Вы читаете книгу «Костомор 3. Утроба Змея» онлайн

ГЛАВА 1. ПЕПЕЛ НА МХУ

Зима перевалила за середину. За Каменным Поясом выли метели, забивая перевалы белой смертью, а здесь, в чаше гор, земля дышала.

Пар поднимался от подземных горячих ключей густыми белесыми космами, оседая на ветвях редкого кустарника крупным инеем.

Тук. Тук.

Вождимысл бил топором мерно, не торопясь. Бывший советник скинул тулуп, оставшись в одной льняной рубахе, потемневшей от пота между лопаток. Сруб рос. Крепкий, в лапу, из смолистой сосны, которую мужики приволокли с нижних склонов.

Вокруг стучали топорами другие — пришлые. Беглые холопы, калеки, кмети, не поделившие виру с жадными князьями. Те, кто прослышал про тёплую долину и не побоялся сунуться за волок. Вождимысл не гнал их. Он заставлял их работать.

У дальнего ручья, где вода была не таким крутым кипятком, сидела Берегиня.

Чёрные волосы выбились из-под льняного платка. Молодое, сосредоточенное лицо, упрямый разлёт бровей. Но стоило заглянуть в глаза — и мороз по коже. Взгляд тяжёлый, как речной валун. Бабкин взгляд. Знахарка промывала культю однорукому мужику. Ловко, без жалости сыпала травяную труху на воспалённое мясо. Мужик мычал, стискивая зубы на деревянной палке, но терпел.

Костомор сидел у гигантского черепа Индрика.

Худой, бледный юноша в накинутой на плечи старой волчьей шкуре.

Он закрыл глаза и слушал.

Кости пели. Изумрудный мох, густо покрывавший древний остов, слабо светился в предрассветной серой мгле. Эта сила больше не пугала. Бездна под рёбрами Костомора спала. Она стала чашей, наполненной до краёв этим ровным, гудящим светом. Он научился не жрать. Научился хранить.

Он открыл глаза. Потянулся рукой к светящемуся мху.

И тут ударил запах.

Не прилетел с ветром — ветер в долину не заглядывал. Запах просто проступил. Выпотел из самой земли.

Сладковатый. Приторный. Густой, как застоявшаяся кровь.

Костомор резко поднялся. Ноздри хищно раздулись. Он помнил этот дух. Так пахло в мёртвом селище мерян на Сухоне, где болотная хворь сожрала всех до последнего младенца.

Зелёный свет под его ладонью мигнул.

Костомор опустил взгляд.

Светящийся мох на черепе Индрика посерел. Словно на него плеснули кипятком. Тонкие, живые нити скручивались, чернели на глазах. Миг — и зелень осыпалась на камни мёртвым, сухим пеплом.

Гул в костях дрогнул. Споткнулся. Зазвучал глухо, болезненно.

Костомор отшатнулся.

Под его сапогом чавкнуло.

Земля у подножия черепа вспучилась. Из-под мёрзлого дёрна, прямо из трещины в граните, толчками пошла влага. Чёрная, густая, вонючая. Она пузырилась, расползаясь гнилостным пятном.

Запах стал невыносимым.

С другого конца долины раздался крик. Пронзительный. Бабий.

Костомор развернулся.

Пустота внутри него проснулась. Заворочалась, лязгнула невидимыми зубами. Она почуяла старую, знакомую пищу.

Смерть пришла в Исток.

ГЛАВА 2. ЧЁРНАЯ ЖИЛА

Крик разорвал утреннюю тишину. Он бился эхом о скалы, острый и полный животного ужаса.

Костомор сорвался с места. Волчья шкура хлестнула по ногам. Он бежал туда, где у недостроенного сруба толпились пришлые.

Люди шарахались в стороны. Вождимысл уже был там, расталкивая толпу широкими плечами, глухо матерясь сквозь стиснутые зубы.

На истоптанном, грязном снегу у самого очага билась в судорогах Берегиня.

