.

— Вы о чем?

— О том клочке бумаги, который вы успели убрать раньше, чем Сивейра попыталась его отнять.

Я почувствовала, как по спине прошел холод. Значит, он заметил. Конечно заметил.

— И что дальше? — спросила я.

— Покажите.

— Нет.

Он медленно выдохнул.

— Леди Эстер…

— Не называйте меня так, будто это должно успокаивать.

Он замолчал на секунду. Потом произнес тише:

— Тогда скажите, как мне вас называть.

Вопрос ударил сильнее, чем я ожидала. Потому что ответа у меня не было. Моего имени я по-прежнему не помнила. Оно крутилось где-то на границе сознания, но не давалось. Я стояла в чужом теле, в чужом платье, в чужом браке и даже назвать себя не могла.

— Пока называйте так, как зовут эту женщину, — ответила я наконец. — Другого имени у меня сейчас нет.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на настороженное сочувствие, но исчезло так быстро, что я не успела поверить.

— Тогда, Эстер, — произнес он уже без нажима, — покажите записку. Если она касается этого дома, я должен ее увидеть.

— А если она касается именно вас?

— Тем более.

Я колебалась недолго. Не потому что доверяла. Потому что хотела увидеть реакцию. Достала сложенный клочок бумаги, расправила и протянула ему. Он прочитал молча. Один раз. Потом второй. Лицо у него почти не изменилось, но пальцы на секунду сжали бумагу сильнее.

— «Если очнешься — не верь никому в этом доме. Особенно жениху», — произнес он вслух.

— Очень лестно для вас.

— Это почерк не Эстер.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я видел ее подпись на договоре.

— И часто вы разглядывали подписи женщин, которых выдавали за вас?

— Не настолько часто, как вам бы хотелось.

Он снова посмотрел на записку.

— Бумага из этой комнаты. Чернила тоже. Значит, ее писали здесь или совсем рядом. Незадолго до церемонии.

— И кто мог ее оставить?

— Тот, кто хотел вас предупредить. Или столкнуть нас лбами.

— Вы говорите это слишком спокойно для человека, которого прямо назвали опасным.

— Потому что опасным меня называют не впервые.

Я скрестила руки на груди.

— И вы считаете, что записка — ложь?

Он задумался. Не изображал раздумье. Действительно думал.

— Нет, — сказал наконец. — Я считаю, что она неполная. В этом доме вам действительно не стоит верить никому. Но тот, кто пишет «особенно жениху», либо знает что-то обо мне, чего не знаете вы, либо хочет, чтобы первым врагом вы выбрали именно меня.

— А вы не враг?

Он подошел ближе. Слишком близко. Я почувствовала запах дыма, холода и металла, исходивший от его одежды.

— Я ваш муж по принуждению, леди Эстер. Пока этого достаточно, чтобы вы держали нож наготове. Но если бы я был вашим главным врагом, вы бы не стояли сейчас здесь и не задавали мне вопросы.

Я смотрела на него снизу вверх и понимала, как опасно легко этот мужчина удерживает пространство вокруг себя. Не криком. Не угрозой. Присутствием. Именно такими и бывают люди, которых не надо убеждать силой — у них сила уже встроена в голос, в осанку, в паузу между словами.

— Что вы сделаете с запиской? — спросила я.

— Отдам вам.

Он протянул бумагу обратно.

Я моргнула.

— Серьезно?

— Если я ее заберу, вы решите, что мне есть что скрывать.

— А если вернете, я должна решить, что вы благородны?

— Нет. Что я не идиот.

Я взяла записку. Наши пальцы соприкоснулись на миг, и этого мгновения оказалось слишком много. Будто тело, в котором я жила всего несколько часов, помнило прикосновения лучше, чем разум помнил имя. Я резко убрала руку.

— Есть что-то еще, чего я не знаю о своей… предшественнице? — спросила я.

— Многое, — ответил он. — Но прямо сейчас главное другое. Вас хотели либо успокоить перед свадьбой, либо ослабить. Мужчина у дверей знает тайну вашей семьи. В записке мне советуют не доверять. А это значит, что сегодня ночью кто-то снова попробует сделать ход.

— Сегодня ночью? Звучит почти романтично.

— В этом доме ночи редко бывают романтичными.

Как раз в этот момент в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, вошла Сивейра с двумя служанками и подносом. На подносе стояли бокалы, вино и маленькие пирожные в глазури. Ее взгляд метнулся сначала ко мне, потом к Рейну, потом к записке, которую я уже успела спрятать.

— Милорд, миледи, все ждут вас, — произнесла она безупречно ровно. — Задержка вызывает вопросы.

— Пусть привыкают, — сказал Рейн.

Сивейра склонила голову, но в ее глазах мелькнула злость.

— Разумеется. Однако лорд Хаген просил передать, что семейный стол не любит пустовать.

