Вы читаете книгу «Мия» онлайн
Глава
Доктор Сойфер Пётр
врач-психотерапевт
МИЯ
Дневник девочки, которая искала себя
Тель-Авив
2025
Мы все по последней моде сидим на диете: Истощаем души.
– из дневника
ПРЕДИСЛОВИЕ
Невыносимо плохо
с самим собой
«Может быть, если бы сразу попала к такому хорошему психологу…
Если бы… Всё сложилось, как сложилось.»
– из дневника
Предисловие
Эта книга начинается с предупреждения. Не того, которое пишут мелким шрифтом внизу страницы. Настоящего.
Если вам сейчас семнадцать лет – или если вам было семнадцать, и вы помните, каково это – эта книга написана про вас. Не про какую-то абстрактную девочку с расстройством пищевого поведения из учебника клинической психологии. Про конкретного человека, который думал, чувствовал и страдал именно так, как думаете, чувствуете и страдаете вы. Или страдали. Или рядом с вами страдает кто-то, кому вы не можете помочь – и не знаете почему.
Если вы специалист – психолог, психотерапевт, педагог, врач – эта книга даст вам то, чего не даст ни один учебник: голос изнутри. Не симптоматику. Не DSM-критерии. Голос.
А голос – это и есть начало понимания.
* * *
Подростковый возраст – это время, когда человек строит себя. Не метафорически, а буквально: мозг в этот период перестраивается настолько радикально, что нейробиологи сравнивают этот процесс со вторым рождением. Префронтальная кора – та часть мозга, которая отвечает за планирование, самоконтроль и оценку последствий – созревает последней, примерно к двадцати пяти годам. До этого подросток живёт с лимбической системой в полную силу: эмоции, импульсы, ощущения – всё острее, всё громче, всё более настоящее, чем у взрослого.
Это не слабость. Это биология.
Но биология создаёт уязвимость. И в этой уязвимости живёт один из самых острых кризисов человеческой жизни – кризис идентичности.
Эрик Эриксон описывал подростковый возраст как конфликт между «достижением идентичности» и «диффузией ролей». Центральный вопрос этого периода: кто я? Не в смысле имени и профессии – в смысле ценностей, смыслов, места в мире. Когда этот вопрос остаётся без ответа слишком долго – личность ищет суррогаты. Иногда это субкультура. Иногда – отношения. Иногда – симптом.
Симптом – это язык. Тело говорит то, для чего нет слов. Голодание, порезы, рискованное поведение, изоляция – всё это способы сказать что-то очень важное на единственном языке, который в этот момент доступен.
Проблема в том, что взрослые часто слышат не слова – они слышат симптом. И пытаются лечить симптом, не слыша слова.
Героиня этой книги – умная девочка, которую не слышали.
Не потому что вокруг были плохие люди. Мать шла везде – к каждому врачу, к каждому шарлатану, который обещал помочь. Просто никто не знал языка. А она не знала, что он существует.
* * *
Отдельно – о том, что в этом дневнике нельзя не заметить.
Там есть мысли о смерти. Прямые, без эвфемизмов. «Больше всего на свете я хочу уснуть и не проснуться никогда». «Подарите мне кто-нибудь хлороформ». «Жалость к человеку, который молится о смерти – это помочь ему сделать это».
Это не поза. Не способ привлечь внимание. Это подлинное переживание человека, которому невыносимо плохо с самим собой.
По данным ВОЗ, суицид – вторая по распространённости причина смерти среди людей в возрасте 15–29 лет. При этом большинство подростков, думающих о смерти, не хотят умереть – они хотят, чтобы боль прекратилась. Разница принципиальная.
Она хотела, чтобы боль прекратилась. Она искала выход – и находила его там, где могла: в контроле над телом, в дневнике, в мыле, в Высоцком, в «Властелине Колец». В любом месте, где на час становилось чуть легче.
Это не патология. Это ресурс. Именно этот ресурс в итоге и спасал.
Подростки, которым плохо, не нуждаются в том, чтобы их спасали. Они нуждаются в том, чтобы их видели.
