Вы читаете книгу «Бросающий камушки» онлайн

Глава 1. Берег

Песок был холодным, — и это было первым, что я почувствовал, раньше, чем увидел море, раньше, чем услышал его, — холод мелкого, плотного, ночного ещё песка под босыми ступнями, тот особенный предрассветный холод, который не жжёт, а скорее напоминает, что ты есть, что у тебя есть кожа и что кожа — это граница, за которой начинается всё остальное.

Я остановился. Море было ещё почти невидимым; я угадывал его по звуку — ровному, низкому, не то чтобы громкому, но заполняющему собой всё пространство, какое только может вместить ухо, и ещё немного сверх того. Потом глаза привыкли, и я различил линию, где темнота воды переходила в темноту неба, — впрочем, «переходила» — неверное слово, потому что перехода не было; была еле заметная разница плотности, как будто небо — это то, что остаётся от моря, когда из него вынимают тяжесть.

Светало не оттуда, откуда я ждал. Я почему-то был уверен, что свет придёт со стороны воды, поднимется из-за горизонта, как это рисуют на открытках, — но первым посветлело небо надо мной, высоко и чуть позади, так что я не заметил этого, пока не увидел, что песок под ногами уже не чёрный, а серый. Свет пришёл не ко мне; я обнаружил себя уже внутри него. Не озарение — а обнаружение: не свет вспыхнул, а глаза открылись, и оказалось, что он был всегда.

Я сел.

Так садятся, когда некуда больше идти, — или когда уже пришёл. Я садился так однажды, давно, на другом берегу, на камнях Уранополиса, с рюкзаком, в одежде, купленной накануне на рынке, потому что своей у меня не было, — вернее, была, но я оставил её там, откуда пришёл, и возвращаться за ней не собирался. Тогда песок тоже был холодным, и тоже было рано, и тоже не хотелось объяснять — зачем.

Песок принял меня — принял, как принимает не то, что ждёт, а то, что не умеет не принимать: без усилия, без уступки, просто подавшись, просто сделавшись мягким в том месте, где я решил сесть, хотя я и не выбирал места, — сел там, где остановились ноги. Подо мной было чуть влажно и холодно; сырость проступала снизу, и колени, подтянутые к груди, зябли, и это было неприятно — самую малость, — как неприятен первый глоток холодной воды натощак, который сначала тревожит горло, а потом оказывается тем единственным, чего горло и хотело.

Море было передо мной.

Я смотрел на него и пока ещё не думал ни о чём, — вернее, думал, но так, как думает человек, только что проснувшийся: мысли проходили, не задевая, не требуя, чтобы я за ними следовал, и было в этом что-то похожее на дыхание, — не моё дыхание, а чьё-то более ровное и более глубокое, чем моё, — дыхание, которое существовало до меня и будет существовать после, и которое я сейчас просто слышал, просто не мешал ему, просто сидел рядом.

Рядом. Слово, которое я разучился произносить за пятнадцать лет. Там, откуда я пришёл, не сидели рядом. Стояли — перед иконой, перед аналоем, перед Богом. Всегда — перед. Никогда — рядом. Рядом я сидел только однажды, давно, на балконе, и кто-то читал книгу, и ветер перевернул страницу, и рука легла на неё, удерживая, — и этот жест я помнил яснее, чем любую молитву.

Много лет я учился стоять перед Богом — и разучился сидеть рядом с человеком. Это было бы смешно, если бы не было так точно устроено: монастырь учит вертикали — подъёму, восхождению, лестнице Иакова, ступеням, каждая из которых уже и холоднее предыдущей, — и ты поднимаешься, и воздух делается реже, и в какой-то момент обнаруживаешь, что на той высоте, которой ты достиг, уже не с кем разделить хлеб, — не потому что хлеба нет, а потому что рука, протягивающая хлеб, давно забыла, как это — протянуть не вверх, а в сторону, туда, где кто-то сидит рядом и тоже голоден.

Когда-то я думал, что созерцание — это усилие. Что нужно сесть определённым образом, закрыть глаза, направить внимание, удержать его, вернуть, если оно уйдёт, и снова удержать, и снова вернуть, — и что Бог находится в конце этого усилия, как приз, как вершина, как свет, который откроется тому, кто достаточно долго и достаточно правильно старался. Я думал так долгие годы — в келье, на камне, на краю обрыва над Эгейским морем, в монастыре, который висел над пропастью и не падал, и я считал, что не падать — это и есть вера. Я старался. Я направлял и удерживал и возвращал, и строил из своего внимания лестницу, ступень за ступенью, полагая, что каждая ступень приближает меня к чему-то, что расположено выше.