— Значит, не будем расстраивать лорда Хагена, — ответил Рейн.

Я взяла один из бокалов, не сводя глаз с Сивейры.

— И кто из вас теперь скажет мне, что здесь безопасно пить?

Одна из служанок вздрогнула, вторая резко побледнела. Сивейра улыбнулась так, будто мечтала закопать меня прямо под этим ковром.

— Миледи, вы сегодня, должно быть, слишком впечатлены церемонией.

— А вы, должно быть, слишком впечатлены тем, что я до сих пор в сознании.

Служанки опустили головы. Рейн забрал бокал из моих рук и поставил обратно на поднос.

— Миледи выпьет позже, — сказал он.

Сивейра не ответила. Но я увидела. Увидела этот короткий, почти незаметный взгляд, который она бросила на левую служанку. И увидела, как та едва заметно побелела.

Вот оно.

Не доказательство. Но трещина.

Когда они вышли, я тихо произнесла:

— Левая.

— Я тоже заметил, — ответил Рейн.

— Что теперь?

— Теперь вы идете в зал, улыбаетесь так, чтобы никому не захотелось проверить, насколько вы напуганы, и не пьете ничего, чего я не коснулся первым.

— Очень странное начало брака.

— Это не брак, Эстер. Это осада.

Эти слова легли точно. Жестко. Правдиво.

Он подал мне руку. Я секунду смотрела на нее, потом вложила свои пальцы. Не из доверия. Из расчета. Пока этот мужчина был единственным, кто не торопился сделать из меня удобный труп, мне стоило держаться рядом.

Мы вышли в коридор. Внизу уже ждал праздник, в котором для меня было слишком много золота, музыки и людей, желающих рассмотреть новоиспеченную леди Варден. Но теперь под этим блеском я видела другое. Ложь. Старый страх. Чужую игру. И где-то внутри этого дома — письмо, которого я еще не нашла, но уже чувствовала его тень. Настоящее письмо. То, что могла оставить сама Эстер, если перед свадьбой поняла, что спасения не будет.

Я сжала пальцы сильнее.

— О чем вы думаете? — спросил Рейн, пока мы спускались к залу.

— О том, что в комнате невесты редко оставляют одну записку, если у нее действительно был шанс спастись.

— Продолжайте.

— Если Эстер боялась свадьбы заранее, она должна была что-то спрятать. Не предупреждение на клочке бумаги. Что-то большее. Письмо. Дневник. Тайник.

Он посмотрел на меня внимательно.

— И вы хотите обыскать ее комнаты в первую же ночь после свадьбы.

— Да.

— Это безрассудно.

— Это разумнее, чем ждать, пока меня снова попробуют усыпить.

На его лице впервые появилось почти настоящее выражение — не холод, не раздражение, а тень мрачного согласия.

— Хорошо, — сказал он. — Но одна вы туда не пойдете.

— А вы пойдете со мной?

— Нет. Я пришлю того, кому доверяю.

— Вы только что говорили, что в этом доме никому нельзя верить.

— Почти никому.

— А вам?

Он задержал на мне взгляд дольше положенного.

— Это вы решите позже.

Мы вошли в зал, полный света и лжи. И я вдруг поняла: настоящая свадьба закончилась. Начиналась охота. Только никто вокруг еще не знал, что добычей я быть не собираюсь.

Глава 4. Мне слишком быстро объяснили, что у этой семьи отказ невесты переживает не каждая

Пиршественный зал встретил меня шумом, блеском серебра и тем особым лицемерием, которое умеют создавать только большие семьи, привыкшие прятать ненависть под улыбками. Музыка стала мягче, слуги скользили между столами почти бесшумно, гости поднимали кубки, поздравляли, склоняли головы, а в каждом втором взгляде читалось одно и то же: посмотрим, сколько ты продержишься. Я шла рядом с Рейном и чувствовала, как на нас оседает чужое любопытство, как пыль. Они не радовались браку. Они следили, не сорвется ли новая леди Варден раньше времени.

Столы тянулись длинными рядами под высокими сводами. Темное дерево, черные и серебряные приборы, белые лилии в тяжелых вазах. Слишком много белого для дома, в котором радость, кажется, давно научились изображать без участия сердца. Мне указали место по правую руку от Рейна. По левую уже сидел лорд Хаген Варден — тот самый дядя, которого мне советовали не разглядывать слишком долго. Напротив нас — отец Эстер. Ни капли раскаяния на лице. Только напряжение человека, чья сделка чуть не сорвалась у него на глазах.

Я села, расправила юбку и почти сразу почувствовала: в этом зале едят не для удовольствия. Здесь едят, разговаривают и наблюдают. Каждый жест — часть игры.

— Улыбайтесь, — негромко сказал Рейн, не глядя на меня.

— Вы уже говорили это сегодня, — ответила я.

— И вы уже доказали, что можете превратить любой совет в угрозу.

