Вы читаете книгу «Таисия или Маршрут перестроен» онлайн

Елизавета Пузырева «Таисия или маршрут перестроен»

Когда-то меня зацепила случайно услышанная фраза, что в жизни всякого человека бывают моменты, когда с ним ничего не происходит. Жизнь протекает размеренно и не спеша. Всё складывается благополучно, без потрясений и бед. Такой человек доверчиво и безбоязненно смотрит на мир. Делает уверенные шаги, но продвигаясь вперёд, не осознаёт, что в этот миг мир начинает пристально разглядывать его. Уже тогда меня насторожила эта мысль, я как будто каким – то шестым чувством поняла, что это напрямую касается меня, причем по всем фронтам. Со мной действительно ничего особенного никогда не происходило. Ни бурь, ни треволнений, всё спокойно, размеренно, запланировано на многие лета вперёд. Моя жизнь протекала, я бы даже сказала, что с комфортом, как будто кто – то свыше отмерил и выдал сразу весь предписанный моей душе покой. Но ощущение, что меня пристально рассматривают, прислушиваются не то, чтобы к словам, а к движению мысли и при этом словно взвешивают на весах, не покидало, даже более того, нарастало с каждым прожитым годом. Если бы я тогда доверяла своему чутью, то готовилась бы к грядущим в моей судьбе переменам с большей ответственностью. Перед кем, спросите вы? Прежде всего, перед самой собой. Но, время не знает сослагательного наклонения. Нельзя вернуть прошедший день, ни переписать историю, ни восполнить упущенное. Вот только момент, когда моему покою пришёл конец, я осознала весьма ясно.

Я проснулась от того, что у меня отчаянно мёрзли ноги. Холодно. Укрытая каким-то тощим, не выдерживающим ни какой критики одеяльцем, я тщетно пыталась согреться. Да что же это такое! Отопление что ли выключили? Нашли время, на улице на минуточку зима! Больным это на поправку пойти вряд ли поможет. А может авария? Плохо, теперь жди, когда починят. Но, как ни странно, дышать мне ничего не мешало, удушающего, надрывного кашля, который изводил меня последние несколько дней, несмотря на холод, не было, жар тоже отступил, лишь ныл живот. От голода что ли? Когда собственно я в последний раз ела?

На прошлой неделе я слегла с тяжёлым воспалением лёгких, которое накрыло меня коварно, неожиданно, словно исподтишка, оттолкнувшись от обычной на вид простуды, а ведь поначалу никакого повода для беспокойства не было. Лечиться дома я лечилась, уйдя на больничный, добросовестно соблюдая прописанный доктором постельный режим, таблеточки пила, морсиками запивала, горло полоскала, всё как обычно, стандартно, но мне становилось всё хуже и хуже. В какой момент моя многочисленная сердобольная родня, устав смотреть на мои мучения, вызвала скорую, которая быстрёхонько свезла меня в местную больницу. Поместили в палату, где кроме меня лежало ещё трое таких же простуженных дамочек бальзаковского возраста. Трещали соседки между собой, несмотря на простуду, как сороки, неустанно перебирая косточки всем, начиная от подуставшего медперсонала, заканчивая вконец попутавшей берега администрации нашего маленького городка.

Но сегодня под вечер мне стало совсем плохо. Взмокшая, вся в липкой холодной испарине, я металась на узкой больничной койке. Перед глазами всё расплывалось. Приступы удушающего кашля выворачивали меня наизнанку, становясь всё более надрывными – я не могла сделать нормальный вдох. А температура, да что там жар буквально сжигал меня изнутри, на спине лежать было невозможно, горели лёгкие, но и, перевернувшись на бок легче мне не становилось.

Вокруг меня засуетился медперсонал, на который я смотрела, словно сквозь запотевшую плотную пелену. Голоса и вовсе стали доноситься приглушенно, как сквозь вату, как будто кто-то, сжалившись надо мной, убавил громкость, окружившего меня суетливого больничного мира. Мне ставили капельницы, пытались напоить чем-то отвратительно горько-травянистым, да и вообще развели бурную врачебную деятельность, куда – то перевозя из палаты. И спрашивается, отчего сейчас такая холодина?

Я открыла глаза. Открыла? Неееет. Разомкнула. Я не преувеличиваю. Тяжёлые веки, как у гоголевского персонажа, внушающего жуть, налились тяжестью – требовалось немалое усилие, чтобы их приподнять. Ладно, справилась. Обвела взглядом больничную палату. Странная. Нет, честное слово. Да ладно бы странная, так ведь абсолютно другая, не та, в которой я лежала до сегодняшнего вечера. Да что там, таких палат вообще не бывает в современных больницах. И куда спрашивается, подевались, мои сердобольные болтушки соседки, которые испуганно кудахтали надо мной весь прошлый вечер? Неужели темы для разговоров иссякли? А медперсонал взбодрился и отбил меня у болезни, которая бьюсь об заклад, напугала вчера всё наше простуженное отделение? Вопросы эти были понятное дело риторическими, по простой причине, сказать всё это вслух я не решалась, боязливо озираясь в незнакомом странном месте.

Даже ощущение холода отступило перед зябкой, пугающей насторожённостью, которая словно выйдя на передовую, опасливо озиралась по сторонам, присматривалась, принюхивалась, но, так и не решаясь сделать выводы. Что меня пугало, спросите вы? Чрезмерно вытянутое тёмно-мрачное помещение – раз. Многочисленные кровати, стоящие близко друг к другу – два. Между рядами посередине очертания громоздкого стола с двумя тазами – три. Вот вообще не поняла. К чему они тут? И куда спрашивается, меня перевезли? Мой мозг силился вспомнить хотя бы что – то из того, что могло объяснить моё пребывание в этой мрачной холодной комнате среди спящих людей. Да, то, что в кроватях спали, я отображала. Но это единственное что я смогла сделать – констатировать факт, и то единственный, а вот объяснить сию бредовую ситуацию у меня ни при каком раскладе не получалось.

Не, так не пойдёт, не согласна я уподобляться одноклеточной амёбе, лишенной зачатков психологических процессов. Пожалуй, память мне сейчас была нужна, даже больше чем тепло. И было бы не плохо, если б анализ с синтезом тоже подтянулся, и занялись своими прямыми обязанностями. Я прикрыла глаза, сжавшись под тощим одеяльцем, и с решимостью БТР напрягла мозги. Надо вспомнить.

За сутки до этого.

– Умерла. Как жалко. Жить бы да жить. Семья – то, как убиваться будет.

– Э!!! Что значит была?! Я есть! И умирать не собираюсь, между прочим! У меня планы! На жизнь! Так! Как вернуться?! – в оторопи, беспомощно подвисая чуть справа сверху от своего неподвижного пугающе замершего на больничной кушетке тела, я в панике осматривала себя со всех сторон и тщетно пыталась занырнуть обратно. Но всякий раз меня словно отталкивала мощная приливная волна, обдавая колючим холодом, не позволяя даже прикоснуться к себе же. Да что же это такое?! Вот же я! А это? Это тоже я! Моё тело, с которым я срослась, которое было мне домом долгие годы, что казались не только вечностью, но и точкой отчёта всего мироздания, и почему сейчас меня вышвырнули из него как какого – то нашкодившего ненужного котёнка?!

– Давай реанимируй! Вы тут, чем занимаетесь! Вам зарплату платят за что? Я жить хочу! Эй! Даже не думай уходить! Клятву Гиппократу кто давал?! Стоять! Не уходите! Пожалуйста! Да стойте же вы! Ну не бросайте меня! Люди!!!

Но никто меня не слышал. Одним за другим отключали приборы, а за ними и свет в безликой реанимационной палате, в которой неподвижно лежало моё опустевшее тело. Они что серьёзно?! Как они могли так быстро сдаться в борьбе за мою жизнь и поставить точку?! Я сопротивлялась, как могла, пытаясь пробиться, вернуться к жизни, заставить застучать онемевшее от ужаса перед случившимся сердце, наполнить лёгкие живительным воздухом, силой воли запустить кислород по моим ещё тёплым артериям. Крича выворачивалась, когда меня вдруг резко с непреодолимой силой потянуло вверх под самый потолок, так, что стали различимы притаившиеся в углу потолка крошечные трещинки, словно рисунок вен, в теле в котором мне уже не быть. Я физически ощущала, как истончалась, рвалась нить, удерживающая меня подле меня же. Мгновение и как по щелчку пальцев скрылась больничная палата, в которой осталось моё осиротевшее, остывающее без души тело, куда я отчаянно пыталась вернуться.

Даже не смей уходить! Возвращайся! Иди против течения, вопреки всему. Плевать, что сложно, тебе надо вернуться. Я жить хочу!

Я брыкалась, тормозила, цеплялась. За что? Да за таких же, как я, безропотной бестелесной тенью уходящих вдаль. Но они никак не могли мне помочь, а некоторые только усиливали скорость, унося меня от моей цели, в таком случае приходилось сразу отцепляться и всеми силами стараться поменять вектор. Назад! Я не уйду! Так нельзя! Я должна вернуться! Я жить хочу! Сколько меня несло по пугающей тропе среди сотен таких же, как я прозрачных бестелесных душ? Боюсь на этот вопрос я не смогу дать ответ даже себе, я потеряла счёт времени.

В какой – то момент я вцепилась в дрожащую прозрачную девчонку, которая наоборот пыталась отлететь, но её каждый раз что – то тянуло вниз, уводя с потусторонней тропы. Удача! Её что – то держит, значит, поможет затормозить и мне. Хотя какая может быть удача в моём положении?! Но как бы то ни было, я смогла остановиться. Сколько сил и энергии мне пришлось потратить, чтобы снизить скорость и хоть попытаться изменить вектор моего движения. А девчонка, в которую я вцепилась, всхлипывала, лепетала, ныла, повторяя расползающимся шепотом раз за разом одно и то же: «Не хочу! Не хочу! Не хочу!» Крепко держась за неё как за якорь, вкладывая последние силы, чтобы меня не унесло вдаль, откуда я отчетливо понимала мне уже не вернуться, не найти дороги назад, я услышала словно на грани миров, в их преломлении чей – то зов. Голос! Неужели?! Звучный, сочный: живой! Ну, надо же, я только сейчас отобразила, что вокруг тишина: ватная, густая, страшная, а наши голоса как расползающийся шелест, оттого ещё более жуткий. Вы слышали когда-нибудь, как кричат шёпотом?! Скажу я вам, это жутко. Не выпуская из рук девчонку, я потянулась всеми силами души, стараясь опуститься, уйти с безжалостной, уносящей вдаль тропы, цеплялась за этот живой голос, который набатом тянул вниз: «Не уходи! Вернись! Ну, пожалуйста! Не бросай меня!» Зовут! Не меня, нет, девчонку. На вид совсем малявку. Как она может отмахиваться, когда кто – то пытается её вернуть?! Поймав затуманенный безжизненный взгляд, я встряхнула её остатками сил: «Возвращайся! Оглохла? Тебя там зовут!»

И тут случилось сразу несколько событий: девчонка оттолкнула меня с силой, с которой я от неё никак не ожидала, прокричав надрывным шелестом: «Ты ничего не понимаешь! Так жить нельзя! Не хочу! Иди сама, если хочешь и возвращайся туда!» Голос, умоляющий вернуться, в этот момент, зазвучал уж совсем отчаянно и надрывно, и меня подцепило, поддело, закрутило стремительной воронкой и понесло вниз.

Я распахнула глаза – вспомнила! Ой! Ой! Три раза ой! Это вообще что?! И самое главное где? Я понимала, что жива. Отчётливо. Во-первых, мёрзла, помню, какие ощущения были в утягивающей невесомости по ту сторону: ни горячо, ни холодно, и вокруг словно вата. Такое не забудешь! Жуть! Во-вторых, болел живот, да вообще штормило от накатывающей волнами тошноты. Невольно я застонала. Тихонечко, каким-то жалостливо-тощим голоском, отчего ещё больше замутило, но как бы то ни было, меня услышали.

– Тая! Ну, наконец-то! Очнулась!

Тая?! Хватило ума промолчать. Но то промолчать, а то подумать. Мысли тяжёлые, словно им движущимся по извилинам головного мозга пудовые гири подвесили, тем не менее, заметались, что мотылёк под ярким светом абажура, призывая на помощь все инстинкты, начиная с того, что отвечает за сохранение, заканчивая первобытным. Никакая я не Тая! Скосив глаза на нависшую надо мной прыщавую тщедушную девчонку, в чём душа только теплится, смотревшую на меня покрасневшими, опухшими от слёз глазами, в которых так и плескалось облегчение, я поняла, что сказать, что она ошиблась, и я никакого отношения к так называемой Тае не имею, не могу. По крайней мере, пока она не успокоится и не сможет меня выслушать спокойно.

– Тая! Ну как ты могла! Как ты вообще додумалась до этого! А обо мне ты подумала? Как я бы без тебя в этом гадюшнике жила?!

Таааак. На вид совсем ребёнок, лет четырнадцати – пятнадцати, не больше, уверенна, что говорит с некой Таей, которая оставила её без своей поддержки. Моральной. Хотя какая там поддержка, вы о чём? Видела я эту Таю, ни характера, ни сочувствия к взывающей подруге. Вердикт: бесхребетная, бесчувственная эгоистичная амёба. Я с тоской смотрела на девчонку, взирающую на меня преданным взглядом испуганной дворняжки, и невольно отмечала штрихи. И ведь не сказать, что мелкие. Сорочка из грубой ткани. Прикиньте, сорочка! Кто из вас спит сейчас в сорочках? Ау, нет таких? А это судя по всему до пят, ворот затянут под горлом на неряшливый бант, рукава мятой ткани практически закрывают кисти рук. Это вообще что за наряд доисторический? И вопрос: на мне что такой же? Лицо у девчонки заплаканное, какое-то всё серо-невзрачное, разве что глаза выделяются плещущимся в них облегчением и словно выстраданной радостью, которая совсем не вязалась с её возрастом. Детям не положено вот так смотреть на мир! А девчонка прямо таки счастлива. И? Мне сейчас её разочаровать? Сказать, что её Тая так и осталась болтаться где – там высоко на потусторонней стороне, хотя почему – то мне кажется, что как только меня потянуло вниз, она, оборвав удерживающую её нить, метнулась вслед за уходящими душами. Сбежала. Удрала. Капитулировала. Вопрос перед чем? Что могло так пугать ребёнка, чтобы не ухватиться за жизнь?

А я? А я, похоже, попала в тот ещё переплёт. Сейчас надо постараться сохранить самообладание, хотя разве что остатки, после моего отчаянного, уносящего от всего родного полёта меня словно пропустили через решето. Так что собираем те крохи, что остались в кулак, не тот случай, чтобы растекаться мокрой лужицей и пытаемся разобраться в ситуации, к которой я никак не могла подобрать печатного выражения. Приличного. Литературного. Северный пушной зверёк! Аааа! Это ж надо так влипнуть! Что я до этого не болела?! Даже операции с наркозом были, а тут обычная простуда! У меня ж семья, работа, зарплата только на карту пришла, Новый год скоро, а там долгожданный отпуск на Кубе на берегу бирюзового пенистого от накатывающих волн океана, с чайками и пеликанами, а я?! Умерла?! От простуды? С роднёй – то моей что сейчас? Ревут, поди, все в голос. Вот только умереть я, похоже, нормально не смогла, каким – то невероятным образом попала на место той ноющей, причитающей, не согласной на жизнь Таи. Так! На место?! Вместо?! Как я выгляжу?! Холодок пробежался по позвонкам, коля студёными острыми иголками, замерев где-то в районе копчика. Хотя куда ещё холоднее. Так, думай. Если эта всхлипывающая девица в мятой сорочке признаёт меня, значит, я выгляжу не как я, настоящая. А как та девчонка – та самая, что на той стороне отбивалась от голоса, что её удерживал. Зараза! Как могла – то! Вот меня кто бы в той больнице позвал! Хоть какая-нибудь санитарочка сжалившись, окликнула! Не зря ж у нас на Руси плакальщицы испокон веков были и пока не наплачутся возле покойника, не позовут по-людски, точку не ставили. А вдруг был шанс вернуть? Я бы однозначно зацепилась, удержалась, вернулась. Всенепременно.

