Вы читаете книгу «Тайна кабинета 214» онлайн

Глава 1. Со мной что-то не так

Я просыпаюсь с ощущением, что со мной что-то подозрительно не так.

Ничего катастрофического. Без трагедии и драматических музыкальных аккордов на заднем плане. Не то состояние, при котором человек начинает писать завещание или звонить маме со словами: «просто на всякий случай». Нет. Это что-то мелкое, почти незаметное, но настойчивое и раздражающее. Как камешек, который попадает в ботинок: идти вроде можно, жизнь продолжается, но каждые три шага ловишь себя на мысли — ну вот зачем он там вообще.

Я лежу несколько секунд, прислушиваясь к себе с максимальной серьёзностью человека, который собирается поставить себе диагноз.

Организм молчит. Ни тревожных сигналов, ни хотя бы вежливого уведомления о проблемах. Но странное ощущение никуда не девается. Оно тихо сидит где-то внутри и делает вид, что его нет.

— Отлично, — сообщаю я потолку.

Потолок белый, ровный и абсолютно безучастный к моим внутренним переживаниям. Он явно видел вещи похуже, чем моё утреннее беспокойство. Только блики света из окна лениво скользят по нему и почему-то странно мигают, словно пытаются подать сигнал, но передумывают.

Я тянусь к тумбочке, на ощупь нахожу телефон и проверяю время.

7:12.

Нормальные люди в это время спят. Глубоко, спокойно и, вероятно, без всяких подозрений к собственному организму. Я же уже лежу и провожу внутреннюю медицинскую комиссию.

Горло?

— Кха, кха…

Звук получается довольно убедительный. Я прислушиваюсь к ощущениям с видом специалиста.

Нет. Горло ведёт себя прилично.

Нос?

Втягиваю воздух и потом для чистоты эксперимента выдыхаю.

Дышит.

Голова?

Я закатываю глаза вверх в наивной надежде каким-то образом её увидеть. Метод, прямо скажем, научно сомнительный, но вдруг.

Голова, судя по всему, на месте.

И всё же ощущение остаётся. Такое тихое, почти деликатное, словно организм где-то в глубине осторожно шепчет: «мы тут, кажется, слегка приболели».

Я вздыхаю, сажусь на кровати и решаю действовать строго по науке.

Температура.

В каждой квартире есть три вещи, которые появляются там каким-то загадочным образом и живут собственной жизнью: пакет с пакетами, одинокий носок без пары и градусник.

Мой живет в аптечке на кухне.

Я плетусь туда, лениво шаркая тапками. Тапки мягкие, пушистые, немного позорные. Но я живу одна, и никто в этом мире не имеет морального права осуждать мои тапки.

Кухня встречает меня прохладным утренним светом и слегка укоризненным видом немытой кружки, оставленной на столе со вчерашнего вечера. Я делаю вид, что мы с ней незнакомы.

Открываю шкафчик.

Аптечка — это коробка из-под печенья, в которой никогда — на моей памяти — не было печенья. Только лекарства.

Я роюсь внутри.

Перекись.

Пластырь.

Просроченный сироп от кашля, который я храню на случай, если внезапно стану человеком, который действительно пьет сироп от кашля.

А вот и градусник.

Встряхиваю его с видом человека, который прекрасно понимает, что делает.

На самом деле я совершенно не представляю, сколько именно его нужно трясти. Но стараюсь выглядеть убедительно хотя бы перед самой собой. На всякий случай трясу чуть дольше, чем требуется. Наука любит тщательность.

После чего засовываю градусник под мышку.

И остаюсь стоять посреди кухни.

Жду.

Стоять с градусником под мышкой — это, как выясняется, довольно странное занятие. В этот момент человек неизбежно начинает разглядывать кухню так, будто видит её впервые.

Я смотрю на чайник.

На кружку.

На холодильник, который тихо гудит, как будто знает что-то важное, но делиться не собирается.

И жду приговора собственного организма.

На холодильнике висит магнит с котом.

Кот осуждает. Смотрит на меня с выражением глубокого морального неодобрения

— Я болею, — сообщаю ему.