— Значит, мы начинаем понимать друг друга.

Лорд Хаген тихо усмехнулся, услышав последнюю фразу. Его голос оказался мягче, чем я ожидала. Именно такой голос бывает у людей, которым не нужно повышать тон, чтобы ломать чужую жизнь.

— Мне уже нравится новая леди Варден, — произнес он. — В ней, по крайней мере, появилось что-то кроме слез.

Я повернула голову к нему. Седые волосы, тяжелый подбородок, светлые, почти бесцветные глаза. Он был старше Рейна, но в этой семье возраст ничего не смягчал. Напротив, делал опаснее.

— Очень рада, что смогла развлечь вас, лорд Хаген, — сказала я.

— Развлечь? — Он чуть улыбнулся. — Нет, миледи. Меня интересуют только полезные вещи.

— Тогда я постараюсь не разочаровать.

Рейн бросил на меня короткий взгляд. Видимо, уже понимал, что при желании я могу за один вечер перессориться с половиной дома. Но молчать под глазами человека, который, вероятно, привык распоряжаться всем здесь, было бы еще глупее.

Отец Эстер кашлянул, привлекая внимание.

— Дочь, — сказал он сухо, — тебе стоит быть сдержаннее. Ты теперь в другом доме.

Слово «дочь» прозвучало так, будто он вытащил его из рта через силу. Я медленно повернула к нему лицо.

— А до этого я была где? На рынке?

За столом воцарилась короткая тишина. Кто-то из дальних родственниц ахнул. Рейн взял бокал. Лорд Хаген снова усмехнулся. А отец Эстер побагровел так резко, что мне захотелось налить ему воды — не из жалости, а чтобы дольше помучился.

— Ты забываешься, — процедил он.

— Нет, — ответила я. — Просто впервые за день говорю вслух то, что вижу.

— Леди Эстер, — негромко произнес Рейн.

— Что? — я не отвела глаз от мужчины напротив. — Он ведь сам хотел поговорить. Или нет?

Отец сделал движение, будто собирался встать, но Хаген лениво положил ладонь на край стола.

— Оставьте, Валейн, — сказал он. — Девочка после церемонии и так взволнована.

Девочка. Опять. Словно мое тело принадлежало не мне, а ряду мужчин, которым было удобно уменьшать меня одним словом. Я запомнила это. Подобные вещи я вообще начинала запоминать слишком быстро.

Слуги подали первую перемену блюд. Белая рыба в густом соусе, маленькие пирожки, какие-то темные ягоды на серебре. Все выглядело безупречно. Я не притронулась.

Рейн заметил.

— Если вы не будете есть, это покажется странным.

— А если я буду есть, это может оказаться последним странным решением в моей жизни.

— Я уже сказал: из того, что приносят к главному столу, вас не отравят.

— Вы не можете знать этого наверняка.

Он слегка наклонился ко мне.

— Могу. Потому что, если бы кто-то рискнул на такое в присутствии Хагена, мы бы уже наблюдали не семейный ужин, а маленькую гражданскую войну.

— Очень уютный дом, — пробормотала я.

Я все же взяла вилку и попробовала рыбу. Вкус был нормальным. Даже слишком. В этом доме, похоже, не жалели ничего, кроме человеческого достоинства.

Музыка играла, бокалы звенели, за соседними столами шли тихие беседы. Но я почти физически чувствовала, что главная тема разговора одна — я. Новая леди Варден, которая у алтаря отказалась пить, огрызалась с мужем, не опустила головы перед отцом и вообще слишком живая для удобной невесты. Это было опасно. Но, как ни странно, полезно. Пока они недооценивали меня как чужую, я могла делать ошибки. Как только начнут воспринимать всерьез — начнется настоящая война.

— Вы слышали, что сказал юноша у дверей? — спросила я, не поворачивая головы к Рейну.

— Все слышали.

— Я не об этом. Вы ему поверили?

— Я поверил тому, что после его слов у вашего отца был вид человека, который сейчас предпочел бы задушить половину зала.

— Это еще не доказательство.

— В таких семьях лучшими доказательствами часто бывают лица.

Я медленно перевела взгляд на Валейна. Он действительно почти не ел. Пил чаще, чем следовало бы. И раз за разом бросал на меня взгляды, в которых было не горе, не вина, а злость. Значит, я уже ломала какой-то удобный план. Хорошо.

— Скажите честно, — спросила я, — вы знали, что моя мать умерла не от лихорадки?

Рейн поставил бокал.

— Я знал только версию, которую сочли подходящей для брачного договора.

— И вас это устроило?

— Нет. Меня устроило бы полное отсутствие этой свадьбы. Но, как вы уже заметили, нас обоих спрашивали меньше, чем следовало бы.

— Почему вы согласились на такой брак?

Он не ответил сразу. Взгляд его на миг потемнел.

