Вы читаете книгу «Звезды в твоей крови» онлайн

1. Рожденные на астероиде

— Король мертв, да… ёб вашу мать, остолопы вы недоразвитые, — плюется рыжий Вернор, пока наемники пялятся кто куда. — У нас так скоро претендентов не останется, и кто, по-вашему, усадит свою задницу на высокий стул?

— Строй… Что ж, готовьсь снимать штаны…

Я слышу, как бормочет себе под нос веснушчатый бригадир, оттирая потную шею. Машинально делаю то же самое, чувствуя, как ползут по коже горячие капли. Смотрю на себя, на свой рабочий просторный халат, на голые коленки и шлепанцы, потом — на одетых в рубашки и брюки людей, и плыву от жары. Не понимаю, где они отыскивают силу воли держаться на ногах и не огрызаться. Хотя бы не ныть. Выражения лиц у них, конечно, красноречивые, но рты крепко сжаты. Я б взбунтовалась, заставь меня вот так стоять под испепеляющим оком раскаленной звезды Сьера… И тут же добавляю, что только в своих мечтах. Остаться без водного пайка, положенного полезным членам общества, я б не решилась. И без того мой характер не раз подводил меня близко к этой опасной черте.

И опять смотрю на наемника, который, поймав на себе злобный прищур рыжего Вернора, быстро выпрямляется и взирает на стену напротив. Наверняка он был уверен, что его никто не слышал.

Думаю, он ненавидит эту стену. Они все ее ненавидят.

— К стене, ублюдки! — свирепо орет капрал Вернор, вытаращившись на наемника.

Вздрагиваю от вопля и кошусь себе за спину.

— Черт… — сникает человек в веснушках.

Тихо ругаясь, люди плетутся из тени казармы на раскаленную площадку, в центре которой высится простая каменная стена. Философская стена. Умная стена. Никуда она не ведет и ничего не подпирает; на самом деле, единственное ее назначение — служить уголком для размышлений, по задумке капрала, потому что ни в одном другом месте мысли о смысле бытия не проявляются столь ярко.

— Развернулись и уперлись своими тупыми лбами!

Десять человек безропотно выполняют приказ.

— А теперь представьте, что случится, когда закончится династия Бионосов! —добавляет капрал.

Я морщу лоб: закончится, как вода в бутылке? Как она должна закончиться?

— Охрана туда, охрана сюда, — сердито шепчет один из бригадиров, сплюнув на выщербленные камни перед собой. С тихим шипением влага испаряется, не оставляя и пятна. На зубах скрипит песок. — Он считает, так просто за этими королевскими психами уследить?

— Ты что-то сказал, рекрут Йерен? — опять звучит голос садиста-капрала.

Йерен, в общей сложности бригадир пяти сержантов и двух тысяч рекрутов, опешивши от внезапного понижения в звании, отрицательно трясет головой, а я стараюсь не думать о том, какой противный звук издает пот при соприкосновении со стеной.

— Никак нет!

— Прекрасно. — Командующий королевскими наемниками Вернор Варден раскрытой ладонью опирается о стену, и взгляды его подчиненных, как и мой собственный, немедленно смещаются туда. Морщусь опять, представив, какой он получит ожог. Наверное, такой же, как и лбы, касающиеся воспитательной стены. — Ровно. Встали! Войска, вашу мать! Крючки, а не бойцы!

В матерях он знает толк, думаю с привычным раздражением, дожидаясь, пока закончится демонстрация. Половина присутствующих, хвастающихся рыжей копной, это может подтвердить одним своим видом. Капрал любит и матерей, и сестер, и даже бабушек, если они еще ничего выглядят. В моей коммуне спорили, кто расплодился больше: король или его капрал, а еще говорили, что по части гарема глава наемников давно переплюнул коронованного Бионоса.

Я стараюсь вытянуться из-за нагромождения ящиков, даже забираюсь на заранее подставленный блок, потому что своего роста мне не хватает, а зрелище, судя по звукам, обещает быть интересным. Но тут взгляд капрала падает ровно на меня, и я понуро слезаю обратно.

— Ты.

— Я, — обреченно вздыхаю и, уже замеченная, выступаю вперед. Не сделать этого не могу, потому что в спину пихает куча рук таких же подглядывающих рекрутов, чье радостное сопение раздается со всех сторон. Еще бы им не радоваться, ведь не они же привлекли внимание.

Я опять недобро кошусь на слабаков через плечо, а потом перевожу взгляд на Вернора Вардена и цепляю на лицо радость от встречи с любвеобильным капралом… Один создатель знает, где он находит желание столько потеть над увеличением поголовья нашего общества.

Он же при виде меня перекашивается.

Делаю вид, что не замечаю, и шагаю из-за рядов ящиков. Я, конечно, не уродина с кривыми зубами, но дело тут, думаю, в другом: я его раздражаю. Он не знает, что со мной делать. Я родилась в коммуне, а отношения там свободные, и вряд ли найдется хоть пара человек, которые с точностью смогут указать на породивших их людей. А так как Вернор частый гость во всех коммунах, то я вполне могу оказаться ему дочерью. Упаси меня, конечно, от такого родителя, да и не рыжая я, но он меня все равно сторонится. Бесится. И слава создателям, потому что я б не знала, как отбиваться от его ухаживаний с сохранением стажировки. Человек он очень серьезный, и неприятности доставляет такие же.

Не последнюю роль в его замешательстве играют и придуманные мною молитвы, которые я бормочу при случае. Они помогают. Пусть не так, как полагается, по уверениям стариков, которые еще что-то помнят из своей молодости, но репутация местной идиотки значительно облегчает жизнь, поэтому большинство жеребцов вроде капрала не пытаются со мной заигрывать. Экономия времени и нервов, как ни погляди.

Рыжий Вернор понятия не имеет, что за мысли бродят в моей голове. Он в нетерпении задирает брови и ждет объяснений, почему ему помешали.

Неопределенного возраста, рыжий до красноты, многочисленные пятна, сливаясь в ржавые потеки, утекают под расстегнутый воротник серой рубашки, мокрой от пота: на небольшом квадрате открытой территории между казармами всегда царит пекло. На вентиляторы для войск корона, конечно, расщедрилась, только крутятся они на потолках казарм, а вне их стен приходится сдыхать от жары и слушать. Слушать. Слушать. Пусть я и не приписана к этому живодеру, а значит, не обязана страдать вместе с его наемниками, но мне нужен застрявший в казарме Тиньян. И немедленно.

— Профессор послал меня за механиком, — сообщаю о цели визита.

— За тем лодырем? — уточняет капрал, обмахиваясь ладонью и щурясь от прямых лучей Сьера, катающегося по небу от горизонта до горизонта. За его спиной в воздухе разливается тишина, несчастные наемники отрывают головы от стены и боятся напомнить о себе любым шорохом. Поджав губы, осторожно трогают свою красную кожу и стараются переместиться в тени друг друга.

Я им сочувствую на самом деле, но стараюсь сильно не глазеть. Вдруг обидятся.

— Профессор велел…

Рыжий Вернор начинает выглядеть злее.

— И что же он мне велел?

— Он мне велел просить… — тороплюсь исправиться, а моя улыбка становится рассеяннее, — … отправить механика в порт, потому что он нужен у барьера.

Капрал некоторое время смотрит на меня, а потом моргает и резко выдыхает. Его взгляд перестает разбирать меня на части, откровенно скучнеет и ползет в сторону. Останавливается на рекрутах, застывших за ящиками в точности так, как недавно я.

— Точно, — спохватившись, он бормочет и трет потное лицо двумя пыльными ручищами. — Король ведь умер. О чем я вообще думаю...

Окинув своих людей недобрым взглядом, обещавшим, что они еще не закончили, капрал быстро шагает к жилому зданию. Я бегу за ним, шипя, когда горячий песок попадает на ноги, а наемники тихонько перебираются в тень, этим рискуя вызвать еще больший гнев Вернора Вардена, но не имея сил торчать под выжигающими мозги лучами. Мельком обернувшись, замечаю, как подчиненные им сержанты мечутся с бутылками воды.

Мне действительно их жаль, что бы они ни натворили. И мечтаю о том, чтобы забрать Тиньяна и вернуться в терпимую температуру коридоров Диазоны, нашего исследовательского центра. Хотя нет, профессор Дэй Камаль ждет нас в другом месте, да и планы у меня на сегодня иные.

Тиньян видеть меня рад, он машет рукой. Рука у него вся черная, а так как капрал привел нас к кабинкам туалетов, то представляю, чем она покрыта, а потому здороваться за ладонь я воздержусь.

— Профессор Дэй сказал отвести тебя в порт, — говорю вместо обычного «привет». Рыжему Вернору не нужно знать, что он мой друг, а то вдруг возникнет желание выпытать у моего приятеля что-нибудь.

Парень ловит мою волну и выпрямляется. Поднимает с пола тряпку, чтобы вытереть руки, и деловито кивает.

Капрал переводит взгляд с него на меня.

— Вы оба из одной коммуны, — вспоминает некстати.

Мысленно фыркаю — у нас один префикс к имени. Не догадаться, что мы из общины Йонисов, сложно.

— Так и есть. Мы с этим мелким недоразумением из одного гнезда. — Тиньян, умница и лапочка, вертит рукой у виска для капрала. — Она совсем повернутая на биологии, поэтому профессор Дэй и взял ее к себе. По-моему, только в лаборатории от нее и есть толк.

Капрал моргает, обдумывая.

— Ты закончил?

— Да, — Тиньян еще раз оглядел узел труб. — Все работает, сброс не заедает. Я проверил.

— Весь бак вылил? — темнеет лицом капрал.

Тиньян уважительно машет руками.

— Нет, что вы! Использовал отходы. Чистой воды не потратил ни капли.

Капрал добреет.

Тиньян хватает свои инструменты и, получив подпись на наряде, убегает. Я несусь за ним, забыв попрощаться. Да и черт с ним.

* * *

Меня зовут Йонис Аталь. Йонис — это префикс, не фамилия, если что. Также этот ярлык является меркой моего благосостояния, то есть, в системе общественных ценностей я нахожусь где-то внизу, под ногами наемников, ученых, и даже их помощников. Только благодаря случаю, моему интересу к возможной жизни за пределами Лифиты, но в большей степени из-за болезни ассистента профессора Дэя, я вылезла из грязи, где барахталась с рождения.

Фамилии тоже есть, но только у семей, где есть постоянные мама и папа.

Не мой случай.

Мне двадцать три года, и я родилась в коммуне. Мои друзья считают такой уклад жизни нормальным, а в моем понимании это аналог срамных постоев с той лишь разницей, что в домах коммуны живут вперемешку и мужчины, и женщины. Как только профессор взял меня в свой штат, я сразу сбежала из тех стен в общежитие Диазоны. Пусть комната моя размером с чулан, зато я там одна. И лишь за эту роскошь готова драить мензурки и разбирать на атомы артефакты день и ночь. Чем и занимаюсь, когда не шастаю по Роялю.

Йонис Тиньян — мой друг. Росли мы вместе, в одной куче со всеми Йонисами, и маленькими, и старыми. Он на два года старше меня, и голова у него соображает хорошо. Он рыжеватый (хочется надеяться, что капрал тут ни при чем), с выгоревшими волосами, с дубленой кожей. А вот глаза у него светлые. Руки в мозолях, жилистый, длинный, ребра выпирают, а об кости порезаться можно. Он механик. На самом деле хотел стать рекрутом, но здоровье не позволило, не прошел обязательную подготовку, однако гибкость телосложения позволила ему добираться до самых немыслимых углов, поэтому Тиньяна определили сначала в помощники инженерам, а потом доучился и до корабельного механика. Несмотря на это его до сих пор посылают везде, где требуется работа руками, поэтому часто мне приходится разыскивать его по казармам или в чьих-то состоятельных домах. В последних он ошивается, кстати, не обязательно с целью ремонта механизмов. Несмотря на свою внешнюю тщедушность, Тиньян постоянно в активном поиске постельных катастроф. Мои злоключения, конечно, не менее кипучие, но в отличие от моего друга они не предполагают толпу обиженных женщин, на которых мой дружок жалуется опять же мне.

Все же склоняюсь к мысли, что рыжим он не случайно родился, а капрал не просто так его недолюбливает, раз заставляет копаться в отхожих местах. Мстит, что ли, за плодовитость его мамаши или подрельсовым пространством чует более молодого конкурента?

Есть еще Адиль, занудный и важный до тошноты, Диан, Багум, Дена, Тара, Алента и много-много знакомых, с которыми мы иногда собираемся после работы или учебы. Все они из разных коммун, но одинаково прожаренные безжалостным сиянием светила и размышляющие над зыбким будущим, которого может и не случиться.

Очень много людей болеет. Самый популярный диагноз у врачей— угнетение иммунной системы. На людей это угнетение действует по-разному: кто-то живет дальше, слабея потихоньку, кто-то загибается быстро от простого кашля, у кого-то растут опухоли. Лечения нет и не предвидится, насколько мне известно. А вот те, кто забирается выше от земли, на здоровье жалуются меньше.

Но мне это не светит. Разве что попаду в гарем к очередному королю, восседающему в самой высокой точке Рояля. Однако, раз до сих пор за мной не пришли, то о гареме можно забыть. Значит, не подхожу по каким-то параметрам. Я, конечно, не мечтала всю жизнь рожать детей, но все же было любопытно, как там все устроено, в покоях Бионосов. Уверена, что там прохладно. Я никогда не мерзла, мне интересно, как бы это ощущалось.

Мой дом — средний по размерам астероид Лифита из пояса Лимба. По преданиям, раньше здесь размещалась исследовательская колония, куда доставляли ученых для работы. Лифита находилась изначально в полосе отчуждения Изломов Сьера, звездной системы, на задворках, в потоках космического мусора, но постепенно она притягивается к Сьеру.

Сьер — это наш огромный обогреватель, висящий над головой и иссушивший ко времени моего рождения все водные запасы. В Диазоне прогнозируют, что астероид будет еще пригоден для жизни несколько тысяч лет, правда, мне что-то тревожно, несмотря на заверения. Еще наши профессора говорят, что тот густой вязкий барьер, в который сгустились верхние слои атмосферы Лифиты, прекрасно задерживает жар звезды. Надеюсь, они знают, о чем говорят.

А еще мне интересно вот что: если тут была колония — то где ж основная метрополия? Когда я задала этот вопрос профессору Дэю, он притворился глухим. Потом, правда, сообщил, что связь с безымянной планетой оборвалась давным-давно, несколько веков назад. Очевидно, что с ней что-то случилось. Иначе ее жители прислали бы сюда корабли.

Я подумала, что наших предков бросили изучать космос прям-таки буквально.

Всего на Лифите пять полисов, расположенных по цепочке от края до края астероида. Управление простейшее — в центральном Рояле сидит король, остальные ему подчиняются. У нас есть животные, садоводство, а растения выращивают под куполом, иначе они высыхают. С водой большие проблемы, добывают ее с обратной стороны астероида, и она очень дорогая. Людям выдают лимиты. Пить можно, но вот с мытьем проблемы. Именно поэтому я стригу волосы как можно короче, до плеч, и постоянно скручиваю, чтобы не лапать руками.

По всей поверхности Лифиты очень душно и жарко, чуть легче становится в тот промежуток времени, когда Сьер укатывается к низу. Раньше были смены сезонов, но я о них только слышала, сама же с рождения живу в настоящем пекле и с каждым годом становится все хуже; именно поэтому громкие заявления Диазоны настораживают. Сьер практически не садится, лишь клонится к горизонту, принося чуть-чуть облегчения, и вновь заползает обратно, заставляя цепенеть в раскаленном воздухе. Почему так — я выяснила не без помощи Тиньяна и Адиля: Лифита по мере притяжения к звезде изменила траекторию вращения и теперь почти всегда остается повернута к светилу одной стороной. Редко-редко когда наступает настоящая ночь, когда между Сьером и Лифитой проплывает огромная планета Эке́рис, которая на несколько часов отбрасывает густую тень.

Наши полисы пыльные, прожаренные и серые, без зелени. Камень дорог раскаленный, а люди передвигаются большей частью воздушными трассами, построенными по принципу тросовой тяги, в крытых челнах от станции до станции. Опорами в основном служат густо настроенные здания, поэтому все наше небо затянуто нескончаемой сеткой жужжащих и шелестящих канатов со скользящими по ним вагонами. Такие же кабины ползают вертикально по стенам высоток; это лифты. Там, на самых верхах, иногда можно поймать ветерок, но, чтобы там поселиться, нужно продать свое тело, и не какому-нибудь организатору проституции, а на органы; ясное дело, самой не пошиковать уже, но вот родне, если она есть, можно сделать подарок. Проживать у самой земли смерти подобно, люди мрут семьями, а то и целыми коммунами.

Я мечтаю выбраться из этой дыры. Я молюсь своими придуманными молитвами всем создателям, о которых упоминается в книгах, чтобы они отыскали людей из метрополии, кто может помнить о Лифите, поправили им память, а те послали сюда космолеты. Хотя бы ради любопытства, а дальше мы разберемся, что делать с кораблями на ходу. Ведь у нас таких не было. А флаеры и модули далеко беженцев не увезут. Разве что к барьеру доставят, для чего они и предназначены. Трупы перевозить и брать образцы той вязкой субстанции, что накрывает астероид, — вот и все, на что способны эти недолеты. Если набирать высоту дальше, то аппараты попросту вязнут, барьер их не выпускает. Наверное, мощности не хватает, да и никто в своем уме с голым задом и без запасов в космос не полезет.

Адиль их пилотирует. Тиньян их обслуживает. Обычно механика берут на борт, чтобы в случае чего устранять неполадки в полете. И каждый раз, когда его вызывают в порт, где базируются флаеры и модули, я ползу за ним на коленях с просьбой взять меня с собой.

Никогда не поднималась выше, чем завозят лифты. А именно — только до крыш высоток.

Тиньян пытается мне втолковать, что доставка мертвых к барьеру — не туристический экскурс, а если меня поймают где-нибудь на борту, то спустят вниз без страховки на пару с ним. Я, конечно, не верю: с чего бы разбрасываться по ветру толковыми механиками? Обойдутся выговором, может, отстранением на время, зато я увижу, что там, наверху. Да и вообще, попадаться я не собираюсь, в прятках и выживании я истинный мастер, о чем и напоминаю приятелю. Иначе не дожила бы до своих лет целой во всех смыслах этого слова.

Тиньян огрызается и матерится. Рвет свои влажные завитки волос, облепившие лоб и шею. А я бегу следом и хватаю его за руки, практически вытаскивая из его кулака подписанный капралом наряд, который ему нужно сдать в отчетность.

Бумажку он прячет в карман, где, уверена, очень быстро чернила потекут окончательно, и ни один учетчик не разберет, что там написано.