– Зеркало есть? – голос как наждачная бумага, переходит со скрипа на шелест. Это мой? Ужас. Таким только в городском парке тёмным вечером, время уточнять, людей пугая.

Девчонка мне радостно кивнула, кулаком размазав слёзы, и юркнула куда – то, пропав из поля зрения. Пара секунд и вот уже у меня в руках мутный, местами замызганный осколок, с заляпанными чем-то мягким краями, чтобы не порезаться. Приплыли! Это что за самодеятельность? Но да ладно, на безрыбье и рак рыба. Сейчас главное взглянуть на то, в кого меня утянуло, понять из какой засады я смотрю на этот негостеприимный, холодный, с битыми зеркальными осколками мир. Тааак. Вдох. Выдох. Мееееедленный. Надо найти плюсы, причём срочно, иначе взвою, переплюнув отчаяние одинокого оголодавшего волка в стылом зимнем лесу, перепугав всех спящих под жиденькими одеялами детей. Плюс – таки был. Один. Единственный. Молодость. На меня смотрела посеревшая до пергаментного цвета мордашка девчонки лет пятнадцати. Тёмные волосёнки всклочены, налипшие на лоб пряди миловидности тоже не прибавляли. Но оно и понятно. Этот кадр ушёл из жизни, и если бы не подруга, которая её удерживала слезами и мольбами, умоляя не уходить, то сейчас в этой промозглой комнате лежал бы, коченея труп. Я взглянула ещё раз, рассматривая детали, знакомясь с той оболочкой, в которой сейчас тряслась от страха и шока моя душа. Итак, нос обычный. Плюс, не находите? Ведь мог быть картошкой, кривенький, ломанный или наоборот несоразмерно большой, орлиный, как у Анны Ахматовой. Ничего против её творчества не имею, но на такой нос я не согласилась бы ни за какие коврижки, даже с доплатой в виде литературного таланта. Глаза ничего выдающегося, цвет под стать обстановке – сер. Линия губ чёткая, но сейчас она то и дело вздрагивала. Так! Не реветь! Не сметь! Соберись, тряпка! Ты не под обстрел попала, не в рабство на галеры, не в концлагерь к фашистам. Та жуткая тропа, по которой тебя несло, была куда страшнее, так что нечего выпадать в осадок увидев новую себя. Обычное лицо, коих много. Переживём. Возможно, есть куда более серьёзные проблемы. Я разглядывала в битом зеркальном осколке лицо незнакомки и думала, отчего же она решилась на то, отчего мне до сих пор было тошно, – и навсегда покинула этот мир?

– Попить что-то есть?

Вот как скажите на милость обращаться к этой зареванной девице? Я ж имени её не знаю. Да и вообще ничего из того, что меня окружает. Где я? Кто я? Что вокруг меня? Капец! Засада! Интересно, я ругаться в этой ситуации научусь витиевато или всё-таки удержусь на принципах, на коих стояла всю свою сознательную жизнь? У разведчиков, шпионов, агентов на минуточку подготовленных теоретически и морально окапываться в тылу врага, явно на заданиях картина полнее вырисовывалась. А у меня же из информации только: а) имя Тая, с которым ко мне обращаются, б) примерный возраст – лет пятнадцать. И? В какой момент станет очевидным, что я никакого отношения к этой Тае не имею?! А если здесь ещё аналог инквизиции есть, то, поди, ещё и изгонять начнут. Оно мне надо? Нет! Жить я хочу, и возвращаться на ту безжизненную, наводящую жуть тропу в ближайшее время точно не решусь.

– Нет, ты же знаешь, до утра ничего не будет. Нельзя. Надо завтрака дождаться.

– Пить хочется. Мутит меня и голова кружится.

– Так ты чуть не померла. Как я испугалась за тебя! Отовсюду шипят: «Мира, рот заткни, Мира, спать мешаешь!» А я что могу сделать, когда ты чуть было, не представилась?!

Тааак. Мира. Это, похоже, имя. Красивое, у моих знакомых так дочку зовут. Вот и третий информационный пункт обозначился. Девчонку, трясущуюся за моё существование, зовут Мира.

– Мира, можешь мне помочь встать и проводить до туалета. Плохо мне. Пожалуйста…

На меня преданно смотрели испуганные глазёнки. Ох, что же это за место, где девчонки ночью боятся до туалета дойти?! Хотя Мира о своей смелости, пожалуй, и не догадывалась. Но мне – то со стороны было хорошо видно, как она, не меняя испуганного выражения лица, кивнула, расправила костлявенькие плечики и потянула меня за руку. Очень захотелось взглянуть в лицо начальства сего богоугодного заведения, под чьим кровом обитало энное количество детей. Вопросов у меня уже поднакопилось, начиная с тощих одеял, заканчивая температурным режимом. А тут ещё питьевой наклёвывается. А ведь я здесь ещё и получаса здесь не пробыла и чует моё сердце, на этом претензии у меня не закончатся.

Вот уж не знаю, что мне ожидать от окружившей меня бредовой ситуации, но то, что мне был послан бонус в виде преданной и смелой подруги это точно. Нечета удравшей Таи, чьим представителем отныне буду я. То, что мне отсюда не выбраться и не вернуться на тот путь, по которому меня уносило прочь от моей привычной жизни, я поняла чётко и однозначно практически сразу же. Есть только один способ, вернуться на ту жуткую тропу и попытаться вернуться домой, но на него я не согласна! Хватило, знаете ли, впечатлений. Да и не найти мне уже дорогу назад, не сориентироваться в каком направлении двигаться. Ни за что. Я – потерянная душа, потеряшка. Как же так произошло?! А потом у меня не было самого главного: времени. Из реанимации меня, поди, уже в местное отделение морга свезли, а там и к окончательному месту дислокации отправят. Метр на два. Тянуть и ждать моего возвращения, читай воскрешения, не будут. Не принято у нас и мёртвых восставать. Чай не Лазарь из библейской Вифании. И куда мне в таком случае возвращаться? Вот именно. Не-ку-да…. Так! В этом направлении сейчас даже думать нельзя, не время растекаться мокрой лужицей.

– Пойдём. Скажем, что тебе плохо стало. Очень. Сознание ты потеряла. Не совсем же они изверги. Понять не должны, но могут.

Босиком! Нам нужно было идти босиком! Никаких тапочек, сланцев, тощеньких носков хотя бы! Деревянный дощатый пол такой же промозглый, как и всё в этой длинной комнате, на который ложился стылый лунный свет, словно нехотя проясняя окружающую обстановку. В этом неровном ночном свете я насчитала двенадцать кроватей по одну сторону и столько же по другую. Комната на двадцать четыре ребёнка. Мило. Вдохновляюще. Жить в комнате на двадцать четыре человека! Про личное пространство, с которым все привыкли считаться, похоже, придётся позабыть.

Скрипнула приоткрытая Мирой дверь. Бесшумной тенью мы выскользнули из холодной, неуютной спальни и оказались в помещении, из которого выходило несколько дверей, освещенном одной единственной настольной лампой. Лампой? Ага, щас! Не, если не придираться, то да, лампа, но самая что ни на есть допотопная керосиновая, какой пользовались разве, что мои прабабушки в годы безвозвратно ушедшей юности на заре двадцатого дореволюционного века. Чудесно! Электричества значит, в этом гостеприимном месте нет! Есть керосин!

Мира нерешительно подошла к столу, взяла лампу и, кивнув мне на одну из дверей пошла чуть ли не цыпочках. Туалет. Допотопный. Ну да ладно. Придётся воспользоваться. А пить? О, тут от моей новой знакомой потребовалось вообще проявить героизм. Вернувшись в проходную комнату, она поставила лампу на место и, прокравшись в угол на цыпочках, с величайшей осторожностью, всё время, косясь на угловую дверь, подняла крышку ведра. Затем сняв ковш со стены, зачерпнула воды и аккуратно налила в единственную кружку, которая сиротливо примостилась на табурете рядом с ведром. Чудесно! А если я скажем, больна и заразна? Так и не озадачимся, что от одной кружки все двадцать четыре ребёнка слечь могут с похожими симптомами? Но, похоже, сие соображение возникло только в моей просвещённой голове.

Вода! Чистая, прохладная! То, что нужно для организма, ставшего мне убежищем, пристанищем, альтернативой той пугающей, уносящей в неизведанную, отнимающую шанс на жизнь даль. Но на этом моё везение похоже закончилось. Дверь в углу заскрипела, приоткрывшись. На нас уставилась с непониманием, словно разбуженная посреди зимы обиженная жизнью медведица, которой ещё на пороге зимы крепко так насолил, а потом и бросил медведь. Не веря, что кто – то решится на такое, она грозно двинулась на нас. Женщина – гора: выше меня в нынешнем состоянии на две головы, не меньше, а уж про обхват я вообще молчу. Тётенька о диетах, похоже, не слышала, а, если и слышала, то сознательно отмахивалась. На голове бигуди! Металлические! Делающие её похожей на самку дикобраза. Халат байковый до пят. Тёплый! Зараза! А дети спят, не пойми в чём. А главное взгляд. Вымороженный. Злой. Бездушный.

– Как поссссмели? Правила поззззабыли?! Так я напомню! До утра в углу стоять будете!

Я смотрела на надвигающуюся на нас тётку, которая по моему предположению должна была выполнять функции разве что няни. Спит рядом с девочками – значит должна контролировать, присматривать. Но контролировать не значит запрещать малейшие действия. А здесь в туалет нельзя, воды нельзя. Нормально? Мира бледная, словно покинувшая этот мир душа, дрожала и пятилась назад. Ну, знаете! Это уже перебор. Детей запугивать я не позволю!

Расправив тощие плечи под груботканой сорочкой, я сделала твёрдый шаг вперёд, навстречу наступающей громиле, тормозя её наступление. В душе я оставалась взрослой тёткой, которая, если верить уважаемому, знакомому со школьной скамьи поэту Некрасову, характеризующего русских женщин, коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт. А тут по меркам Николая Алексеевича вот вообще не препятствие! Ни конь на дыбы не встаёт, пожарища тоже не наблюдается, подумаешь разбуженная среди ночи злая бабёнка. Справлюсь!

– Мне представиться в постели нужно было? Помереть?! Кто за это бы ответил? С кого спросили бы? С вас? Вы уверены, что нашли бы подходящий ответ? И никаких стояний до утра по углам! И вообще, почему такая холодина в спальне? Ведь начальство у вас есть? Попечительский совет? Вопрос там поднять о правомерности такого отношения к вверенным вам детям?

Я наехала на тётку как пуленепробиваемый БТР на покосившейся забор, сминая только набиравшее обороты возмущение. Нянька, было, набрала в грудь воздуха, по всей видимости, решая отразить атаку, нисколько не заботясь, что среди ночи проснуться девчонки за дверью, но моментально сдулась, едва я упомянула о попечительском совете. Попала? Правда что ли? Да ладно! Однако, приятно. Вы давно играли в морской бой? Я да, но сейчас прямо – таки почувствовала, словно мне ответили: «Попала, ранен». Похоже, это будет пункт под номером четыре. Здесь есть попечительский совет, который может решить какие – то вопросы. И пункт этот будет с примечанием – нужно всенепременно разузнать о нём как можно больше информации и навязать им своё дружественное общение.

– Марш в постель! И чтобы больше неслышно было ни каких хождений!

Что ж, капитулировала тётка, шипя, ладно, не суть, главное, что удалось попить и сходить в туалет. Организму дурёхи Таи стало чуточку легче. Это ж надо, на свою единственную жизнь покушаться! Вот ведь идиотка.

Мира дошла со мной до наших кроватей, трогательно пытаясь поддержать меня под локоток, когда меня, как матроса на палубе, качало из стороны в сторону. То, что она спит на соседней кровати, было очевидно, смогла бы она иначе дозваться до уходящей подруги? Так, а теперь надо отдохнуть. Подумать, конечно, обо всём не помешает. Но я прекрасно понимала, что тщедушное тело девчонки штормило и сейчас в первую очередь нужно попытаться уснуть в этой холодной, неуютной кровати, под тощим одеялом и набраться сил. День предстоял не просто сложный, а в квадрате, если не в кубе.

Утренний свет, робко, словно смущаясь столь убогой обстановки проник сквозь мутные стёкла спальни, при всём старании не в силах согреть стылое помещение. Казённое отделение Королевской гимназии для девочек, которое из благородных побуждений было организованно ещё покойной матерью нынешнего лэрда, впрочем, не без помощи прочих кланов, которые подобострастно поддерживали любой чих правящего дома. Сама же Гимназия, вернее её Основное Отделение процветало. В нём обучались дочери знатных родов. Целью обучения было всестороннее воспитание будущей супруги, матери, а также формирование внутренних моральных ориентиров, ну и наконец, образование как таковое. Но то Гимназия, а то её Казённое отделение, жившее обособленно, отделённое густым разросшимся то ли садом, то ли лесом, практически не пересекаясь друг с другом, разве что по воскресным дням на утреннем богослужении в храме. Благочестивость она такая, знаете ли, подразумевается, что нелицеприятная, ни на сословия, ни на состояние кошелька не оглядывающаяся. Не верите? Так то верить, а то приличия соблюсти.

Справедливости ради стоит отметить, что в Казённое отделение тоже стремились попасть, но лишь те, кто не мог себе позволить оплатить обучение в Гимназии и соответствовать финансово на протяжении всего времени, которое было обозначено ни многим, ни малым семью годами. Думаете, мало было желающих? Ага, щас. Быть зачисленной в Казённое отделение Гимназии для многих было удачей, несмотря на то, что здесь царил казарменный дух и суровые условия для воспитанниц. Почему? Всё дело в перспективах. Получив образование можно было надеяться получить место гувернантки в приличном доме, компаньонки, камеристки, в конце концов, сельской или приходской учительницы. Диплом, подтверждающий полученное образование в Королевской гимназии достаточно ценился в Хеймфилде. И только не надо спрашивать, зачем женщине нужно было образование. Если удосужитесь подумать, то ответ будет на поверхности. Прозрачный. Безжалостный. Лишённый даже намёка на сострадание. Безродным простолюдинкам, не имеющим не то что положения в обществе, а элементарно необходимые для выживания средства без образования, которое давало возможность худо-бедно держаться на плаву, приходилось и вовсе тяжко. Физический труд он, конечно, был доступен всем, но пока вы относительно молоды и полны сил. И если у вас не получится скопить себе на старость, то перспектива была такая, о которой даже думать боялись. Без финансовой поддержки семьи у девушки, женщины, или же вовсе старухи не было ни единого шанса обеспечить себя пусть мало-мальски. Ведь, что такое работа? В первую очередь это жалование, шанс выжить в столь суровом и жестоком мире, где родные не всегда могут протянуть руку помощи и уберечь от невзгод и тягот жизни. На втором плане маячила, как перспектива возможность удачно выйти замуж. Хотя слово удачно не совсем подходящее в этом случае. Скажем так, решающие финансовые вопросы. Что тоже согласитесь не мало. Не соглашаетесь? Романтики вам подавай? В таком случае вы точно не знаете, что такое бедность, как беспощадна и жестока, бывает нищета в молодые годы, и уж тем более на закате жизни.