Однорукий калека, которому она только что промывала рану, в ужасе отползал на спине, торопливо чертя в воздухе обережные знаки трясущейся культей.

Берегиня выгнулась дугой, опираясь на пятки и затылок. Её густые чёрные волосы разметались по грязи, слиплись от выступившего на лбу холодного пота. Молодое, ещё мгновение назад полное сил лицо исказила нечеловеческая мука. На гладкой коже проступали серые, мертвенные пятна, словно плоть начала гнить заживо.

Её бабкин дар не был соткан из пустых слов. Он рос из самой земли, питался её соками, тянул силу из чистых ключей Истока. И теперь, когда земля начала гнить, знахарка приняла этот удар в свою кровь. Исток задыхался, и она задыхалась вместе с ним.

— Держи её! — рявкнул Вождимысл, бросаясь на колени и пытаясь прижать плечи Берегини к земле, чтобы она не разбила голову о камни очага.

Костомор упал рядом. Оттолкнул чьи-то тянущиеся из толпы руки.

— Отойди, — хрипло бросил он Вождимыслу.

Бывший советник на мгновение встретился с ним взглядом, увидел тёмное, жгучее пламя в глазах бледного юноши и молча убрал руки. Повернулся к толпе, выхватывая сакс.

— Никому не подходить! Порублю!

Костомор прижал ладони к груди Берегини.

Её тело горело, как брошенное в кузнечный горн железо. Под кожей бешено колотилось сердце, не справляясь с густой, отравленной кровью.

Костомор закрыл глаза. Он знал, что делать. Смерть была его ремеслом. Он распахнул свою ледяную пустоту, ту самую бездну под рёбрами, приказывая ей втянуть хворь, выморозить заразу, выпить её досуха, как он пил чужой страх.

Он потянул.

И захлебнулся.

Вместо тонкой, податливой струйки чужой боли в него хлынула тёмная пучина. Чёрная, липкая, бесконечная. Это была не болезнь человека. Это была болезнь самого мира.

Пустота Костомора содрогнулась. Гниль ударила в ответ, врываясь в его собственные жилы. Перед внутренним взором разорвалась тьма. Он увидел, как эта зараза ползёт из глубоких недр, сочится сквозь толщу Каменного Пояса, отравляя подземные реки. Она шла с востока. Из бескрайней, древней тайги, где спало нечто, чему не было имени.

Тяжесть этого знания едва не раздавила его рассудок. Гниль попыталась сожрать его ледяную пустоту, переварить её, превратить в часть себя.

Костомор закричал. Этот вопль едва не разорвал ему горло.

Он отдёрнул руки от груди Берегини, разрывая связь, и завалился на спину, глотая морозный воздух так, словно вынырнул со дна омута.

Из носа густо, толчками хлынула горячая кровь. Она залила подбородок, закапала на серый мех волчьей шкуры. Костомор свернулся клубком на снегу, дрожа всем телом. Вены на его руках вздулись и почернели, медленно возвращаясь к привычному цвету лишь спустя десяток мучительных вдохов.

Гниль отступила. Но она не ушла.

Рядом стихли судороги. Берегиня обмякла. Дыхание её стало поверхностным, хриплым, со свистом вырываясь из полуоткрытых губ. На углах рта пузырилась тёмная, почти чёрная слюна. Серые пятна на её молодом лице никуда не делись, они лишь замерли, ожидая своего часа.

Вождимысл медленно опустил сакс. Толпа пришлых молчала, парализованная суеверным ужасом. Люди жались друг к другу, со страхом глядя, как вода в ручье, омывающем ближайшие кости, теряет свою прозрачность и затягивается мутной, гнилостной плёнкой, похожей на болотную ржавчину и дёготь.

Старый воин подошёл к Костомору, тяжело опустился на корточки.

— Что это, парень? — голос Вождимысла прозвучал глухо, без привычной властности. Он смотрел на почерневшую воду.

Костомор сел, вытирая окровавленное лицо тыльной стороной ладони. Пальцы дрожали.