Крику будет…

Однако выражение лица моего друга свидетельствует о том, что о чернилах он думает сейчас в последнюю очередь, а в первую — как бы отвязаться от меня. Слышу злое:

— Возвращайся в зону!

Я не отстаю, наступаю ему на пятки, и он, наконец, останавливается и разворачивается, нависая надо мной как сломанная фонарная опора.

— Аталь… — натурально рычит, скаля зубы. Я нервно сглатываю, боясь, что переоценила его терпение.

Зубы у него, кстати, что надо. У многих моих знакомых уже зияют прорехи в кусачих рядах, а у него — беленький, ровненький частокол.

Засматриваюсь и по инерции утыкаюсь носом ему в грудь, слышу рокот изнутри и поднимаю голову, заискивающе заглядывая Тиньяну в глаза. Вдруг понимаю, что так заводит в нем женщин.

Он похож на дикую тварь из пустынь. И сильно страдает, когда ему приходится сдерживать свою пламенную натуру при начальстве. Если его и успокаивать, то только шепотом, лаской; эта честь достается его женщинам. Или вызывать жалость… а это уже по моей части. Все-таки хорошо, что мы знакомы с горшка.

Быстро моргаю и вскидываю вверх руки, все же опасаясь, что мне влетит тут же и сию секунду. На обидные затрещины Тиньян не скупился.

Оглядываюсь, ища свидетелей моего будущего унижения, но пыльные дороги пусты. Над головами нескончаемым фоном жужжат тросы, там кипит жизнь. А здесь, внизу, существуют лишь тихие призраки. Жар от песка прожигает даже сквозь деревянные подошвы. Если кто и развлекается нашей беседой, то они прячутся за заклеенными окнами нижних этажей.

О них стараюсь не думать, то пропащие люди, доходяги.

— Тиньян, — завожу свое нытье по новой, но уже тише, перепрыгивая с ноги на ногу в нетерпении, пока парень раздумывает, чего я заслуживаю. Понимая уже, что про флаер упоминать не стоит, начинаю о другой истории: — Порт близко, там хоть прохладно. У меня уже мутнеет все в голове. Я просто подожду тебя, а потом поедем вместе в Диазону. Тем более, и профессор с тобой полетит, так что искать меня никто не станет.

Тиньян щурится в небо, а по его лицу быстро мелькают тени от проносящихся вагонов. После чего опускает голову и рассматривает мои честные глаза. Протягивает руку, а я замираю, но покрытые мозолями пальцы всего лишь расправляют поля моей шляпы, которую я выменяла на два бургера, и эта панама служит мне уже десять лет; самое выгодное вложение завтрака, как теперь вижу, пусть в голодное время учебы так не казалось.

— Идем, — решает.

Я визжу от радости и припускаю за ним. Привычно не замечаю все крепкие словечки, а рыжие завитки, липнущие к видимому мне виску Тиньяна, уводят мои мысли к наследственности, страсти к похабщине и неуемной любви к жизни даже при нахождении на самом ее дне. Образец постарше того, кто шагает со мной рядом, я часто вижу перед глазами.

— Ты никогда не думал…

— Не думал, — быстро перебивает меня Тиньян, безошибочно угадывая вопрос: еще бы, я так пялюсь на него.

Понятно, думает постоянно. Уверена, отношение капрала неслабо его задевает.

— Что если бы…

Тиньян шипит, как вода, попавшая на стену казармы, и я смолкаю. Но ненадолго.

— Твой полет имеет отношение к смерти короля?

Он косится на мои летающие перед лицом руки, играющие роль опахала.

— Имеет, — отвечает спустя время и сворачивает в узкий проход между зданиями. Ныряю за ним и чуть вздыхаю, когда нас накрывает тень. Тут можно дышать, не опасаясь спалить легкие. И все равно горячий воздух затыкает нос, как пробка, поэтому немного сбавляю шаг, чувствуя, как вылетает сердце через рот.

— Погоди, — молю, задыхаясь. Наплевав на приличия, задираю подол халата и вытираю мокрое лицо.

— Задержим вылет… — оборачивается Тиньян и закатывает глаза от представшей его взору картины, — …твой профессор нагнет раком нас обоих. Замечу, что удовольствия там будет мизер.

Я давлюсь испуганным смешком, представив скрученного ревматизмом ученого за сим процессом буквально. Не выдержав, начинаю смеяться в голос, и Тиньян язвительно кривится в ответ.

— Создатели… — громко фыркает. — Хочу ли я знать, что за мысли бродят в твоей голове? Бегом за мной.

Ладно. Собираюсь с силами и вылетаю на обожженные Сьером площади, где валяются нагромождения мусора и разбитые запыленные статуи. От когда-то росших деревьев остались дыры в плитах, и ни одной скамьи. Древесина на Лифите такая же ценная, как и вода, потому что это невозобновляемый ресурс; никому еще не удалось вырастить полноценное дерево в пустыне.

В сравнении с верхним шумом тишина, стоящая у самой земли, вызывает странное чувство безжизненности и обреченности. Я оглядываюсь, как будто впервые. Смех застывает на губах. По спине ползут мурашки. Не представляю и даже не хочу представлять, что ощущают люди, вынужденные проводить здесь свои последние дни. Они всеми брошены, ни один врач не спустится в мертвую зону даже чтобы облегчить боль.

Тиньян сует мне в руки крошечную бутылочку, отвлекая от паскудных дум. Вода в ней теплая и наверняка затхлая, и заполняет емкость лишь наполовину. Даже зная, что после этого из меня польет еще сильнее, я все равно выхлебываю ее до дна и довольно вытираю рот.

— Спасибо.

На глухие окна больше не смотрю. Незачем накручивать себя.

— Угу.

Бутылку я возвращаю, потому что ее можно использовать еще не раз. Выдыхаю и ускоряюсь, видя вдалеке слепящий блеск крыши порта.

— Эта спешка из-за погребения короля?

— Из-за нее.

— Есть какое-то определенное время, чтобы отдать его тело барьеру?

— Есть определенные люди, злить которых тебе не захочется.

Тиньян говорит загадками. Я так и не понимаю, кто устанавливает время приближения к барьеру — человек или сама субстанция, о которой иногда отзываются как о сознательной. Может, существует какой-то особый ритуал, о котором мне неизвестно.

— Тиньян.

Мой приятель сердито пыхтит, с силой впечатывая ноги в горячий песок. От него разлетаются клубы пыли и щекотят нос.

— Почему король умер? Он ведь молодой был. Только сел на свое место.

— Умер да и умер внезапно, — невнятно он отвечает.

— Тиньян? — настаиваю.

Тиньян чешет затылок и обмахивается ладонью, как я. Краснеет еще больше, что означает о нежелании говорить.

— На него наслали порчу? — не сдаюсь в попытках вытянуть крохи секретов, которые механику, незаметно крутящемуся среди верхов, легче подцепить.

— Аталь, катись на хрен. Ты ведь знаешь, что мне запрещено трепаться, — отрывисто бросает Тиньян, а я пропускаю слова мимо ушей и хватаюсь за его локоть. Он весь мокрый, горячий и будто присыпан порошком.

Мы бежим от развалин, в которые скатываются окраины Рояля, к крытому мосту, ведущему на территорию порта. Говорить трудно, но между выдохами я умудряюсь в который раз обещать, что ни слова никому. Он, кстати, меня знает. А потому страдальчески стонет:

— Слушай меня… Какая в жопу порча? Тут гадалки днем с огнем не сыщешь. Завязывай со своими фантазиями, не то спущу с моста.

Мост высокий, к слову, а внизу покоятся уродливо искореженные останки ржавых вагонов и лифтов, не подлежащих починке, так что запугивание смахивает на угрозу убийством. Но я отмахиваюсь, потому что знаю, что Тиньян скорее сам туда прыгнет, чем меня уронит.

— Ты можешь не угрожать мне постоянно? — ворчу и шутливо толкаю под решетку острых ребер. — Мы с тобой напарники, помнишь?

Тиньян замедляется и подтаскивает меня ближе, весело блестя глазами. Смеряет взглядом от голых ног до макушки, напоминая о моем ничтожном росте.

— Рехнуться можно… — тянет насмешливо, откидывая назад голову. — Вот это… напарник мой…

— Если бы не я, ты б забыл, что такое смех, — гордо заявляю со всей обоснованностью.

Тут Тиньяну противопоставить нечего. Если он и расслабляется, то только в нашей небольшой компании. Но полностью откровенен он лишь со мной. Считает меня своим духовным близнецом вроде. И это взаимно.

Он треплет меня по волосам и тянет дальше. Идти осталось совсем немного. Я больше его не донимаю, но после нескольких минут он со вздохом признается в том, что ему удалось узнать:

— Я подслушал, что смерть короля связана с его следующим братом. Вроде как там, — указывает глазами наверх, — не сильно расстроились тем, что двое Бионосов не успели из-за трона вцепиться друг другу в глотки всерьез. Тот, который помер, с головой не дружил.

— Подло убили, — восхищенно ахаю я, предвкушая интересный сюжет.

— Поединок до смерти при куче свидетелей, — на корню обрубает мои надежды на сплетни Тиньян. И я разочаровываюсь: тут действительно нечего обсосать. Толкаю друга плечом, будто он в этом виноват, он меня — локтем, и мы тихонько смеемся, как в детстве.

— А тебе известно, почему всех королей и их родичей барьер принимает в себя, а вот остальных втягивает выборочно?

Тиньян перестает веселиться и бросает на меня быстрый взгляд.

— С чего бы?

Ну… я тоже умею слушать. Понижаю голос, хотя вокруг нет никого, даже ветра:

— Многие мертвецы сразу плавятся и стекают вниз ручьями.

Я стараюсь не кривляться при представлении кровавых осадков из внутренностей, а Тиньян мрачнеет. От его взгляда мне становится не по себе.

— Знаешь писанину о выколотых глазах каких-то там ваятелей?

Я быстро киваю: такое не забудешь.

— Так вот, — ровно продолжает мой друг детства, — я близок к вдохновению этой древней историей и оторву-ка тебе язык, чтобы тоже не могла трепаться.

Похоже, Тиньян не шутит.

— Это неправда? — Я улыбаюсь, пытаясь удержать прежнюю легкую атмосферу, но Тиньян на это не ведется. Он стремительно наклоняется, заставляя меня отшатнуться и упереться лопатками в купол, накрывающий мост. У меня внезапно дрожат ноги. И подбородок. А мой друг в упор смотрит мне в глаза и шепчет, чтобы подобных вопросов я больше не задавала никому.

Теперь мне страшно от его тона.

— Почему? — выдавливаю из себя несмотря на то, что только что мне запретили это делать.

Тиньян отстраняется и неверяще качает головой.

— Заткнись, будь добра, — советует грубо. Ноздри его яростно раздуваются. Он проводит пальцем по своим губам, замыкая их на замок.

Я слежу за жестом, который между нами означает табу. Сердце колотится еще быстрее. Вся вода, которую я выпила перед этим, скатывается по коже, в горле дерет до боли. Жутко хочется кашлять, но сдерживаюсь изо всех сил, чтобы никто не выбежал нас встречать и не нашел меня трясущейся от страха. Не объяснюсь потом, что могло напугать на пустынном мосту.

Я быстро моргаю, и понимание лезет изо всех моих пор. Опускаю ресницы.

Это из разряда тех случаев, когда за знания платят жизнью.

Убедившись, что я осознала уровень опасности, Тиньян кивает и молча указывает на видимые уже ворота.

Мы пришли на место проведения похорон. Мы пришли в порт.

2. Внутри барьера

Мое стремление постоянно влезать в какие-то авантюры до добра меня не доведет, об этом Тиньян предупреждал не раз. Неприятно признавать, что он был прав.

* * *

Сама процедура похорон до смешного проста. Никаких слез на орбите, прощаний и печали, тем более родственников: труп грузят в свободный летательный аппарат, обычно модуль, потому что он компактнее флаера, легче, следовательно, меньше потребляет топлива, поднимаются с ним к вязкому туману, который с земли не различается, и который мы, жители полисов, в большинстве своем видим дымчатой пеленой на снимках, и выстреливают телом как снарядом.

Почтение к мертвым, конечно, ошарашивает, когда узнаешь о погребении впервые. Однако в свете отношения к живым все не так уж и плохо.

Дальше два варианта — мертвец либо проскальзывает в слои и там исчезает, либо лопается, как яйцо, и стекает вниз, откуда его запустили. Зрелище, судя по описанию моего информатора Адиля, которого я так и не сдала Тиньяну, требует железных нервов и крепкого желудка. И хоть похвастаться ни одним, ни вторым я не могу, но любопытство всегда шагает поперед меня. Тем более, утешаю себя, никто не запрещает закрыть глаза на самом страшном моменте.

Знай Тиньян, чем меня пытался завлечь его приятель в койку, он бы ему открутил обе головы, и верхнюю, и нижнюю. Мой близнец по коммуне бывает кровожадным. Поэтому я и держу язык за зубами. А еще молчу, потому что Адиль может подкинуть еще секретов. Глупо перекрывать дыхание тому, кто так много знает.

Я надеюсь, что сегодня пилотирует не он, потому что Тиньян не дурак, а если наш общий приятель пилот попадется ему на глаза после странного разговора на мосту, то прикинуть, что к чему, для Тиньяна проблемы не составит.

Мы с ним идем по гулкому пролету, абсолютно пустому, и я задираю голову вверх, тогда как взгляд теряется в высоте. Пытаюсь представить, какого же размера должен быть настоящий космолет, которому не страшны бескрайние и равнодушные звездные системы, потому что его изображения на бумаге не впечатляют. Воображение не может это осилить. Я тоскливо вздыхаю, мысленно очерчивая контуры невидимой громады. Тиньяну же слышатся в этом звуке грандиозные планы, и сразу же его пальцы больно сжимаются на моем запястье.

— Выкинешь что-нибудь — выдеру так, что жара на улицах покажется тебе свежим бризом, — предупреждает.

— Ты мерз? — цепляюсь за слова. Тиньян долго смотрит на меня, а потом отпускает.

— Было дело, — отвечает наконец. Не сильно охотно, как будто не хочет хвастаться.

У дальних ворот высотой со среднюю высотку слышится шум голосов, и мы оба смотрим туда. Эхо, порождаемое стуком шагов, бьется о стены и полусферу крыши, скатывается назад и звенит в ушах.

Я волнуюсь. Казалось бы, не из-за чего, я не впервые в порту, только вот намерения, с которыми я сюда пришла, отличаются от обычных, а потому мне нервно. С трудом заставляю себя не скакать на месте как дурной вор. К тому же профессор Дэй, седой сгорбленный человек, нешуточно удивляется, не ожидая увидеть меня. И не могу отделаться от ощущения, что он все читает по моему лицу. Даже Тиньян, отвлекшись от приветствий с экипажем, заглядывает мне в глаза.

И щурится сердито. Для всех треплет по макушке, на самом деле больно прихватывает волосы у корней, и шипит на ухо:

— Запомни: шкуру сниму напрочь, если не будешь сидеть смирно. Мы быстро, до вечера управимся. Можешь подремать в будке, там вентилятор.

С учетом расстояний прикидываю, что полет займет часов шесть, а на плевок неосторожно помершим королем из капсулы Тиньян отвел еще два часа. Дело кажется мне несложным, а потому я задаю логичный вопрос:

— Чего так долго?

— Пробы будут брать, — шепчет Тиньян и выпрямляется, обращаясь к командиру совсем другим тоном: — Йонис Тиньян, механик. Прибыл для обслуживания модуля.

— Что за пробы? — шепчу в ответ и получаю незаметный подзатыльник. Моя голова дергается, а я сама широко улыбаюсь очкам профессора Дэя, через толстые линзы которых за мной следят круглые выцветшие глазки. Они транслируют сомнение.

Взгляд у него как у змеи, немигающий и жутковатый, хотя сам дядька не из худших.

В итоге профессор не озвучивает вслух, что меня сюда не звали, поэтому я могу не опасаться, что получу ногой под зад из ангара. За это я ему благодарна. Он только качает головой, разворачивается и тащит за собой на буксире Тиньяна, вынуждая парня сложиться пополам и что-то торопливо объяснять. Наверняка кроет судового механика по моему поводу.

Экипаж, еще поглазев на то, как смирно я стою, уходит вслед за теми двумя. Напоследок пилот Освальд хитренько мне подмигивает. Делаю вид, что в этот самый миг увлечена двумя наемниками, которым поручили препроводить меня в место отдыха и ожидания.

Всего среди теперь уже отсутствующих членов экипажа я насчитала двух Йонисов, медика Ламу и моего Тиньяна. Со мной будет три. Могу ли я надеяться на солидарность в случае прокола — хочется верить, что да. Все же ели из одного котла и спали вповалку на одних полах. Храпели в конце концов друг другу на ухо и любовались текущими во сне слюнями. Почти интим. Если это не особая степень близости, то что тогда?

Втроем мы провожаем взглядами группу людей, а потом прислушиваемся к отголоскам их шагов, понемногу стихающих. Кто-то равнодушно, а я сдерживаю желание распихать стоящих по бокам охранников и бежать следом, чтобы не пропустить момент взлета. А еще нужно найти лазейку внутрь модуля или флаера, смотря на чем полетят. Главное — подняться в воздух. В случае обнаружения садиться обратно ради меня одной никто не станет, думаю.

О других вариантах не думаю.

Охраной порта от меня наказали одного сержанта и одного рекрута. Рекрут в войсках — это стажер вроде меня в пробирках и приборах. Если сдюжит, то его наймут. Если решит, что войсковые привилегии не стоят его времени и потных усилий — подастся либо в водители, либо чуть позже пожалеет, что так решил. В общем, смотрю на собрата по обучению и, черт возьми, замечаю, что он рыжий.

Рекрут ухмыляется, прослеживая ползущий по нему взгляд до самых волос, и возвращает мне во много раз горячее.

— Ага, — издевательски шепчет краем губ, — из Верноров.

Еще один блудливый кошак.

Сержант замечает наши гляделки и приводит подчиненного в чувство. После шлепка по шее рекрут обиженно чешет пострадавшее место.

— Кто это? — бубнит вполголоса, глядя на меня уже не столь тепло.

Сержант мне незнаком, я ему, очевидно, тоже, поэтому он барабанит пальцами по подбородку. Так и не придумав ничего, рявкает, что я сопровождаю механика. В целом, он прав. Напомнив, что профессор заикнулся о будке, на деле — технической подсобке, я шагаю прочь из душного ангара. Моим охранникам деваться некуда, они бегут за мной, по пути споря на счет моей значимости. Как я слышу, рекрут предлагает вместо будки, куда частенько захаживает народ, использовать для моего содержания более дальние помещения. Мне думается, что долго он в найме не задержится с такими замашками на побратимство с начальством.