Гимназистки были само очарование в своих фирменных светло-синих платьях и белоснежных передниках, отделанных тончайшим кружевом, с красиво уложенными косами, перевязанными узкими синими атласными лентами. Отличницы получали премиальные стипендии и возможность быть представленными при дворе лэрда в столь юном возрасте. К этому стремились даже больше, чем к стипендиям, ведь если им удавалось произвести впечатление на мать, супругу или дочь правителя, то место при дворе им можно сказать было обеспечено. Не менее привлекательный бонус был в возможности посещать балы в маноре, центральном поместье, которые проходили аккурат каждые три месяца. Осенний уже прошёл, а предстоящий зимний был самый многообещающий. Попасть на такой бал сулило многими перспективами для любой из воспитанниц. Перспективами? Ну да, можно и так сказать, поскольку удачное знакомство, а потом и замужество, для гимназисток положа руку на сердце было практически единственным привлекательным направлением. Работать? Ну что вы. Работу посулите казёнщицам, они за неё ухватятся, как за спасательный круг посреди бескрайнего океана. А гимназистки видели единственной оправдывающей годы обучения целью трансформацию в даму высоко сословную, родовитую, финансово очччень обеспеченную.

А вот с девочками, учащимися в Казённом отделении всё обстояло по-другому. Одежда – одинаковые платья из разве что добротной шерстяной ткани, которые им обновили только в этом году, стараниями новой заведующей, но всё равно того же унылого, одинаково у всех невзрачного серого мышиного цвета, которого добивались, вымачивая ткань в крепком отваре дубовых листьев. Говорят, что цвет этот весьма практичен, на нём могут остаться незаметными случайные пятна, брызги, кои приобретать было строжайше запрещено. Передник, из небелёной ткани, наколотый на булавки, которые, если были воткнуты неумело, нет-нет, да и впивались, оставляя на теле ноющие царапины. Тёмные нарукавники, целью которых было не дать воспитанницам протереть дыры на локтях, из ещё более грубой ткани нежности образу не добавляли. Стоптанная потёртая обувь, толстые чулки. Прилизанные, гладко зачёсанные волосы, собранные в пучок. Из поощрений – скромная стипендия тем, кто заканчивал семестр без троек, повышенная, если учились на отлично. А если же в принципе обучение, подходящее к концу, заканчиваясь в столь мажорной тональности, то предоставляли действительно интересное, хорошо оплачиваемое место работы. Только вот таких учениц в Казенном отделении практически не было. Почему? Ответ – то был на поверхности, но его старательно обходили стороной, предпочитая не видеть, не замечать, не вникать. Питание девочек с Казённого отделения было однообразное, скудное, хотя и бесплатное. Да к тому же порции были столь крошечны, что девочки-воспитанницы постоянно испытывали чувство голода. А кто в таком состоянии готов учиться, не поднимая головы, чтобы соответствовать статусу отличника? Как правило, таких уникумов не находилось. Девочки, особенно в начале учебного года, если стояла пасмурная, дождливая погода, бродили в свободное время, которое можно было посвятить учению, бесцельно, словно мухи в осенний день. А с наступлением зимы плохо отапливаемое помещение и вовсе вселяло тоску, заставляя многих глотать слёзы и сжиматься, стараясь согреться под тоненькими казёнными одеялами. Какая уж тут наука.

Мира трясла меня за плечо, пытаясь разбудить. Надо было вставать. Я и сама уже слышала, что дети, спящие со мной в одной комнате, проснулись. Но как же меня мутило, а вставать, тем не менее, придётся, отлежаться мне, как я понимаю, никто не даст. Причина может быть, у меня и была уважительная, но ведь не озвучишь. Сев на кровати, я закуталась в тощее одеяльце, обведя взглядом царящую суматоху, стараясь подметить как можно больше деталей. Девчонки подростки одевались, причёсывались, умывались. О! Два таза, что я различила ночью на столе, были выставлены для этой цели. Представляю, какая там студёная, бодрящая водичка. В вытянутой тусклой спальне было зябко, аж окна запотели, если температура и была плюсовая, то замершая где-то в районе десяти-двенадцати градусов. Но выползать, похоже, придётся. Решиться бы ещё.

Тут неожиданно в меня прилетела подушка и по касательной задела голову, добавляя волосёнкам ещё большей хаотичности. Подняв взгляд, я увидела стоящую напротив меня крепко слаженную коренастую девчонку, смотрящую на меня как на мокрицу:

– Что расселась, клуша?! Вставай! – рявкнула она приветственно, – мало того, что уснуть из-за тебя полночи не могли, так ещё сейчас на замечание мадам нарываешься. Она потом обязательно, как пить дать, к кому-нибудь ещё придерётся. А оно нам надо?

Молодец ребёнок! Морозяка, тонкое одеяльце, водица ледяная, а девчонка характер не растеряла. Это растёкшаяся, удравшая в небытие Тая, похоже, той ещё бесхребетной амёбой была, коли в неё подушкой запустить могли без опасения. Но то в неё, а то в меня. Наклонившись к полу, я поддела упавшую подушку, попутно замечая насколько тонкое у меня запястье, прицелилась и с силой, на которое только было способно тщедушное протравленное тельце, в котором я находилась, кинула подушку в ответ. Попала! Ещё бы! Вообще все навыки в голове. Если в мозгах уложилось, то и руки сделать смогут.

На меня смотрели распахнутые глаза шокированной девчонки. Тяжело, когда шаблон рвётся? А то. Сдачу получать девчонка точно не привыкла. Видела я, как вжались в плечи головы, слышала, как испуганно замерли два десятка девчонок. Не боись, что я изверг детей пугать? Так, границы только обозначим, двойную сплошную, которую пересекать нельзя и всё. Травить себя я не позволю. Встав на кровати, как есть в стиранной-перестиранной мятой ночнушке до пят, готовясь ловить подушку, которую вот уверена на все сто, в меня запустят снова. Ага! Поймала. А ничего так удар. Меня чуть не снесло с кровати. Надо на заметку себе поставить – с этим тщедушным тельцем надо что – то обязательно делать, гимнастикой заняться нужно будет всенепременно. Только сейчас сдаваться вообще нельзя. Надо до ума доводить начатое. Раскрутив в воздухе подушку и отправив её снова в полёт, рассмеявшись не зло, а скорее задорно.

– Лови!!!

Подушка вернулась практически мгновенно. Поймала. Запустила снова. Но на этот раз её не кинули, а посмотрев на меня с лёгким прищуром, положили на стоящую рядом кровать.

– Одевайся уже, Таисия. Мадам ругаться и впрямь будет.

– И то верно. Спасибо, что разбудила, а то вставать сил вообще не было.

– Что с тобой ночью – то было?

–Померла, – отрезала я, прекрасно понимая, что выданная в таком контексте правда, скорее всего не воспримется. Так и получилось. Несколько девчонок понимающе кивнули, мол, понимаем, сами готовы отправиться в том же направлении. Ага. Дурёхи. Готовы они. Не будет у вас преданной подруги, так и вернуться не сможете в это холодное, негостеприимное место, которое по тут сторону бытия вам совсем не будет казаться таким уж и несносным.

Как зовут девчонку, с которой мы перекидывались подушкой? Надо прислушиваться к любому трепу, и запоминать всё, что будет обозначать хоть мало-мальски, проясняя обстановку незнакомого хмуро-холодного места, в которое меня занесло. Выживать – таки придётся, не отправляться же вслед за Таей, причитая как мантру: «Не могу! Не могу! Не могу!» Щаас! Отставить панику на подводной лодке! Капитулировать некуда! Так что смогу! Я жить хочу!

Посматривая искоса на одевающихся девчонок, я соображала, как одеваться самой. Одежда Таисии была сложена на тумбочке ровными стопочками, платье, весящее на крючке за кроватью идеально расправлено. Это как надо было дойти до ручки, чтобы сложить всё вот так ровненько, а потом выпить какую-то дрянь и отправиться в далёкое безвозвратное путешествие. Мира помогла мне приколоть груботканый передник, который я со скрипом безуспешно пыталась нацепить ровно на платье. Сноровки мне явно не хватало. Натягивая толстые чулки, расчёсывая волосы, я всё думала и думала. Говорить, что я никакая не Таисия нельзя. Ни-ко-му. Ни при каких условиях. Мало ли, может здесь у них и впрямь инквизиция процветает. Что будет за заселение в чужое тело? Что – то мне подсказывает, что ничего хорошего. Изгонять будут, как пить дать. Однозначно. А оно мне надо?! Неееее. Повторюсь: я хочу жить. Получается, что молчим как отважный белорусский партизан на дознании во вражеском фашистском гестапо и наблюдаем, присматриваемся, держим ушки на макушки, одним словом ассимилируемся. Понять бы ещё где.

Волосы в пучок я убрала без проблем, кровать заправила быстро и легко. Дел-то для взрослой тётки, коей я была внутри этого тщедушного подросткового тельца. Умываться? Обязательно. Подумаешь, что в двух тазах на два десятка с хвостиком человек. Пока я одевалась, я посматривала на тазы, что постоянно были кем-то заняты. Освободились. Подошла. Мда. Холодная вода – раз. Уже не очень – то и чистая, после стольких полосканий – два, хотя справедливости ради стоит отметить, что полоща рот девчонки, сплёвывали в стоящее под столом ведро. И вишенка на торте – другой воды не будет. Это я тоже поняла. Умылась. Так. А зубы? Что – то мне подсказывало, что стоматологического кабинета здесь нет, а если и есть, то не для тех, кто спит, дрожа в своих постелях в убогой промозглой комнате под тощими одеялами. Зубных щёток не было. Пригляделась. Никто! Никто не чистит зубы. Только полощет рот. И то через одного. Неееет. Так не пойдёт. Мне в данной ситуации зубы беречь надо. Если вставлять и лечить их возможности не будут, то перспектива вырисовывается прозрачная: щербатый, беззубый рот годам так этак к тридцати. Не хочу! Взяв тоненькое полотенчико, которое висело у изголовья моей кровати за уголок, я, смочив его в тазу начала чистить зубы, пытаясь сделать это как можно более основательно.

На меня уставилось сразу несколько пар глаз. Удивленные? Ага, щас. Недоумение напополам с растерянностью так и плескалось во взоре тормозящих, что поднахватавший вирусов компьютер, девичьих глаз.

Прополоскавши рот, я посмотрела на зависших девиц и осторожно, словно прощупывая почву, выдала:

– Рот грязный, мутило меня вчера. Да и зубов надолго хватит.

Девчата пожали тощими плечиками и отошли. Пока вроде всё относительно адекватно. Ни булинга, ни троллинга не наблюдается. Прилетевшая подушка не в счет. Собственно я её тоже несколько раз в ответный полёт отправила. Так от чего же девочка Тая ушла из жизни? С чем она была не согласна мириться? Чего я пока ещё не знаю, не понимаю?

Открылась настежь дверь и вошла огромная бабёнка, на которую я ночью потявкала, и в миг девчушки кинулись строиться. Мира потащила меня за собой, остановилась возле наших кроватей и вытянулась в струнку. Таак. Инспекция. Как оказалось, проверка кроватей и внешнего вида девочек. Ну – ну. За свою постель мне не стыдно, застелила, не подкопаешься. Посмотрим, вспомнит ли эта тётка ночное происшествие и захочет ли отыграться.

Девочки стояли навытяжку. Спины прямые, взгляд опущен, руки сложены ладонь в ладонь, локти прижаты к телу. Капец. Мне это сейчас тоже нужно воспроизвести? Ну, допустим. Я приняла законопослушный пуританский вид, искоса отслеживая приближение, как выразилась девчонка, кидавшая в меня подушкой мадам. Мадам. С большой буквы. Особа несла себя с достоинством. Хотя такие габариты только так нести и остаётся. Ну, это ещё пережить можно. Но когда она остановилась в метре от меня перед кроватью Миры и, не ставя запятой, хлестанула её вичкой по рукам, я вздрогнула всем телом и во все глаза уставилась на происходящее. На руках дрожащей всем телом девчонки, что дозвалась и не дала мне уйти в небытие, краснел след от розги. Розги!!! За что? Оказывается, что постель морщилась у основания. Серьёзно? Ребёнка бить за не одеяло, не расправленное до предела? Моё негодование считывалось на раз-два-три. Заметили? А то. Мадам сделала шаг вперёд, и, вставши напротив, уставилась на меня злющими поросячьими глазами, демонстративно подёргивая перед моим носом розгой.

Ну, вот что, дамочка необъятная, это детей ты можешь запугать. А меня не получится. Я как напевал незабвенный, знакомый всем с младенчества персонаж русских сказок от кого только не ушёл со стороны изнанки жизни, что мне от тебя увильнуть много ума не понадобится! Я стояла, не опуская разгневанного взгляда, расправив тощие плечи и выждав с минуту, убедившись, что меня пытались деморализовать лишь взглядом чётко, не повышая голоса, но со всей твёрдостью, на которую была способна, произнесла:

– Я сегодня же подам прошение в Попечительский совет, требуя разъяснения у руководства, на каком основании происходит это избиение младенцев и чего именно подобными методами пытаются достичь.

– В конец берега попутала?! Да я тебя здесь сгною!

– Войну объявляете? Ну, так я в окопах отсиживаться тоже не буду. Сдачу дам. Если ещё раз увижу, как вы обходитесь с девочками, пеняйте на себя. Замену вам найдут быстро, даже не сомневайтесь.

Мадам шумно выдохнула, красные пятна зарделись на рыхлом лице, от возмущения полагаю. Окинув взглядом мою кровать и меня, прогремели так, что на окнах жалобно звякнули стёкла:

– Вылетишь отсюда!

– Только вместе с вами, мадам! Синхронно! – рявкнула я в ответ. Отступать было нельзя.

Девочки робко искоса бросали на нас испуганные взгляды, но чьих-то мелькало явное торжество. Похоже, я сделал то, что многие из них в тайне мечтали, но не решались. Не, нормальная мечта у девчонок?!

– Завтрак тебе сегодня ограничат лишь стаканом чая, и на обед можешь не рассчитывать, – угроза прозвучала весомо, полагаю отлучить от еды, считалось, самым что ни на есть суровым наказанием.

Я гордо вздёрнула подбородок и готовилась дать ответ, как девчонка, с которой мы устроили подушечные бои, ответила:

– За что, мадам? У Таисии постель идеальна, сама одета, причёсана. Накануне ей плохо было, а вы между прочим даже не подошли.

– Обе на воде. Беззз чччая, – в ответ гневно прошипели так, что змеи обзавидовались бы произношению.

Мадам развернулась, и всё ещё пылая от возмущения, приказала строиться всем к завтраку. Чудесно. Значит на воде. Сил организму это не прибавит. Но позволять бить ребёнка я тоже не могу. Интересно, как найти этот попечительский совет, которого эта стервозина боится и желательно до обеда? А уж что она его как минимум опасается, это считывалось на раз-два-три.

Дортуар. О как! Именно так оказалась, называется вытянутая спальня для девочек, в которой я провела первые часы моей вновь обретённой жизни. Надо запомнить. Мы покинули строем этот самый дортуар с застеленными плотно стоящими друг к другу кроватями. Не сказать, что ровным, девчонки из него выбивались, отставали, плелись, шаркая ногами, но как бы то ни было, все шли в парах. В полном молчании спустились по винтовой лестнице с высокими широкими ступенями до первого этажа, и зашли в натопленное помещение.

Вот! Вот, что мне было нужно, с тех пор, как я сюда попала – тепло. С едой конечно тоже не помешает. Но согреться мне было крайне необходимо. Промёрзшее состояние мешало анализировать, делать выводы, строить планы, короче думать, над тем как выжить в этом негостеприимном мире. Мозговая деятельность в моей ситуации была просто необходима. А после моего пребывания по ту сторону на изнанке мира, жизнь я полюбила прямо-таки трогательно.