— Мор, — выдохнул он. Во рту стоял вкус золы и старой крови. — И он только проснулся. Нам не вылечить её здесь, Вождимысл. Исток отравлен снизу.

Он перевёл взгляд на восток, туда, где за заснеженными пиками Каменного Пояса лежали бескрайние, чужие леса.

— Я должен идти туда.

ГЛАВА 3. ОСКОЛОК ИСТОКА

Воздух в долине сгустился от липкого, звериного страха. Пришлые метались меж недостроенных срубов. Кто-то в спешке пихал в мешки скудные пожитки, кто-то просто выл в голос, глядя, как вода в ручьях покрывается мутной, гнилостной плёнкой. Толпа, ослеплённая ужасом, хлынула к узкой тропе — единственному выходу обратно на запад.

Вождимысл встал у них на пути.

Широко расставил ноги в тяжёлых сапогах. В правой руке тускло блеснул обнажённый варяжский сакс.

— Назад! — рявкнул бывший советник. Голос его перекрыл гомон толпы, ударившись о скалы. — Там зима и верная смерть. А здесь я выпущу кишки каждому, кто посеет смуту!

Толпа попятилась. Люди боялись невидимой язвы, но холодная сталь в руке опытного воина пугала быстрее и доходчивее.

Костомор не смотрел на пришлых. Он шёл к исполинскому остову Индрика.

Земля у самых корней гигантских костей уже чавкала гнилой, вонючей слизью, но выше, на изгибах огромных рёбер, мох ещё держался. Он светился упрямым, чистым изумрудным огнём, сопротивляясь надвигающейся тьме.

Своего старого инструмента у Костомора больше не было — железо осталось на дне кипящего омута, когда он отрекался от ремесла палача. Значит, придётся брать силой камня.

Он поднял с земли увесистый, остроугольный обломок гранита. Выбрал ребро, где свет бился сильнее всего, подрагивая, словно живое сердце горы.

Удар. Ещё один.

Гранит высекал искры из древней кости. Костомор бил с глухим остервенением, вкладывая в удары всю тяжесть своих плеч. На третий раз раздался сухой, резкий хруст. Осколок величиной с ладонь откололся и упал на мох.

Костомор поднял его. Кость была обжигающе тёплой. Она сияла, отгоняя подступающий запах мертвечины. Юноша бережно завернул осколок в чистую тряпицу и спрятал на груди, под волчьей шкурой. Там, где раньше выла холодная бездна, теперь лежал кусочек Истока.

Он вернулся к очагу.

Берегиня лежала на расстеленном овчинном тулупе. Её заострившееся лицо сейчас казалось высеченным из серого мела. Густые тёмные пряди разметались по плечам, спутавшись от лихорадочного пота. Знахарка дышала с трудом, с клокочущим присвистом. Бабкин дар внутри неё, прочно связанный корнями с этой землёй, вёл неравный, отчаянный бой с отравой.

Костомор не стал её касаться. Он знал, что его мёртвый холод сейчас не поможет — только быстрее оборвёт истончившуюся нить.

Вождимысл подошёл неслышно. Опустил клинок.

— Не удержишь ты их долго, — тихо сказал Костомор, не поднимая глаз на советника. — Гниль съест долину за седмицу. Если не убить корень, мы все станем требухой.

— А ты, значит, решил стать тем, кто рубит корни? — старый воин мрачно хмыкнул, убирая сакс в ножны. — Ты один за перевалом сгинешь, щенок. Там тайга. Там не люди живут. Там нечисть первородная бродит.

— Нечисть меня не тронет, — Костомор поднялся на ноги, поправляя тощий мешок на плече. В его тёмных глазах не было ни страха, ни сомнений. Только холодная решимость. — Я для неё свой. Береги её, Вождимысл.

Он кивнул на беспамятную Берегиню.

Затем отвернулся и зашагал к восточному склону. Туда, где среди отвесных, обледенелых скал вилась едва заметная звериная тропа, уводящая за Каменный Пояс. В неведомое, глухое Закаменье.

Встречный ветер ударил в лицо ледяной крупой, но Костомор не опустил головы.