Но долго меня перебранка за спиной не занимает. Я пролетаю еще несколько открытых ворот, за которыми не ощущается ни души, и моим глазам наконец предстает ангар, ярко освещенный светом из-за раздвинутых верхних панелей. Свет отражается от серебристой поверхности удлиненного цилиндра размером с два десятка скрепленных и сложенных вместе вагонов, под ним деловито мельтешат люди и транспортеры, а я замираю в огромном проеме, затаив дыхание.

Я вижу тот самый флаер, готовый отправляться на орбиту. Для меня он сейчас означает цель номер один. Делаю глубокий вздох, а в груди безостановочно бьется дрожь. Цепляюсь пальцами за воротину, ногти синеют от напряжения, с которым сдавливаю теплый металл.

Я хочу туда. Безумно хочу попасть на борт. До истерики мечтаю оторваться от высохшей земли и убедиться, что есть что-то еще кроме нашего гибнущего астероида. Потому что иначе я опущу руки и уйду на нижние этажи, потому что смысла в борьбе за такое существование не вижу.

На глаза наворачиваются слезы, которые быстро смаргиваю, боясь упустить что-то из разворачивающейся передо мной картины отбытия. Краем уха прислушиваюсь к голосам сержанта и рекрута, но все мое внимание поглощено капсулой белого цвета, через приоткрытый люк которой пробивается почти незаметное свечение. А еще он па́рит. От него расползается белый туман. И я понимаю, что внутри должно быть холодно.

— И кто ты такой, чтобы тебе что-то докладывали? — язвит сержант, а я отцепляю пальцы от ворот и озираюсь. На мое счастье, профессора и Тиньяна нет поблизости, а к саркофагу короля интереса у окружающих ноль. Ожидается, что покойник никуда не денется, потому и следить за ним нет резона.

Пикировки моих тюремщиков переходят на ступень выше, а я в это время скольжу по полу и подкрадываюсь к той самой белой капсуле. Крышка не пригнана до конца, и я быстро заглядываю внутрь. Замки находятся снаружи, что логично — мертвому они изнутри ни к чему. Вижу просвет, втягиваю живот и поспешно забираюсь внутрь, притягивая за собой до упора лючок. Кто-нибудь обязательно прощелкает задрайками с наружной стороны, увидев непорядок.

Вот так сбываются мечты о том, чтобы немного подморозиться.

Адреналин гудит и ревет в крови, разносится по всему телу, так что первое время мне жарко. Страшно. Я в ужасе от того, что посмела сделать. Лишь спустя время начинаю соображать, кто мой сосед, и втягиваю носом уже осознаннее, боясь запахов. Однако вони нет. И объяснение этому очень простое: отважившись перестать жмуриться как ненормальная, я открываю глаза и быстро моргаю, ощутив еще один приток адреналина. Скольжу глазами по мужскому профилю, по шее, замираю на груди, ища признаки несуществующего дыхания.

Запинаясь, про себя благодарю создателей за то, что он действительно мертв и не поднимет крик о безбилетнике.

Отмечаю, что труп короля покоится на холодном ложе. И это занимает мое внимание первее, чем загадочный представитель венценосных Бионосов.

Я никогда не видела столько льда. Я на те крошечки, в которых хранятся образцы в ячейках Диазоны, всегда смотрела как на чудо, а тут настоящие камни. Прозрачные, как стекло, хрупкие на вид, при этом твердые, как куски гранита. И ими выстлано углубление, в котором лежит несчастный окоченевший король.

Тыкаю их пальцем и замираю от восторга, когда кожу покалывает, и на ней остается мокрый след.

А еще мне не доводилось видеть кого-то из рода Бионосов вблизи. Поэтому плюю на естественную боязнь мертвых и с больным интересом изучаю высшие черты. Отмечаю, что покойник красив по меркам Рояля. Даже слишком. Его кожа на вид безупречна, и размеров он немаленьких; даже Тиньян с его ростом кажется подростком по сравнению с моим безмолвным соседом по капсуле. По щекам и выше тянется что-то вроде уплотнений. Наростов. Я бы сказала, что это шрамы, только они очень уж симметричны и ровны. Эти гребни уходят под волосы, которые тоже выглядят не слишком обычно. Они не рассыпаются на волосинки, что я объясняю заморозкой. Они попросту склеились в тугие канаты. Я бы посмотрела еще, но изворачиваться не с руки и грозит более тесным контактом, чего я стараюсь все же избежать. А потому вытягиваюсь и наслаждаюсь ожогами, которые оставляют выпавшие с ложа льдинки.

Спустя недолгое время новизна ощущений уходит вместе с восторгом от них, а я всем своим существом чувствую тонкий халат и нижнее белье, свою единственную защиту от царящего вокруг холода. А еще чуть погодя начинаю дрожать. Вместе со мной приходит в движение и наша с королем капсула. Лишь благодаря глухим щелчкам и едва уловимому жужжанию понимаю, что, во-первых, меня никто не хватился, а во-вторых, капсулу зацепили клешни сороконожки-транспортера для перемещения в грузовой отсек флаера.

Надеюсь, что в грузовой отсек. Иначе всему экипажу грозит сердечный приступ, когда я начну выбираться наружу. К вылазке я приготовилась заранее, насыпав на уплотнитель песка. И никакой герметизации. Не раз так вскрывала шкафы профессора.

Лежать становится все холоднее. Неудобнее. К королю я уже приглядываюсь с совершенно безумной мыслью: как бы стянуть с него плащ, в который он завернут. Сравнивая пекло улиц Рояля и диковинный до недавнего времени мороз, прихожу к выводу, что потеть все же приятнее. И отчаянно скучаю по горячечному удушью Сьера, которое с утра еще ненавидела.

Как непостоянны мои желания, однако.

Болезненное покалывание превращается в онемение, а на глаза наворачиваются слезы. Двигаю руками, ногами, и шиплю через зубы. Учитывая то, что они стучат как зубчатые колесики по тросу, звук выходит безобразный. Покойно лежащий и не испытывающий подобных мук Бионос лишается всякого сочувствия в моих глазах, и я все-таки тяну с него плотную накидку. Он остается голым, только в данный момент стриптиз в его исполнении интересует в последнюю очередь. Я бы свернулась клубочком, но места не хватает, поэтому усиленно пытаюсь отвлечься звуками, которые должны доноситься снаружи.

Снаружи, как назло, ничего не доносится.

Трясусь и про себя ругаюсь.

Когда до моего замороженного мозга доходит, что может означать тишина вне капсулы, я почти уравниваюсь по температуре со льдом, от которого теперь шарахаюсь, чтобы даже случайно не соприкоснуться с этими красивыми смертельными камешками. С трудом вытягиваю руку и упираюсь в крышку за головой. Сил не хватает, поэтому протаскиваю себя выше и впечатываюсь в ребристую поверхность макушкой. Одновременно толкаю руками, отчаянно надеясь, что механизм задраивания здесь не слишком отличается от захлопывания шкафов в Диазоне.

Это больно.

Накрывает паникой. Но прежде, чем я начинаю позорно орать, погребенная в тесном пространстве, крышка поддается и отваливается со звуком лопнувшего пузыря. Я шлепаюсь на пол и замираю, торопливо оглядывая видимую мне часть отсека. Когда отмечаю составленные в ряд ящики с надписями, баллоны и водяные баки, с облегчением расслабляюсь и растекаюсь окончательно: все же капсулу признали за груз и отправили, куда следовало.

Лежу так. Мое тело пребывает в шоке от сбывшихся мечтаний, а веки потихоньку оттаивают и закономерно склеиваются. Сонное оцепенение охватывает конечности, а тяжелая голова весит, как глыба. И пока коварные мысли поваляться не взяли верх, заставляю себя сесть. От открытой капсулы исходит слабый свет, поэтому от нее я отползаю: раз везение все еще бродит рядом, то, мотаясь на виду, его подводить будет бо́льшим идиотизмом, чем несанкционированно лезть на борт флаера. И лишь тогда понимаю, что я насквозь мокрая. Этого следовало ожидать, но я не ожидаю, а потому расстраиваюсь, что делает мое расставание с накидкой, позаимствованной в капсуле, очень сложным. Однако труп следует оставить в первоначальном виде, и я стягиваю с себя ткань и ползу обратно, чтобы укутать ею хозяина.

Еще раз залипаю на привлекательной оболочке, на лице, и на миг представляю, сколько драк и козней вспыхивало в гареме за шанс быть обласканной таким человеком. Наверное, они не прекращались.

Бионос на самом деле завораживает, даже бездыханный и отливающий синевой. А чтобы воображение не простиралось дальше приличных границ, торопливо оборачиваю его плащом, выбираюсь наружу и закрываю люк теперь уже по всем правилам.

Трястись я так и не перестала, пусть в отсеке вполне приемлемая температура. Ниже, естественно, той, сводящей с ума на улицах полиса, но чтобы охлаждать мясо, этого все же маловато. Утешаю себя тем, что страдаю от нервного тика, что он скоро пройдет. Параллельно обыскиваю на ящиках и за ними, вдруг кто потерял рубашку или комбинезон. Конечно же, не нахожу ничего, кроме песка и пыли. Вдобавок обнаруживаю, что здесь нет даже крохотного иллюминатора, отчего всерьез огорчаюсь. Зато нахожу люк, один вид которого делает меня опять счастливой: ведь это путь к другим иллюминаторам. Его немедленно пытаюсь открыть; сначала вручную, потом уже осторожнее изучаю панель с клавишами. Надписи есть, но плохо читаемые ввиду потертости и приглушенного освещения в отсеке. Жать наугад боюсь. Пляшу перед ними, пытаясь угадать, какая из этих кнопок правильная в данном случае.

Вдалеке слышу завывание сирены, и сердце резко подскакивает к горлу. От неожиданности жму верхнюю правую. А, поняв, что наделала, превращаюсь в статую и, забыв, что надо дышать, пялюсь на гладкую панель перед собой, как будто она вот-вот рванет, среагировав на неосторожное колебание воздуха, в то время как мысли мечутся в поисках норы, в которую следует немедленно забиться.

С легким шипением, похожим на вздох, люк приходит в движение. Тяжелая крышка выдвигается назад и скользит в сторону, стирая барьер между глухим отсеком и остальным флаером. И тогда я слышу намного больше, чем рев системы оповещения. Не сразу до меня доходит, что полет проходит не так ладно, как рассказывал Тиньян, потому что грохот и полные ужаса крики, ворвавшиеся в уши вместе с воющим без перерыва звуком, отзываются во мне холодом, несущимся по позвоночнику.

Уверена, что переполох возник не по поводу меня.

Я медленно выглядываю, каждую секунду ожидая нападения, удара, выстрела; сама не знаю, чего можно ожидать от экипажа, охваченного паникой. Длинный тоннель, уходящий в темноту, мигает красным и тухнет. Загорается и тухнет. Загорается и… Рябит в глазах, и я моргаю, только смотреть больше некуда. Вспотевшие ладони скользят по внутренней обшивке аппарата, нащупывая панель и с другой стороны грузового отсека. Мне сильно хочется рвануть обратно и запереться там. На какое-то мгновение все мои инстинкты подчинены только бездумной потребности бежать от опасности.

А потом я вспоминаю, что в случае чего флаер просто рухнет вниз. Я даже не знаю, набрал ли он достаточную высоту, и насколько близко мы подлетели к барьеру. Там уже, по словам Адиля, начинается нечто, схожее с невесомостью, а до тех пор флаер находится во власти притяжения к астероиду. Нет пилота — нет контроля. С необычайной ясностью предстает передо мной расстояние до поверхности астероида. Скверное предчувствие сдавливает затылок. Теперь мой мандраж абсолютно точно не связан с тем, что я замерзла. И лишь прилипший к телу халат, сковывающий движения, напоминает о том, что он мокрый.

Пилот в моем ужаснувшемся воображении в данный момент умирает от сердечного приступа или от внезапного угнетения иммунной системы. А, может, сознание потерял от перенапряжения. И если у остальной группы знания приборных досок и пультов управления схожи с моими, то я понимаю развернувшийся хаос. Поэтому мне срочно нужно убедиться, что Освальд цел и сидит в своем кресле, исправно жмет на кнопочки и дергает за рычажки, в которых я полнейший профан. Он очень важен, оказывается.

Ползу по стенам, замирая при каждой красной вспышке, и клянусь себе впредь быть поласковее с Адилем и не трепать ему нервы зря.

Вдоль панелей люков немного, я миную всего два, глухих и закрывающих неизвестно что, а дальше флаерный коридор дробится на правый и левый. Центральный, моя дорожка, упирается в еще одну перегородку. Напрягаю память и допускаю, что это жилые отсеки, а за ними по обыкновению располагается лаборатория. Ближе к ней, скорее всего, основная рубка управления. Или капитанский мостик. Или что-то похожее. Вздрагиваю от близкого и резкого вопля и лихорадочно озираюсь, только вокруг никого. В который раз обтираю о себя руки и отрывисто выдыхаю. Вглядываюсь в коммуникатор, на котором только одна-единственная кнопочка. Если ее нажать, то можно с кем-то связаться. Наверное. Хочется надеяться на это.

Страх пробирается все глубже, заставляя сердце колотиться так, словно я сама вот-вот свалюсь без чувств.

Я жму эту кнопку. Слышу шипение и, поборов боязнь быть найденной, быстро сообщаю о себе. Спрашиваю, что случилось. Кричу, не падаем ли мы, а потом, спохватившись, начинаю шептать, прижавшись губами к сетке. Только ответа не получаю.

Шипение продолжает волнами расходиться от динамика, то потрескивая, то затихая, укатываясь в темноту коридоров. Теперь тишину нарушает лишь оно. Лампы наверху все так же вспыхивают и гаснут, нагнетая жуть. Я до боли вдавливаю палец в коммуникатор, и шепчу, боясь теперь оглянуться. Кажется, что за спиной кто-то есть. Кто-то, чье дыхание шевелит волосы на голове и остужает мокрую одежду.

Дрожь перерастает в неконтролируемую трясучку, и я до боли прикусываю губы, чтобы не заорать. Страшным усилием воли удерживаю себя на месте, чтобы не бежать. Потому что воображение нарисовало кошмар, который обязательно за мной погонится, стоит мне показать, что я жива.

Едва дышу, едва соображаю, взглядом упорно сверлю панель и умоляю ее донести в мою темноту грубый голос Тиньяна. Пусть бы он потом наорал и снял шкуру, как грозился, лишь бы сейчас успокоил, что все в порядке, а он исправляет небольшие технические неполадки, после чего придет за мной.

Краем сознания отмечаю, что, несмотря на необъяснимую ситуацию изнутри, в целом флаер ведет себя исправно, без рывков, без штормления и ощущения падения. Ничего похожего на взрывы тоже я не слышу. Мои коленки подгибаются, и я прислоняюсь всем телом к перегородке, закрывающей проход. Гипнотизирую крошечные ячейки, через которые доносится сводящее с ума шипение.

И быстро отдергиваю палец от коммуникатора, когда с обратной стороны люка внезапно раздается глухой удар и вскрик. Люк сотрясается. Неровная вибрация отдается внутри, скручивая внутренности в тугой узел.

Звук прекращается, а потом что-то падает. Я дышу, как загнанная в угол крыса. Убеждаю себя, что это не тело. Что никто не взбесился и не принялся убивать экипаж. Это же смешно.

И все равно валюсь на пол и путаюсь в руках и ногах, торопясь отползти от все еще закрытого люка. Теперь не свожу с него глаз. Не замечаю ни ушибленных костяшек, ни жжения в груди от перехваченного дыхания, ни пятен, мельтешащих перед глазами. Все мое существо устремлено туда, где теперь затаилась зловещая тишина. Она замерла и ждет чего-то.

Воздух как будто становится сладким и влажным. Ритмично щелкают лампочки, окрашивая стены в красный, а потом погружая в полнейшую темноту, чтобы опять взорваться цветом опасности. Я моргаю, моргаю вместе с ними, и это переплетение глухоты и слепоты сводит с ума. В какой-то из тысячи таких моментов мой слабый разум выключается, перестав осознавать себя.

Остаются голые инстинкты и рефлексы. Жить и дышать.

Я уже не я. Я — та самая крыса перед смертью, и мыслей у меня столько же. Я вскакиваю на ноги и бегу.

Несусь, ударяясь о выступающие шпангоуты, спотыкаясь, падая и не разбирая ничего перед глазами. Куда хочу добраться — не знаю, животный ужас гонит как можно дальше от того, что меня пугает. От того люка, за которым произошло нечто, о чем я не могу не думать в деталях. Мне чудится разбитая голова профессора и безумный смех Тиньяна над ним, я представляю хихикающего медика Ламу со скальпелем, восставшую против начальства и ловко перерезающую шеи членам экипажа. Там же фигурирует капитан Фарх, который спланировал в одиночку улететь с астероида и перебил лишние рты.

Я совершенно запуталась в конструкторе флаера, и где нахожусь — не имею понятия. Окончанием моего забега становится стыковочный узел. В него врезаюсь с размаху и начинаю слепо ковырять консоль на стене, потом отбиваю руки, колотя по запертому люку, лихорадочно царапаю обшивку. Она на ощупь ледяная, что несколько приводит меня в себя. Я замираю, ожидая погони, однако вокруг все тихо. И лампы здесь тускло и ровно светят оранжевым, не так дергая нервы.

Каменею на целую вечность, и силюсь водить глазами, не двигая больше ни единой мышцей. Область зрения ограничена, и я ненавижу свое взбесившееся воображение, дорисовывающее недостающую картину. Скашиваю глаза на прижатые к перегородке руки и замечаю на них кровь. Где успела так побиться — не представляю, а вот от мысли о следе, который я за собой оставила, мне становится плохо. Крепче вдавливаю вспотевший лоб в металл, сдерживая желание вытереться.

Мое внимание вновь перепрыгивает на стыковочный узел, и я перебираю причины, по которым может возникнуть перепад температур. В голову лезет лишь одна: раз с этой стороны тепло, то охладиться обшивка могла только с той стороны, следовательно, совсем недавно этот узел использовали. Он предназначен для сцепки двух объектов. Тиньян говорил, что умельцы могут что-нибудь выловить снаружи и без стыковки. Только за чем охотились у барьера — даже не предположу. Очередной любопытный мусор, возможно, чтобы взять пробы, о которых упоминал Тиньян.

Когда я возвращаю контроль над собой, то перестаю выламывать клавиши на панели, и жму верхнюю, по аналогии с грузовым отсеком. Мудрить с управлением местными дверями проектанты флаера, видимо, не стали, потому что люк тут же открывается. Узкая камера, представшая моему парализованному догадками взору, внутри пуста. Это первое, что бросается в глаза, а потому я, в свою очередь, вламываюсь в этот отсек и давлю на другую клавишу, пока перегородка не встает на место, отсекая меня от остального флаера. Только тогда позволяю себе перевести дыхание. Корчусь у ближней стены и несколько минут сижу, зажав голову между коленями.