Кот не впечатлен.

Пару минут спустя достаю градусник.

37,2.

Прищуриваюсь.

— Хм.

Это, конечно, не трагедия. Но и не норма. Или всё-таки норма? В интернете на этот счёт существует примерно триста мнений, и все они уверены, что правы.

Я задумчиво встряхиваю градусник.

— Давай-ка еще раз. — бормочу ему.

Второе измерение — всегда самое честное. Так говорят… ну, вообще-то никто не говорит, но звучит логично.

Снова под мышку.

Снова стою.

Теперь я уже слегка насторожена.

Потому что я вообще не болею.

Я из тех людей, которые приходят на работу, когда весь офис кашляет, чихает и драматично шуршит салфетками. Я пью чай с лимоном, раздаю бумажные платки и произношу фразы с лёгким нравоучительным оттенком:

— Иммунитет надо укреплять.

И вот теперь…

Снова смотрю на градусник.

37,3.

— Прекрасно.

Ставлю чайник.

Чайник — мой главный инструмент медицинской диагностики. Пока он закипает, у меня есть достаточно времени, чтобы мысленно перебрать все возможные болезни.

Простуда.

Вирус.

Загадочное воспаление какого-нибудь внутреннего органа, о существовании которого я узнала пять минут назад.

И, конечно, редкий синдром, встречающийся у одного человека на миллион — и почему-то именно у меня.

Чайник щелкает.

Заливаю кипяток в кружку, бросаю пакетик чая и наблюдаю, как вода медленно темнеет, словно тоже что-то подозревает.

— Так, — говорю вслух. — Хорошо.

И делаю глоток.

Чай горячий.

Жизнь тоже.

Температура — подозрительная.

Я смотрю на градусник, лежащий на столе. Он выглядит совершенно безобидно. Маленький стеклянный предмет, который не производит впечатления вещи, способной испортить кому-то утро.

Но цифры — совсем другое дело.

Вздыхаю.

— Ладно.

Иногда взрослые люди делают взрослые вещи.

Например, идут к врачу. А не читают медицинские форумы в интернете и не ставят себе диагноз по картинкам с подписями вроде «если у вас есть хотя бы один из этих симптомов, срочно насторожитесь».

Я допиваю чай. Мою кружку — потому что болеть можно, но жить в хаосе больше нельзя.

Надеваю джинсы.

Свитер.

Долго выбираю между двумя шарфами, потому что если у тебя температура 37,3, то шарф становится стратегически важным медицинским решением.

В итоге беру оба.

На всякий случай.

Перед выходом снова меряю температуру. Чисто для науки.

37,2.

— Отлично, — говорю я.

Беру сумку, надеваю куртку и стою пару секунд у двери.

Есть маленькая вероятность, что всё это — ерунда.

Но есть и другая.

Я вздыхаю.

— Ладно. Поликлиника так поликлиника.

И выхожу из квартиры.

Глава 2. Возможно, я умираю

Поликлиника встречает меня запахом.

Тем самым запахом, который, как мне кажется — я, конечно, могу ошибаться, — одинаков во всех поликлиниках мира.

Смесь антисептика, старого линолеума и лёгкого, едва уловимого отчаяния.

Я останавливаюсь на пару секунд в холле и думаю, что мой организм, возможно, слегка драматизирует. Потому что если бы он заранее знал, куда именно мы сейчас пришли, он бы, возможно, передумал болеть.

Не то чтобы мне действительно плохо.

Но, с другой стороны… чего не сделаешь ради полностью оплачиваемого с этого года больничного и пары дней законного одиночества?

Слева за столом сидит охранник. Он смотрит на меня с тем спокойным, философским выражением лица, которое появляется у людей, повидавших уже тысячи посетителей с одинаковым взглядом: «я, возможно, умираю, но пока не до конца уверен».

Я зачем-то киваю ему. Он не кивает в ответ. Очевидно, профессиональная дистанция.

Прохожу к регистратуре.

Там очередь.

Конечно очередь.