— Потому что иногда твой отказ стоит жизни не тебе, а тем, кто от тебя зависит.

Эта фраза была сказана тихо, почти равнодушно, но во мне она отозвалась слишком ясно. Значит, его тоже чем-то держат. Не любовью, не долгом, не семейной гордостью. Чьей-то жизнью. Интересно.

Не успела я продолжить, как к столу подошла молодая служанка с кувшином вина. Та самая левая, на которую смотрела Сивейра в соседней комнате. Лицо у нее было спокойное, но пальцы дрожали совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Я бы, возможно, и не уловила, если бы уже не ждала подвоха.

Она наклонилась к моему бокалу.

— Позвольте, миледи.

— Нет, — сказала я раньше, чем она коснулась кувшином края.

Девушка замерла.

— Миледи?

— Сначала налейте милорду.

Она побледнела. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило. Рейн поднял на нее глаза. Без раздражения. Без крика. И именно это оказалось страшнее всего.

— Наливайте, — произнес он.

Служанка послушалась. Вино тонкой струей наполнило его бокал. Никто за соседними столами еще не понял, что происходит, но лорд Хаген уже смотрел на нас слишком внимательно.

Рейн взял бокал. Поднес к губам. Девушка едва заметно дернулась.

— Стойте, — резко сказала я.

Он замер.

— Что именно вы хотите проверить, Эстер? — спросил он спокойно.

— Хочу посмотреть, как она побледнеет сильнее.

Служанка выронила кувшин. Красное вино брызнуло на скатерть, на серебро, на пол. По залу пронесся шум. Девушка рухнула на колени.

— Простите, милорд! Простите! Я… я оступилась…

— На ровном месте? — спросила я.

— Это случайность…

Сивейра, как по зову, появилась рядом почти мгновенно. Слишком быстро для человека, который сидел в другом конце зала. Значит, следила.

— Уведите ее, — произнесла она резко. — Немедленно.

— Нет, — сказал Рейн.

Одно слово. Тихое. Но после него служанка перестала даже всхлипывать.

Он медленно поднялся. Весь зал уже молчал. Музыканты сбились, кто-то перестал жевать, кто-то, наоборот, уткнулся в тарелку, делая вид, что ничего не слышит.

— Почему моя жена попросила сначала налить мне? — спросил Рейн, глядя не на служанку, а на Сивейру.

Та выдержала его взгляд безукоризненно.

— Потому что миледи впечатлительна после церемонии.

— А девушка выронила кувшин тоже от моей впечатлительности?

Хаген откинулся на спинку кресла, наблюдая за сценой с ленивым интересом. Валейн опустил глаза. Слишком быстро. Слишком охотно. Будто надеялся, что чужой скандал отвлечет от него внимание.

Служанка начала плакать. Настояще. Захлебываясь. Она выглядела слишком испуганной для простой неловкости.

— Подними голову, — приказал Рейн.

Она подняла. Лицо мокрое, губы дрожат.

— Если ты сейчас солжешь мне, я отдам тебя Хагену, — сказал он без всякого выражения. — А он не тратит время на второй вопрос.

По залу пробежал холодный шепот. Служанка всхлипнула еще раз и вдруг закрыла лицо ладонями.

— Мне сказали, что это просто успокоит ее! — вырвалось у нее. — Я не хотела… я думала, это сонный настой, только чтобы миледи была тише… Мне велели…

Сивейра резко шагнула вперед.

— Замолчи.

Но поздно.

Рейн даже не повернулся к ней.

— Кто велел?

Девушка всхлипнула, задыхаясь. Я видела, как в ней борются страх и ужас перед тем, что она уже сказала лишнее. Она знала: теперь ее могут убить обе стороны.

— Я… я не могу…

— Можешь, — тихо сказал Хаген.

И в этот момент я поняла, почему Рейн предупреждал насчет дяди. Потому что в голосе Хагена не было угрозы. Там было нечто хуже — полное, спокойное право ломать чужую волю как сухую ветку. Девушка задрожала всем телом.

— Госпожа Сивейра… — прошептала она.

Тишина в зале стала почти осязаемой.

Я медленно перевела взгляд на Сивейру. Та стояла идеально прямо, только в глазах на миг промелькнула такая ярость, что я едва не усмехнулась. Поймали. Не до конца. Не на главном. Но поймали.

— Ложь, — сказала она твердо. — Жалкая ложь испуганной дуры, которая хочет свалить свою вину на старших.

— И что именно она должна была подлить? — спросила я.

Сивейра посмотрела на меня. Это был уже не взгляд хозяйки дома на невесту. Это был взгляд женщины, которой я в первый же вечер наступила на горло.

— Обычный успокаивающий настой, миледи. Вы были в истерике с утра.

— Забавно. Я с утра почти ничего не помню, а вы помните за нас обеих.

Валейн резко отодвинул бокал.