По ощущениям, флаер все еще не падает. Думаю, в противном случае я б прилипла к потолку. То, что все еще притягиваюсь к полу, обнадеживает. А вот тишина после аварийных сигналов совсем не обнадеживает. Я думаю о моем друге, о том, где он сейчас и не ранен ли. Может, прячется точно так же, как и я. Может, ему требуется помощь. Хорошо бы, они с профессором держались вместе, потому что у моего руководителя голова соображает отлично несмотря на возраст. Тот наверняка придумает, как связаться с Роялем и проинформировать о ситуации, какой бы она ни была. Снизу должны кого-нибудь прислать. Так положено.

Успокаивая себя, бездумно вожу пальцем по полу, пытаясь собрать мозги в кучу и решить, нужно ли мне выходить отсюда или просто залечь и ждать, пока не вернемся в порт. Машинально растираю густую липкость, после чего сдвигаю брови и вглядываюсь в то место, где болтается моя кисть. А когда понимаю, что именно трогаю, то давлюсь слюной и отшатываюсь вбок.

От удара затылком о жесткую обшивку трещит мой бедный череп. Следом взлетаю на ноги и отпрыгиваю от лужи, в которой перепачкала пальцы. Размазываю все это по лицу, уже не зная, за что хвататься.

Теперь я вижу следы. От приемного гнезда тянутся прозрачные потеки, собираются в небольшие озерца, а дальше, у моих ног, они смешиваются с красным. То, что стекает в прозрачную жидкость, очень похоже на кровь. И ее немало. Будто целый бак опрокинули. Никто не смог бы выжить, лишившись нескольких литров крови. От этой мысли меня снова трясет. Еще и тел нет, будто они просто ушли или выпрыгнули через стыковочный разъем. Или их выкинули.

Я медленно поднимаю глаза и таращусь на конструкцию на дальней стороне камеры. На механизмах не вижу застрявших рук или ног, нет бурых пятен, клочьев волос или чего-нибудь, что указало бы на проталкивание человека через разъем. Кровь присутствует у входа. Логично предположить, что через этот внутренний люк люди и покинули стыковку.

Страх возвращается, усиленный во много раз. Он нашептывает, что поломка флаера здесь ни при чем. Он подпитывается кровавыми доказательствами, в которых я сидела еще пару минут назад. И душит на корню отчаянную надежду на то, что кто-то поранился, потому что крови слишком много, она заляпала стены и часть верхнего перекрытия. Будто тело трепали, пока оно фонтанировало жидкостью.

Пытаюсь собраться с мыслями. Давлю переносицу, не замечая, что пачкаюсь сильнее.

Страх за себя борется со страхом за Тиньяна, который находится где-то там, в недрах флаера. Я не двигаюсь с места, визуально обшаривая небольшую камеру в поисках оружия. Нахожу гарпунное ружье, предназначенное, скорее, для захвата объектов, чем для обороны, но с ним лучше, чем без него; хватаю оружие и прижимаю к себе. Сразу становится легче дышать. Стрелять я училась на обязательных курсах подготовки для стажеров, только не думала, что эти навыки мне пригодятся — ну кто в своем уме надумает напасть на Диазону?

Останавливаюсь, чтобы лучше рассмотреть прозрачную жидкость. Вначале принимаю ее за воду, но понимаю свою ошибку практически сразу, когда сую палец в лужицу: она тягучая и густая. А еще она пахнет чем-то незнакомым. Терпким. Сложным. Среди всех знакомых мне запахов нет ничего похожего, и я тяну и тяну носом, наполняя легкие волнением.

Дурной язык тянется распробовать вкус и, опомнившись, торопливо оттираю и палец, и нос. Но запах остается и преследует меня. Что за субстанция разлита в камере, так и не угадываю.

Обнимая ружье, подкрадываюсь к люку и прикладываю ухо. Чего ожидала… там глухо, ведь корпус стыковочного узла герметичен и многослоен. В результате слушаю скачки своего пульса и прикрываю глаза, смиряясь с дальнейшими своими действиями.

Мысль о Тиньяне торопит, обдает меня волнами холода и мучительно тянет в груди. Все, чего желаю сейчас — знать, что с ним все хорошо. Что ему не грозит смерть, и в этот момент, пока я трусливо жмурюсь в своем укрытии, он не умирает в страшных мучениях.

Опускаю глаза вниз: умоляю кого угодно, чтобы эти красные моря не натекли из него.

Не давая себе времени на раздумья, бью кулаком по панели и открываю выход. Отключаю мысли и шагаю, беря на прицел тоннель, который вдалеке продолжает мигать. Сирена больше не орет, в застывшем воздухе бьется звук шагов; от них отлетает эхо, заставляя сжиматься трусливое сердце. Хотелось бы позвать кого-нибудь, но заставляю себя молчать и не подставляться прежде, чем пойму, на кого охочусь с гарпуном. Не уверена, что бежала этой дорогой, пока не уткнулась в лужу крови, потому что не могу отделаться от ощущения, что этот коридор все же у́же и сильно давит теснотой. Кажется, что зажата со всех сторон, и не развернусь, если придется отбиваться от свихнувшихся членов экипажа, если таковые случатся.

И все же я упорно их ищу.

Я прохожу по одному коридору, сворачиваю в другой, вслушиваюсь в мертвую тишину и гоню прочь мысли, что, кроме меня, здесь нет никого. До чертиков пугает отсутствие любых сторонних звуков: ни голосов, ни стонов, ни механического клацанья или шипения систем управления люками. Лишь мерная фоновая вибрация по всему корпусу от двигателей и проклятые заевшие лампы, от щелчков которых я машинально вздрагиваю всем телом.

Пробую позвать шепотом. От звука собственного голоса волосы встают дыбом. Не дыша, я замираю, отчаянно надеясь и одновременно до жути боясь получить ответ.

Только флаер продолжает хранить гнетущее безмолвие, а я тихо выдыхаю, прислоняясь к боковой панели. Из настоящего — только ощущение холодного приклада в руках. Они, правда, трясутся так, что я рискую зарядить гарпуном себе же в ногу. Не скажу, что ружье придает много мужества — ведь не стану я стрелять в своих? Это я повторяю, все еще надеясь, что в стыковочном узле кровь осталась от травмы, полученной при попытке выловить заинтересовавший профессора мусор.

Любопытный мудак, первый коллекционер всякой дряни в Диазоне.

Злюсь и от души ругаюсь на своего руководителя, потому что злость помогает идти дальше, придает ситуации обыденности и находит пусть кривые, но все-таки объяснения странностям. К тому же профессор никогда об этом не узнает, так что мне не стыдно. В общем, я признаю виновным Дэя Камаля и его опыты, и мне становится намного легче.

Ненадолго. В который раз протираю ладони, чтобы не скользили, а в голове ворочается вопрос о прозрачной неопознанной жидкости, разлитой у самого выхода наружу. Это неизвестный элемент, и он должен что-то означать. Новый реагент? Или туман из барьера так свернулся при контакте с кислородом?

Я уже скрутилась у стены, на которую опиралась, и какое-то время не двигаюсь. Впереди очередной поворот; таращусь на него. Эти извилистые коридоры похожи на червей, они пронизывают весь флаер, чего не скажешь, глядя на летательный аппарат снаружи, а потому ориентироваться можно, лишь зная схемы; чего я, естественно, не знаю.

Заставляю себя расстаться с опорой и крадусь дальше так медленно, что Тиньян вряд ли дождется моей помощи в случае нужды в ней. Ничего не могу с собой поделать, мне приходится драться с инстинктами и вырывать у них каждый шаг. Чаще отступаю, когда моя воспаленная фантазия оживляет нечто за углами. Даже не знаю, чувствую ли облегчение или разочарование, обнаруживая там идеально пустой проход.

Гул в ушах нарастает, ощущение — будто там затычки, в которые грохочет пульс. В голове хаос сменяется тупой пустотой, решимость то и дело спотыкается и поражается тому, что мы с ней делаем. Освещение снова начинает накручивать нервы, а дальше слева вижу чернеющий провал. Рокот становится отчетливее, среди него прорывается электрический треск. Начинается чесотка, которая подсказывает о близости сервисного модуля с его электромагнитными полями. Он, как помню из общих уроков конструирования, обычно располагается где-то в хвосте, рядом с панелями генерации, а это означает, что я ой как далеко забралась от рубки управления, шла не в том направлении.

Хочется топать ногами в бессилии и колотить по стенам. Раздраженная собственной тупоголовостью и тем, что не удосужилась утащить чертежи флаера заранее и проглядеть их, заряжаю себе по лбу. Под черепом расходится цепная реакция, усиливая уже существующую пульсацию, отдается в затылке, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не разреветься от жалости к себе, перепуганной, замерзшей и голодной, брошенной почти в открытом космосе, как наши предки-ученые.

Все еще надеясь на чудо и на то, что в модуле кто-то есть и занят починкой, я подбираюсь к открытому люку и, положив ружье рядом с коленом, заглядываю внутрь. Помещение, в отличие от других, посещенных мною, развернуто не горизонтально, а уходит вниз, где я с трудом могу разобрать намеки на баки, блоки, и сложную сеть переплетенных, свернутых, разложенных и подведенных к установкам кабелей. Именно оттуда звучит потрескивание и иногда искрит воздух, рождая и гася голубые электрические разряды, от стрекота которых становится сильно не по себе. Движения там нет, пятен ровного света — тоже, но все же я тихонько скулю в темноту и прислушиваюсь.

Ответ приходит не из модуля.

За моей спиной чудится шелест, первый за долгое время, и я резко вскакиваю, зацепившись за окантовку люка для устойчивости. Поднимаю голову, щурясь в красные сполохи, озаряющие тесный коридор.

Открываю рот, оттуда рвется истерический хрип.

И не верю своим глазам, которые ползут на лоб при виде того, кому готова была еще миг назад броситься на шею с криками радости.

На лбу выступает холодный пот, а я все пялюсь с отвисшей челюстью. Губы начинают дрожать, как и руки, и ноги. Я оборачиваю пальцы крепче вокруг кольца проема и начинаю пятиться мелкими шажками. Голос пропал напрочь, не могу выговорить ни слова, а взгляд прилип к очертаниям, поверить в которые мой разум не в состоянии.

На одно жуткое мгновение я словно зависаю в воздухе. Нога лихорадочно нащупывает опору, а голова занята другим. Тоннелем.

Он больше не пуст. В нем есть что-то огромное. Настолько огромное, что ему приходится пригибаться и приседать. Мое сердце ухает вниз, стоит мне подумать о восставшем Бионосе, но и тот, как помнится, меньше размером.

Пока я пытаюсь не свалиться и таращусь на экземпляр, забыв о ружье под ногами, он подкрадывается мягко, как кошка, бесшумно перетекает, как вода под наклоном. Я не успеваю заметить, когда между нами остается мизер расстояния, а очередная красная вспышка высвечивает то, что не могло быть ни одним из членов экипажа, даже если бы он полностью сошел с ума или попал в стыковочные фиксаторы, и его там перемололо. Вместо кожи создание сплошь покрыто темными мелкими пластинами цвета графита, влажными на вид, словно оно выбралось из водяного бака, и за собой оставляет заметные следы. Длинные жгуты скручиваются и свиваются вокруг туловища, вызывая приступ отвращения к этим присосавшимся паразитам. И у него нет лица. Выступающая часть черепа будто затерта ластиком под ноль. Оно не издает ни звука. У него нет глаз. Я не понимаю, как оно ориентируется.

Это определенно гуманоид, он обладает четырьмя узнаваемыми конечностями и сложением, схожим с моим. На этом совпадения заканчиваются.

К горлу подступает крик. Губы крепко сжаты, и я давлюсь им, не в состоянии шевельнуться. Вот теперь я молюсь по-настоящему.

И падаю спиной в клубок проводов и кабелей, в полном молчании под аккомпанемент шипения и резкого треска, в облаке острых укусов от электрических искр, боли от которых попросту не чувствую, потому что она незначительна по сравнению с неизвестным кошмаром.

Быстро задираю голову и высоко, среди раскачивающихся электролиний, вижу его. Тогда только могу выдохнуть. Оно прыгать не собирается, а склоняется над входом и наблюдает.

Мы замираем на вечность.

Я запутываюсь в переплетениях и зависаю, прикидываясь трупом. Причем о том, что меня может поджарить разрядом, понимаю лишь тогда, когда переполняется мочевой пузырь. Это и становится сигналом того, что я еще жива. Тогда только смею сдвинуть фокус с неподвижной тени, затыкающей собой далекий выход, вбок. Конечно же, я боюсь, что в любой момент коснусь какого-нибудь открытого или поврежденного контакта, однако понимаю, что эти благословенные хранители и передатчики энергии и стали моим спасением — существо, скорее всего, пришло к выводу, что риск оборвать здесь что-нибудь не стоит моего немедленного добывания.

Оно оживает, а я моментально дергаюсь. Подо мной лопается удерживающий меня шаткий гамак. Вариантов нет, я лечу вниз.

Чем оканчивается наша встреча с твердой поверхностью, слава создателям, я уже не чувствую, потому что в сознании этот полет я не завершаю.

3. Что оно такое?

Пробуждение мое резкое. Мои веки только открываются, а я уже точно знаю, где я. Как будто и не теряла сознание, на секундочку взяла перерыв и сразу же вернулась. За это время я могла оказаться не одна, однако, не оказалась: сеть над моей головой абсолютно неподвижна. И, едва открыв глаза, я уже ищу светящееся над головой отверстие.

Люк все еще остается открытым, что безмерно меня радует, ведь это единственный источник света. И он не позволяет темноте зажать меня. Без него я — легкая добыча… кому я вру, меня не сделает хоть сколь-нибудь опасной даже гарпун, который я умудрилась потерять.

Оно все еще находится там и наблюдает за мной. Неподвижное и бесстрастное неизвестно что.

Оно выжидает.

Судя по затекшему телу, пролежала я в клубке проводов довольно долго. За это время не изменилось ничего, кроме времени на часах. Жаль, что даты они не показывают. Сколько я провела в сервисном модуле, непонятно; судя по рычанию в животе — порядочно.

Я слежу за существом, оно следит за мной. Мы не двигаемся. Мне приходит в голову мысль, что оно уснуло, только на проверку меня не сподвигнет ничто, даже горящее помещение. От одной картины того, как я карабкаюсь вверх, протискиваюсь мимо той туши, мне становится плохо. К тому же дальнейших планов по спасению после того, как окажусь в коридоре, нет. Мне не выбраться с флаера. Даже не выпрыгнуть, и уж тем более не посадить его.

До меня немедленно начинает доходить, откуда взялась кровь в стыковочном узле, чьи крики я слышала, и кто поднял панику на флаере. И я больше чем уверена, что в живых это существо встретивших его не оставило. Перед глазами встает лицо Тиньяна, желудок сжимается, а горло перехватывает от горя, которое я надеялась никогда не испытать, ведь я мало к кому привязана, следовательно, и шансы хоронить кого-то мизерны.

И вот… Я загибаюсь от боли в груди, судорожно сглатывая комок слез, грозивших вот-вот прорваться и превратиться в самый настоящий надрывный плач.

Нельзя нарушать установившуюся тишину.

И все же всхлипываю и замираю, не помня себя от ужаса.

Хищная тварь неуловимо смещается. Если бы не пятно света, возникшее на ноге, где его еще секунду назад не было, я б ничего не заметила.

Оно к тому же бесшумное при таких-то размерах.

Мое сердце бьется слишком громко, чтобы меня можно было принять за мертвую и неинтересную, а в горле до сих пор першит и чешется от горя. Чтобы ему не поддаться, я притворяюсь, что Тиньян до сих пор жив и занят чем-то наподобие моих пряток, то есть залез куда-то в непролазные недра, отыскал важные системы, которое существо громить не станет, потому что это риск уронить флаер, и точно так же, как и я, сходит с ума от переживаний.

Так как тела моего друга я не видела, поверить в это не так и сложно. К тому же крошечная надежда еще теплится внутри: даже я-то, неумеха и слабачка, сумела выжить, а он, постоянно летающий к барьеру, обучен справляться с угрозами не в пример лучше моего.

Я в который раз кошусь на левую руку и отмечаю сдвинувшуюся на полчаса стрелку. Время в бездействии тянется очень долго.

По-моему, только для меня.

Страшилище наверху все в той же позе. Создается впечатление, что его нисколько не напряжет провести так пару десятков лет, в то время как я хочу есть, пить и много чего еще, не зависящего от моих желаний. Элементарные потребности тела… которое все еще принадлежит мне, поэтому о нем необходимо позаботиться. Хотя бы понять, на что оно еще способно после стресса и кувырканий.

Потихоньку и крайне плавно я перемещаю себя буквально на миллиметры, и первое же движение скручивает меня в сломанную пружину. Наконец я чувствую, что сильно побилась, врезавшись в дно модуля, и лишь потянувшиеся за мной метры и метры кабелей уберегли от превращения в настоящий труп. В итоге я покоюсь в не слишком удобном гнезде. Спина представляется одним сплошным синяком, болят ребра, надеюсь, обошлось без переломов. Пробую испытать целостность шеи, а от этого искрит в глазах. По щекам текут потоки слез независимо от желания, это не контролируется, и с Тиньяном никак не связано, это естественная реакция на боль.

Надеюсь, что сверху не видать, как меня перекосило. Зубы скрежещут, растирая непонятно откуда взявшуюся каменную крошку на них. Не хочу думать, что это могут быть сколы эмали. Но по зубам языком все же протягиваю. Там сухо, как на родном астероиде. Перед глазами возникает последняя выпитая мною бутылка воды, с нее мысли перескакивают на того, кто меня угощал, и я опять давлюсь слезами. Губы беззвучно проговаривают имя Тиньяна, а внутри расцветает вполне закономерная ненависть к мудаку, присвоившему себе наш флаер.

Я вдруг рычу, глядя на видимое мне черное пятно.

К моему ужасу, существо издает в ответ низкие вибрации, от которых у меня мозги враз возвращаются на место, напоминая, кто из нас охотник, а кто дичь. Я цепенею. Меня просто парализует. Я перестаю ощущать и сознавать что-либо кроме вернувшегося дикого страха перед неизвестным. Разум отказывает вслед за телом. Отшатнувшись, я вываливаюсь из вороха оплетки и бросаюсь за бак, жутко воняющий тем металлом, который добывают из шахт. Рядом с ним ожидаемо начинает фонить под черепом и накатывает слабость такая, что я с трудом заползаю в тень от емкости.

Боль во всем теле многократно усиливается. Я смотрю на свинцовый экран, ограждающий запасы радиоактивного топлива, и понимаю, что убраться отсюда нужно как можно скорее, в любой другой угол. Заплетаются уже не только руки, ноги, но и сознание, когда я ползу между топливными баками, волоча себя по полу и грохоча костями. Не услышать меня сложно. Каждую секунду жду прыжка существа, который оборвет мои жалкие трепыхания, и непроизвольно втягиваю шею, в то же время до предела напрягая слух.