Если бы её не было, это выглядело бы подозрительно. Поликлиника без очереди — это примерно как аэропорт без чемоданов или поезд без опаздывающих пассажиров.

Я становлюсь в хвост и начинаю разглядывать окружающую действительность, как человек, который внезапно попал в этнографический музей под названием «Люди, которые заболели».

Передо мной стоит женщина с огромной сумкой. Сумка выглядит так, будто в ней можно перевозить средних размеров бытовую технику. Женщина кашляет. Да ещё так, словно собирается извлечь из лёгких что-то ценное. Возможно, древний артефакт.

Позади мужчина шмыгает носом с интервалом ровно двадцать секунд. Я успеваю засечь.

Шмыг.

Двадцать секунд.

Шмыг.

Это начинает слегка нервировать. Я уже почти жду следующий звук.

— Терпи, — говорю тихо.

Женщина впереди немедленно оборачивается.

— Простите?

— Нет-нет, — быстро улыбаюсь я. — Это я себе.

Она смотрит на меня ещё секунду, после чего отворачивается с выражением человека, который решил больше не углубляться в чужие внутренние разговоры.

Очередь понемногу движется.

Медленно.

Я читаю объявления на стене.

«Не занимайтесь самолечением».

«Диспансеризация спасает жизни».

«Приём ведется строго по времени».

Последняя фраза особенно смешная, учитывая, что женщина передо мной уже десять минут рассказывает регистратору подробную историю своего давления, начиная примерно с девяносто восьмого года.

Я достаю телефон.

Интернет мгновенно предлагает мне полезную информацию:

«Почему поднимается температура»

Я закрываю вкладку.

Нет.

Я дала себе слово.

Никакого интернета. Никаких форумов. Никаких историй людей, которые начали с температуры 37,2, а через два абзаца уже обнаружили у себя редкое заболевание из медицинского учебника.

Только врач.

Наконец подходит моя очередь.

Регистратор — женщина лет пятидесяти с выражением лица человека, который за свою жизнь выдал примерно миллион медицинских карточек и не получил за это ни одной благодарственной медали.

— Фамилия.

Называю.

Она печатает. Клавиатура щёлкает так, будто с клавиш на экран вылетают не буквы, а приговоры.

— Жалобы?

— Температура.

Она смотрит поверх очков.

— Какая?

— Тридцать семь… два-три.

Она кивает с видом человека, который слышал и гораздо более захватывающие цифры.

— К терапевту.

Щёлк. Из принтера вылезает бумажка.

— Кабинет двести четырнадцать.

Я беру талон.

— Спасибо.

Но она уже смотрит на следующего человека, и наше краткое медицинско-административное знакомство официально завершено.

Иду по коридору.

Поликлинический коридор — это, если честно, отдельный жанр архитектуры. Длинный. Светлый. И заполненный людьми, которые сидят на стульях с одинаковым выражением терпеливого страдания. А на стенах — плакаты с медицинскими предупреждениями, которые выглядят так, будто должны напугать человека сильнее, чем изображения на пачках сигарет.

Кабинет 214 обнаруживается почти в самом конце коридора.

У двери сидят три человека.

Мужчина с перебинтованной рукой. Пожилая женщина в платке. И девушка, которая выглядит так, будто пришла сюда исключительно за справкой — и теперь тихо жалеет о каждом жизненном решении, которое привело её в этот коридор.

Я осторожно сажусь на край стула. Через пару секунд чувствую, как меня внезапно бросает в жар.

Хмурюсь.

— Да что с тобой сегодня… — тихо бормочу.

Мужчина с перебинтованной рукой смотрит на меня.

— Простите?

— Нет, — быстро говорю. — Это я себе.

Он смотрит на меня ещё секунду и незаметно отодвигается чуть дальше.

В принципе, справедливо.

Дверь кабинета открывается, из неё выходит женщина и сразу же звучит короткое:

— Следующий.

Пожилая дама в платке медленно поднимается со стула и исчезает за дверью.

Я смотрю на табличку на двери.

«Терапевт».

Просто терапевт. Самый обычный.