— Хватит! — бросил он. — Это семейный ужин, а не допрос прислуги.

— Именно, — сказал Хаген. — Семейный. Потому и хочется понять, кто так нервничает из-за нашей новой родственницы.

Он улыбнулся мне. И от этой улыбки стало холодно. В ней не было защиты. Только интерес хищника к неожиданно бодрой добыче.

Рейн опустился обратно на место.

— Сивейра, — произнес он, — до конца вечера эта девушка останется под стражей. Живой. Если с ней что-то случится, я начну искать виновного с тех, кому было что терять после ее слов.

Это уже был удар. Прямой. Почти публичное обвинение. Сивейра поняла это. Все поняли.

— Как прикажете, милорд, — сказала она идеально ровным голосом.

Девушку увели. Зал постепенно зашевелился, задышал, заговорил снова, но уже иначе. В воздухе появилась трещина. Маленькая, но заметная. И если раньше все делали вид, что новый брак — просто политика, то теперь стало ясно: невеста успела стать неудобной слишком быстро.

Я села ровнее. Не потому что расслабилась. Наоборот. Это был только первый ход. Сивейра — не вершина. Лишь рука. Возможно, послушная. Возможно, инициативная. Но не вершина.

— Вы довольны? — спросил Рейн тихо.

— Тем, что меня, вероятно, пытались сделать послушнее прямо за ужином? Не особенно.

— Я не об этом.

— Тогда да. Немного. Полезно, когда в доме кто-то начинает бояться раньше меня.

Уголок его губ чуть дрогнул.

— Вы удивительно быстро приспосабливаетесь.

— У меня был хороший стимул.

— Остаться в живых?

— Остаться собой, — ответила я.

Он замолчал. Кажется, этот ответ ему не понравился именно потому, что он понял его слишком хорошо.

Вторая перемена блюд прошла уже почти в обычном порядке. Люди снова улыбались, снова говорили о погоде, о землях, о лошадях, о завтрашней охоте. Но теперь это выглядело жалко. После признания служанки все знали: в доме Варденов кто-то боится новой жены так сильно, что готов опоить ее в первый же день. И это знание пахло лучше любых духов.

Я почти не ела. Наблюдала. Сивейра больше не подходила близко. Валейн пил слишком много. Хаген пару раз переговаривался с Рейном взглядом, и каждый такой взгляд мне не нравился. Между ними было больше старой вражды, чем семейного уважения. Значит, линия раскола проходит и здесь. Хорошо.

Когда подали десерт, Хаген неожиданно наклонился ко мне.

— Вам не стоит ссориться с этим домом в первый же вечер, миледи, — произнес он почти доброжелательно.

— А мне кажется, это дом первым решил со мной поссориться.

— Дом — это живой организм. Иногда он пробует нового человека на вкус.

— И если ему не понравится?

Он улыбнулся.

— Тогда человек обычно долго не задерживается.

Рейн поставил ложку.

— Дядя.

Одно слово. Предупреждение. Хаген откинулся назад и больше не продолжал, но я уже поняла главное: в этой семье прямые угрозы любят не меньше, чем вежливые формулировки.

Ужин тянулся бесконечно, пока наконец музыка не стала громче, а гости — свободнее. Начались тосты, потом поздравления по одному. Ко мне подходили женщины с кислыми улыбками, мужчины с учтивыми глазами, дальние родственники, которых я не различала и различать не собиралась. Каждый говорил о счастье, о долге, о прекрасном союзе двух домов. И каждый внимательно следил за моей реакцией.

Я отвечала коротко. Вежливо. Но без мягкости. И к концу вечера уже видела: они не понимают, что со мной делать. Кукла оказалась с зубами.

Когда очередная пожилая родственница отошла, я выдохнула:

— Если так выглядит семейное счастье, начинаю понимать, почему ваша первая реакция на свадьбу была не восторг.

— Вы быстро делаете выводы, — сказал Рейн.

— А вы быстро привыкаете, что я их делаю вслух.

Он посмотрел на меня чуть дольше обычного.

— Не привыкаю. Просто запоминаю.

В этот момент к нам снова подошла Сивейра. Лицо идеально спокойное, голос безупречно ровный.

— Милорд, миледи, ваши покои готовы.

Я почувствовала, как внутри все на секунду заледенело. Покои. Разумеется. После свадьбы сказка не заканчивается ужином. Она продолжается ночью, когда запираются двери и наконец становится ясно, сколько в браке власти, сколько насилия и сколько правды.

Рейн заметил мой взгляд.

— Вы опять думаете, как бы ударить первой? — спросил он тихо.

— Нет. Думаю, переживает ли в этой семье невеста, которая не хочет идти туда, куда ее ведут.

Он молчал одно мгновение. Потом поднялся.

— Пойдемте.