К моему растущему изумлению оно не пользуется моментом и остается на месте, хотя спуститься могло бесшумно и аккуратно, так как все, что я могла, я уже оборвала, а судя по тому, что системы не отключились, ничего критического я не затронула. Корабельной электросетке я теперь не угрожаю, поэтому достать меня сейчас проще простого.

Тем не менее я свободно добираюсь до стены, приваливаюсь к ней и несколько минут сижу без движения, восстанавливая дыхание, а потом выглядываю из-за распределительного блока. Отчаянно надеюсь, что увижу его. И действительно вижу отблески красного света на пластинах, вспыхивающие в высоте у открытого люка.

Начинаю думать, что эта тотальная слежка ненормальна. Существо не прячется и не ведет себя обеспокоенно. Оно просто ждет. Возможно, на него влияет электромагнитное поле, поэтому чужак не суется вниз. Либо я для него случайно сохранившийся опытный образец. Его длинные когти разлегаются на обшивке модуля, а череп развернут в мою сторону. Оно не выламывает внутренности флаера, чтобы добраться до меня, что свидетельствует о его разумности, о чем я задумалась гораздо позже, а в тот момент боюсь дышать, задыхаюсь и все равно боюсь. Паника в голове достигает размеров Сьера. Я даже успеваю позавидовать тем мертвецам, которых к этому моменту уже ничто не может ужаснуть, а мне только предстоит пережить жуткую смерть. И ожидание ее невыносимо.

Помимо своего сторожа в какой-то момент начинаю бояться еще и того, чтобы не налить лужу и не устроить замыкание в своем убежище. В том, что непременно запекусь, сомнений у меня нет. Также не знаю, насколько хорошая в сервисном модуле изоляция; флаер построен еще до моего рождения, а работа механиков мне известна не понаслышке. Если они обслуживают флаеры по подобию лифтов, то мне и той образине, застрявшей здесь, одинаково не повезет, так как терпеть сил не осталось.

И я лихорадочно шарю взглядом в поисках ведра, тазика, пустой емкости либо забытой кем-то бутылки, кружки. Мне подойдет что угодно, лишь бы не намочить провода. В какой-то момент глаз цепляется за прямоугольник в панели, щурится дальше, а потом возвращается. Я вдруг понимаю, что это, и от возбуждения едва не подскакиваю, на миг забыв, что вообще ищу.

Технический люк завладевает всеми моими помыслами, и я тянусь к нему, как увядающий росток к воде.

При мысли о воде опять накатывает жгучая потребность в ведре, которое я все же нахожу и едва успеваю стащить белье перед тем, как присесть и закатить глаза от облегчения. Я должна быть рада тому, что не обесточила ненароком флаер. Или все же не должна? Быстрый полет вниз и…

Сидя на горшке, начинаю в красках представлять, что почувствую в свой последний момент. А это плохой знак.

Пока не дофантазировалась до героического уничтожения существа вместе с собой, я быстро одеваюсь. Теперь бы раздобыть воды, напиться, чтобы опять потом искать, куда ее слить. Какой-то издевательский рабочий процесс. Этот черт наверху ни разу не отлучился и не журчал, к слову.

Из-за этого он еще более отвратителен.

Проверяю, на месте ли существо. То, что оно в поле зрения, все-таки хорошо. Так я тоже могу следить за ним со своей стороны и не ожидать, что оно неожиданно возникнет за спиной.

Сосредотачиваюсь на крышке технического лаза. Панели управления рядом с ней нет, но есть колесо и две откидные скобы. Боясь, что существо что-то заподозрит, колесо я кручу медленно и стараюсь избежать скрежета металла по металлу; он едва слышен, но в моих ушах грохочет как вагон по тросу, заставляя сжиматься. А когда скрытые механизмы характерно щелкают, а крышка тихо шипит, хватаю скобы, дергаю на себя и ныряю в открывшуюся черноту без раздумий. Следом уже без оглядки на шум притягиваю крышку обратно, а потом на карачках скачу по похожей на квадратную трубу шахте, скатывающейся под уклоном. Если это то, что я подозреваю, то в итоге меня выплюнет в отходы. А тот модуль по идее запакован похлеще стыковочного узла, потому что одноразовый и сбрасывается по мере наполнения. Там мне делать нечего, поэтому выбиваю ногой первую попавшуюся воздушную решетку и грязной мокрой кучей вываливаюсь в грузовой отсек.

Машинально отряхиваю руки и шиплю от кучи ссадин и содранной кожи. Но это такая ерунда по сравнению со смилостивившейся надо мной удачей — она привела меня прямиком на склад воды, пайка и сухой одежды, ящики с которыми я собираюсь вскрыть, как только найду, чем это сделать.

Взгляд падает на капсулу, и мой нездоровый восторг несколько тускнеет, возвращая в существующую реальность.

И Бионос тоже здесь. Ладно. Пусть. Он все равно заперт. Зато не будет так жутко в одиночестве.

* * *

В грузовом отсеке я сижу около семи дней, если часы не врут, или я не сплю больше, чем мне кажется. Сухой паек, консервы и запасы питьевой воды мною давно изучены и разделены на порции. Свой рабочий халат я сменила на удобные брюки наемников с кучей карманов и футболку, даже отыскала ботинки, которые почти мне подошли по размеру; все же в отсеке прохладно. Иногда приходится кутаться в плащ. Нужник соорудился из подсобных средств, слив нашелся еще в самом начале, так удачно приведший меня в этот тихий уголок, так что тревога из-за запахов меня не особо преследует, в отличие от элементарных расчетов и чересчур спокойной обстановки.

Такое ощущение, что существо мне привиделось.

По прошествии дней, в течение которых не слышу и не вижу попыток прорваться в мое укрытие, я действительно начинаю подозревать, что страдаю бредом. Судя по тому, что все чаще меня тянет пообщаться с хладным королем, такой вариант не исключен.

Я в который раз сверяюсь с часами, зависаю на беге стрелок и ругаю себя за это модное подражание денежным мешкам. Была бы у меня дешевая электроника, как у всех поголовно в коммунах, то я хотя бы понимала б, утро сейчас или вечер. Но как только я поднакопила запасы воды, так сразу выменяла их на потертые, но рабочие заводные тикалки. Теперь пялюсь на десять часов и думаю, пора засыпать или просыпаться?

И все же они красивые. И очень старые. Бабуля, отдавшая их, говорила, что они принадлежали ее пра- пра – кому-то. А мне нравится думать, что они пересекали космос на руке одного из первых исследователей.

Наблюдение за движением трех остреньких стрелочек, похожих на узорчатые пики, занимает основную часть моего времени. Развлечься в запертой камере нечем. Мертвого короля я не трогаю: если от частого открывания его хоромы вдруг разморозятся, то я тут задохнусь. И еще слежу за тем, чтобы не узнавать его мнения по разным вопросам и не втягивать его в обсуждение. Слышать себя одну уже тошно, но если вдруг Бионос мне ответит, я кончусь на месте, потому что все еще помню, что он мертв.

Поэтому стараюсь его не провоцировать. На всякий случай.

Можно, конечно, в сотый раз перебрать пищевые запасы и поделить порции еще экономнее, только продуктов от этого не прибавится, а в процессе я могу сжевать что-то не по графику. Мне известно, что члены экипажа флаера в количестве десяти человек могли прожить на орбите шестьдесят дней, так что рассчитать, что одна я протяну в десять раз дольше, проще простого. Хотелось бы только верить, что проживу достаточно для того, чтобы эти запасы мне пригодились. Правда, я не так уверена в запасах топлива на флаере.

А время идет, и около семи дней из отпущенных мне я уже спустила на тупое безделье, в итоге в происходящем разбираюсь ровно столько, сколько и неделю назад. По ощущениям флаер до сих пор висит где-то между небом и землей, никто не приходит потребовать причитающуюся ему продуктовую пайку, а это плохой знак. Есть у меня ничем не обоснованное мнение, что если кто и выжил, то засел либо в пищевом блоке, либо в жилом отсеке.

В какой-то момент я не могу больше продавливать задницу на куче вытащенного из хранилища тряпья и решаю обследовать все, до чего получится добраться. Первый шок я переспала и перетерпела, даже сжилась с ним, теперь же готова увидеть своими глазами, кто пострадал, и найти тех, кто спасся.

Скучаю безмерно по утерянному гарпунному ружью. Выходить наружу с голыми руками считаю дуростью, только вооружиться мне нечем, разве что банкой из-под консервов.

Обдумав внезапную мысль еще раз, так я и поступаю, приспособив две острые крышки с обкусанными краями под зазубренные диски. Также пялю на себя гардероб, в который можно облачить человек пять, в надежде на то, что плотные слои защитят меня от когтей, которые в моем воображении разрослись уже до размера кинжалов. Рассуждаю, что меньше прорех, меньше боли — больше работоспособности. Исходя из этого принципа, а также опасаясь неизвестных мне космических вирусов, вытягиваю еще и защитный комбинезон. Поверх всего влезаю и в него. Вероятно, планом руководит моя паранойя, потому что двигаюсь в своих нарядах как заводной болванчик на последнем заряде.

Отлично. Тиньян сказал бы, что я сама любого напугаю до усрачки.

Смеюсь сквозь слезы. Ноющая боль никуда не делась, сколько бы я ни убеждала себя, что с ним все в порядке. Долгое время торчу у выхода, гоню от себя плохие мысли и отлавливаю малейшие звуки с той стороны. Понимаю, что стоять так могу очень долго, поэтому заставляю себя нажать на панель. Заслонка шипит и сдвигается, открывая путь в тоннель. В нем — никого. И лампочки перестали мигать, горят ровным белым светом. Говорю себе, что к этому приложил руку кто-то из экипажа, потому что допущение того, что существо разбирается в системах достаточно, чтобы отключить тревогу, пугает до чертиков.

Маршрут от моего убежища до предположительно жилого отсека мне уже знаком, я повторяю свой путь по длинному тоннелю до того места, где он расходится в стороны, и утыкаюсь в глухой люк. Смотрю на него, а сердце опять заходится в неровном ритме, и рука, поднятая к панели, подрагивает, не решаясь коснуться клавиши, отпирающей ход внутрь. Снова и снова в ушах раздается глухой удар и сила, с которой сотряслась перегородка. До этой минуты я была уверена, что готова видеть одну из жертв бесшумного ублюдка, а теперь в мои ладони вдавливаются драные зубчики консервных крышек, а я таращусь на люк в таком ужасе, будто он взорвется от первого же прикосновения.

Вероятно, я не прочь бы посидеть еще в одиночестве, я переоценила свою смелость. Отчаянно боюсь увидеть вспухший, потекший труп Тиньяна или профессора.

Под одеждой нещадно течет пот, который игнорировать трудно, и я чешусь как шелудивая. Жду, жду и жду, пока не вернется прежний боевой настрой, а коленки без удержу трясутся. И я уже прыгаю на месте, кусая губу и обреченно пялясь перед собой. Так и не собрав достаточно смелости, протягиваю взглядом в левый, затем в правый коридор, гадая, не поискать ли мне лучше способы связаться с портом. Вдруг они уже в курсе, кто-то успел передать обстановку на борту, и там, внизу, разрабатывают план по отъему флаера у пришельца. В таком случае мне остается всего лишь подождать, не так ли?

В глубине левого прохода различается движение, которое замораживает мои размышления. Следом каменею я сама с замершей на шее рукой. Пот начинает литься обильнее, обостряя мои муки.

Пальцы до боли сжимают консервные крышки, а я смотрю на медленно приближающееся существо и не могу сдвинуться с места. Помутнение наползает и затягивает в омут. Похоже делали волны на картинках страничной истории: утягивали за собой песок и черные растения в точности, как внимание существа засасывает мое сознание. Остается одна лихорадочно дышащая оболочка, вопящая внутри, парализованная снаружи.

Я рассмотрела в прошлый раз верно — глазных впадин у него нет, череп вытянутый, лицевая часть выпуклая, похожая на маску. Только ошиблась с гладкостью — по ней вверх тянутся гребни, утолщающиеся и переходящие в те самые жгуты, которые я приняла за паразитов. Существо похоже на водную гидру со своими ожившими щупальцами и, кажется, даже различаю, как они колышутся, будто их носитель плавает в воде. От него исходит едва заметный стрекот. Это ошеломляюще уютный звук, но не в такой ситуации. Я же воспринимаю его как угрозу. Угроза выбивает из ступора, и я захожусь в диком вопле.

Паника до добра не доводит, вот только думаю я сейчас не о разумных действиях, а подчиняюсь инстинктам, и один из них — тупой вой, над которым я не властна.

Существо не спешит откручивать мне голову, а я срываю горло, глуша любые другие звуки. Эхо подхватывает и многократно усиливает пронзительные завывания, туша мой тлеющий разум. Создается впечатление, будто обезумел сам флаер. Не помня ничего от ужаса, я швыряю в пригнувшуюся тварь свои консервные диски, которые он неуловимым резким взмахом вбивает в стену, наваливаюсь на панель управления люком и молочу по ней, даже не глядя, куда попадаю. Все, что вдавливается внутрь, я умудряюсь вдавить, и исступленно дергаю и пинаю неспешно отъезжающую крышку люка, выворачивая до упора шею, чтобы видеть свою скорую смерть. Кожа болезненно ноет в ожидании разрезов от когтей, люто дергает каждый нерв, и я, плющась, прорываюсь в открывшуюся щель, кляня спеленавшие меня одежки.

С той же остервенелостью пытаюсь задраить люк с другой стороны. Он, понятное дело, продолжает открываться, а я упираюсь ногами и тащу его на себя. Руки пылают огнем, выворачиваясь в суставах, на губах дрожит крик и кровь, глаза видят только существо, остановившееся в нескольких метрах от меня и наблюдающее за моим припадком.

Наверное, такой экземпляр, как я, ему попадается впервые, и оно любопытствует.

Мне такое тоже встречать внове, вот только мне совершенно не интересно. И когда крышка, наконец, начинает двигаться в нужном мне направлении, я рычу сквозь зубы. Потные руки трясутся и соскальзывают, пока я тяну на себя тяжеленную перегородку. После того, как исчезает последний просвет и защелки встают в пазы, что есть мочи луплю прихваченной с собой флягой по панели, плюща ее без жалости, пока от управления люком не остается кучка потрескивающей проводки среди разбитой панели. Куски от нее повисают на волокнистых сгибах, в дыре проглядывает термозащитная внутренняя прослойка, зато отогнуть крышку теперь можно только вручную.

Отступаю неслышно, не сводя глаз с люка и зная, что существо там. Нас разделяет кусок металла и мои молитвы. Каждый миг жду, что оно начнет биться и проламывать преграду, выдирать куски из обшивки, посылать свои жуткие вибрации.

Но с той стороны — мертвая тишина. Ни шороха.

Я быстро оборачиваюсь и прослеживаю вдоль ряда небольших кают, предназначенных для отдыха экипажа. Не могу сдержать тягучий выдох, когда обнаруживаю, что противоположный люк задраен. И уже несусь к нему, чтобы обесточить и ту слабину в отсеке тоже. Замахиваюсь, почти впечатываю покореженную флягу в подсвеченные клавиши, но успеваю остановить занесенную руку с мыслью, что запру себя тут бесповоротно, потому что в видимое мне вентиляционное отверстие пролезет разве что мой глаз оценить, что и как там.

Выронив флягу, сцепив перед собой ладони, я надсадно дышу, а ободранное горло першит, и хочется кашлять. Я просчитываю, сколько времени потребуется пришельцу, чтобы пересечь коридоры и через другие отсеки добраться до моего с другой стороны. Моя математика указывает, что он бы успел это сделать уже раза три.

Но он не делает этого.

Вопреки ожиданиям опять воцаряется тишина. И, вдавив ладонь в грудь, сдерживая вылетающее сердце, я опять ловлю себя на мысли, что схожу с ума. Смотрю на вторую руку — все царапины оставлены острыми краями жестянок, на мне нет ни укусов, ни порезов. Ни следа от столкновения с чудовищем, а все синяки и травмы появились от моей неуклюжести. К тому же ко всем известным мне разрушениям флаера причастна я, а не существо.

Мне никто не поверит. Никто.

Плюхаюсь на задницу, как на батут, и оттягиваю воротник. Я вся мокрая под бесформенной броней, однако с ходу раздеваться не спешу. Лишь убедившись, что второй люк ведет себя спокойно, начинаю шевелиться и стягивать с себя слои тряпок, доставать ничтожный продуктовый запас, который прихватила с собой.

Одной из трех емкостей с водой я лишилась. Вроде бы пол-литра всего, мизер, тем не менее это катастрофа в замкнутом пространстве, и я бережно укладываю оставшиеся две фляги в навесной мешок. Туда же отправляется печенье и вакуумные пакеты с сублиматом. О том, что надолго этого не хватит, стараюсь не думать.

Здесь тепло, даже жарко. Скорее всего, это реакция на стресс, но пот с меня течет ручьем, и я остаюсь в трусах и майке, остальную одежду развешиваю по выступам на просушку. После изучаю жилой отсек.

Дураку понятно, что живых здесь нет, но осталась кровь; высохшие бурые, почти черные пятна и брызги в жестком ворсе. Тело исчезло. И меня пугает такая уборка. Существо прибрало двух людей, о которых мне известно. И зачем бы ему это делать?

Оно могло ими питаться, подсказывает некий псих внутри меня. Трясу головой и стараюсь его не слушать, при этом копаюсь в себе в попытке припомнить, не могла ли я сама прикончить здесь кого-то, а потом выкинуть труп через стыковочный узел, после чего удобно обо всем забыть. Придуманный персонаж размером с холодильный шкаф и родом из далекого космоса, возникший на ровном месте и не затронувший ничего на флаере, вроде как подходящий объект, чтобы спихнуть все на него и не помирать от вины.

Следующие пару дней я провожу за слежкой за часами, за собой и самоковырянием в недрах сознания. Обращаясь к ущербным знаниям, полученным в процессе такой же ленивой учебы, я пытаюсь расчленить и выявить свои поступки и мотивы. Это приводит к обидной ругани с самой собой, я провожу целые дискуссии и почти психологические сеансы, доказывая, что я не скрытый маньяк, что в итоге мне надоедает, к тому же обнаруживаю, что крышка рабочего люка с сюрпризом: там есть окошко, закрытое многослойным стеклом, и тем не менее… это окошко сообщается с внешним миром. Так что беру перерыв в расследовании и прилипаю к нему.

То, что могу разглядеть, может быть с одинаковым успехом как лабораторией, так и пищеблоком, а может, другой зоной.

В следующем отсеке много света и много поверхностей, которые мутно расплываются при попытке сфокусироваться на них. Отсутствие движения подгоняет меня изучить новую территорию. Помимо кажущейся безопасности есть еще голод и жажда — те самые подлые враги, которые выманят из любой норы. А мои запасы подходят к концу, как бы я их не растягивала. Я, конечно, всеми силами желаю оттянуть тот момент, когда придется добираться до пищевых складов либо открытыми коридорами, либо опять нырять в сервисный модуль к техническому лазу, только он так и так наступит, и к тому времени я не хочу помирать от истощения.