Девочки расселись за свободный обшарпанный, но идеально вымытый длинный стол и замерли напротив своих плоских тарелок с тусклой кашей. И это завтрак?! Серьёзно?! Вот эти небольшие, более чем скромные порции? Аскетизмом несло от них на версту. Неприятно! Детей кормить надо! А что бутерброд с маслом и колбасой не полагается? Нет? А с вареньем? Хорошо, молчу! Но просто один кусочек батона, не? Ладно, хлеба?! Да вы чё?! Жмоты! Всё с вами ясно! Удерешь, отсюда сверкая пятками. Холод – раз, голод – два. И почему – то мне кажется, что перечень невзгод на этом не заканчивается. Так, срочно нужно добраться до их попечительского совета!!! И набрав в грудь воздуха выступить! К совести призвать! К ответу. Эх, сюда бы Ушинского Константина Дмитриевича с его протестом против телесных наказаний! Или если б не дошло, то Макаренко Антона Семёновича позвать – конкретный был мужик. А о Сухомлинском вообще молчу, о его признании ребёнка высшей ценностью. Здесь бы, я полагаю, его речи вызвали однозначно досаду, и как следствие возмущение. Но попробовать следует. Значит, ставим себе первую задачу: найти попечительский совет и вступить с ними в диалог, доводя до логического завершения, то бишь улучшения условий существования девочек подростков, среди которых затесалась и я.

За другими тремя длинными столами уже сидели и завтракали девочки постарше и помладше. А наши – то чего ждут? Ах, вон оно что! Наш выход! Меня и другую девчонку, вступившую в перепалку с мадам и задержанную до сего момента у входа, вывели в центр столовой и, поставив посередине, сунув в руки стеклянные стаканы с водой. Прилюдное наказание. Гады. И вам того же от жизни да в геометрической прогрессии. Я прямо – таки разозлилась, сжимая тоненькими пальцами с короткострижеными ногтями стакан с водой. Ну, ничего. Плечи прямо, спину распрямить, подбородок задрать! Врагу не сдаётся наш грозный варяг! Русских они ещё не знают. Тех, у кого в крови намешена-перемешана взрывоопасная гремучая смесь! Капля татарской крови у меня есть? И не одна, полагаю. Иго, то, что монголо-татарское сказывается практически у каждого русского – это учитывать надо, а вдруг проявится? Не боитесь? На периферии – чувашская кровушка от дедушки, со стороны бабушки – загадочная финно-угорская мордовская, не славянская вот даже ни разу. А с краюшку притаилась нордическая тягуче-замороженная литовская. Весь этот купаж намешан на доброй горячей славянской кровушке, делающей нашу ДНК такой не похожей ни на одну в мире. Густая, горячая, а уж о взрывоопасности сами додумайте! А набор хромосом у нас – это же вообще песня! Чего тут только не увидишь в этих сорока шести упаковках, что за века на клеточном уровне пропечаталось, так что не сотрёшь, не вырежешь, не выжжешь. Рощи берёзовые белоствольные под лазурным чистым высоким небом есть? А то! Смолой янтарной пахнущие сосновые боры, ельники? Куда же без тайги – матушки! До боли родные напевы бабушкиных колыбельных и витиеватая перепалка соседей на лестничной площадке. Малиновое варенье и засоленные на зиму огурцы. Балеты Чайковского и мощный баритон Муслима Магомаева. Победа над шведами и немецкими рыцарями – Невская битва, Ледовое побоище – из народной памяти сквозь века не сотрёшь! Помним! Куликово поле, Полтавская битва, Чесменский бой, взятие Измаила, Бородинская битва! А уж Великая Отечественная у нас как пропечаталась на подкорке, на подсознании и, калёным железом в плоть и кровь вошло: «Русские не сдаются!» И они реально думают сломить меня, лишив тарелки тусклой каши? Ха! Три раза ха!

Я смотрела на сидевших в столовой девчонок, не перестающих орудовать ложками в полной тишине, одетых и причесанных, словно под копирку и думала, эка, куда ж меня занесло?! Четыре группы. Сотня девчонок. Как минимум. Все? Или это только один из заходов? Вопрос чему учатся, с какой целью проживают и главное, на каких основаниях. Это то, что в ближайшее время мне надо выяснить.

Стоя напротив обеденных столов под бренчание дешёвых тонких ложек о тарелки я, расправив плечи, начала медленно маленькими глоточками отпивать из выданного стакана тёплую воду, поглядывая на стоящую рядом девчонку. Однозначно крупнее меняя, но не рыхлая, заплывшая, а просто крепко взбитая, с уверенным разворотом плеч и безупречной осанкой. Крестьянская девочка, что сможет работать на поле без устали от зари до зари. Зелёные глаза, светло-русые, убранные по здешним правилам волосы, открывали высокий лоб и аккуратно прочерченные прямо-таки соболиные брови. Красавица даже в таком скромном наряде. Я улыбнулась подруге по несчастью. Открыто. Ободряюще. На миг в глазах промелькнуло безмолвное удивление. Боюсь, что Тая на своём месте на такое не решалась бы. Но то Тая, а то я. Дождавшись, когда мадам отвернётся, я отсалютовала сидящим за столами воспитанницам, приподняв стакан над собой, покосилась на стоящую рядом девчонку и притронулась к её стакану своим. Лёгкий звон имел потрясающее действие. Нам отовсюду полетели улыбки. Украдкой. Открыто. Я улыбнулась в ответ. Страшно умирать?! Да! Страх, гнев, тоска, боль, пульсируя в душе в бешеном ритме, словно оставшееся где-то далеко навечно замершее сердце. Но оказавшись здесь и сейчас я не жалела о том времени, проведенным за гранью мира, переполненным страхом и отчаянием. По крайней мере, у меня появилась благородная цель: помочь этим промёрзшим, живущим впроголодь девчонкам. Ведь вернуться к себе мне уже было не суждено.

Завтрак подходил к концу, когда противоположная дверь открылась и из неё вышла небольшая процессия, о чём-то рассуждая между собой вполголоса. Девочки как по команде отложили ложки и встали, приветствуя входящих глубоким поклоном, не поднимая взгляда. Тааак. Что за кадры? Семеро. Одеты намного приличней девчонок, но не броско. Двое из них – мужчины средних лет, одна из дам уже в возрасте, две другие, наоборот, молоды, а ещё две – примерно моих лет, которые у меня как раз – таки закончились где – то далеко-далеко отсюда.

Процессия прошествовала мимо, но, поравнявшись с нами, одна из женщин остановилась, встретившись со мной взглядом. Полагаю я смотрела неподобающе. Так и не склонив голову, с задранным подбородком, держа в руках стакан воды, словно фужер с дорогим вином. Я вежливо наклонила голову, но лишь самую малость и, не отводя взгляда улыбнулась. Тонко, в меру. Показать, что рада приветствовать, но и никакого лизоблюдства не будет.

– За что наказаны, барышни?

Барышни! Прикиньте! Ладно, отзовёмся.

– Не согласились терпеть побои подруги, за небольшую складку покрывала.

Тишина. Раз-два-три. А ничего так эффект!

– В вашем дортуаре кого – то избили за плохо застеленную кровать? Я правильно поняла?

–Всё верно. Розгами. Но, если позволите, я поправлю. Застелена кровать была хорошо, лишь с определенного ракурса была видна лишняя складка.

– Как интересно! Ракурс…. Чьи воспитанницы?

Мадам, бдящая за нами, бесшумной тенью скользнула за спинами вошедших, это с её – то весовой категорией, готовясь присоединиться к нашей милой беседе.

– Их имена? – голос строг и уверен.

–Таисия Шеффер и Верана Дэнилл, госпожа, – на нас бросали торжествующие взгляды. Хоронили, похоже, ну или отчисляли.

– Хорошо. А теперь будьте любезны поправьте меня, если я ошибусь, мадам. В Гимназии физическое наказание полезно лишь в особых случаях, когда дерзость переходит дозволенную черту или опасность грозит гимназистке и её окружению. Если вы помните устав, который утвердила покойная мать лэрда, то должны заметить, что я цитирую его дословно. Из уважения. Из тех же соображений ему следуют в нашем заведении. В вашем случае, что из вышеперечисленного было причиной удара розгами?

– Но…. Я….

О! Блеять сейчас прямо-таки по сценарию. Беееее. Ну-ну. А членораздельно за свои поступки отвечать слабо? Воинствующий торжествующий блеск в глазах мадам потух за считанные мгновения, вслед сочась, исчезала и уверенность.

– Позовите гимназистку, которую вы наказали.

Минута и рядом с нами встала Мира. На просьбу показать руки она молча протянула их вздрагивающими ладонями вверх, не в силах скрыть на лице вид затравленного испуганного зверька, готового юркнуть в самую что ни на есть глубокую, тёмную норку, как только позволят. Поглубже, подальше, лишь бы вы, взрослые, у которых вся сила и власть в этом богоугодном заведении, не дотянулись. И это взгляд ребёнка! Стыдно! Красный след всё ещё красовался на ладонях, красноречиво говоря о силе удара. Ну а испуганный вид прямо-таки взывал к справедливости. Если у этих стоявших добротно одетых мужчин и женщин была хоть капля совести, доброты, души, в конце концов, то они не могли не понять, что нельзя доводить вот до такого испуга детей!

– А вы, значит, барышня, не согласились терпеть сие безобразие? В мой кабинет пройдите обе. Какой у них первый урок сегодня?

– Правописание.

–Значит, они опоздают на правописание. А вы, мадам, приготовьтесь озвучить ответ на поставленный мной вопрос сегодня же, я буду ждать.

Мадам подобострастно кивнула, отступая в сторону, да так и осталась стоять в растерянности. Прилетело? А вы думали, что пронесёт?! А тут ещё и над ответом подумать надо.

Мы же развернулись и засеменили за выходящей из столовой группой, не выпуская из рук стаканы. Добавился – таки ещё один пункт в моём сознании. Нет, даже два. Девочку, принявшую со мной наказание, звали Верана Дэнилл. И моя фамилия, на которую мне следует откликаться, была Шеффер. Действительно, очень полезная информация. Но вопрос сейчас был в другом: кто та дама, что заговорила со мной в столовой, спасая от наказания, куда и, главное, зачем нас ведут.

Мы миновали коридор первого этажа, вдоль которого тянулось несколько окон. Не скрою, я всматривалась в мир, в который меня занесло с тревожным любопытством, стараясь выполнить при этом сразу несколько задач. Сопоставить и найти сходства и отличия с привычным для меня миром и определить уровень прогресса: есть ли машины или здесь пользуются исключительно гужевым транспортом, керосиновая лампа, знаете ли, наводила на определённые мысли. Как одеты прохожие, если таковых увижу, какое на дворе время года. Ответ я получила лишь на одни из вопросов, а на остальные явно требовалось большего времени и обзора. Листва на деревьях, подступивших вплотную к зданию, пожелтела, но ещё не опала. А значит на дворе осень. Причём, самое начало. А у меня где-то там уже зима, Новый год, Рождество. Без меня…

После я не раз думала над тем, как бы сложилась моя судьба, если бы преподавательский состав во главе с директрисой, занявшей это место буквально в начале учебного года, закончил завтрак как обычно? Или, скажем, направились на свои рабочие места уже после того, как нас увели из столовой или воспользовались противоположным выходом, где завтракали младшие классы? Была бы моя жизнь в Казённом отделении Гимназии для девочек также непосильна как до этого у Таисии Шеффер и смогла бы я противостать той промозглой, голодной серости, что как непроглядный, удушливый туман заполнял все вокруг, лишая не то что надежды, но и желания двигаться вопреки всему.

Взрослые, шедшие вместе с той женщиной, что позвала нас за собой, постепенно отсеивались, сворачивая в коридоры, на лестницы или попросту в попадающиеся нам на пути двери. Преподаватели? Скорее всего. Интересно, какие дисциплины здесь имеются кроме правописания? Ведь освоить всё надо будет всенепременно. Это даже не обсуждается. Знание – сила, если конечно мозги не куриные. Не знаю, как дела обстояли у Таисии Шеффер, но на свои я никогда не жаловалась. И вообще знания никогда не бывают лишними, так что освою всё, что только в руки пойдёт и постараюсь не забыть то, что знала в той жизни, которую потеряла. Пригодится. Это даже под сомнение не ставится.

Вскоре только мы и остались, сопровождая идущую впереди даму как два пажа, продвигаясь всё дальше и дальше вглубь строения. Я, если честно не знала на чём сконцентрироваться. Рассмотреть вступившуюся за нас женщину и готовиться к предстоящему разговору или отмечать те изменения, что начали невольно цеплять взгляд. Начнём с того, что половицы, нещадно поскрипывавшие до этого, больше не издавали ни звука, а потом и вовсе перешли в качественно другое покрытие. Ковровая дорожка – узкая, приглушенно тёмно-красного цвета, словно стесняясь своего появления в этом негостеприимном месте, заканчивалась у дверей в конце длинного коридора. По всей видимости, мы туда и направлялись. Кем же была шедшая впереди нас дама, так ни разу на нас не обернувшаяся, словно и, не сомневаясь, что мы можем куда-то деться?

Табличку перед кабинетом мой взгляд выхватил практически сразу. Смутное беспокойство от того, что я не смогу ничего прочесть из местных записей не успело набрать обороты, как я осознала, что понимаю написанное. Даже не знаю, что меня больше удивило. То, что я прочитала и поняла, ведь не на русском же языке была сделана запись или то, что кабинет принадлежал Заведующей Казённым Отделением Гимназии. Вот именно так. С больших букв. Уважают они здесь себя однозначно. Крошки бы ещё уважения и расположения с их стола падали на воспитанниц, вообще милое дело было. Имя и фамилия были записано мелким шрифтом, я только и успела, что выхватить имя хозяйки кабинета. Александра. Ну что ж, тоже информация. И второй пункт. Нахожусь я – таки в Гимназии. Казённое отделение? Тоже информация. Значит на безвозмездной основе. Из милости. А она здесь, как я уже заметила, имеет вполне себе конкретные очертания.

Массивный добротный стол у окна, затянутый тёмно-зелёным сукном, настольная лампа, керосиновая, но с симпатичным абажуром из цветного стекла, удобный деревянный стул с полукруглыми подлокотниками. Но это хозяйский, сразу видно. Я ожидала, что дама, выдернувшая нас из столовой, в которой мы несли незаслуженное наказание, сядет, займёт свой добротный стул и начнёт нас расспрашивать – допрашивать. Ожидала. Готовилась дать ответ, искала подходящие слова, чтобы толкнуть пламенную, взывающую к справедливости речь. Но женщина повела себя абсолютно неожиданно. Ладно, для меня, Верана тоже не могла скрыть удивления. Открыв ещё одну дверь, неразличимую за вешалкой, на которой весело то ли осеннее укороченное пальто, то ли длинный пиджак, одним словом верхняя одежда необычного для моего восприятия кроя и весёленький светло-голубой шарф, заведующая кивком головы, позвала нас за собой. Удивительно. Не само наличие комнаты, нет, а то, что это были, по сути, её личные покои, куда она пригласила двух лишённых завтрака девочек. Нам показали на кушетку, куда мы и втиснулись, поглядывая друг на друга, не в силах скрыть недоумение. Тем временем женщина открыла откидывающуюся дверцу шкафа, достала доску, нож и что – то завёрнутое в полотенце. Хлеб. Белый. Она не шутит?! Тем временем наша спасительница нарезала два больших куска и, выудив из недр шкафа банку, намазала хлеб густым слоем повидла. Чашки поставили на стол, добавив в них по ложке варенья из другой баночки. С камина достали чайник и вот уже у нас в руках чашки с горячим морсом и бутерброды с повидлом. О! За добрые дела есть воздаяние? Пожалуйста, пусть оно не заставит себя ждать, и отплатит этой доброй женщине сторицей!