Я пытаюсь представить его.

Наверное, мужчина лет пятидесяти. Или женщина с короткой стрижкой и строгим, немного усталым голосом. Такие люди обычно говорят фразы вроде:

— Ну а что вы хотите, возраст.

Я прикладываю ладонь ко лбу.

Холодный.

— Отлично, — бурчу я.

То есть температура есть, но лоб почему-то ведёт себя так, будто вообще ни при чём.

Через несколько минут дверь снова открывается. Пожилая женщина выходит, прижимая к груди рецепт.

Мужчина с перебинтованной рукой поднимается. Исчезает внутри.

Я остаюсь одна.

Точнее, почти одна. Девушка со справкой сидит чуть дальше и с таким выражением лица смотрит в телефон, будто там показывают прямую трансляцию её жизненных ошибок.

Смотрю на часы.

Потом на дверь.

Потом снова на часы.

Внутри кабинета слышатся приглушённые голоса.

Шуршание бумаги.

Шаги.

Я снова смотрю на дверь.

Она открывается.

Мужчина с перебинтованной рукой выходит, аккуратно придерживая дверь плечом.

Я автоматически поднимаю глаза.

И в этот момент я вижу врача.

Он стоит в дверях кабинета и листает чью-то медицинскую карту, как человек, который делает это уже автоматически — глазами по строчкам, пальцами по бумаге.

Белый халат. Темные волосы, немного растрёпанные, как будто он только что машинально провёл по ним рукой. Не специально растрёпанные, а именно так — «я работаю, мне не до причесок».

Он высокий. И… слишком молодой.

Слишком молодой для того терапевта, которого я только что старательно нарисовала в своей нагретой температурой голове. Там, в моём воображении, сидел мужчина лет пятидесяти с тяжёлым взглядом и вечной фразой «ну что вы хотите, возраст».

Этот персонаж явно из другой оперы.

Я смотрю на него чуть дольше, чем это принято между незнакомыми людьми в поликлинике. И организм, который ещё десять минут назад подозревал у себя загадочную болезнь, внезапно переключается на совершенно другую программу.

Так.

Стоп.

Почему терапевт выглядит так, будто его должны показывать в медицинском сериале, а не в районной поликлинике? Это вообще законно?

Мозг, как обычно, работает с небольшой задержкой.

Первая мысль: О.

Вторая: Ого!

Третья мысль уже менее медицинская.

Я вдруг очень ясно понимаю, что если этот человек сейчас скажет что-нибудь вроде «раздевайтесь по пояс», мой мозг и тело немедленно начнут вести себя крайне непрофессионально.

— Соберись, — тихо говорю я себе.

Потому что это врач. Терапевт. Медицинский специалист. Человек, который, вероятно, сейчас будет слушать мои лёгкие и спрашивать про температуру.

А не… ну… всё остальное.

Он поднимает глаза.

На секунду наши взгляды встречаются.

И в этот момент мой мозг делает ещё один крайне бесполезный вывод:

У него чертовски красивые глаза.

Отлично.

Очень нужная информация в медицинской ситуации.

Теперь, конечно, температура — уже совершенно не главная проблема.

Потому что где-то в глубине головы появляется ещё одна мысль, совершенно лишняя и абсолютно неприличная для человека, который пришёл в поликлинику:

Интересно, он женат?..

— Боже, — мысленно говорю я себе, невольно переводя взгляд на его безымянный палец, точнее сразу на оба, потому что категорически не получается понять, где правая рука, а где левая. — Ты пришла за больничным, а не на кастинг в личную жизнь.

Но поздно.

Мозг уже всё отметил: рост, голос (он меня насторожил ещё до того, как я удивела его обладателя), волосы, глаза, и тот факт, что этот человек выглядит слишком живым для медицинского коридора с запахом антисептика и линолеума.

Внезапно я понимаю, что всё это время просто сижу и смотрю на него.

Как идиотка.

Отлично.

Просто прекрасно.

Именно так и ведут себя взрослые люди в государственных учреждениях.