Я достаю последнюю флягу и проверяю, сколько там осталось жидкости. Делаю глоток и после недолгих колебаний со вздохом закручиваю пробку.

Перед тем, как распрощаться с этим отсеком, надеваю штаны, футболку, ботинки, повязываю на талию рубашку, взятую из мешка Тиньяна, и распихиваю по карманам печенье, оставленное напоследок как самое удобное в употреблении. Еще раз пройдясь по крохотным каютам, разочарованно шиплю: ни единой прокладки. Это меня и расстраивает, и дико бесит, потому что, когда вода оказалась на исходе, проблем мне добавила я сама. Не думала застрять здесь, да и после обшаривания личных вещей членов экипажа поняла, что и медик тоже к длительному полету не готовилась. Так что из-за моей физиологии и отсутствия воды я благоухаю как завалявшийся труп, и ничего не могу с этим поделать. Вначале от душного, тошнотворного аромата гнили кружилась голова. Сейчас вроде бы свыклась, но все же иногда при резком движении воздуха сжимаются легкие и перехватывает горло, отчего на глаза наворачиваются слезы от нелегкого выбора — вымыться или попить.

Выбираю вонять и открываю люк. Взгляд торопливо мечется по тусклому металлическому блеску ряда столов, большинство из которых заставлено приборами и системами, по огромным проекционным экранам, заменяющим настенные панели, по ряду консолей под ними и дышащему мельчайшими отверстиями напольному покрытию с вживленными полозьями, по которым передвигается оборудование. В одной из стен чернеет прямоугольный провал, открытый люк: предположу, что там находятся герметичные капсулы наподобие той, в которой доставили мертвого короля. Тиньян как-то проговорился, что они есть на каждом летательном аппарате, потому что могут пригодиться.

Видимо, пригодились.

С трудом заставив себя не смотреть на ту камеру, я перевожу взгляд перед собой и, вздрогнув на вдохе, судорожно сглатываю.

Любая ничтожная сошка с Лифиты мечтает когда-нибудь поработать или полетать у барьера, и я не исключение. Только в данный момент мое внимание захвачено не таинственным оборудованием воздушной лаборатории, а разложенным на одной из поверхностей трупом, с которым существо со стороны сливается, так тесно оно контактирует с телом. С моего места могу различить, что оно практически лежит на ком-то, а его черепные отростки облепили мертвую плоть и плавно шевелятся. Переплелись в тесных объятиях, как любовники, вдобавок к происходящей жути над ними колышется зыбкое марево.

Не могу издать ни звука, напряженные глаза начинают болеть, так широко их раскрываю, а в голове случается замыкание. Отстраненно отмечаю бурые потеки под столом, натекшие в слив, и пустоту остальных плоскостей, предназначенных для вскрытия и изучения организмов.

Никогда не думала, что человек, создавший это место, будет уложен взамен подопытного экземпляра. Я немедленно представляю себя на месте несчастного, и от мнимых ощущений, подпитанных реальным запахом стухшей крови, меня мутит.

Давлюсь едкой слюной. С рефлексом не могу совладать. Пол под ногами плывет.

Существо отлипает от своей жертвы и поднимает голову, а я отшатываюсь от волны импульсов, которые зарядами проносятся по телу и оседают сложной массой в голове; ее распутать я не могу, однако точно знаю, что это чужое, не мое. Оно подавляет и запускает все защитные механизмы. От этого волосы становятся дыбом.

Я начинаю пятиться, бесконечно медленно перетягивая ноги и не сводя глаз с существа, которое гибко и изящно взвивается в воздух и приземляется на две ноги. Возможно, я чересчур нафантазировала в прошлый раз, только теперь не вижу ни пластин, ни переливов от них — покров у существа на вид графитово-бархатный и матовый, он поглощает свет, а не отражает. Жгуты вынужденно отлепляются от мертвого тела и обвиваются вокруг торса пришельца, укладываясь кольцами вокруг широкой грудной пластины и поясного отдела. И мне кажется, он немного сдал в размерах. Не уверена… это можно списать на страх, неверное зрение и галлюцинации.

Оно не может видеть в обычном смысле этого слова, но я жизнь заложу, что я для него не невидимка. Оно следит за мной с тем же сосредоточием, что и я за ним. Этот анализ чувствуется почти физически и внушает первобытный страх.

Я ускоряюсь, забыв об осторожности. Существо приводит себя в движение. За плавный поворот головы сначала к телу, которым оно занимается, а потом к камере с охлажденными капсулами, я успеваю умереть, воскреснуть и упасть через порог люка, потому что смотреть под ноги — это последнее, что я готова сделать под прицелом хищной твари. Его отростки подрагивают, мои натянутые нервы по цепочке вспыхивают искрами, отчего я дергаюсь, и следом успокаиваются под прохладными ментальными прикосновениями.

Оно как будто сканирует на расстоянии.

Не могу перестать пялиться на гибкие жгуты. Первое впечатление очень верно отразило то, что вижу: они ведут себя как самостоятельные организмы.

Ловлю себя на мысли, что безумно хочу его изучить, в то время как моя ладонь тоже живет отдельной жизнью и без перерыва стучит по панели, подгоняя неспешную езду заслонки люка.

Существо разворачивается обратно ко мне, мой взгляд замирает на нем. Я слушаю негромкий стрекот и трясусь всем телом, сжимая пустые кулаки. Мы стоим так, пока нас не разделяет массивная крышка, а потом я продолжаю таращиться в мутное толстое стекло. Пот стекает по вискам и мочит шею и футболку. Внутри все еще дрожат отголоски от ощущения чужого взгляда. Волнами накатывает слабость, и я обессиленно валюсь на пол, не обращая внимания на вдавившуюся в живот флягу. Приникнув к прохладному жесткому ворсу, который, как наждачка, обдирает щеку и руки, закрываю глаза и делаю то, что и в предыдущие дни: я прислушиваюсь к звукам извне, чтобы знать, что задумало существо.

Оно ведь настоящее? Я видела то, что видела?

Оно изучает тело. Оно хозяйничает на флаере. Оно обладает далеко не простейшим уровнем разума, как мне думалось.

Подозреваю, что эта тварь много умнее меня.

Переворачиваюсь на спину и морщусь от нагнавшей меня волны ароматов: пот, еще раз пот, сладкая тухлятина, вонь немытой псины от волос; непередаваемый букет. Убеждая себя, что это нормально, гляжу вверх и мысленно воспроизвожу облик существа.

Утверждать на глаз, женская это особь или мужская, сложно: никаких характерных признаков пола на нем нет, к тому же оно может иметь отличную от человеческой организацию. Ориентируясь на силу, быстроту, резкость, полное отсутствие участия к более слабому и на свой опыт в обществе, склоняюсь к тому, что все же это мужской экземпляр. Если я ошибаюсь, и я попалась женскому, то страшно тогда подумать, что же у этих существ за мужики тогда. Хотя я могу ошибаться, а разграничений нет вовсе. Этот уродец может быть гермафродитом вроде той же гидры, сходство с которой налицо. Или вовсе не биологическим видом, а синтетическим организмом. Та жидкость, которая осталась у стыковочного разъема, скорее всего ему и принадлежит, а кровью это назвать нельзя, возможно… смазкой? Жаль, я не сообразила забрать образец, чтобы выяснить наверняка.

Вызываю в памяти тревожащий запах и пробую еще раз разложить его на составляющие, но вскоре бросаю дурное занятие: я не ходячий анализатор, мне это не по силам без приборов и реагентов. И вроде все необходимое прямо за стеной вместе с самим образцом, только знания недосягаемы в той же мере, что и полет на Сьер.

Скашиваю глаза вбок, на люк, видный мне с пола, и задумываюсь о другом — чем занято там сейчас это создание? Что оно делает с мертвыми? Сколько капсул со льдом занято моими знакомыми?

4. Чья это территория?

В голове понемногу вырисовывается план: убить существо, лучше всего вышвырнуть его туда, откуда прибыло, и пусть оно станет заботой барьера, после чего связаться с портом и под их руководством посадить флаер. Не ахти что, и успехом пахнет слабо, но это лучше, чем прорыдать оставшиеся месяцы в компании с ящиками провизии и разморозившимся Бионосом.

Вода у меня закончилась, не успели стрелки оббежать циферблат по кругу, так что неудивительно, что мои помыслы быстро мельчают от отважных фантазий до рутины. Внутри фляги нет ни капли, сколько бы я ни совала туда язык в надежде смочить хоть его. Пустую жестянку я верчу в руках и, сидя ровно по центру прохода, перевожу взгляд от одного люка к другому с пониманием, что другой бы меня устроил больше тем, что ведет в противоположную от лаборатории сторону, а еще там вода, еда и чистая одежда. У меня дома, конечно, тоже напряженка с водой, но не до такой степени, чтобы в ушах призраки журчали. Не всегда могла вымыться с головы до ног, однако запас питьевых бутылок был. И тот факт, что грузовой отсек находится практически под боком, а я носа сунуть не могу наружу, злит до крика и топанья ногами.

Тем не менее я держу себя в руках, только шмыгаю носом. Вместо истерики экономлю силы и крайне аккуратно рассматриваю то, что наворотила ранее. Я не специалист, и все же разочарованно поджимаю губы при виде рухляди, в которую превратилась панель на стене. Пытаюсь даже соединить куски, свисающие с нее, с теми, что уползают под обшивку. Оживить световые индикаторы. Заглянуть в пролом. Только попытки починить разбитое ни к чему не приводят. Перебирая одинаковые на вид провода и вытирая сопливый от рыданий нос, с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырвать их вконец и не топтать.

Злость распирает; на себя, на чужеродного ублюдка, перекрывшего оставшийся путь через лабораторию, на инженеров, не предусмотревших ручное управление люком, на рыжего кобеля Вернора, который не отправил отряд наемников сопровождать недоумка короля, которому приспичило подраться с братом.

Плачу, уже не сдерживаясь. Глаза опухли и ничего не видят. Начинает трещать череп.

Я бестолочь. Сама себя посадила под замок. Тиньян бы влепил мне подзатыльник.

Реву еще отчаяннее и ползу в его каюту, чтобы забраться в его спальный мешок, зацепиться за знакомый запах и там попытаться хотя бы поспать, раз ничего больше не могу предпринять. Воды нет, печенье я доела несколько часов назад. Еще и икота напала.

Под нудную головную боль я засыпаю.

А когда просыпаюсь, то долго рассматриваю свой ремень, которым утянула великоватые мне брюки в поясе. Со сна мысли лезут разные, в том числе и то, что кожа — это органика. Значит, съедобная. По крайней мере, должна перевариваться, ею можно обмануть желудок на время. Правда, существует большая вероятность, что мои умозаключения приведут меня к отравлению, а вот с нужником тут беда; мне бы уже заполненные пакеты перебросить в мусорный контейнер, а не новые плодить.

А еще назойливо крутится в голове, что бутыли с дистиллированной водой должны быть в лаборатории. И идти за ними всего-то через дверь. И плевать, что жидкость та неполезна, от обезвоживания на первое время спасет; ее можно пить.

Я с силой растираю лицо руками, после чего выбираюсь из прикрученного к стене мешка. Потом иду искать чистые штаны, которые надеваю, морща нос и стараясь не дышать лишний раз.

Запах мой всегда со мной.

Смеюсь скрипучим смехом, от которого самой становится жутковато, пока со злостью запихиваю грязную одежду в утильмешок. Его швыряю на уже собравшуюся горку.

Как ни глянь, а люк у меня остается только один исправный. Либо так, либо голыми руками пытаться проделать дыру в любой стене. Учитывая, что шуму будет произведено немало, я даже не сомневаюсь, что существо припрется глянуть, что происходит. Поэтому от еще больших глупостей, чем уже совершила, я воздерживаюсь, и начинаю слежку за обстановкой в лаборатории. Там ничерта не видно, но других идей нет; я стою под люком и таращусь в стекло с таким усердием, будто все вижу.

Я, конечно, убеждаю себя, что движение-то разберу сквозь мутную перегородку, но на самом деле я трясусь до потери сознания из-за того, что придется опять открывать люк. А еще я понятия не имею, где там может храниться вода. Если бы я точно знала, что забегу, схвачу емкость с водой и сбегу обратно, что займет не более минуты, то была бы смелее.

Но это вряд ли.

Когда горло начинает нешуточно раздирать, в голове нарастает головная боль, а сердце избивает желудок до тошноты, я все-таки решаюсь испытать удачу. А потом задумываюсь о том, что существо вполне себе могло прийти ко мне в гости таким же способом, каким и я крадусь к нему, ведь панель управления исправна что с моей стороны, что с его.

Это вдруг пугает до чертиков.

И настораживает: почему же оно этого до сих пор не сделало? Я ему неинтересна? Возможно, оно принимает меня за пугливого вредителя на борту, который не стоит усилий по отлову. Если сравнить поведение помойной крысы с моим теперешним, то по сути мы с ней как близнецы.

Совсем неприятное сравнение. Однако… Я принюхиваюсь к себе и возмущение сдувается, как проколотый шарик. Тогда я советую себе не страдать херней, а смотреть по сторонам. Моя цель — вода, и мне нужно выжить, а не выглядеть респектабельно. Поэтому сдвигаю брови и решительно жму на клавишу, открывающую люк. Пока крышка вздыхает, я еще держусь и даже постукиваю ногой в нетерпении. Но как только она начинает сдвигаться, открывая путь в соседний отсек, я чувствую, что бледнею, потею, и начинаю хвататься за стены, чтобы удержать себя на месте.

Жажда вдруг перестает сильно мучить, теперь больше хочется подышать немножко, еще пару месяцев хотя бы.

Я лихорадочно мечусь глазами по столам и вижу их пустыми. Огромные экраны включены, и на них сменяются изображения химических процессов, формул и бегущий текст. Негромко и успокаивающе гудят консоли, по индикаторам на анализаторах я понимаю, что и они при деле. Ощущение такое, что в лаборатории работает целая команда химиков-биологов. Только я не вижу ни души. Зато вижу у мощного микроскопа, в который я бы обязательно сунулась глазом, будь здесь мой профессор, две емкости с маркировкой. Знакомая формула моментально бросается в глаза, на нее я смотрю, как на дар свыше, брошенный прямо под ноги, и срываюсь с места без раздумий. До металлических канистр не более пяти метров, которые преодолеваю с невероятной скоростью, затем нагибаюсь и хватаю обе. Сердце колотится так, что впору терять сознание, а пальцы судорожно дергают за ручки. С такой хваткой мне ничего не стоит их вырвать.

Тогда я вцепляюсь в крышку на одной из канистр и почти срываю резьбу, пытаясь добраться до воды.

Хочу пить. Сознание мутнеет, перед глазами распухают полные живительной влаги емкости. Я, оказывается, даже не понимала, насколько меня вымотала жажда, и все, о чем могу думать — это сделать хоть глоток. Опасность нахождения в лаборатории стирается, ускользает, а руки опрокидывают канистру. В итоге я обнаруживаю себя присосавшейся к горловине, и только острый холод стали, впившейся в губы, немного приводит меня в чувство.

Вспугнутый воздух слабо колышется. Он наполняется тем самым чуждым запахом, над которым я недавно ломала голову.

Вздрагиваю и замираю, моментально ощутив изменения в отсеке, которые я преступно проигнорировала, одержимая жаждой. Прохладная вода, которую я успела набрать в рот, но не успела проглотить, начинает стекать с уголка губ. Чувствую, как она омывает пересохший рот, только стиснутое горло напрягается, а вопль раздирает его с другой стороны.

Не могу даже выплюнуть. Взгляд замирает на отверстиях в полу, канистра с водой прижата к груди, а сама я каменею с головы до ног. Забываю, что надо дышать, легкие в ужасе сворачиваются в трепещущий комочек. Боюсь шевельнуться. Чувствую себя ничтожно слабой и бессильной перед надвигающейся зловещей угрозой. Она ощущается физически, все мои инстинкты вопят и рвутся в ужасе.

А ноги отказывают и намертво прилипают к полу.

Медленно моргаю. Из глаз катятся слезы. Перевожу взгляд на экран передо мной, который расплывается, но я все равно не читаю, что там высвечивается, потому что не соображаю ничего, а ищу отражение; свое и того, кто позади. Превращаюсь в один обнаженный нерв. Мягкой опасностью дышит все пространство, что я воспринимаю каждой клеточкой своего ущербного мозга.

Думаю, если выживу, то стану самым покорным и беспроблемным поселенцем Лифиты, а еще меня будет тошнить при любом упоминании приключений.

В глазах темнеет от нехватки кислорода. Боковина канистры режет грудь.

Тихий, утробный звук подтверждает, что я больше не одна в лаборатории. И что я глупо вторглась на чужую территорию, посчитав ее менее опасной, чем должна была.

Как и говорила, голод и жажда — подлые враги, они прикрываются инстинктом выживания.

Под кожей мечутся табуны дрожи. Я закрываю глаза, не в силах смотреть на реки крови, которые любит пускать существо. Сама по себе кровь меня не пугает, плохо от мысли, что она будет моей, и я почти готова кричать, чтобы тварь перестала тянуть и сделала все быстро. Пытаюсь отыскать в себе злость и ярость, ту безрассудную отвагу, воспетую в книжках, которую герои испытывают перед смертью и, собственно, поэтому становятся героями. Втягиваю в себя воздух…

И захлебываюсь водой, которой полон рот.

Героем мне не быть хотя бы потому, что таких дурных людей, как я, к награде никогда не представят. Пример из меня такой себе…

Легкие горят, и я против воли захожусь в кашле. Роняю драгоценную канистру, она с грохотом падает. Ненормальная, окружившая нас тишина разбивается, а вода выплескивается и исчезает в сливе совсем как кровь, которая вытекала из тела, над которым недавно работало существо. Сквозь попытки вдохнуть и одновременно выдохнуть, с чувством, как внутри обрываются все внутренности, я падаю на колени и лихорадочно отлавливаю емкость, пока она не опустела. Выплевываю остатки воды и утираюсь локтем.

Обернуться не могу.

Существо все еще медлит.

Я откашливаюсь в последний раз и опять готовлюсь кричать. Дохожу до того, чтобы самой спровоцировать его, раз оно загнало меня в угол, и закончить, в конце концов, нашу встречу хоть чем-нибудь. Пытаясь сохранить равновесие, с силой упираюсь одной рукой в пол, второй выравниваю канистру.

Хочу пить.

Сглатываю при виде остатков влаги, бездарно слитой в сток. Мелькает мысль слизать ее, пока я еще могу это сделать. Смешно думать, о чем мои последние тревоги… А пальцы ползут в крошечные лужицы помимо моей воли.