Я встала тоже. Сердце било уже сильнее, но лицо я удержала спокойным. Если они ждали, что к ночи я начну дрожать и ломаться, их ждет разочарование.

Мы вышли из зала под музыку, под взгляды, под последние натянутые поздравления. Коридоры наверху были тише, темнее, почти пусты. Слуги шли сзади на расстоянии. Сивейра исчезла где-то у лестницы. Я заметила это и запомнила. Значит, лично в покоях она не появится. Либо потому, что не может, либо потому, что там уже есть кто-то опаснее нее.

— Скажите честно, — произнесла я, когда мы шли по длинной галерее, — сколько невест здесь уже не пережило отказ?

Он не остановился, но его шаг чуть замедлился.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что мне слишком быстро объяснили, что у этой семьи отказ переживает не каждая.

— Кто объяснил?

— Жизнь. Очень доходчиво.

Мы дошли до дверей. Высоких, темных, с серебряным узором в виде переплетенных ветвей. Дверей в мои новые покои. Или в клетку. Рейн положил ладонь на ручку, но не открыл сразу.

— Отказы бывают разными, — сказал он тихо. — Но если вы спрашиваете, убивали ли здесь женщин за неповиновение…

Он повернул ко мне лицо.

— Да.

Я смотрела на него и не моргала.

— Спасибо за честность.

— Не благодарите заранее.

Он открыл дверь. И я шагнула внутрь, прекрасно понимая: теперь начинается не просто ночь после свадьбы. Теперь начинается проверка, которую в этом доме невестам устраивали задолго до меня.

Глава 5. На брачной церемонии я поняла, что меня боятся не меньше, чем моего нового мужа

Когда дверь покоев закрылась за нами, я не сразу поверила в тишину. После зала, полного голосов, музыки и натянутых улыбок, она показалась почти живой. Слишком густой. Слишком внимательной. Будто сама комната прислушивалась к нам, решая, кто из двоих первым допустит ошибку.

Покои были большими, но не роскошными в том смысле, к которому стремятся люди, любящие золото ради золота. Здесь все было иначе: темное дерево, высокие стены, тяжелые синие портьеры, серебряные подсвечники, камин, в котором уже горел огонь. Широкая кровать под полупрозрачным балдахином стояла у дальней стены, и одного взгляда на нее хватило, чтобы я внутренне подобралась. Вот она. Та часть брака, о которой не говорят при свечах и музыке, потому что слишком многие считают ее не событием, а правом.

Я остановилась у двери, не проходя дальше.

Рейн заметил это сразу.

— Вы собираетесь так и стоять? — спросил он, снимая перчатки.

— А вы собираетесь сделать вид, будто это обычный вечер для двух людей, которых несколько часов назад притащили к алтарю?

Он положил перчатки на спинку кресла.

— Нет. Я собираюсь сделать вид, что нас никто не подслушивает.

— Очень надеюсь, что это не просто вид.

— В этом доме ни на что нельзя надеяться слишком сильно.

Он прошел к столику у камина, налил себе немного темного напитка и только тогда посмотрел на меня по-настоящему. Без свидетелей, без ролей, без необходимости держать лицо перед родней его взгляд стал еще тяжелее. Но странным образом — честнее.

— Итак, — сказал он. — Вы дрожите не от страха передо мной.

— Хотите, чтобы я почувствовала себя польщенной?

— Хочу понять, чего вы ждете от этой ночи.

Я горько усмехнулась.

— От этой ночи обычно ждут либо насилия, либо унижения, либо того и другого сразу. Какой вариант в почете у рода Варден?

На миг его лицо окаменело так сильно, что мне показалось: я все-таки перегнула. Но он не вспылил. Только медленно поставил бокал.

— Никто не прикоснется к вам без вашего согласия, — произнес он спокойно.

Я молчала. Слишком уж быстро прозвучала эта фраза. Слишком правильно. Почти как ловушка.

— Почему? — спросила я.

— Потому что я не собираюсь брать силой женщину, которая смотрит на меня как на палача.

— Благородно.

— Нет. Просто бессмысленно.

Он не делал шагов ко мне. Не протягивал руки. Не играл в доброго мужа. И именно это заставляло нервничать сильнее, чем явная грубость. С грубостью все понятно. Она прямая. А с таким человеком, как Рейн, опаснее всего было то, что он умеет держать себя в руках.

Я медленно отошла от двери.

— Тогда зачем мы здесь?

— Потому что, если мы сейчас разойдемся по разным комнатам, об этом узнают до утра.

— И?

— И решат, что между нами нет даже видимости союза. А это развяжет руки слишком многим.

Я провела пальцами по спинке ближайшего кресла, скрывая напряжение.

— Значит, вы предлагаете играть в счастливых молодоженов?

— Нет. Предлагаю пережить ночь так, чтобы никто не получил лишнего преимущества.

— Вы всегда так говорите? Как будто обсуждаете военную карту, а не брак?