ГЛАВА 4. СЛЕПЫЕ ТРОПЫ

Каменный Пояс не хотел отпускать добычу.

Ветер на перевале выл, как раненая рысь, швыряя в лицо пригоршни ледяной крошки. Костомор шёл, низко опустив голову, кутаясь в промёрзшую волчью шкуру. За пазухой, у самого сердца, грел грудь светящийся осколок кости Индрика. Только это тепло и не давало крови окончательно застыть в жилах.

Спуск на восточный склон оказался круче и злее. Здесь не было троп. Снег лежал глубоко, скрывая предательские трещины в камне.

К вечеру второго дня пути горы остались за спиной. Начался лес.

Это была не та светлая, звенящая сосной тайга, к которой Костомор привык в Беловодье. Здесь деревья стояли плотной, чёрной стеной. Огромные, в три обхвата кедры и лиственницы сплетались узловатыми ветвями так густо, что даже в полдень на землю ложились густые сумерки. Бурелом громоздился выше человеческого роста. Снег под ногами не скрипел, а глухо проседал, источая запах прелой, застоявшейся хвои.

Чужая земля. Глухая. Враждебная.

Костомор пробирался сквозь завалы, ориентируясь лишь по чуть слышному, больному гулу, что шёл из-под земли. Гниль звала его. Вернее, она смердела так сильно в его внутреннем чутье, что сбиться со следа было невозможно.

На третий день пути по чужой тайге он услышал звук.

Не треск ломающейся под тяжестью снега ветки. Не крик птицы. Глухой, ритмичный стук и сдавленный хрип.

Костомор замер. Осторожно перешагнул через гнилой ствол, бесшумно ступая по насту.

Под вывороченными корнями исполинского кедра бился человек.

Он был одет в глухую одежду из оленьих шкур, щедро расшитую костяными бляшками и звериными клыками. Широкое, скуластое лицо с узкими прорезями глаз сейчас было искажено нечеловеческой мукой. Таёжник лежал на спине, судорожно вбивая пятки в снег, и раздирал себе горло скрюченными пальцами.

Снег вокруг него был забрызган тёмным, почти чёрным.

Костомор подошёл ближе, не таясь. Зверя бояться не стоило — зверь сюда не сунется.

На шее и запястьях охотника вздулись толстые, бьющиеся толчками жгуты. Чёрная жила. Гниль добралась до его крови. Она жрала его изнутри, сводя с ума от боли.

Костомор опустился на колени рядом с бьющимся таёжником.

Он не был Берегиней. Он не знал трав, не умел заговаривать кровь, не носил с собой спасительных мазей. У него был только один инструмент. Смерть.

Таёжник выгнулся, из его горла вырвался клокочущий рык. Остекленевшие глаза уставились на Костомора, но не увидели его. Разум охотника уже тонул в гниющем болоте.

— Тихо, — глухо сказал Костомор.

Он стянул с правой руки сыромятную рукавицу. Прижал бледную, холодную ладонь прямо к вздувшейся чёрной жиле на шее чужака.

И открыл дверь.

Пустота под рёбрами дохнула могильным холодом. Но Костомор не позволил ей втянуть чужую жизнь, как делал это раньше. Он ударил этим холодом наружу. Влил свою ледяную бездну в чужую кровь.

Это было похоже на то, как сковывает льдом бурлящую реку.

Под ладонью Костомора плоть охотника стремительно остывала. Чёрные, раздутые жилы перестали биться. Гниль внутри таёжника наткнулась на абсолютный, мёртвый холод Нави — и замерла. Застыла в крови, не в силах двигаться дальше. Костомор вымораживал саму хворь, заключая её в ледяную корку прямо внутри человеческого тела.

Это была игра на самом краю. Чуть передавишь — и остановится сердце. Чуть отпустишь — и гниль сожрёт ледяной засов.

Лоб Костомора покрылся испариной, несмотря на мороз. В висках стучало. Он держал этот невидимый ледяной мост, пока судороги таёжника не начали стихать.