Заставляю себя остановиться и перестать ковырять решетчатое покрытие, пока не содрала ногти; и без того привлекла к себе достаточно внимания. Вместо этого пытаюсь определить, где находится безглазый урод, и не ползают ли его присоски по мне. Пока мысленно обследуюсь, потихоньку соображаю, что атмосфера в лаборатории изменилась. Значительно легче стало дышать, а это ощущение уже знакомо, к тому же ослабло давление на затылок.

За спиной никого нет.

Я резко оборачиваюсь и в тот же миг оседаю на пол. Воздух со свистом вырывается изо рта. Противно пищат вдруг ставшие чересчур громкими сигналы приборов, которые хочется отодрать от сети, чтобы они заткнулись.

Ползущий по спине пот приводит меня в чувство, и я оставляю оборудование в покое, потому что важно сейчас другое. Значение имеет только пришелец, а он, кажется, нашел себе занятие интереснее, чем убивать меня. Он просто отступает, оставляя свою парализованную жертву таращиться в его спину, а сам следует в жилой отсек через открытый люк, который я оставила для собственного быстрого побега.

Моя очередная выходка из разряда кретинизма.

Все еще пытаюсь делать вид, что ублюдка не существует, и избегаю любого прямого контакта, что не мешает подглядывать искоса, исподлобья, через прищур. В итоге несколько мгновений я тупо пялюсь на вторгшегося в мое убежище врага.

А потом до меня доходит, что это означает.

Вожделенные канистры разом теряют свою ценность, плевала я теперь на ту воду.

Я подхватываюсь и шарахаюсь в противоположную сторону. Лечу, стесывая бока об углы столов и с разбегу врезаюсь в люк. Отбиваю себе лоб и плющу нос, потому что не успеваю затормозить, и быстро давлю на верхнюю клавишу на панели.

Люк, будь проклята его безучастность к моему положению, степенно отползает, пока я втягиваю живот, сдуваю легкие и проталкиваюсь в следующий отсек, который проносится мимо моих очумевших глаз калейдоскопом стеллажей и глухих шкафов, прикрученных по обе стороны от прохода, а я уже дергаю следующую перегородку и врываюсь в довольно просторную полукруглую рубку управления.

Здесь меня ослепляет.

Я невольно замедляю шаг, а потом и вовсе останавливаюсь, вцепившись в свисающую с пояса рубаху друга и оглядывая удивительное место с открытым ртом.

Тиньян бы спустил с меня шкуру, обнаружив, куда я забралась, да еще и без присмотра.

Но его здесь нет… Никого нет, системы предоставлены сами себе и, безумно надеюсь, они нас не уронят вниз. Зато есть сплошная иллюминация, как будто отсек завалили праздничными гирляндами. Мигают панели, разноцветно переливаются консоли систем управления флаером, непрерывно шипит коммуникатор. На поделенных на секции обзорных экранах транслируются отдельные участки пояса Лимба, сменяют друг друга скопления звезд, вроде как расположенных в Изломах Сьера, а еще я вижу сам Сьер, многократно увеличенный; оказывается, он ослепительно белый, а мне мерещился то желтым, то оранжевым. Вразнобой попискивают датчики, в голове клинит от количества рубильников, кнопочек, указателей и моря информации, которую, будь я пилотом, наверняка нашла бы очень полезной и, скорее всего, поводов для переживаний у меня бы прибавилось.

Я смотрю на все это и мысленно преклоняю колени перед светлыми умами, которым под силу в этом разобраться. Адиль теперь в моем понимании самый настоящий герой с компьютером вместо мозга. Он определенно знал бы, что надо нажать здесь, ну а я лишь провожу над индикаторами ладонью и закрываю глаза, проникаясь моментом.

На миг замираю перед единственным найденным мною иллюминатором, открывающим прямой обзор на то, во что вляпался флаер; кажется, даже лапаю ледяное стекло и прижимаюсь к нему носом, марая его соплями: оставляю о себе память. Спустя кучу вздохов и попыток разглядеть хоть что-то в непрозрачных завихрениях вязкой субстанции спохватываюсь, что застряла непозволительно долго, после чего покидаю рубку и несусь дальше. Коридоры на первый взгляд практически близнецы, без особых примет я ничего опознать не могу, ориентируюсь по наитию. Нарисовав в уме карту, надеюсь, что не ошибусь, и эти лабиринты не приведут меня в места незнакомые, уязвимые и лишенные запасов, к которым сейчас и стремлюсь. На моем пути попадается знакомый уже черный провал вниз — сервисный модуль, до сих пор открытый, и я недолго думая сворачиваю к нему. Прыгать на этот раз не собираюсь, а спускаюсь по металлическим перекладинам до самого дна, потом бегу к техническому лазу и ныряю внутрь. Теперь добраться до грузового отсека не составляет труда, так что спустя вечность грохота от перебирания коленками и ладонями по трубе я выпадаю почти домой, где меня ждет благословенный сублимат и вкуснейшая вода, которой хватит и для того, чтобы наконец-то вымыться.

Не могу удержать слезы счастья, которые размазываю по грязному лицу, пока отковыриваю задвижку водного бака.

Первым делом я заливаюсь водой так, что она начинает лезть обратно, после чего валюсь на кучу тряпья, заменяющую постель, и лежу так, пока не проясняется в голове, а мысли не становятся более связными. Смотрю на часы, что ничего мне не дает, кроме успокоения от привычки. Хочется есть, и я заставляю себя подняться и идти рыться в ящиках. По дороге проверяю Бионоса: лежит себе, гаденыш, спокойненько, и ничто его не трогает.

Была бы здесь настоящая криокамера, какими оборудованы космолеты, где можно лечь и мгновенно впасть в стазис, я б тоже заморозилась до лучших времен.

Но такой роскоши у меня нет, а эксперимент со льдом повторять не хочется. Поэтому я добываю сжатый пластиковый пакет с пшеничной кашей с овощами, добавляю воды и голодными глазами слежу, пока завтрак или ужин разбухнет, после чего проглатываю его, не жуя. Хочется еще, но ограничиваюсь печеньем. Пока ем, размышляю, почему же существо опять меня отпустило. Пока размышляю, начинают слипаться веки, и охватывает очень приятная дрема, гонящая прочь идею встать и лезть в холодную воду. Пока нюхаю свой приевшийся запашок, начинаю склоняться к мысли, что уродец пришел к выводу, что я протухла и разлагаюсь, именно поэтому проявлял пугающие намерения не убить, следовал по пятам и просто наблюдал. Сладковатой гнилью пропитался даже жилой отсек… может, поэтому он туда и полез? Вероятно, он хотел лично поприсутствовать при моей кончине в качестве экспериментатора и зафиксировать любопытный ему процесс. Если так, то очень хорошо, что ему не пришло в голову ускорить его.

Если не помру, то буду сгорать от стыда до старости, вспоминая, как решила лезть в задницу без единого средства гигиены.

В итоге полностью измотанная, наевшаяся и обессиленная, я проваливаюсь в тяжелый и беспокойный сон, не протерев даже лица. А когда резко просыпаюсь, прижав руки к вылетающему сердцу, то в отсеке ничего не меняется, даже время суток все то же: ровно светящиеся диоды. Часовая стрелка сдвинулась на пять делений, но прошло ли пять часов или семнадцать — не знаю. Знаю только, что самочувствие у меня улучшилось, а еще то, что скоро я задохнусь от себя же. Поэтому один наполовину пустой бак становится ванной, и я лезу туда с мыльным бруском, стиснув стучащие от холода зубы.

Для бодрости вспоминаю жару улиц Рояля, только это мало помогает, лишь заставляет дрожать еще сильнее. Но трусь старательно, несколько раз промываю волосы, соскребаю грязь с пяток. К окончанию помывки или я воду нагрела собой, или привыкла к температуре, только выбираться наружу уже не спешу и плаваю вертикально с полусогнутыми ногами, бездумно растягивая время и в который раз оценивая один из новых планов, которые меняются так быстро, что впору вести даже не ежедневник, а ежечасник.

Дело в том, что я не могу несколько месяцев безвылазно торчать в грузовом отсеке, я тут в одиночестве рехнусь скорее, чем бегая по флаеру. Склоняюсь к тому, чтобы вернуться в жилой, потому что там близко лаборатория. А раз я черт знает сколько времени провела бок о бок с существом, то можно рискнуть еще раз и попытаться перетащить часть запасов в каюты экипажа, а самой покараулить анализатор: не дает покоя та жидкость в стыковочном узле, хочу ее идентифицировать. И сейчас есть возможность соскрести с пола образец, над чем усиленно думаю. Страх перед уродцем велик, однако существо не выказывает агрессии, а это притупляет ощущение опасности. Если бы с ним можно было контактировать привычными способами — при помощи языка, к примеру, я б попробовала договориться. Только ничерта не понимаю в его стрекоте и низких частотах, которые могут и вовсе не быть речью. Даже не возьмусь утверждать, что у него есть рот.

Тут я хмурюсь и напрягаю память — в самом-то деле, а он у него есть? И эта пластина на передней части черепа — подлинное лицо или все же защитный щиток?

Как он питается, в конце концов?

Тут же приходит мысль, что если он синтетик, то все мои вопросы отпадают как неактуальные. Точно я буду знать, если сделаю анализ жидкости, оставленной, сильно надеюсь, существом, поэтому я завершаю мокрый ритуал и начинаю собирать вещи и пропитание.

Благоухаю, как цветник, и надышаться на себя не могу. Все грязные вещи сворачиваю в узел, его пропихиваю в отверстие под потолком. Грязную воду из бака слить в ту же трубу мне не по силам, поэтому я просто закупориваю крышку, делаю пометку на память не пить оттуда, и оставляю все как есть. Вешаю за спину тяжелый мешок, беру еще один в руку, в другой держу пустую флягу из-под воды.

На всякий случай.

Прощаюсь с королем, говорю ему не скучать и покидаю грузовой отсек. Надеюсь, что пока существо занято перетряхиванием моей территории, я спокойно прочешу его владения; обменяемся знаниями. Стараюсь не бежать, чтобы не тратить зря накопленные силы, а еще бегство плохо влияет на моральный дух. Ну и шум, само собой, мне ни к чему, поэтому крадусь. Дорогу более-менее помню ровно до развилки, в центре которой красуется люк со сломанным управлением; моя работа… руки бы отбить за нее. Дальше в маршруте провал. Инстинктивно держусь левой стороны, потому что там проходит сток в отходы. По этому же борту и сервисный модуль, из которого та труба отходит, а в него я попала, как раз унося ноги из стыковочной камеры.

От моих фантастических умозаключений противно ноет в животе, однако отталкиваться от чего-то надо. И я иду налево. По пути не обнаруживаю ничего нового: все тот же нескончаемый коридор, к счастью, не озаренный красным, узкие переходы вправо, которые я пропускаю все до единого и держусь, надеюсь, бока флаера. Логика подсказывает, что в самом центре вряд ли будет оборудован внешний приемник.

Отсеков мне встречается совсем мало, нашла еще один с запасами воды. Была бы у меня карта, я б отметила, а так просто запоминаю. Руку оттягивает мешок, ботинок натирает пятку. Дорога пуста, и порадоваться бы этому, но мне известно, как внезапно и тихо появляется и исчезает существо, а потому расслабиться не получается. Я напряжена, как трос груженого лифта, и взорвусь от любого шороха.

Отчаянно вслушиваюсь в вязкую, облепляющую тишину. Она коварна. Она заставляет ни на миг не забывать, что я одна. И не одна.

Я бы сейчас отдала половину своей жизни за то, чтобы со мной был мой грубый, несдержанный на язык и подзатыльники Тиньян. Да кто угодно, лишь бы не то неизвестное создание, от которого сердце сбегает в пятки. Оно как будто издевается, изучая мои реакции и поведение.

Я зло стискиваю зубы. И не забываю внимательно смотреть перед собой, за спину, под ноги, над головой. И опять мне мерещатся звуки. К слову, пока сидела в грузовом отсеке, слух не раз подкидывал мне причин для холодного пота: я слышала голоса и даже несколько раз выбегала посмотреть, правда ли меня зовут из коридора.

Это зовется слуховой галлюцинацией. Именно поэтому я до смерти боюсь оставаться одна. Потому что боюсь спятить. Как я тогда пойму, спаслась я или нет?

А галлюцинации становятся все правдоподобнее: чем дальше я прохожу, тем отчетливее понимаю, что что-то не так: плотный фон тишины, сопровождающей меня весь путь, меняется. Он наливается тяжестью, наваливается до стеснения в груди. Вроде бы еще ничего нет, а пульс начинает заметно частить. Меня охватывает острая тревога.

Будто ступаю в электромагнитную зону. Волосинки потрескивают от напряжения.

Замедляюсь, когда скрежет, который я вначале приняла за глюк, начинает бить по нервам, а в воздухе прокатывается глухая ударная волна, сотрясая меня изнутри. Пульс сбивается, я отшатываюсь к панелям и сгибаюсь, уронив мешок в ноги. Дышать нечем, хватаю урывками вязкую тревогу, пока глаза шарят по ровно освещенному ходу, и не могу сообразить, что чувствую, и откуда оно взялось.

Ноги дрожат от желания бежать. Знакомая история…

Хватаю завязки мешка и упрямо иду вперед. Вижу люк, и он распахнут. Судя по тому, что дальше прохода нет, он тот самый, который мне нужен. Только в моих идеальных представлениях я зашла бы туда, соскребла с пола материал и свалила бы тихонько, а в реальности — не я зашла туда, потому что, приблизившись, различаю стремительные рывки внутри и тот самый скрежет, к которому добавляются удары. А еще настоящий звук — рычание, перемежающееся чудовищным воем, и прозрачные брызги, которые, разлетаясь, стекают даже по стенам коридора.

Сердце уже больно бухает под ребрами.

Страшно подумать, какая сцена разыгрывается внутри камеры.

Первая моя реакция на боль, которую, несомненно, испытывает существо — броситься на помощь. Вторая реакция на того, кто ее испытывает — помощи оно не заслужило.

Не в состоянии пошевелиться, я смотрю на густые потеки, похожие на кровь во всем, кроме цвета, а в голове сплошная каша. У меня трясутся руки, а от фляжки, которую прихватила с собой, уже ноет бедро, так стучу ей. До боли прикусываю губу и содрогаюсь от очередного удара, вибрацией сотрясшего все тело; низкие звуковые частоты, как догадываюсь, которые производит существо. Они оставляют после себя ощущение оглушенности, и я машинально закрываю уши. Вздрагиваю от своих ледяных рук. И тогда задумываюсь, что за ледник в коридоре. Очень холодно.

Выводы, которые напрашиваются, исходя из полученного опыта, мне совсем не нравятся. Температура говорит о том, уродец открывал стыковочный разъем. Но не понимаю, для чего. В голову лезет, что он мог избавляться от тел экипажа. И пусть никаких следов я не вижу, однако подозрений достаточно. Он мне и без того отвратителен, поэтому ярость застит глаза, и я ненавижу тварь, изгибающуюся в конвульсиях и оплетенную своими же жгутами, еще сильнее за неуважение к мертвым… пускай и предположительное.

Существо, несмотря на немалые габариты, гибкое и пластичное, как змея. Все его движения полны страданий и поразительной грации; я бы ни за что в жизни так не скрутилась, хоть наизнанку меня выворачивайте. Такое ощущение, что у него нет ни одной твердой кости в теле, весь состоит из смазанных пружин и силикона. Из него толчками и струйками брызжет жидкость, а жгуты сплетаются в тугие кольца, цепляясь за конечности самого существа, за любые выемки.

Сжимаюсь при звуке влажных шлепков по полу. На самом деле ужасно наблюдать воочию за сражением за жизнь. Его словно разрывает, он весь — сплошная рана, по рвущемуся телу без конца пробегает короткая рябь. И я вижу наконец, что пластины, замеченные раньше, все же мне не привиделись — они мелкие и появляются прямиком из графитовой оболочки. Похоже на живую броню. Из-за этого все тело существа блестит, ловя и разбрызгивая пучки света.

Я пялюсь и пялюсь, отчасти завороженная этим зрелищем. Пока не подпрыгиваю от рычания и глухого удара о стыковочные механизмы, куда тварь врезалась с нешуточного разгона. Застонал, кажется, весь корпус флаера.

В следующий раз она может выпрыгнуть из камеры.

Эта мысль все же заставляет меня стряхнуть оцепенение. Я перевожу дыхание и наконец оглядываю стены вне стыковочного узла. Невольно морщусь. Потом затыкаю сострадание и заодно отключаю уши. Отвожу взгляд — наблюдать за агонией не могу. Хотела бы сказать, что хочу… но нет, не хочу, я не настолько жестока. Знания, что оно сдохло, мне будет достаточно. Убеждаюсь, что натекшей за пределы камеры жидкости мне хватит для исследований.

Оно все еще царапает пол и бьется, заливая все под собой вязкой юшкой, а я подхожу к панели управления люком и медлю лишь долю секунды перед тем, как запечатать выход.

Медлю… будь оно проклято. Оно явно живое, синтетикой там и не пахнет с такими-то страшными судорогами. Боль подбрасывает его тело вверх и снова опрокидывает на твердый пол, текучие жгуты яростно хлещут воздух. А потом взлетают и опадают, на этот раз грузно, будто каждый весит под тонну.

Оно выдохлось и тихо стрекочет.

Оно делает движение головой в мою сторону.

Оно меня замечает. Я точно знаю это. Мои пальцы вдавлены в панель, крышка люка сдвигается, уменьшая щель между нами, а я отмечаю его прикосновение, опять же не физическое. Оно похоже на легкий прохладный ветерок, который овевает не кожу, а сознание. И чуть-чуть ослабляет тяжесть оставленных им же впечатлений. Я не замечаю, что плачу, глядя на внезапно обмякшее и мелко подрагивающее существо. Лишь когда перегородка полностью притягивается к уплотнительным кольцам, а я прижимаюсь к ней лбом, хватая воздух и не в состоянии разогнать муть перед глазами, понимаю, что лицо все мокрое, а горло перехватывает от икоты.

Все же существо было органическим. А я не изверг. Мне даже тараканов жалко несмотря на то, что паскуды они еще те. Так и эта тварь натворила немало, только вот такого жуткого и растянутого издыхания, что бы ни придумывала себе, я ей не желала на самом деле.

С той стороны теперь тихо. Ни стрекота, который, признаюсь, противным мне не был, ни стука, ни шороха. Крышка глухая, не позволяет увидеть, с концами ли посланец хаоса упокоился, поэтому я подпираю люк, пока не начинают гудеть ноги от усталости, и прислушиваюсь. Во время моего бдения мелькает мысль проверить наступление смерти лично, а потом оттащить его труп в лабораторию и вскрыть. Изучить. Наверняка он устроен не так, как я. По сути это неизвестный людям вид, а я стану первооткрывателем, может, с постоянной работой и жильем в Диазоне. Плюс он является доказательством моей невиновности в катастрофе с экипажем.