И в этот момент моё сердце внезапно решает, что сегодня отличный день для кардиологического эксперимента.

Тук.

Тук-тук.

Тук-тук-тук-тук.

Я моргаю.

Он снова смотрит в карту.

Потом опять на меня.

— Следующий.

И только через пару секунд до меня доходит, что следующий — это, собственно, я.

Глава 3. Следующий!

Я встаю.

Спокойно. Даже с некоторым достоинством. Как человек, который просто пришёл измерить температуру и получить профессиональное медицинское мнение. А вовсе не как тот, кто рассчитывает на пару дней законного больничного и тихого домашнего существования под пледом.

— Здравствуйте, — говорю, заходя в кабинет.

— Проходите, — отвечает, не поднимая глаз.

Я закрываю дверь.

Кабинет выглядит именно так, как и должен выглядеть кабинет врача. Никаких сюрпризов. Стол, компьютер, кушетка у стены, шкаф с аккуратными рядами папок, раковина. На стене висит плакат с внутренними органами человека — довольно подробный. Печень на нём почему-то выглядит слегка оскорблённой своим положением в организме.

Я сажусь на стул перед его столом и стараюсь сделать это тихо. Получается… не очень.

Ножка стула издаёт длинный, обиженный скрип, словно мебель категорически против моего присутствия в этом помещении.

Отлично.

Начало уже впечатляющее.

Доктор по-прежнему не смотрит на меня. Он листает мою карточку — практически пустую — и делает это неторопливо, почти лениво. Так люди читают меню в кафе, когда никуда не спешат и спокойно выбирают между двумя видами супа.

Бумага тихо шуршит. Он проводит большим пальцем по краю страницы, переворачивает её, задерживает взгляд на строчке.

Я пользуюсь моментом и рассматриваю его.

Вообще-то я пришла из-за температуры. Если быть совсем честной — ради больничного. Но глаза почему-то фиксируются на совершенно не медицинских деталях.

Аккуратная щетина.

Тёмные ресницы.

Спокойное лицо человека, который, кажется, вообще никогда никуда не торопится.

Белый халат сидит на нём… слишком хорошо для обычного врача из районной поликлиники.

Это подозрительно.

Складывается ощущение, что где-то произошла кадровая ошибка и этот человек должен работать либо в частной клинике с кожаными диванами, либо в медицинском сериале, где врачи бегают по коридорам и спасают людей под драматическую музыку. Но никак не здесь.

Он переворачивает последнюю страницу. Я смотрю на его пальцы, представляя то, что совершенно неприлично представлять на приёме у терапевта.

В голове проносится мысль: хорошо, что он не гинеколог…

Врач поднимает глаза.

Вот в этот момент моё сердце решает, что обычная размеренная работа — это скучно.

Сначала делает один удар.

Потом второй.

А потом начинает колотиться так, будто я не на приёме у терапевта, а бегу марафон по пересечённой местности, причём за мной по какой-то причине гонятся волки.

Отлично.

Я сижу ровно и делаю вид, что всё абсолютно нормально, пока сердце внутри ведёт себя как нервная птица, случайно запертая в грудной клетке и отчаянно пытающаяся выбраться наружу.

Он снова опускает взгляд в карточку.

— Фамилия… — произносит он и называет мою.

Орлова — нормальная фамилия. Мне она нравится. Её легко произносить, и она звучит вполне достойно.

Но я всё равно невольно опускаю взгляд.

И ищу его фамилию на талончике.

Марк Семёнович… Соколов.

Прекрасно.

Из орлов — в соколы.

Очень символично.

— Да, — отвечаю.

Он печатает что-то в компьютере. Клавиши тихо щёлкают, и почему-то этот звук заставляет меня нервничать ещё сильнее.

— На что жалуемся?

Вопрос простой. Я к нему готовилась. Потому что без жалоб, как известно, больничный не выписывают, а я человек предусмотрительный.

У меня даже был план.

Сначала сказать про температуру. Потом аккуратно добавить слабость. Если понадобится — можно упомянуть горло. Всё звучит логично, медицински правдоподобно и совершенно безопасно.