— Для меня это сейчас одно и то же.

Эта честность раздражала и одновременно сбивала с ног. Он не притворялся. Не пытался завернуть сделку в красивую бумагу. И я вдруг поняла, что в зале, среди всей этой семейной лжи, именно такой человек и кажется чудовищем. Не потому что он самый жестокий. А потому что слишком мало врет.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда скажите сразу: чего именно вы ждете от меня этой ночью?

— Чтобы вы не открывали дверь никому, кроме меня.

— Уже тревожно.

— Чтобы ничего не ели и не пили, если я этого не видел.

— Еще тревожнее.

— И чтобы, если услышите что-то странное, не пытались играть в героиню.

— А если я с детства об этом мечтала?

Он чуть склонил голову.

— Не сомневаюсь. Но в этом доме героини долго не живут.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается холод.

— Вы действительно думаете, что этой ночью что-то случится?

— Я думаю, — сказал он, — что после скандала за ужином кто-то захочет исправить ситуацию быстрее, чем обычно.

— Обычно?

Он замолчал. Ненадолго. Но мне хватило, чтобы уловить: слово сорвалось не случайно.

— Здесь уже были такие ночи? — спросила я.

— Да.

— И чем они заканчивались?

— Для женщин — по-разному. Для дома — одинаково удобно.

Я стиснула зубы. Значит, страх в коридорах, оговорки, записки, дрожащие служанки — это не случайность одного дня. Это система. В этом доме невест ломали не в переносном смысле. Их действительно проверяли. Давили. Убирали. И, похоже, делали это так давно, что уже перестали считать чем-то особенным.

Я подошла к окну и отдернула край портьеры. Снаружи была черная ночь, внутренний двор в огнях и редкие фигуры стражи у ворот. Бежать? Глупо. Без памяти, без союзников, в чужом теле, в чужом платье, в доме, который знает каждую свою дверь лучше меня. Нет. Бежать я еще не могла. Но и подчиняться — не собиралась.

— Вы хотели спросить что-то еще, — сказал Рейн у меня за спиной.

— Я хотела спросить, сколько женщин до меня входили в эти покои так же, как я сейчас. Понимая, что выбора у них нет.

Ответ пришел не сразу.

— Достаточно, чтобы вы мне не позавидовали, — произнес он.

Я обернулась.

— А вам?

— Что — мне?

— Вам их было жаль?

Он встретил мой взгляд прямо.

— Иногда жалость унижает сильнее жестокости.

— Красивый ответ.

— Неприятный, — поправил он.

Я хотела сказать что-то резкое, но меня остановил звук. Очень тихий. Почти неразличимый. Шорох за стеной. Не шаги. Не голос. Что-то похожее на легкое царапанье. Рейн услышал то же самое. Я поняла это по тому, как мгновенно изменилось его лицо.

Он приложил палец к губам.

Потом бесшумно подошел к стене у камина. Я смотрела, ничего не понимая, пока он не нажал на резной металлический выступ между панелями. В дереве что-то тихо щелкнуло. Узкая створка, которую я приняла за часть обшивки, чуть отошла в сторону.

Тайной ход.

У меня перехватило дыхание.

Рейн резко распахнул панель. За ней оказался узкий темный проход. И там, замерев в полуобороте, стояла девушка в сером платье служанки. Совсем юная. Та самая, что утром держала меня под руку у зеркала.

Она вскрикнула и попятилась, но Рейн уже схватил ее за запястье и втащил в комнату.

— Не надо! — выдохнула она. — Милорд, пожалуйста, я не хотела…

— Лжешь, — спокойно сказал он. — И очень плохо.

Я смотрела на нее, чувствуя, как внутри снова леденеет все сразу. Значит, в покои есть тайные входы. Значит, за невестами здесь следили даже ночью. Значит, предупреждение было не преувеличением.

— Как тебя зовут? — спросила я.

Девушка подняла на меня огромные, перепуганные глаза.

— Лина, миледи.

— И что ты делала в стене, Лина?

— Я… я только хотела убедиться, что вам все принесли…

— Через потайной ход? — спросила я.

Ее губы задрожали.

Рейн не отпускал ее руку.

— Кто послал?

— Никто…

Он чуть сильнее сжал пальцы. Девушка всхлипнула.

— Лина, — сказал он тихо, — я очень устал за сегодняшний день. Не заставляй меня делать то, что тебе не понравится.

Она зажмурилась.

— Госпожа Сивейра велела проверить, все ли в порядке.

— В покоях новобрачных? — уточнила я. — Через потайную стену?

Служанка молчала. Ответ уже был не нужен.

Рейн отпустил ее так резко, что она едва не упала.

— Сколько таких ходов в этой комнате?

Она замотала головой, словно надеялась не отвечать.

— Сколько? — повторил он.

— Два, милорд, — прошептала Лина. — Один за камином… и еще один за шкафом у спальни.