– Давайте договоримся, барышни. Вы сейчас перекусите, а потом мы с вами обсудим несколько вопросов.

Кивали мы согласно уже с набитым ртом. Есть хотелось неимоверно. Мммм. Хлеб свеж, корочка аж похрустывает, повидло вообще отпад. Интересно из чего сварено? Не из яблок однозначно, и не груша. А морс! Мечта! Горячий, то, что сейчас мне было крайне необходимо: согреть замёрзшую, потрясённую этой нереальной рокировкой душу.

– Итак, как часто мадам наказывает розгами девочек?

Я посмотрела на Верану, и, делая вид, что дожёвываю хлеб, предоставила слово ей. Откуда я знаю? Меня вообще до сегодняшней ночи здесь не было.

– Постоянно. Через день да каждый день. Если не постель, так передник не ровно приколот. Причёска, чулки, причин может быть множество.

– И всегда розги?

–Бывает дополнение к ним как сегодня с нами. Могли ещё и обеда лишить для острастки. Впрочем, нам с Таисией это и пообещали.

Женщина отвернулась к окну, постучав тонкими пальцами по столешнице комода, и, выждав с минуту проговорила:

– Как вы знаете, моё назначение на должность Заведующей было совсем недавно. С начала учебного года прошло пара недель, за этот срок мало, что можно успеть сделать. Я понимала, в каком незавидном положении находятся воспитанницы Казённого Отделения, которое мне вверили. Но даже не допускала мысль, что в ход идут розги. Думала, что все силы надо направить на улучшение быта воспитанниц. Начала с одежды, впереди зима, платья у девочек должны быть тёплые. Продумывала досуг. Ищу средства на покупку большего количества дров, то, что у вас холодно – это моя головная боль. А тут избиение!

– Мадам ещё не выпускает ночью в туалет, и воду пить тоже запрещается, – наябедничала я.

– Даже так!

–Только она отрицать всё будет. С розгами просто деваться ей было некуда – след на руках у Миры остался, не отопрешься.

– А с ночным режимом не докажешь? Так думаете?

Мы синхронно кивнули.

– В каком ряду и как далеко от выхода ваши кровати?

О! Засада! А что, мне нравится ход её мыслей!

– Госпожа заведующая, большое спасибо вам за тёплые платья. Те, что были на нас в прошлых годах, вызывали лишь слёзы.

– К большому сожалению, я не могу решить все проблемы. Финансирование очень скудное. То, что мне удаётся добыть – капля в море. А то, что полагается едва покрывает расходы на том незавидном уровне, в котором Отделение находится сейчас.

– А что, если привлечь внимание общественности? – открыла рот я.

– Общественности? Привлечь…. Таисия, думаете, я об этом не думала? А как? Не аудиенции же у лэрда добиваться. Так меня быстрее уволят. За настырность.

– Если гора не идёт к тебе, то к горе можно подойти. Не гордые. Скажите гипотетически, где можно пересечься с кем-то из сильных мира сего?

– Таисия Шеффер, ты меня удивляешь, не буду скрывать. Мне нравится твой лексикон: сильные мира сего. Звучит солидно. Про гипотетические рассуждения, так же как ракурс, не была уверенна, что услышу от воспитанниц такие слова.

Упс. И? Что делать? Сдаваться?! Да не в жизнь! Хлопаем глазами и включаем дурочку. Мало ли, может, я книжки читаю, там и нахваталась словечек, а сама ни-ни, посредственность, причём серая.

– А если серьезно, то в храме на богослужении. Туда приходят ведь не только местные прихожане, гимназистки и девочки из Казённого отделения, но и родственники первых, впрочем, как и вторых. А родня у гимназисток сами понимаете знатная. Паства в нашем храме большая, но разношёрстная и самое главное абсолютно безразличная друг к другу. Впрочем, так, наверное, везде.

– Тая, ну ты что не понимаешь, как можно привлечь внимание тех, кто тебя как мебель воспринимает? Ну, пройдём мы к храму строем парами, как обычно. Займём предпоследнюю скамью, отслушаем службу, помолимся – и уйдём восвояси. Кто на нас посмотрит? Разве, что гимназистки мину состроят, если взглядом пересечёмся или пару слов вдогонку бросят, насмехаясь.

Строем говорите? Тем, что сегодня в столовую спускались? Ну, так – то да, таким строем ничье внимание мы привлечь не сможем. А если позаниматься строевой подготовкой с девочками? Той, что военной? А? Как? Так ударно! И чеканя шаг по осенним лужам, как наши русские моряки заявиться в их храм? А, что идея! Надо только девочек убедить.

– Госпожа заведующая, – повторяя обращение вслед за Вераной начала я, – разрешите мы с девочками поучимся строем ходить? Ровным. Для начала.

– Занимайтесь, конечно. Только не нужно надеяться, что кто – то вами заинтересуется и ринется решать проблемы и облагораживать быт. Жизнь, Таисия Шеффер, если ты ещё не поняла, несправедлива, и ожидать от неё чего – то стоящего, если сразу не было выдано, не стоит. Уж лучше жить без иллюзий. С мадам я постараюсь разобраться. Наказаний телесных в этих стенах быть не должно! А вот в остальном, лари, будьте твёрды и мужественны. Жизнь не любит баловать. При всём моём желании я даже сильно на ваш рацион повлиять не могу, всё, что было на счетах Отделения ушло на обновление одежды. Хотя, вы можете учиться! Стипендия пусть и не большая, но, в чем-то помочь может. Если будете учиться без троек, то сможете позволить что-нибудь сверх того, что у вас имеется.

– Лучше откладывать. Во взрослой жизни нам годы обучения могут показаться сносными и даже сытыми.

– К сожалению, ты абсолютно права, Верана.

Тональность, однако, минорная, тоскливо-беспросветная. Балет Жизель. Второй акт. Из плюсов – таки было то, что мы перекусили. Сытно. Наметился, какой-никакой план по привлечению внимания к проблемам девочек. И всё? Так, а Попечительский совет? Что с ним?

– Скажите, пожалуйста, а Попечительский Совет, какие функции несёт? Может он во что – то вмешиваться?

–Какие-то, разумеется, несёт. И поверьте, если я обнаружу сегодня ночью, что притеснения, рассказанные вами, действительно имеют место, то поставлю вопрос на нём об увольнении вашей мадам. Ещё и розги припомню.

Что ж, хотя бы так. Но ведь нужно что – то ещё делать? Сидеть и ждать у моря погоды, когда кто – то соизволит за тебя вступиться не просто не умно, а глупо. Барахтаться, грести ластами по жизни надо самой. Тут мой взгляд упал на корзинку для рукоделия. Как мило. Пасторально прямо-таки. В корзинке клубочки, спицы, крючки. А ведь я прекрасно умею вязать и на спицах, и на крючке. Попробовать? Только вот что я могу им предложить?

– Таисия, ты так пристально рассматриваешь мою корзинку, что право слово неловко. У меня всё руки не доходят до вязания.

– Не сочтите за дерзость, госпожа, а что вы вяжите?

– Шарф. Как и полагается благовоспитанной молодой лари.

– Таисия, ну ты чего, все лари вяжут шарфы, это же само собой.

Аааа, так кто ж знал. Только если это само собой, то давайте-ка выбьемся из общего стадо что ли.

– Мне нравится вязать, но не шарф. Что удивительного может быть в шарфе?

– И что же ты вяжешь, – на меня смотрели, улыбаясь, как на не слишком разумного ребёнка. Ну-ну. Выводы делать потом будете.

– Можно? – вместо ответа отозвалась я.

Мне пододвинули корзинку. Тааак, что тут у нас. Крючки? Отлично. Вот этот, тоненький подойдёт идеально. А этот клубочек с нежной тонкой зелёной нитью то, что нужно.

Я сделала первые воздушные петли и начала делать столбики то с накидом, то без него, петляя в темпе испуганного зайца в зимнем лесу, по кругу. Думаете меня кто – то останавливал? Неа. Даже не думали. Заведующая во все глаза, рассматривала, как в моих руках порхал крючок, и появлялась салфетка. Ну, как салфетка? Так, зародыш. Но круг – таки уже наметился.

– Удивительно! Никогда бы не подумала, что можно вот так вот вывязать!

– А что с этой штукой потом делать? – Веранна, несмотря на удивление, была настроена скептически. – Куда это прицепить?

– Никуда. Это салфетка. Красивая деталь в оформлении женской ну или девичей комнаты. Представь: стол, на нём салфетка ажурная, воздушная, и уже на ней ваза с цветами или шкатулка с драгоценностями.

– Таисия, у тебя нет ни драгоценностей, ни шкатулки, ни вазы. У тебя даже своего стола нет.

– У меня нет! Но есть у кого – то, кто может такую салфетку купить. А я за работу возьму.

– Как мило. Таисия, я очень хочу такую салфетку!

– Не вопрос, за хлеб с повидлом я просто обязана вам что – то подарить! Жизнь вы этим нам не спасли, но уверенности однозначно придали. Но у меня предложение, госпожа заведующая. Вам ведь понравится такая салфетка? – дождавшись утвердительного кивка, я продолжала, – а что, если я свяжу их много и ещё девочек научу, можно нам будет потом реализовать эти салфетки? Продать? Разумеется, полученную прибыль мы скорректируем, вычтя стоимость ниток, крючков. Можно ввести понятия обязательного сбора, но на понятные девочкам нужды. Скажем так, часть от прибыли каждая отдаёт в общую копилку, и как сумма покажется достаточной, можно будет пустить на обеды, дровишки для камина, тапочки, в конце концов, уж очень стыло у нас в комнатах. А? Как думаете?

На меня смотрели две пары глаз – одинаково, восторженно. Это значит по рукам? И девчонки согласятся. Видела я, как они на Верану посматривали. С опаской – раз, на всё согласные, лишь бы им также подушкой, как мне не прилетело – два. Вот пусть и научатся крючком вязать. Не важно, из-за опасения или нет, – всё польза будет.

Результатом наших переговоров было следующее: перед уходом мне вручили небольшую корзинку для рукоделия, куда я положила начатую салфетку, несколько похожих, но другого цвета ниток и тонкие крючки. Обязалась связать для заведующей салфетку и научить девочек, параллельно с этим вязать новые, которые нам обещали пристроить. Тут нюанс. Сама заведующая бегать и продавать салфеточки не будет, не комильфо, я поняла и согласилась. Но вот познакомить в выходной день и порекомендовать меня хозяйке модного ателье пообещали. Салфеточки бы там смотрелись более чем уместно. Отлично! Вот это продуктивная беседа. Начнём получать маломальский доход и девочек подвигнем. Надо из этой голодной промозглой серости дёру давать, только не в том направлении, в котором сиганула испуганная Таисия Шеффер, чьим представителем отныне буду я. И девчонок с собой надо прихватить, русские они, знаете ли, такие, своих не бросают.

На урок правописания мы пришли под самый занавес. Ругать нас не ругали, впрочем, мы даже не удивились, поскольку преподавала каллиграфию молоденькая девушка, которая была свидетелем той сцены в столовой. Девочки посматривали то на нас, то на корзинку с клубками с любопытством, но помалкивали. Я кивнула, улыбаясь Мире, прекрасно понимая, что даже, если Верана Дэнилл гораздо больше подходит на роль помощницы на все авантюры, которые я намечу, то вот Мира – это верная подруга, которая, если надо и у смерти тебя отобьёт. И ведь абсолютно бескорыстно, ничего не требуя взамен. Что было взять с Таисии Шеффер? То – то, ни-че-го. Такое ценить нужно.

Я смотрела на предложенные листы и текст на доске, который нужно переписать. На всё про всё у меня оставшиеся до конца урока четверть часа. А выводить нужно филигранно, каллиграфично, правописание как-никак. Пером?! Да не вопрос. Сложно конечно с непривычки и алфавит, как ни как новый, но, согласитесь, бывают и сложнее задачки. Не иероглифы, наподобие японско-китайских, и на том благодарствую. Овладеть иероглификой было бы куда труднее. Так что справлюсь. На проверку я сдавала лишь абзац, который успела написать до звонка, но зато он был сделан идеально, согласно образцу, что висел плакатом на стене. Ни помарки, ни кляксы: писали девочки чернилами. Мой лист преподаватель на секунду задержала в руках, посмотрев на меня, кивнула одобрительно. Эх! Даже приятно на душе стало. Захотелось вслед за Матроскиным промурлыкать: «Я ещё на машинке вышивать умею. Крестиком»

До обеда у нас были ещё два урока – история и арифметика. Чудесно, именно то, что мне нужно. Особенно история. Откуда черпать информацию: где я, что вокруг меня и какие, в конце концов, прогнозы на грядущую жизнь? По учебному плану у нас шли Средние века. Как я понимаю, древнее время девочками уже пройдено. Тааак. Надо наверстать. Пробежав по диагонали параграф в учебнике в пару страниц, я уверенно отвечала на вопросы историка. Для человека двадцать первого века перерабатывать информацию дело не сложное. Преподающий историю мужчина средних лет закономерно был доволен. Ведь оно же понятно, если ребёнок отвечает хорошо, значит, его этому хорошо научили. А кто? Ответ на поверхности: учитель. Я на лавры не напрашивалась, нужны – забирайте. Но воспользоваться хорошим расположением преподавателя я не упущу возможность. Подойдя в конце урока к историку, я попросила дать что – то почитать из истории современности. Дескать, нравится мне предмет, и время свободное как раз по вечерам есть. Ну, то лапша на уши, которую даже не думали смахивать. Да и под каким мне ещё предлогом просить выдать информацию? Скажем так: « Я померла далеко-далеко отсюда, здесь меньше суток, ничего не знаю и ни в чем не ориентируюсь. Помогите, если не сложно». Так что ли? Ну-ну…. Не, молчим как партизан в годы Второй Мировой. Учебник мне выдали, с напутствием: учитесь, учитесь, учитесь. Ответила я лаконично:

– Всенепременно.

На арифметике я себя сдерживала, как могла. Ведь отлично понимала, что будет весьма подозрительно, если я у доски выйду логарифмы решать. Скромнее надо быть. Скромнее. В рамках школьной программы. Математик, та самая женщина в возрасте, выдала нам чистые листы и, открыв доску, обозначила фронт работы. Проверочная. Девочки вздыхали, сопели, пыхтели. В общем, отправляли в пространство всё своё отношение и к математике, и к проверочным, как таковым. Почему – то оно так везде. Математика она конечна царица наук, кто спорит, но что-то не то с мозгами у детей, где не копни, она даётся всегда с натягом, с трудом, скрипя и буксуя на каждом повороте.

Примеры я отрешала быстро. Записывая решения всех действий под длинной арифметической строчкой. Дел – то. Тут умножить, там разделить, в этом месте вычесть, а там прибавить. Цифры большие? Калькулятора нет? А мозги на что? Мы их столбиком, столбиком – всё отрешаем. С задачей я тоже долго не копалась. Пропорцией и дело в шляпе. То, что дано с пометкой «всего» принимаем за сто процентов. То, что нужно найти за «икс». И вуаля! К цифре, принятой за икс добавляем два ноля, то бишь умножая на сто, и делим на «всего». Округляем до целого числа. Всё! Я справилась с проверочной работой меньше, чем за половину урока. Посмотрела на Миру. Та корпела над своим вариантом, перечеркав уже весь черновик. Безрезультатно. На проверочном листе так и не появилось ничего, кроме переписанного с доски первого примера. Друг в беде не бросит! Через несколько минут я пододвинула подруге лист черновика с решением её задачи и взялась за примеры. Решила. Все. Переписывать Мира уложилась аккурат к концу урока. Вот и хорошо.