И… эту мысль я быстро душу, пока она не пустила корни. Открывать стыковочный узел не намерена ни под каким предлогом, оставлю заботу о неизвестном виде наемникам в порту, которые меня обязательно встретят в случае, если быстро поумнею и разберусь, как связаться с астероидом. А чтобы наверняка не поддаться исследовательской лихорадке, выверенными ударами ломаю панель: теперь тварь там и останется, мертвой и запертой.

Пока оно там остывает после продолжительной борьбы за жизнь, я собираю во флягу жидкость, после чего утягиваю себя с мешками дальше по коридору. Бегу обратно в жилой отсек, ближе к лаборатории и рубке управления. Там и остановлюсь, в каютах хоть есть спальные места.

Вот так мы с существом и поделили место обитания.

Флаер целиком остался за мной.

5. И опять тот же вопрос: что оно такое?

Я хотела его гибели. Думала об этом все время, что провела на флаере, забившись в угол и тысячи раз умирая от страха.

Я должна быть довольна и вопить от счастья.

Но не могу перестать думать о его последних минутах, кошмарных по правде, как и о том, что же их спровоцировало.

Когда я просматриваю капсулы с телами, хранящиеся в лаборатории, то, к своему глубочайшему изумлению, нахожу их всех. Десять бездыханных членов экипажа, обложенных кусками льда, покоятся на борту флаера, а у меня ступор — разве существо не явилось к стыковке, чтобы выбросить их?

Очевидно, что нет. Мотив открывать прямой выход к барьеру у него был другой, а от тел избавляться не планировал. Это очередная загадка из многих, от которых уже пухнет голова, и суть которой вряд ли пойму. И, переключаясь на тех, кто еще недавно дышал и радовался жизни, я начинаю выдвигать их из ледяных хранилищ по одному, чтобы хотя бы увидеть причину смерти.

Первым мне попадается профессор.

Я долго смотрю на его спокойное лицо. Отмечаю, что он не сильно изменился за время покоя, лишь щеки провалились и челюсть будто выдвинулась вперед. Скорее всего, ткани провисли от положения на спине и обтянули череп. Странно, что очки на нем, к тому же абсолютно целые, ни трещинки; не похоже, чтобы его головой стучали о стены. После визуального осмотра я могу утверждать, что на профессоре Дэе нет ни царапины. Причина смерти сходу мне не понятна. Я тихо прощаюсь со своим руководителем, заталкиваю выездную тележку обратно, закрываю камеру и перехожу к следующей.

У моей соседки по коммуне, медика Ламы, явные признаки обморожения, и я задумываюсь, с какой целью существо совало ее в капсулу живой.

Штурман застрелен, у пилота перелом шейного отдела и маленький пистолет, зажатый в окоченевшем кулаке. Это вызывает очередную массу вопросов. Выглядит настолько наигранным, что я сразу не верю в то, что пилот прикончил своего штурмана. Вся эта картина подтверждает лишь наличие охренительной кучи мозгов у пришельца.

Ну и чего тогда полез без элементарной защиты за пределы флаера?

Я кривлю губы и рычу от злости на придурка, который забрался на чужую территорию и уложил столько людей. Вел бы себя скромнее — может, и сидел бы сейчас живой где-нибудь в клетке в Диазоне, а флаер вернул бы домой живой экипаж. Ну и меня, конечно же.

Со стуком закатываю пилота во льды и запираю его. Тяну на себя следующий лючок. На тележке выезжает старпом Лорен. А вот он, в отличие от предыдущих своих коллег, потрепан знатно, весь в крови. В таком же состоянии и инженер, у него проломлен череп, а лед в его капсуле приобрел ярко-красный оттенок. Я думаю, что поместили его в холод либо еще живого, либо сразу же после убийства, раз с него натекло столько. Возможно, кто-то из них, а может, и оба, принимали гостя в стыковочной камере. Уверена, они такого зверя не ждали, иначе подготовились бы лучше.

По тому, что я видела, никто не смог оказать существу достаточного сопротивления.

Нахожу и командира Фарха с навечно застывшим выражением ужаса на синюшном лице. С черепом у него тоже беда, вдобавок содрана вся спина, на ней вмятины в форме полос; рисунок схож с ребристостью люков. Я отмечаю это и делаю себе пометку в первую очередь сравнить кровь, оставшуюся в жилом отсеке, с материалом очевидно покалеченных мертвых. Попытаюсь хоть примерно воссоздать события на флаере.

Следующим достаю Файфиля, вечно хмурого и неизменно голодного приятеля Тиньяна. Он робототехник вроде, чинил роботов в технике. Умный, в общем. Совсем тощий, ленивый на подъем и уже в возрасте, оттого одинокий, а потому и хмурый. Тиньян говорил, что пытался обустроить его досуг и уложить на какую-то свою знакомую, но дело зацепилось за разбор гением технической стороны процесса и дальше не пошло. И не пойдет, потому что теперь он мало того, что мертв, так еще и обезображен я даже догадываюсь чем.

Открываю еще одну капсулу. И тут вся моя надежда разом умирает.

Я нахожу Тиньяна. Я все еще до дурного верила, что он жив и где-то прячется, что нужно только лучше поискать.

Но нет.

Он мертв, как и весь экипаж. На нем сохранился запах рвоты, а еще он пахнет кислым. На лице кровяные разводы, текло из носа и с уголков губ. Кожа будто обожженная, сухая и вся в язвочках. Глаза закрыты, ногти отслаиваются.

Выглядит жутко. А еще на нем, как и на большинстве членов экипажа, нет следов явного насилия. По опыту могу предположить, что так с ним поработала радиация. Грезет, второй техник, разделил судьбу Тиньяна и Файфиля. Видимо, они втроем залезли туда, куда лезть не следовало, и получили смертельную дозу облучения. И это могли быть либо отсеки с самими двигателями, либо тот модуль, в который свалилась я. Только я от топлива держалась как можно дальше, а они могли проигнорировать защиту, если им деваться было некуда. Радиоактивная синтетика, которая выделяется при сгорании той смеси, убивает без разбору, это мне известно. По этой же причине я и отказалась от дешевых, но более удобных часов, потому что аккумулятор там из той же дряни. И вообще стараюсь держаться как можно дальше от всего, что работает на продуктах, добываемых из шахт. Тиньян об этом повторял, Адиль тоже. А еще приказали рот держать на замке.

Догадываюсь, почему. Это связано с угнетением иммунной системы, а паника в тесном пространстве ни к чему не приведет, как и бунты в полисах — заменить источники энергии нечем, привезти неоткуда, отказаться от благ цивилизации и жить, как дикие твари из пустыни, мы не готовы.

Тиньян всегда знал, что астероид медленно поджаривается, поэтому и хотел добраться до верхов. Ради знаний. Через наемничество не вышло, так он вцепился в машины и механизмы. Побывал в различных домах и слышал немало. Он был одержим барьером, старался летать к нему так часто, как только получалось вписаться в состав летной группы. И вот…

Я сглатываю комок в горле и разглаживаю его брови. На пальцах остаются мелкие рыжие волоски, а на лице — проплешины, будто я стираю черты своего друга. Не знаю, можно ли его трогать, но остановиться не могу и прочесываю слипшиеся от грязи волосы. Наверное, зря я это делаю, потому что они лезут клочьями и липнут к моей потной ладони. И стряхнуть их не могу, и держать нет сил, будто разбираю Тиньяна на части. В конце концов сажусь на пол и реву в голос, держась за его руку, негнущуюся и ледяную, совсем как у мертвого короля.

Если бы я не пробралась на борт, то никогда бы не узнала, куда пропал Тиньян. Никто и ни за что мне б не сказал о смерти близкого друга, тем более Адиль, знающий о нашей с ним необычной для коммуны привязанности. А вот что теперь скажут, когда я знаю об умерщвлении неким существом целых десяти человек, — даже не могу предположить. Я в полной заднице. Не раз и не два закрадывались мысли, а что сделают со мной, невидимкой из презренной коммуны, видевшей и слышавшей непозволительно много для стажера. К тому же собиравшейся расширить свои знания.

Вытерев лицо и похлопав себя по щекам, я аккуратно возвращаю Тиньяна в его капсулу и закрываю там. Прижимаю ладонь к блестящей поверхности, но человеческого присутствия не чувствую, изнутри не доносится знакомое рычание с советом не лапать долбаную собственность порта.

Смеюсь сквозь слезы и не могу разорвать контакт. Так стою еще, потом, устав, сажусь на полукруглый бок капсулы, затем ложусь поверх нее, обняв крепко, как когда-то Тиньяна. Вспоминаю, плачу, и в итоге засыпаю. В какой-то момент руки слабеют, скользят по гладкой поверхности, и я падаю. Даже стону спросонья, не готовая расстаться с милосердным забытьем. Сворачиваюсь там же на полу и опять закрываю глаза, сбегая от настоящего.

Пропади оно все. Выживших можно не искать, весь экипаж в сборе.

* * *

Глаза опухли и с трудом открываются. До сих пор слезятся. Пришлось тратить воду и промывать их. Заодно мочу лицо и прополаскиваю рот; я видела до чертища запасов воды, нужно будет — схожу и наберу еще. Пока привожу себя в порядок, брожу по открытым отсекам. Теперь могу внимательнее рассмотреть тот промежуток между лабораторией и рубкой, а он оказывается двойником кабинета профессора. В шкафах и на полках собраны целые тома записей, которые мой руководитель запрещал трогать и запирал от моих любопытных глаз, только сдерживали меня не замки, а отсутствие времени на изучение. Теперь же у меня его вдоволь, и я пролистываю скрепленные в тома стопки машинного текста, сделанные от руки записи, пометки к ним в виде приписок, вклеенных и вложенных дополнений. В глаза бросаются подчеркивания, перечеркивания, выделения цветом и похожие на шифры формулы; исследования, что ли. Только я впервые вижу такие сочетания и термины. Над чем бы ни работал профессор, меня он в труды не посвящал. Судя по коллекции почерков и по ранним датам, тянется этот проект издалека.

Книги, прошитые дела, папки, тетради и отдельные бумаги в разной степени покрыты пылью. Я тянусь к верхней полке и достаю еще одну потертую папку. Она выцветшего зеленого цвета, а тесемки такие ветхие, что папка просто перевязана резинкой. Она раздутая и рыхлая. Внутри сложены зарисовки от руки. Я их просматриваю: внешний вид отдельных частей человеческого тела с измерениями и столбцами химических элементов с указанием массы и соотношения у каждого органа. И таких описаний не одна папка. После беглого осмотра понимаю, что даже не одна полка.

Мне любопытно не то, зачем пыхтеть над копированием информации, которая есть в любом пособии медика или биолога, а зачем забивать этим флаер. Таинственность в простом — это уже подозрительно.

Я складываю все папки с рисунками, которые добыла, на нижний уровень шкафа, и оставляю дверцу открытой, чтобы потом вернуться к ним. Нахожу календарь, прилепленный на ее внутренней стороне, и после сомнений и почесываний затылка примерно отмечаю, какой сегодня день. Потом бездумно перебираю корешки пособий по анатомии, инженерии, геодезии, истории, электротехнике. Среди научных трудов затесалась даже художественная фантастика, режущая глаз броскими заглавиями. И таких трактатов здесь тьма. На вид скучные до смерти. Я не хочу читать это и, надеюсь, не буду; приземлюсь раньше, чем дойдут руки.

Правда, инструкцию по управлению и эксплуатации космического корабля тяну на себя и чуть ли не роняю на ноги. Она огромная, толстая и тяжелая. Тащу на пузе к соседнему отсеку и оставляю у входа: чувствую, станет моим главным развлечением. Пока не освою хотя бы основы функционирования флаера, помощи мне не видать. Надежда на то, что в туманном барьере посланные следом спасатели столкнутся со мной, очень шаткая. А как подать сигнал, я не знаю. Если за недели, которые прошли с момента аварии, никто не прибыл, значит, местоположение пропавшего флаера неизвестно.

Неутешительная мысль.

Уронив справочник на пол, я плетусь обратно.

Вообще-то я оттягиваю время возвращения в лабораторию. Я хочу сунуть жидкость из фляги в анализатор, но перед этим выяснить, кому принадлежит кровь в жилом отсеке. А для этого нужно собрать образцы с мертвых людей. Наверняка их данные есть в базе, только, подозреваю, больше времени потрачу на поиск, чем на забор материала. Поэтому беру себя в руки, а в руки — пробирки и шприцы, после чего возвращаюсь к капсулам.

Как я и думала — сравнение показало, что из жилого отсека смерть забрала командира Фарха. Именно его пришлый ублюдок размазал по крышке люка. Значит, в стыковочном узле пострадал старпом или инженер. Или оба.

Так и записываю в блокнотик, с пометкой «предположительно».

Проверяю кровь профессора Дэя. Он, конечно, умер не вчера-сегодня, но пролежал в холодильнике, поэтому можно считать, что условия хранения соблюдены. А вот его результат вгоняет меня в ступор: в нем обнаруживается хлорид калия. Эта инъекция смертельна, мне ли не знать.

Я смотрю на застывшее лицо руководителя, а в голове не укладывается образ существа, в лапах которого прячется крохотный шприц, и которое ищет вену у человека, чтобы ввести туда жидкость. Профессор перед этим должен был поработать кулаком.

Сам? Существо его попросило, и он любезно согласился?

Ищу следы укола и нахожу их на сгибе сморщенного локтя. Очень аккуратный прокол, без синяков и любых следов насильственного ввода. Я б скорее сказала, что профессор умертвил себя самостоятельно.

Трясу головой и закатываю тележку обратно в капсулу. На лице — неверие, в голове — бардак. Могу допустить, что старик был свидетелем расправ с остальными членами экипажа и решил избежать встречи с существом. Только вот склонности к дурнине я за Дэем Камалем не замечала.

Плохо же я знаю людей, с которыми работаю, оказывается.

Наконец, я обращаюсь к фляге, в которой заключено настоящее сокровище — то, на чем функционирует организм пришельца. Я долго ждала этого момента. С емкостью обращаюсь предельно бережно. Ввожу в хроматограф густую жидкость, которую еще раз нюхаю и ощущаю тот же запах, тревожащий все рецепторы и вызывающий странный эмоциональный подъем. Проанализировав свои ощущения, на этот раз могу точно сказать, что он не неприятен.

Успокаиваю себя, что так реагирую на близкое открытие, а в самом запахе нет никаких феромонов, и запускаю процесс распознавания. Прилипаю к выведенным на экран колонкам и кривым, скольжу глазами по этапам разделения и измерения компонентов. Когда хроматограф заканчивает свои вычисления и сигнализирует о готовности, я все еще пялюсь на аппарат в попытке понять, чему я была свидетелем и что же вижу в результате.

По виду жидкость схожа с ликвором. Но не совсем. Она состоит из сложного набора элементов, и я видела такое раньше, только эта очень утяжелена. И усложнена.

Я хмурюсь, потому что ответа так и не получаю. Мысленно ищу, что же мне может помочь в идентификации. После некоторых раздумий тащу закрытую мензурку, куда слила запас образца, к другому анализатору, габаритному аппарату, который способен исследовать одиночные клетки в потоке. Я тщательно слежу за тем, чтобы ничего не напутать и не испортить анализ. Машина гудит, экран вспыхивает, а я волнуюсь и не знаю, куда себя деть.

По спине бегут мурашки. Я боюсь того, что покажется на экране, и дико желаю это увидеть. Дрожу и подпрыгиваю в нетерпении. Анализ этим не ускоряю, зато занимаю тянущееся время, пустота которого вытягивает то, о чем думать не могу. Ни о том, насколько одинока станет моя жизнь в Рояле теперь, ни о существе, предсмертная трель которого очень уж походила на попытку коммуникации.

Оно убило и было убито в отместку. Все правильно. Я теперь в безопасности. Одна среди горы трупов.

Отвожу глаза от выставленных в ряд гробов и думаю о том, что ту камеру нужно закрыть и не трепать нервы их видом. Сделать я ничего не могу, разве что опять начать рыдать, и, чувствую, уже начинает перехватывать горло.

Но тут вовремя звучит сигнал окончания моих мучений. Он предотвращает новый виток истерики. Я отвлекаюсь, вспоминаю, что вообще тут делаю. Подхожу к громоздкому аппарату и перед тем, как получить результат, зажмуриваюсь и считаю секунды. Потом выдыхаю напряжение, открываю глаза и смотрю.

Цитометр сработал намного лучше хроматографа, только вот итог ставит меня в окончательный тупик. После того, как машина зарегистрировала параметры клетки, одной из множества в образце, она опознала ее как стволовую. Функции у нее однозначны: обновление и регенерация. Пока я соображаю, что же это означает, принтер выплевывает мне распечатку, которую я автоматически подхватываю прежде, чем она падает на пол.

Выходит, в существе течет что-то странное. Не кровь, не ликвор, а основа формирования всего этого. Универсальный материал, который может стать всем.

Это невозможно. По всем известным мне порядкам каждая ткань в теле служит определенной функции, и циркулирующая по телу жидкость не исключение. Она должна транспортировать вещества и питать остальные ткани. Хотя… я сужу по человеку. А то существо — не он.

Стою с бумажками в руках и пялюсь на них, не зная, что с этим делать. Может, стоит дополнить ими гору писанины в библиотеке флаера, там хранятся не менее странные творения. Тем более, практической пользы мне от них уже никакой, потому что нет самого объекта, который можно изучить. А оставшиеся капли его ликвора подойдут разве что для фиксации, что такое чудо было, и детального описания.

Думаю, письменный отчет я могу сделать и позднее.

Анализаторы переходят в режим ожидания, и я их отключаю. В наступившей тишине возвращаюсь к страшной инструкции. Сажусь на пол, двигаю ее к себе и стараюсь не расстраиваться раньше времени из-за того, что мои мозги такое не потянут. Говорю себе, что с передатчиками и приемниками справится любой фуфел, от системы связи в Диазоне они отличаются только расстоянием передачи сигнала. Однако быстрое пролистывание страниц гасит мой настрой. Естественно, я не хочу это читать, однако упрямо начинаю с первой страницы, с терминов и обозначений. Тщательно все изучаю, переворачиваю страницу и понимаю, что напрочь забыла все, что было написано на предыдущей.

Разбор будет долгим и мучительным.

Мне хочется погреть руки о горячую кружку. Никогда бы не подумала, что буду скучать по жаре. И уж тем более захочу пить чай; такой, чтобы пар от него ошпаривал лицо. Но так как чая нет, а пищеблок с плитами и чайниками я не нашла, то кутаюсь в теплый свитер Тиньяна, достающий мне до колен. Попутно решаю, что наглядный пример может ускорить обучение, а может, сразу выйдет направить сигнал о помощи куда нужно, поэтому поднимаю инструкцию, открываю перегородку в соседнюю рубку управления и ступаю в проем.