Но сейчас я сидел на песке, и ничего из этого не делал, и ничего из этого не собирался делать, — и мне было так хорошо, как не было, кажется, никогда за все годы, когда я старался.

Это непросто объяснить, — может быть, потому что объяснять тут нечего, а объяснение портит то, что само по себе прозрачно. Мне было хорошо не потому, что я чего-то достиг, и не потому, что я от чего-то отказался; мне было хорошо потому, что я сидел, и песок был холодным, и море было передо мной, и рассвет наступал не оттуда, откуда я ждал, а откуда-то сверху, сам по себе, не спрашивая ни у кого разрешения.

Первый луч тронул воду далеко от берега — настолько далеко, что я не был уверен, вижу ли я действительно свет на воде или только хочу его увидеть. Потом он стал определённее — узкая, подрагивающая полоса, не золотая, как пишут в книгах, а скорее белёсая, молочная, похожая на след, который оставляет палец на запотевшем стекле. И она расширялась — медленно, медленно, — и чем шире она становилась, тем яснее я видел, что свет не ложится на воду, а выходит из неё, как будто вода всю ночь хранила его в себе и теперь отдаёт, — не мне, не берегу, не небу, а просто отдаёт, потому что таково свойство воды — отдавать то, что в ней есть, когда приходит время.

Я поднял камушек. Он лежал рядом с моей рукой, гладкий, плоский, серый — из тех, что хорошо летят, если бросить правильно: не вверх, а почти параллельно воде, с лёгким вращением, чтобы камень не вошёл в воду, а коснулся её и оттолкнулся, и снова коснулся, и снова. Я не бросил его. Я держал его в руке и чувствовал его вес — лёгкий, но определённый, — и гладкость его поверхности, и то, как хорошо он лежит в ладони, как будто ладонь создана для того, чтобы держать камни, — или камень создан для того, чтобы лежать в ладони, — и я подумал, что между этими двумя возможностями, может быть, нет разницы, и что сама эта мысль о разнице — привычка ума, который хочет знать, что для чего, кто причина, а кто следствие, кто первый, а кто второй.

Камень лежал в руке. Море шумело. Светало. И тогда я подумал — или не подумал, а просто заметил, как замечают, что дождь уже кончился, хотя не заметили, когда он начался, — я заметил, что камень ничего от меня не хочет. Он не ждёт, чтобы я его бросил, не ждёт, чтобы я его понял, не ждёт даже, чтобы я его держал; он лежит в ладони с тем абсолютным безразличием, которое, если смотреть на него достаточно долго, оказывается не безразличием, а самой чистой формой согласия — согласия быть тем, чем он уже является, в том месте, в котором он уже находится, без усилия, без заслуги, без причины. И мне пришло в голову, что за все это время в монастыре я ни разу не достигал того, чем этот камень обладает от рождения.

Дома, в Перее, в квартире с балконом, из которого видно этот же залив, сейчас тихо. Она ещё не вернулась от сестры.

И если бы кто-нибудь спросил меня в эту минуту — зачем ты здесь? — я бы не нашёлся, что ответить, и это было бы самым точным из всех возможных ответов.

Есть люди, которые уходят из дома, чтобы искать Бога, — и есть люди, которые возвращаются домой, потому что перестали Его искать и именно поэтому, может быть впервые, — нашли. Я не знаю, к каким из них принадлежу. Я знаю только, что все эти годы я кроил себе парус по лекалам, которые мне дали, — а ветер всё это время дул не в парус, а мимо, и я не замечал этого, потому что был занят кройкой. И вот я сижу без паруса, на песке, и ветер наконец касается меня — не парусины, не ткани, не того, что я сшил и назвал верой, — а меня самого, кожи, лица, той границы, за которой начинается всё остальное, — и мне нечем возразить этому ветру, потому что возражать можно мысли, а ветру можно только подставить лицо.

Глава 2. Камень

Камень, который я поднял, был гладким, — но не той гладкостью, что бывает у вещей, сделанных руками, у отшлифованного стекла или полированного дерева, — а другой, более сокровенной, которую я назвал бы гладкостью согласия, если бы эти слова не звучали так странно применительно к камню. Он был гладким, потому что не сопротивлялся. Вода обтачивала его — год, десять лет, тысячу — и он не сопротивлялся, не потому что решил не сопротивляться, а потому что камню нечем сопротивляться воде; у него нет органа сопротивления; он просто лежит, а вода делает с ним то, что делает вода, — и в результате этого многолетнего делания камень становится таким вот: гладким, плоским, тёплым в ладони, совершенным.