На обед мы снова шли строем. Вот к нему я и приглядывалась. Не, таким мы точно никого не заинтересуем. Девочки шли невпопад, кто, шаркая ногами, кто, сутулясь, на лицах унылое выражение. Обнять и плакать. Других намерений не было. Мадам зыркала в нашу сторону зло, но на большее не решалась. Опасается? Однозначно. Знаю я такую натуру: в удобный момент они ужалят, уколют или укусят. Ударят наотмашь – в спину, под дых. Но то, что добить постараются – в этом сомневаться не стоит. На обед нас с Вераной допустили, скорее всего, побоялись, что заведующая снова на променад выйдет вдоль наших столов. Ну-ну.

После обеда нам полагалась прогулка. Часовая. Вот это неплохо. Воздухом свежим дышать нужно. А тут ещё и приятный бонус был: мадам на прогулке с нами не будет. Двор закрыт. Из него ни туда, ни сюда не выйдешь, даже, если ливень с градом, отгулять придётся положенное время. Плащи разлетайки с капюшоном были того удачного кроя, который позволяет носить их невзирая на размер. Разве что через чур быстрый рост, может поставить запятую и обозначить не только острые худенькие коленки, но и повлечь необходимость в выдаче нового плаща. А так можно было носить и носить их годами. Выйдя в закрытый дворик, где нас оставили, я попросила Верану помочь собрать девочек, а затем обратилась к ним с пламенной речью. Суть её была в том, что нам надо привлечь внимание высокопоставленных персон, а для этого нам необходимо научиться ходить строем. Как? А вот так.

Я встала прямо, расправив плечи, задрав подбородок и нацепив на худенькое личико жизнерадостную улыбочку. Руки по швам, ноги вместе. И громко отсчитывая: раз-два-три-четыре, изобразила строевой шаг.

– Обалдеть!

– Это когда мы все вместе синхронно изобразим, будет то, что ты сказала. Шеи в нашу сторону свернут, а кое-кто и на наше житие посмотреть захочет. По крайней мере, я на это очень надеюсь.

– Гимназистки от зависти сдохнут.

– Добрее, девочки, добрее! Пусть живут. Главное, чтобы нам легче жить в этом скворечнике стало.

Всё время, отведенное на прогулку, мы маршировали без остановки – и, представьте, у нас начало получаться. Понятно, что фронт работы огромный, но результат уже сейчас был.

Я то и дело повторяла команды:

– Носок тянем, спину ровно, голову не опускать. Равнение на середину! Оставить! Направо! Налево! На месте стой! Раз, два!

До выходного дня, когда нас поведут в храм осталось четыре дня. Справимся. Да и пользы от такой прогулки для девчонок было гораздо больше, чем если бы просто бесцельно слонялись, как сонные осенние мухи, перетекая из одного угла в другой. А уж сплачивает – то, как такое времяпровождение!

После прогулки нас ждало свободное время в дортуаре в Казённом Отделении Гимназии для девочек. Сколько его у нас? Два часа. До ужина. Предполагалось, что на уроки. Шикарно. Какие у нас варианты? Уроки – раз. Слоняться вдоль кроватей – два. Бесцельно сидеть у окна, рассматривая опадавшую листву – три. Сплетничать – четыре. Если первое возможно, то на последние варианты однозначно отмашку не даём! У нас заделье!

Я показывала сидящим вокруг девочкам, как нужно держать в руках крючок, как делать петли, столбики, накиды. Пока те, на которых хватило крючков, учились, я вязала обещанную заведующей Александре салфетку. Двух часов мне должно хватить, если учесть, что начала я ещё у заведующей в кабинете. Мне очень хотелось подарить ей салфетку сегодня ночью, когда мы устроим засаду, если конечно заведующая сдержит слово и не передумает. Нежно зелёная салфеточка произвела фурор среди девочек. Желающих вязать было не просто много, вызвались все, жаль, крючков у нас столько не было. На мою речь, что, если салфетки будут продаваться, нужно будет из вырученной суммы вычитать затраты на нитки, и обязательно откладывать часть в общую копилку никто даже протестующе не тявкнул. А что касается цифры, то сошлись на десятой части от прибыли. Мало? Не скажите! Если регулярно, да от всех, то уже скоро будем думать, на что прибыль потратим. И правда, на что? Хотелось согреться. Это, пожалуй, даже в первую очередь. Камин, который топили раз в три дня, да и то не в полную силу, не спасал. Дров должно быть больше или какие-то грелки надо придумывать. Тёплые носки? Тоже вариант. Но тут лучше сделать ход конём: купить шерстяных ниток и научить девчонок на спицах вязать. А ещё хотелось есть. Постоянно. С едой здесь всё было очень грустно. На завтрак – каша с чаем, и так всегда. На обед – овощной суп, в котором от мясного бульона разве что запах, на второе – пустая гречка. Хлеба кусочек. Компот жиденький, почти безвкусный. Тоска! Я ещё не знала, что дадут на ужин. Узнала. Тушеную капусту, кусок хлеба и чай с пряником. За пряник спасибо! Честное слово. Как, оказалось, благодарить нужно новую заведующую, до её назначения ни каких пряников воспитанницы в глаза не видели, и даже не предполагали их существование. Ну а время перед сном мы могли посвятить урокам. Девочки вязали, я поправляла, объясняла, урывками читая книгу по истории, выданную преподавателем, открывая для себя много полезного. Мадам к нам не лезла, вообще не интересовалась нашим бытием. Нормально? Нет! Приставили няней, так хоть поинтересуйся, чем твои подопечные заняты. Может кого – то обижают? Может кто – то, как я давеча помирает? Но на нас, по всей видимости, было глубоко наплевать. Только в случае имеющейся конкретной мадам было не минусом, а сплошным жирным плюсом.

Я же вникала в учебник современной истории. Толковый. Информация размазана, ну так не беда, выудить её, если мозги есть всегда можно. Итак, вот что мне удалось нарыть. Почти сутки я прожила, как оказалось, в Королевстве Хеймфилд. Ну, надо же. Занесло, так занесло. В королевстве оказаться я и в кошмарном сне не предполагала. А уж клановая система чего стоит! Пока разберёшься, извилины в мозгу сами собой извиваться начнут при слове «клан». Только чует моё сердце с этим не только разбираться, но и подвоха ждать придётся. Тем не менее, система казалась чётко выстроенной. Столетиями. Во главе как не странно не король, а лэрд. Современный, правящий в данный момент, влиятельный кадр с разросшимся семейством из одной нежно любимой дочери на выданье и трёх сыновей, старший из которых является наследником, женат, но пока без детей, а младший, как я поняла, ещё учится. Ну, допустим. Во главе кланов – вожди. Внутри кланов – знатные семьи, приближенные к своему вождю. Не мало. Но всё равно основную массу жителей Хеймфилда составлял простой люд. Я, впрочем, как и любая воспитанница Казённого Отделения Гимназии, к нему и принадлежала. Простолюдинка. Чистокровная. В десятом поколении. Ни капли благородной голубой кровушки. Надо как – то аккуратно узнать, какая у меня родня и где она обитает. А то нехорошо получается, родителей уважать надо, помогать, заботиться. А я ни сном, ни духом не знаю, кому все эти почести воздать.

Континент Хеймфилду принадлежал целиком и полностью, ещё парочка архипелагов да единично разбросанные острова поблизости. В соседях несколько Королевств, занимающих близлежащие континенты. С одними отношения складываются хорошие: торговые, деловые контакты, экспорт, импорт, всё как полагается. С другими не очень, до военных столкновений не доходит, но в любой момент конфликт может вспыхнуть, нашёлся бы только повод.

Природные зоны, занимаемого Хеймфилдом материка, как я поняла не самые комфортные из существующих в этом мире. Хорошо хоть арктических пустынь не было. Да и тундры лишь немного на севере с кромочки материка. А значит, вечной мерзлоты быть не должно. В основном королевство покрывали леса: хвойные, что наша тайга, смешанные и широколиственные. Степи были, но совсем немного и на самом юге континента. Там и самые плодородные почвы, на которых выращивали зерновые и что – то из фруктов. В основной же части страны было много ягодников. Северная ягода, на вид один в один с нашей морошкой, богата витаминами и как следствие весьма полезна. Интересно, сколько она стоит, нам бы её в компот добавлять, для пользы, как общеукрепляющее витаминное средство, чует моё сердце, зимой многие с простудой слягут, а есть ли здесь что – то на подобии лазарета, я не знала. А у меня к простудам после последней, что я так и не перенесла у себя и отошла в прямом смысле в мир иной, отношение складывалось серьёзное. Допускать их нельзя.

В основной части в зоне смешанных лесов росли аж через запятую с десяток разных ягод. Грибы тоже были. Ходить по грибы да ягоды? Так да ни так. Почему? Так в лесу было просто до неприличия много дикого зверя. На него, на самого задиристого, регулярно устраивалась облава, но только большой ватагой, в одиночку смельчаков не было. Ни-ни. Медведи, кабаны, рыси и даже пещерные волки, моему пониманию были понятны. А вот как прикажете вообразить мегистотерий, саблезубых тигров и драконов? Не, про последних я, конечно, могу воображение подключить, но то воображение, а то осознание. Здесь, что драконы водятся? На юге среди холмов к этому выпущенному на вольные хлеба зоопарку ещё и пумы присоединяются, то ещё удовольствие с такой кошкой повстречаться. Закономерный итог: в одиночку ни крестьянин, ни вельможа, ни лэрд на зверя не пойдёт. Даже пересекать пространство, направляясь из одного города в другой, следовало большой толпой – караваном, причём охраняемым. Мне как-то стало боязно. Ведь придётся когда-нибудь высунуть нос из Гимназии не навек же здесь окапываться.

Полезные ископаемы в Хеймфилде были. Но мало. Из топливных несколько, буквально по пальцам можно перечислить, месторождений нефти и торф. Вот его было много. Торф! Прикиньте! Нет, я слышала, конечно, что и у нас раньше, лет так этак сто-двести назад торфом топили, но неужели каменного или хотя бы бурого угля нет? Каменный – то конечно был бы лучше. Бурый ведь и меньшую температуру при топке даёт и опять-таки самовоспламеняться может. А оно надо? Так, а газ? Тот, что природный? Керосин для ламп из нефти и гонят, а вот машин, и как следствие бензина нет. Мда, дела… Ладно хоть деревья здесь растут, а то бы и дров не было. Из самых распространенных ископаемых были: мрамор весьма красивых оттенков, глина, песок, известняк-ракушечник, поваренная соль. Железной руды было в изобилии. А вот медной и оловянной руды совсем немного. Маловато будет. Честное слово! Вы нашу карту полезных ископаемых видели? Россыпь на Урале, аж условные обозначения ставить негде, нефть в Западной Сибири, считай второй Персидский залив, алмазы в Якутии и Архангельске, а природного газа сколько! Между прочим больше, чем во всем мире. Грустно. Почему? Так мир – то сейчас у меня другой. А я всё по инерции оглядываюсь и говорю, а у нас, а у нас…. Интересно, как долго эта боль будет выветриваться и смогу ли я когда-нибудь спокойно подумать о прежней жизни и сказать, а у нас здесь, в Хеймфилде и смогу ли вообще.

Реки были. Мощных, прочертивших континент с севера на юг аж три, опять – таки притоки у них, тоже знатные. Интересно речной транспорт здесь развит? Мелкие речушки тоже были и у каждой название такое колоритно-заковыристое, не выговоришь, а вызубрить придётся, а то, что для местного само собой, для меня абсолютно ничего не говорит. И какие мысли придут в голову тем, кто с моим необъяснимым невежеством встретится? Буду стоять у карты и глазами хлопать на вопрос преподавателя. Что подумают? Вариантов немного. Всего два. Первый – дурак, второй – пришелец. То – то. Лазутчиком меня не назовут, но и подозрений огребу, будь здоров. Ведь по остальным предметам справляюсь и вдруг в чём-то полный провал. Подозрительно. Так что учим, запоминаем, держим ушки на макушки, короче ассимилируемся.

Болото было только одно – Юганская Топь. Непроходимая. Там, кстати с краюшку торф и добывают, осторожничают, в самый омут не лезут. Омывает материк со всех сторон семь морей, принадлежащих бассейну трёх океанов, лаконично без особой фантазии названных Южным, Западным и Студёным. А вот с востока был лишь узкий пролив Бурь, отделяющий от соседнего материка, до которого можно сказать рукой подать, если бы не сумасшедшее течение, которое не оставляет ни какого шанса пересечь пролив.

Горы были лишь на северо – востоке, не так далеко от столицы. И почему – то у меня название гор опасение вызывает, что дали его не из-за благозвучного звучания, а факт констатируя? Драконов Хребет. И? Мне информацию, где добывать о существовании или отсутствии огромных рептилий? Пишут, что там и самоцветы найти можно: рубины, изумруды, сапфиры. Алмазы так вообще россыпью, причем встречаются не только цветные, но и прозрачные, чистейшие. Именно такие алмазы абсолютно без примеси называют слёзы дракона, и цена на них зашкаливает, а уж, если колье из таких слёз вам в руки попадёт, так вообще целое состояние.

Даже не удивительно. Драконы такое любят, так, что гипотетически можно предположить их наличие на одном со мной континенте. Как думаете, есть вероятность пересечения? Есть! Пусть и ничтожная, но даже в этом случае необходимо быть готовой к подобным сюрпризам, а это значит, прежде всего, владение информацией. Так что рыть мне нужно будет в этом направлении тщательно и с полагающим делу старанием. Для чего? Так оградить себя от ненужных встреч. Дракон, конечно, это безумно интересно, необычно, я бы даже сказала вдохновляюще. Но это только читать про неприлично огромных рептилий захватывающе. А вживую столкнуться, да один на один без какой-нибудь защиты чревато легко просчитывающими последствиями. Так что ни-ни. Избавьте меня от подобных сюрпризов. Если я бы и осмелилась поглазеть, на сей образчик, то только в составе большой группы, и лучше не просто туристической, а военно-организованной. Но такова возможность у меня вряд ли будет, так что о встрече с чешуйчатой рептилией даже не думаем.

Что ж, голова у меня к ночи после прочтения попавшего мне в руки учебника была разве, что не квадратная. Но информация необходимая, полезная, без неё никак. Нужно будет ещё раз этот талмуд перелистать и обратить внимание на исторические факты, а не только общегеографические.

Послышался приход мадам. Вернулась, скорее всего, от товарок. Кости перемывала, поди, начальнице. Ну-ну. Не дальновидно. Мы убрали вязанье, книги, и начали готовиться ко сну. Зачем дожидаться, когда на это тебе укажут в визгливо-гавкающей тональности. Мадам ходила вдоль наших кроватей и злобно зыркала по сторонам, делая замечание то одной, то другой воспитаннице. После чего той нужно было встать, поклониться и исправить оплошность: положить одежду ровнее, расправить на платье складки неважно существующие или предполагаемые. Но свет через четверть часа – таки потушили и нас оставили одних в тёмной, холодной комнате.