* * *
Мия – типичный пример. Расстройства пищевого поведения непропорционально часто встречаются у интеллектуально развитых подростков. Не потому что интеллект – фактор риска сам по себе. Потому что интеллект без эмоциональной поддержки становится ловушкой: человек понимает слишком много, чувствует слишком остро – и не знает, что с этим делать.
Она цитировала Цицерона, писала хокку, решала задачи соседа на ЕГЭ – и одновременно молилась о том, чтобы не проснуться. Это не противоречие. Это портрет подростка, у которого интеллект опередил инструменты совладания.
Таких подростков много. Они сидят в каждом классе. Они улыбаются и носят маску настолько профессионально, что её не видно. Эта книга – для них. И про них.
* * *
В основе – подлинный дневник. Он не причёсан и не смягчён. Голос сохранён полностью – с парцелляцией, с грубостью к себе, с юмором, который появляется в самых неожиданных местах. Рядом с дневниковыми записями – два других голоса: та же героиня спустя годы – короткие реплики из будущего; и редкие клинические вставки – не диагнозы, а контекст.
Имена изменены. Некоторые детали – тоже. Всё остальное – правда.
Читайте медленно. Она писала это не торопясь.
Доктор Сойфер Пётр,
врач-психотерапевт
ЧАСТЬ I
АНА
Красноярск, 2004–2012
«Рано всё это началось.»
– из дневника
I
Второй класс
На фотографии ей лет девять или десять. Она сама уже не помнит точно.
Девочка улыбается. Широко, немного неловко – так улыбаются дети, которых просят улыбнуться. На ней светлое платье. Волосы убраны. Всё правильно, всё как надо.
Потом она напишет об этой фотографии: «Здесь мне где-то 9–10 лет. Рано всё это началось.»
Уже во втором классе я мучалась от того, что понимала: я не как все, я некрасивая. У меня меньше подружек. Мальчики вообще со мной не общаются.
– из дневника, 2012
Это была не детская обида, которая проходит к обеду. Это было знание – тихое, точное, уже оформившееся в убеждение: что-то со мной не так. И это «что-то» имело форму и вес. Буквально.
Анорексия не приходит с предупреждением. Она не стучится. Она просто однажды оказывается внутри – и ты уже не можешь вспомнить, когда именно она вошла.
Почему она не постучалась? Как так незаметненько подкралась?
– из дневника, 8 июня 2012
Она подкралась в виде правила. Первого, такого разумного: не есть после шести. Потом второго: не есть жирное. Потом третьего. Потом правила стали важнее еды. Потом они стали важнее всего.
– потом
II
Закон
Медленно, но верно она двигалась к своей цели.
Спорт. Пробежки каждый день. Ограничения. Правила. Система работала – это было видно на весах, на зеркале, на реакции других людей.
45 кг
«Заметно?»
35 кг
«Да я монстр! Я крута! Правда, уже не надо ничерта.»
30 кг
«Это меня как раз из психушки на выходные забрали. Я пёрышко.»
Пока ты не ешь – ты свободна. Можешь делать всё, что хочешь. Если ты переступила черту, если ты нарушила закон – твои мысли уже не могут быть свободными.
– из дневника, 10 июня 2012
* * *
А все «специалисты» были воры. Сейчас не могу вспомнить без злобного смеха старикашку, который восстанавливал мне ауру и воспоминания за три тысячи в час. Мама на всё шла. Везде шла. Всюду шла.
– из дневника, 8 июня 2012
Мама шла везде – а я шла параллельно, в своём направлении. К тридцати килограммам. Ни один из нас не мог остановить другую.
– потом
III
Психушка
Рано или поздно тридцать килограммов становятся аргументом, который невозможно игнорировать. Её положили в больницу.
Врачи не могли подобрать дозировку. Меня крючило, как собаку. То я не могла опустить руки, которые почему-то не слушались меня и самопроизвольно поднимались вверх, то не могла поднять.
– из дневника, 2012, ретроспектива
Это состояние называется акатизия. Побочный эффект антипсихотиков. Она не знала, как это называется. Она знала только, что руки поднимаются сами – и это страшно.