Мне стало почти смешно. Не от веселья. От точности издевательства. Они даже ночное уединение новобрачных превратили в клетку с обзором.

— Ключи? — спросил Рейн.

— У госпожи Сивейры… и у…

Она запнулась.

— И у кого еще?

— У лорда Хагена.

Тишина ударила сильнее крика.

Я перевела взгляд на Рейна. Он стоял неподвижно. Слишком неподвижно. И вдруг я впервые увидела в нем не холод, не усталость, а очень чистую, ледяную ярость. Не такую, которая взрывается. Такую, которая становится опасной именно потому, что не выходит наружу.

— Вот, значит, как, — произнес он.

Лина закрыла лицо руками.

— Простите… Простите, милорд… Я не хотела… Мне велели…

— Тебе всегда велят, — сказал он. — И ты всегда исполняешь?

— Если я не исполняю, меня бьют.

Эта фраза прозвучала глухо, страшно просто. Я увидела, как на миг напряглась его челюсть.

— Кто?

Девушка молчала. Но ответ читался и так.

— Сивейра? — спросила я.

Лина вздрогнула едва заметно. Хватило.

Рейн подошел к двери и открыл ее.

— Иди.

Она не поверила.

— Милорд?

— Сейчас же. И если до утра ты исчезнешь или умрешь, я буду знать, с кого начать.

Лина кивнула так быстро, будто у нее не осталось костей. Потом выбежала из комнаты, даже не пытаясь выпрямиться.

Дверь закрылась. Мы снова остались вдвоем. Только теперь между нами была уже не просто напряженная брачная ночь. Между нами стояло знание: в этом доме за нами следят не скрываясь. И те, кто это делает, чувствуют себя настолько вправе, что даже не прячут ключи от потайных ходов.

— Вы не удивлены, — сказала я.

— Я знал, что в старом крыле есть ходы. Но не знал, что Сивейра до сих пор пользуется ими без моего разрешения.

— А Хаген?

Он посмотрел на камин.

— А Хаген считает, что разрешение в этом доме нужно не ему.

Это многое объясняло. Напряжение за столом. Его осторожность. Предупреждения. Но не делало картину безопаснее.

— Значит, вы тут не хозяин.

Рейн чуть повернул голову ко мне.

— Я хозяин ровно настолько, насколько мне позволяют им быть.

— Очень воодушевляет, — пробормотала я.

Он подошел к панели, снова нажал на скрытый механизм и закрыл потайной вход. Потом осмотрел шкаф, нашел второй тайный замок и тоже запер. Только после этого повернулся ко мне.

— Теперь вы понимаете, почему я сказал не открывать дверь никому?

— Теперь я понимаю, что двери — это наименьшая из проблем.

Он впервые за вечер усмехнулся по-настоящему. Коротко. Почти мрачно.

— Верно.

Я медленно села в кресло у огня. Ноги наконец-то начали дрожать — не от страха, а от перенапряжения. За один день меня выдали замуж, пытались опоить дважды, подслушивали через стены и, вероятно, собирались посмотреть, как пройдет брачная ночь. Великолепно.

— Если бы я сейчас сказала, что хочу уйти отсюда, — спросила я, — что бы вы ответили?

— Что это разумное желание.

— А если бы сказала, что хочу уйти совсем? Из дома. Из брака. Из этой истории.

Он помолчал.

— Что вы не успеете далеко.

— И вы остановите меня?

— Нет, — сказал он. — Вас остановят раньше.

Честно. Снова честно. Я закрыла глаза на секунду, потом открыла.

— Значит, выбора опять нет.

— Выбор есть всегда. Просто иногда он состоит не из свободы и несвободы, а из того, где именно вы собираетесь выживать.

Я посмотрела на него поверх огня.

— И где же вы советуете мне выживать?

— Пока рядом со мной.

Ответ прозвучал без пафоса. Без намека. Без нежности. Просто как факт, который ему самому, возможно, не особенно нравился.

— Это предложение или приказ? — спросила я.

— Это наиболее безопасный вариант.

— Для меня?

— Для нас обоих.

Я откинулась на спинку кресла. Огонь трещал в камине, за окнами ветер бился о стекло, где-то в глубине дома еще доигрывала музыка. Но теперь она уже не казалась праздничной. Только далекой. Чужой. Как будто свадьба происходила не со мной.

— Хорошо, — сказала я наконец. — Тогда на эту ночь перемирие.

Он кивнул.

— На эту ночь.

— Но не думайте, что я успокоилась.

— Я бы начал беспокоиться, если бы вы вдруг успокоились.

Я хотела ответить колкостью, но в этот момент заметила нечто странное. На внутренней стороне моего браслета — того самого, который надели у алтаря, — в отблеске огня мелькнули тонкие символы. Раньше их не было видно. Теперь они будто проступили из металла сами собой.