Спать было нельзя, нам с Вераной нужно быть готовыми встретить заведующую, если она все-таки не забудет и придёт ночью, проверить наши слова о самоуправстве мадам. Говорить девочкам о нашей затее мы не стали, не к чему. Но всё же моё старание бодрствовать, скорректировали все потрясения, ворвавшиеся параллельно со мной в новую жизнь и как только я сомкнула глаза, уснула, невзирая на холод. Проснулась я от того, что меня аккуратно трясли за плечо. Распахнув глаза, увидела склоненные надо мной три фигуры. На лицах волнение, а Мира, что тоже проснулась, шепотом рассказывала заведующей, как я вчера их напугала. Практически же померла. Она, дескать, уже и не надеялась, что я очнусь. Мне показалось или взгляд заведующей подобрался? Скорее всего, да, что можно было различить в такой темени, полагаясь лишь на один неровный лунный свет? Кстати, как называют здесь местные светила? Что – то бы по астрономии нарыть. Тогда есть совсем небольшой шанс, что смогу определить, куда меня занесло и как далеко от меня Земля.

Собственно медлить было не к чему, и мы приступили к нашей спецоперации. Мы с Мирой так же как и вчера босоногой бесшумной тенью скользнули, выходя из дортуара, чтобы не разбудить спящих девочек и направились к воде. Целенаправленно. Пить собственно и правда, хотелось. Почему же не совместить нужное с ещё более нужным? Только в этот раз воду из ведра в чашку наливала я. Осторожничать я не стала и звякнула пару раз ковшом, задев ведро. Каюсь, специально. Мира аж дышать перестала с испуга, хотя понимала, что у нас тыл то, что надо. Вообще мы напоминали двух вредных мышат, в который раз добивающих поражающего своим терпением кота Леопольда. Помните такого? Только у нас вместо добрейшего существа в виде усатого хвостатого кадра, который взывал к необходимости жить дружно, злыдня ещё та. О, а вот и она! Дверь распахнулась практически сразу. Нас что поджидали? Судя по воинствующему блеску глаз мадам, она вышла на тропу войны и да, поджидала. Хотя слово вышла не совсем соответствует боевому настрою мадам. Вылетела! Ринувшись на нас всей своей не дюжей массой, что ядро из пушки. Ха! Напугала! Про нашу тяжёлую артиллерию она и впрямь не в курсе, даже не предполагает. Тем удивительней и волнующей будет для неё эта ночь!

– Как посмели?! Забыли, что запрещено высовывать нос до подъёма? Ну, так я напомню! Марш в тот угол к выходу, до утра на голых досках постоите и в кровать не вернётесь. И не надейтесь, что вам поверит свалившаяся на голову новая начальница. Завтра к утру с температурой свалитесь, запру в дортуаре, без завтрака. Сгною! Зря подумали, что из-за каких – то соплячек мне отчитываться и извиняться придётся!

Вот почему скажите на милость у кого – то злоба так и льётся? И не просто грязно-мутным зловонным ручейком, скалясь и плюясь тихо в уголочке, а через край плещется? Ну, к чему, скажите на милость, смотреть на этот невообразимо прекрасный мир через призму злости, накрученных претензий и недовольства судьбой. Тебе чего жизнь не додала? Чем обделила? Не обеспечила? Не позаботилась? Руки, ноги есть! Работа с проживанием – тоже ведь не плохо. Место, ладно не очень тёплое, но ты вот в байковом халате стоишь, в каких-то войлочных ботиках, всё теплей, чем у девочек в дортуаре. Кормят три раза, поди, не из зарплаты вычитая. Крыша над головой есть, оплата тоже. Так живи, работай, откладывай. Зачем же делать жизнь несносной для окружающих тебя детей? Им что ли слаще живётся или перспективы у них радужные? Ведь нет! Нормальная бы тётка пожалела, постаралась внести хоть частицу тепла в эти бесконечно суровые будни девчонок. Но нет. Нас готовы были растоптать на месте, размазать, лишая шанса выжить в этом негостеприимном холодном мире.

– Вы уверены мадам, что из-за чашки воды готовы так поступить с вверенными вам детьми? – я смотрела без вызова, мне и в правду стало жаль эту злобную тётку. День ей предстоит ещё тот, перекраивающий привычный ход мило-унылых будней.

Вместо ответа мне отвесили звонкую оплеуху. Вот ведь, зараза! Голова так и болтанулась на худенькой шейке. А силу удара соразмерить, что не судьба?! Но, похоже, заведующая видела и слышала уже предостаточно, и, появившись в дверях дортуара, была разгневанна не меньше мадам. Только вот разница чувствовалась. Здесь был гнев, ярость, возмущение, но только потому, что на беззащитных детей обрушили столько злобы, обозначили перспективы простоять в холодном углу на голых досках, что неизбежно привело бы к болезни ослабленного организма и звучало как смертельный приговор. Вишенка на торте оплеуха, от которой моё ухо нещадно горело, а перед глазами во всех направлениях прыгали мушки. Одним словом гнев у заведующей был праведный. И проявил себя он нечета гавкающей мадам.

– Я даю вам четверть часа одеться, собрать свои вещи и выйти отсюда. Остаток ночи проведёте в сторожке у охраны при въезде на территорию Гимназии. Там тепло и есть, где дождаться утреннего дилижанса или почтовой кареты. Туда же вам доставят и расчёт по вчерашний день.

– Но, госпожа заведующая, как же так, куда я поеду?!

– К себе. Земли вашего клана недалеко, до вашей деревни доедете, караваны туда ходят регулярно. Это не обсуждается. Поступать так с детьми во вверенном мне заведении я не позволю. Или вы хотите, чтобы я дала оценку вашему поведению прилюдно на Попечительском Совете? Боюсь, что тогда у вас никогда больше не появится шанса устроиться на какую-либо работу в Хеймфилде. В список неблагонадёжных работников вас внесут, а вот обратно вряд ли вы его покинуть сможете.

– Но, госпожа заведующая, вы неправильно меня поняли…

– Время пошло. За дверьми стоит охрана. Не вынуждайте меня просить вмешаться. Пусть охранники лишь помогут нести вам ваши вещи.

Ну, вот и всё. Бой выигран, можно сказать одним ходом. Ещё бы, когда на шахматной доске вдруг вместо двух малоопасных ничем не угрожающих пешек обнаруживается, что играешь против ферзя, то результат закономерен. Шах и мат! Мадам покинула наш дортуар спустя полчаса. В оставшиеся время ночи с нами была заведующая. Милая женщина! Вот что бы было с нами, если бы не она? Даже предполагать не хочется.

Утром девочки изумились присутствию заведующей. Она объяснила, что поскольку прежней мадам пришлось срочно покинуть Гимназию по семейным обстоятельствам, то она лично сопроводит нас на завтрак, а если понадобиться – и на обед с ужином. Новую мадам нам подыщут в ближайшее время. Кто бы сомневался, что сначала тихо, нестройно, но потом во весь голос послышалось: «Ура! Ура! Ура!» Кричали женщины: «Ура!» И в воздух чепчики бросали. Вот так и хотелось охарактеризовать выплёскивающуюся детскую радость словами Александра Сергеевича Грибоедова – уж очень к ситуации подходило. Правда Грибоедов описал сомнительное горе от ума, ну не нашёл Чацкий понимания в обществе, которое положа руку на сердце так себе, что с того? Это разве горе? А вот у нас здесь было реальное горе от злобы и чёрствости человеческого сердца, уж не потому ли бедная Таисия Шеффер решительно покинула этот мир. И если Чацкий удалился от опостылевшего общества в карете, то бедная девочка выбрала совсем иной вектор, откуда не возвращаются. А то, что меня на её место притянуло, так это редчайшее исключение из правил.

Новую мадам нам нашли действительно быстро. Собственно удивляться было не чему, поскольку соискательниц на место работы с проживанием, да ещё в столице, пусть на окраине, не суть, было больше, чем достаточно. Заведующая провела собеседование и выбрала для нашей группы бдящую за нами мадам. Спокойную, улыбчивую женщину средних лет, которая и не думала поддерживать те порядки, что были установлены прежней работницей. Замечательно! То, что надо! Первый бой в этой жизни у меня был выигран.

Остаток учебной недели прошёл у нас по накатанной, без особых потрясений и волнений. Уроки, одни из которых были интересны и содержательны, другие скучны, но не значит, что от них стоило отмахиваться, как от назойливой проснувшейся по весне мухи. Математик была мной весьма довольна, после проверки контрольной работы, впрочем, как и Мирой. И чтобы той не пришлось краснеть у доски, я старательно объясняла подруге азы математики, которые с трудом укладывались в её подростковом мозгу. Здесь же, я глубоко в этом была уверена, дело заключалось в двух вещах. Во-первых, если до кого-то доходит с первого, второго или с третьего раза, а до тебя нет, то это не диагноз, а просто перспектива услышать, повторить, вникнуть в материал десять, двадцать, тридцать раз. И обязательно дойдёт! И во-вторых, очень много зависит от объясняющего тебе этот материал. Если преподаватель скучен и сер или, ещё того хуже, злобен и криклив, то крайне мала вероятность, что ты поймёшь хоть что-то из его объяснений. Но если его речь эмоциональна, а сам он ярок, и относится к тебе как к равному, – а что младше, так это разве проблема? Вырастишь, куда денешься! Тогда и объяснения у такого преподавателя сами по себе ложатся на девственно-чистые детские, не тронутые наукой мозги.

Прогулки со строевой подготовкой проходили продуктивно, у девчонок отлично получалось чеканить шаг, моей идеей впечатлить здешнее общество загорелись все. Впрочем, для некоторых было большим желанием утереть нос девочкам из Основного Отделения Гимназии. Но не суть, не мытьём, так катанием дело двигалось. Над синхронностью, конечно, стоило ещё поработать, но и то, что получалось, можно смело было выводить в люди.

Вязание шло с переменным успехом. Несколько девочек могли уже связать худо-бедно салфетку, осталось только набить руку, поработать над неточностями, отточить навык, придав умению, законченный вид и уж тогда можно будет смело выпускать их на поле боя. Боя? Ну да. Там, где мы будем сражаться с помощью крючков и ниток за возможность жить сытнее, теплее, комфортнее. Мои салфеточки к продаже были готовы. Три штуки. В день, в отведённые для досуга часы, я вязала по одной. Александре, к слову сказать, очень понравилась зелёная салфетка, которую она водрузила к себе на комод, поставив на неё зеркало. Пообещав, что после службы в храме отведёт меня в ателье, познакомит с его хозяйкой и заверила, что связанные салфетки у меня не только купят, но ещё и заказ сделают. На мой писк, что я верну деньги за нитки и крючки ответили добрым смехом. Чего-чего я сделаю? Таисия Шеффер, вы, что в бескорыстное желание помочь, совсем не верите? Бедное дитя! Ага. Дитя. Я жизнь можно сказать где – там прожила аж несколько десятков, которая научила смотреть на неё здраво, с прищуром даже, откинув розовые очки за ненадобностью. Но раз вы утверждаете в своём бескорыстии, то на салфеточках, так уж и быть, мы с вами в этом режиме сойдёмся. Белая, бледно розовая и нарядно жёлтая. Три салфетки и впрямь были связаны на загляденье. Будем надеяться, что торганём мы ими удачно.

Под конец учебной недели мне пришла в голову запоздалая мысль, однозначно заплутав, засмотревшись на свалившееся, на меня бытие. С каждой нашей тренировкой по строевой подготовке я замечала, как ныли с непривычки ноги, гудели мышцы. Почему? Так Таисия Шеффер была дохлячкой. Факт. Прискорбный, но поправимый. Как это можно было исправить? Однозначно тренировками. В конце учебной недели, перед выходными, я решилась на приседания. Пять раз! Капец! Я смогла выжать из себя только пять приседаний. Как же всё запущенно. Отжимания? Ни одного! Лежала, распростёршись на холодных досках, что раздавленная гусеница, вызывая недоумение у всех, кто видел мои выкрутасы. Турника здесь не было. Жаль. Хотя предсказуемо. За неимением последнего и невозможностью изобразить предпоследнее я сделала несколько подходов приседаний. Четыре или пять. Не подумав на шаг вперёд, что будет с моими ногами завтра.

А надо было! Думать, оно знаете вообще не лишнее. Ведь есть чем! Тренировки нужны, ходить с кисельными, растёкшимися мышцами не вариант, но и начинать накануне важного события тоже было не слишком умная затея.

Утром надо было сразу после завтрака собраться и пойти в храм. Осенним. Зябким. Прохладным. Когда ещё солнце хоть сколько-то прогреет воздух. Из хорошего: не было дождя ни сейчас, ни в прогнозах. Небо над нашим скворечником стояло ясным: ни облачка, ни тучки, даже намёка на осадки не было. Уже хорошо.

Идти до храма нужно было около часа, навскидку километров пять. Окраина. И никаких транспортных средств, пройти сие расстояние мы должны были пешком, предполагалось, что думая о горнем, а не о земном. Километраж я этот преодолела на чистом упрямстве. Ноги гудели нещадно. Но сама виновата, чего уж там, надо было нагрузку давать себе постепенно. Утешало то, что я, наконец – таки смогу посмотреть на мир, в который меня занесло не из-за закутка ограды, где мы проводили время, выделенное на прогулку всю эту неделю, а основательно так присмотреться во время продолжительного марш-броска.

Как я и предполагала, Гимназия для девочек располагалась на окраине столичного поселения. Именно так – поселение. Никаких многоэтажек, шоссе, магистралей, транспортного потока, рекламных щитов и прочей атрибутики мегаполисов. Так что делаем вывод и о численности населения, и о состоянии прогресса Хеймфилда. Гимназия представляла собой солидное здание: башенки, шпили, флагшток с бело-синим флагом, широкое мраморное крыльцо с десятком ступеней и колоннами вдоль стен. Всё это подчёркивало статус обучающихся там девочек. Наше же Казённое отделение располагалось через большой сад, он чётко разделял два столь не похожих друг на друга учебных корпусов. Мало ли какие благие намерения были у покойной матушки лэрда, благослови Создатель её душу! Организовала и точка на этом.

В глубине сада рдели гроздья рябины, на фоне желтеющей, ещё пышной листвы. Рябина – отличная ягода, то, что с горчинкой не суть, в ней витаминов больше, чем во многих вместе взятых. Надо будет уточнить, можно ли нам с девочками сползать в сад и нарвать её? Зачем? Так добавить в тот жиденький компот, что нам давали в столовой, всё вкусу в нём будет больше, или на зиму засушить, витамины зимой они знаете, тоже не лишними будут.

Девочки гимназистки, как и мы, направлялись в храм пешком. Но у тех были и наряды, и главное обувь не чата нашей, так что они усвистали в точку назначения куда быстрее нас. Редкие взгляды, брошенные в нашу сторону не оставляли сомнения в сложившихся отношениях между нашими отделениями. Нас не то, что не любили, или не считали равными себе, нет, тут сквозило другое: за людей, похоже казёнщиц не считали. Пренебрежительно брошенное слово не только царапнуло слух, но и требовало восстановить справедливость. Услышала я его только сегодня, причём от гимназисток. Казёнщицы. Оказывается, именно так обращались в этом мире к девочкам простолюдинкам, изо всех сил пытающихся остаться на плаву, а если кому – то и повезёт, то устроиться так, чтобы ещё и семье помочь. Хлёстко, однако. Интересно, а если бы меня притянуло с потусторонней тропы на место гимназистки, смогла бы я, проходя мимо, заметить и задуматься с высоты своего устроенного положения о нелёгкой судьбе скромно одетых девушек одного со мной возраста? Хочется верить, что да, что в моей душе есть место для сострадания, что сердце не чёрствое, как сухая, с уже наметившейся плесенью корка хлеба. Но всё это лишь предположение, под которым нет основания. Сейчас я на своём месте, а оно среди воспитанниц Казённого Отделения Гимназии для девочек. И на этом месте мне нужно приложить максимум усилий, чтобы не только не растечься бесформенной лужицей от страха перед обозначившейся судьбой, но выстоять и поддержать тех, кто оказался со мной рядом. Двадцать три девочки-казёнщицы – ноша не лёгкая. А ещё есть шесть групп девочек другого возраста. Всего в нашем отделении обучалось сто шестьдесят восемь воспитанниц. И отмахнуться от их судьбы я не смогу. В конце концов, внутри я осталась взрослой тёткой. А взрослость, по моему глубокому убеждению, – это, прежде всего принятие ответственности за тех, кто оказался с тобою рядом. Ну, вот и возьму на себя ответственность за эти судьбы.

Пока мы шли по направлению к храму, девочки, шедшие рядом, сплетничали, что гимназистки бегут, чтобы было, как можно больше времени построить глазки юнцам, что сопровождают своих родителей на службу. Бал – то зимний, когда ещё будет, а пересечься с кем-то, да себя показать они могут только на служении в храме. Мы тоже шли с определенной целью привлечь к себе внимание. Но в отличие от незнающих нужды гимназисток, мы хотели заинтересовать прихожан, чтобы те обратили внимание на плачевное состояние живших в Казённом Отделении детей, смогли смягчить холод и улучишь наш рацион. Весьма скромные претензии, не находите?

Утешало только одно. В сам храм зайти можно будет только после того, как прибудет настоятель. Он, как выяснилось, был человеком пунктуальным: приходил всегда за четверть часа до начала службы. Поэтому спеши – не спеши, всё равно будешь топтаться со всеми возле дверей. Ну как возле: гимназистки – да, щебетали, окружённые прибывшей роднёй и знакомыми, а мы – за оградой. Знать своё место здесь приучали с ранних лет. Даже в храме. Проповедь что ли толкнуть как-нибудь про нелицеприятное отношение к ближнему? Вдохновенно! Неее. Надо сначала прислушаться, к тому, о чем там вещают. Мало ли. Тут ведь только два варианта останется: к лику святых причислят или анафеме придадут. И что – то мне подсказывает, что второй вариант более ожидаем.

По пути к храму я старательно рассматривала всё, мимо чего мы шли. Дорога была грунтовой, ни каких твёрдых покрытий, если пойдут дожди, то обязательно будут лужи. Осенние лужи: тёмные и холодные, и шлёпать по ним в прохудившихся сапогах – то ещё удовольствие. Дома в начале поселения все как один были о двух этажах, и словно экономя место, стояли близко друг к другу. Крошечные палисадники смыкались по одной линии забора, а что там было за домами, с дороги по которой мы шли, не было видно. Был ли там участок с грядками или через узкую дорогу начиналась ещё одна улица, было не понятно.

Через минут так этак сорок ходьбы они пропали из виду, уступив место домам в три, четыре этажа. Попадались среди них дома отделанные, если не со вкусом, то дорого богато, попадались и серенькие, невзрачные, с множеством окон, занавешенными разномастными занавесками. Смотря на них, приходило только одно на ум: доходные.

Парк или это был сквер, ухоженный с ярко красной листвой пышных кустарников названия, которых я не знала и сочной зеленью высоких хвойных, очень напоминающих наши пихты деревьев, окружал храм плотным кольцом. Стайки местных пичуг с ярко-сизым оперением кружили над храмом, словно надеясь на то, что кто – то из прихожан бросит им горсть семечек или крошек. Сам же храм возвышался мощным золочёным куполом и над парком, и над соседними домами, словно обозначая, кто, если не в доме, то в округе хозяин. Мне прямо – таки захотелось на замок их лэрда посмотреть. Не думаю, что власть позволит нос утереть храму даже архитектурно. Но мало ли, что мне хотелось, где я в данной ситуации, а где лэрд с его замком. Правильно. Да-ле-ко.

Нас оставили на подступах к храму, на одной из многочисленных, посыпанных гранитной крошкой дорожек, с которых было видно лишь небольшая часть собравшихся возле главного входа прихожан. Что ж, вести наблюдения можно и отсюда, не гордые. Итак, что у нас имеется?

Может быть тёплым летним утром, дамы и были бы разодеты, расфуфырены, выгуливая наряды и украшения, но сейчас погода корректировала внешний вид прихожанок, приводя его к общему знаменателю. Если у нас были бесформенные плащи разлетайки, то у собравшегося бомонда приталенные из тонкого сукна удлинённые жилеты или правильно будет назвать их сюртуки и многослойные юбки насыщенных тонов. Вариантов не было, разве что в оттенках. А судя по разодетым дамочкам в моде, однозначно был синий, голубой и цвет грозового неба. И у каждой на шее накручен шарф. Издалека и не поймёшь что это в действительности – шарф или снуд, не имеющий концов, намотанный через голову. Ну да ладно.

А вот и наш выход. Показался настоятель. Невысокий мужчина, с читаемым даже с нашей диспозиции самомнением, чью полноту корректировала чёрно-бордовая мантия, ниспадающая с его округлой фигуры красивыми складками до самой земли. Монументально, однако. У меня сразу большой вопрос к их богословию возник, чему они паству учат, на чем акценты расставляют. Судя по важной поступи служителя место для смирения и благочестия там оставалось немного, разве, что самую малость.

Настоятель остановился возле приветствовавших его родовитых семейств, пришедших на службу. В это время нам сделали знак рукой, что можно было пройти на свои места, никому, дескать, не мешая и не отнимая времени впоследствии. Ну-ну. Время – то мы не отнимем, разве, что внимание.

Кивнув девочкам, мы за считанные секунды выстроились в строй из двенадцати пар. Я стояла первой парой с Вераной Дэннил, по настоянию Миры, которая никак не могла решиться выйти на передовую.

– Раз-два-три-четыре, – мой голос девочки слышали и приготовились выступать. – На месте шагом марш!

С левой ноги синхронно девочки подняли и опустили ногу, спины выпрямили, подбородок подняли, взгляд, устремили к храму. Не придраться. Куда вы пришли – мы не знаем, а мы – так в храм. Девчонки преобразились прямо на глазах. Отлично!

– Прямо шагоом марш!

Столпившиеся возле храма прихожане не сразу поняли, что случилось. Но уже через несколько мгновений всё внимание было сосредоточено на нашем отряде. Мы выступали уверенно ровным строем, чеканя шаг, двигаясь синхронно по направлению к дверям храма. Прямые спины, гордо поднятые головы, прямой уверенный взгляд, а дешёвые плащи разлетайки только подчёркивали их неуместность, укоряя присутствующих из Попечительского совета. Были они среди собравшихся прихожан? А то! Полным составом.

– Равнение на середину! – моя команда прозвучала как раз тогда, когда мы поравнялись с нашей заведующей.

Одним отточенным движением девчонки повернули голову в сторону зардевшейся Александры. Кто говорил, что строем мы ничьё внимание привлечь не сможем? Ну?! Здесь, похоже, равнодушных не осталось!

Зайдя в храм, мы с Вераной промаршировали до второй от конца скамьи. Дождавшись, когда девочки займут свои места, мы отступили на шаг и встали в ряд, замкнув его. Стоя, как солдатики под прицелом сотни глаз мы синхронно опустились на скамью, выпрямив спины, сложили руки на колени. Благовоспитанно. Всё. Мы готовы слушать. Толкайте товарищ настоятель свою проповедь, если после нашего марша её ещё помните!

Битый час! Вот! Большое у меня ничего на ум не приходило. Битый час я слушала то, да потому. Вот, если бы не предположение, что меня могут предать анафеме, честное словно бы не удержалась и, заняв место настоятеля за кафедрой, проповедь толкнула бы с чувством, с вдохновением, с расстановкой. Донося до каждого томящегося в храмовом зале в это воскресное утро о вечном, о милосердном отношении к ближнему, попутно разъясняя, кто такой этот загадочный ближний, с отсылкой присмотреться к нам, бедным, проголодавшимся детям. Влачащим своё нищенское, безрадостное существование всего в пяти километрах от этого золоченого блистательного храма, где и внутри было всё ой как не бедно обустроено.

Закономерно после окончания службы к нам потянулись прихожане, многим хотелось посмотреть поближе, поинтересоваться, что это за явление в начале службы было. Но мы им шанса на это не оставили. Любопытно – просим к нам пожаловать, в Казённое Отделение Гимназии для девочек. Может, дрогнет ваше сердце, озябнув в наших вымороженных коридорах и дортуарах, может, захочется чем-то поделиться, обозрев чем кормят полторы сотни девочек, отданных на воспитание в Гимназию, которую учредила покойная мать лэрда.

Не мешкая, не тратя на реверансы и поклоны времени, я с Вераной вывела девочек всё тем же завораживающе чётким, слаженным строем с храмовой территории. Затем, улучив момент, незаметно ретировалась в ближайшую поросль, предоставив Веране Дэнилл довести девчонок до нашего скворечника. Мне же нужно было найти заведующую с другой стороны храма, где был выход на нужную нам улицу и пойти с ней в ателье, знакомиться с его хозяйкой и пристраивать связанные салфетки. Только и всего. Александра, к слову сказать, сама предложила мне отправить девочек сразу после службы, не дав возможность расспросить и познакомиться с нами ближе, если таковы желающие будут. Будут? Она, похоже, до последнего сомневалась, хотя присутствовала на одной из последних строевых подготовок. Это был верный ход конём. Интересно? Приходи. Посмотри. Сделай выводы. Ой, вам неловко, что кто – то не те выводы сделает, да и вообще обратит внимание на что – то вопиющее, скрытое от общественного взгляда? Если что, я это о нашем так называемом Попечительском Совете говорю. Неловко? Так пекитесь уже! Просчитайте в уме два плюс два и в том же бодром темпе, что мы маршировали, срочно принимайте какие-нибудь меры. Какие? Уточнить? Дров закупите – раз. Едой полноценной обеспечьте – два. Внешний вид воспитанниц – три. Мало? Так вы с этим справьтесь, мы вам ещё проблемных вопросов обозначим с десяток.

В кусты с алой рдеющей листвой я просочилась на раз-два-три. Но на этом похоже моё везение закончилось. Кусты были заняты. Юнцом. Выше меня на голову, на вид старше года на два не больше. Но то Таисии Шеффер, а то меня. Она бы на своём месте из этих кустов тут же ломанулась трепетной ланью, заливаясь той же краской, что и осенняя листва, не оглядываясь, сверкая в смущении пятками, я же и не подумала. Вот ещё. Мне кусты важнее. Меня здесь заведующая, если что искать будет, если я не подойду вовремя к выходу. Смотря на ошалелого моим вторжением мальчишку, я соображала, с какой это целью заняли столь стратегически выверенное положение?

– Тебе чего тут надо? – зашипела я на него, – давай дуй к своим.

– Дуй?!

– Шлёпай, топай, шаркай, семени, в конце концов! Так доходчиво? Мне это место нужно.

На меня смотрели молча, но видно было, что мозговая активность сейчас у мальчишки взрывается.

– Тебе, что здесь тесно?

– Ну, знаешь ли, это как посмотреть. Место есть, не спорю. Кусты знатные. Только вот подумай своей ухоженной головой, что, если нас здесь кто – то двоих застукает, ты, как порядочный молодой человек обязан будешь, как минимум жениться. На мне. Тебе оно надо? Если ещё не опознал, то я из Казённого Отделения. Простолюдинка чистокровная в десятом поколении. А это называется одним словом: мезальянс. Оно тебе надо? Тебе же в ближайшее время сосватают красотку титулованную, нежно-воздушное создание, нечета казёнщице, так что я бы на твоём месте из этих кустов дёру давала бы, спасая свою репутацию и выстроенное родителями будущее.

– Ну да. Сосватали уже. Обозначить где я видал этих нежно-воздушных созданий?

– Обозначь, – мне прямо – таки стал интересен вектор. Мальчишка, что от протеже прячется?

– Не буду. Уши твои пожалею.

– О! Жалостливый. Ясно. А что никак барышню не сдвинуть с пути? Слабо?

–Эту вряд ли. К тому же там ещё подкрепление в виде родственников. Многочисленных. Отстреливаться будешь и то не уйдёшь.

– А ты прямо-таки не хочешь? Партия не выгодная? Не обеспеченная, не титулованная?

– Не хочу. Мне до их выгод и титулов дела нет. Мне же с этой куклой расфуфыренной разговоры какие – то вести надо. Это как минимум. И это не разово, а всю жизнь! А меня от одного её вида воротит, а уж как рот раскроет, так и вовсе.

– Что совсем все так плохо? Ругается что ли? Как портовый грузчик?

Парень усмехнулся. В первый раз. Посмотрел на меня, трансформируя ухмылку в нормальную человеческую улыбку.

– Нет, до такого эпатажа не доходило. Пока ещё. Лишь сюсюкает тоненьким голоском о такой чудесной погоде, о новомодном экипаже, в котором я приехал, о балах, о своих нарядах. Меня сейчас уже тошнит, что будет потом? И можно подумать меня кто – то спрашивать будет, чего я хочу. Пришёл на выходные, думал, отдохну, а меня в экипаж засунули и отправили через весь город в принудительном порядке присмотреться к лари. Тьфу.

Мда…. Свои трудности у парня. Если нам нужно было привлечь внимание, то этому наоборот стать невидимым. А легко это, когда ты: а) – знатен и состоятелен, по одёжке можно было сделать вывод однозначный, крой и материя его сюртука, накрахмаленный ворот рубашки, шейный платок и даже выглядывающие из-под рукавов запонки, говорили сами за себя; б) – молод и относительно красив собой. Ответ однозначен: нелегко. И тут мне пришла в голову шальная мысль. Убить не то, что пару зайцев, а так этак всю ораву, кого сердобольный дед Мазай тогда у Малых Вежей с половодья не спас.

– Слушай, давай мы сейчас с тобой такой финт ушами провернём.

И я обозначила задачу юнцу, попутно объясняя, что мне вот даром он, ни с доплатой лично не нужен, а вот привлечь к голодно-холодному существованию девочек в Казённом Отделении нужно всенепременно. В пару слов описав то, что нам выдают на завтрак, обед и ужин, упомянув про температурный режим. В общем, постаравшись описать парой предложений, все трудности нашего бытия, я обрела союзника. Верного? Да кто же его знает, время покажет или спишет со счетов. Но смотрел он на меня совсем другим взглядом, что – то там плескалось на глубине доброе, человечное. А с его стороны выгода сейчас будет в том, что никакая красотка не кинется подбирать его после нищенски одетой спутницы. Это ж не то, что подруги, куры засмеют. Куд-куда? Куд-куда? От репутации не остаётся и следа!

И мы решились. Разыграть?! А что! Всегда любила самодеятельность! А уж, какой переполох наделало наше выступление! Потрясение? Не то слово! На небольшой площади возле храма замерли абсолютно все прихожане во главе с настоятелем. Дубль два! И всё же удивление, вызванное нашим утренним шествием, не шло ни в какое сравнение с тем шоком, в котором застыли прихожане у открытых дверей храма. В полной тишине, которую нарушали лишь сизые пташки, не обращавшие внимания на происходящее, мы медленно, прогулочным шагом прошли по тропинке к выходу с парковой территории. Под руку, если что мы не держались. Всё чинно по-пуритански выверено, не подкопаешься, под монастырь парня не подведёшь. Мы лишь мило о чём-то беседовали, да улыбались друг другу. Ага. О чём-то. Дорого бы они дали, чтобы услышать хотя бы обрывки нашего разговора.

– Ну и чьё восприятие и намерения мы добить должны? Они хоть здесь присутствуют? Мы не напрасно паству в состояние анабиоза ввели?

– Полным составом. Все до единого здесь замерли.

– Оценили наш выход, хочешь сказать?

– Не то слово. Боюсь предположить, что через пару минут здесь будет.

– А я скажу! Растоптанные надежды, несбыточные мечты, попранные планы. Эх, тебе разве совсем их не жалко?