Я перевернул его. С другой стороны он был чуть шероховатым, чуть более тёмным, и в маленькой впадине — с ноготь мизинца — застыла капля воды, как будто море не хотело совсем отпускать его и оставило за собой место, крошечный залив в теле камня. Кто выбрал эту форму? Камень не выбирал. Вода не выбирала. Но форма — вот она, в моей руке, и она единственна, и она совершенна в своей единственности, — ни один другой камень на этом берегу не имеет такой же впадины, такого же изгиба, такого же соотношения гладкости и шероховатости. Камень стал собой не потому, что выбрал, а потому что лежал там, где лежал, и вода текла так, как текла, и время длилось столько, сколько длилось. Весь он — результат того, что с ним происходило. И при этом весь он — неповторим.

Как и я. Как и все мы. Но это я понял не здесь, а в библиотеке Симонопетра, за каталогом рукописей, в два часа ночи, когда братия спала и только дежурный свет горел над моим столом, — понял не из книги, а из того, как свет лежал на странице: ровно, безусловно, не спрашивая, достойна ли страница света.

Я положил камень на колено и стал смотреть на волну, ближнюю, ту, что набегала на берег в десяти шагах от меня. Она подходила — ровная, невысокая, серо-зелёная — и в последний момент заворачивалась, закручивалась, как будто хотела заглянуть под саму себя, как будто хотела увидеть, что там, внизу, на песке, — и падала, и разливалась, и отступала, оставляя после себя полосу мокрого, тёмного, блестящего песка, который несколько секунд лежал неподвижно, а потом начинал тускнеть, подсыхать, бледнеть — и исчезал, сливаясь с остальным берегом, так что через минуту уже нельзя было сказать, где именно она дотянулась.

Хотела ли она заглянуть? Я поймал это слово — «хотела» — и задержал его, как задерживают в руке монету, разглядывая, настоящая ли. Мы говорим: волна хотела, ветер решил, камень не сопротивлялся — и за каждым из этих слов стоит допущение, настолько глубоко вросшее в язык, что мы перестали его замечать: допущение о воле. О том, что всякое движение — результат чьего-то выбора. Камень мог сопротивляться, но не стал. Волна могла не набегать, но захотела. За каждым событием — кто-то решающий.

Но ведь это неправда. Волна не выбирает набегать. Она набегает потому, что ветер гонит воду, а ветер дует потому, что воздух движется из области высокого давления в область низкого, а давление различается потому, что солнце неравномерно нагревает поверхность земли, — и каждое «потому что» ведёт к предыдущему «потому что», и нигде в этой цепи нет момента, где кто-то встал, огляделся, взвесил варианты и решил: пусть будет так, а не иначе.

И мне пришло в голову — не впервые, но, может быть, впервые так отчётливо, здесь, на берегу, глядя на эту волну, которая не знала, что она волна, — что с нами дело обстоит точно так же. Что допущение о воле, которое мы безотчётно прилагаем к себе, к своим решениям, к своей жизни, — столь же привычное и столь же ложное, как слово «хотела» применительно к волне.

Мы говорим: я выбрал.

Но что это значит?

Вчера — или это было позавчера, или неделю назад, я не помню точно, и это неважно, — я стоял на кухне и выбирал, пить ли мне чай или кофе. Это казалось свободным выбором. Два варианта, оба доступны, ничто не мешает, ничто не принуждает. Я выбрал кофе. И казалось, что я мог выбрать чай.

Но если быть честным — а утро располагало к честности, — если быть по-настоящему честным, то я выбрал кофе потому, что хотел кофе. А хотел кофе потому, что... почему? Потому что не выспался? Потому что привык? Потому что вкус кофе связан для меня с чем-то, что я ощущаю как бодрость, как пробуждение, как начало? Всё это — причины. И ни одну из них я не выбирал.

Я не выбирал недосыпать. Я не выбирал привычку. Я не выбирал ассоциацию вкуса с бодростью — она сложилась сама, за годы, из тысяч утр, из которых ни одно не было результатом моего решения быть именно таким человеком, который любит кофе по утрам.

Можно возразить: но ведь это мелочь, кофе или чай. А вот серьёзные решения — уехать или остаться, простить или не простить, верить или не верить — вот где настоящий выбор, вот где свобода.

Но и это — при ближайшем рассмотрении, при том самом внимании, которому учит берег, — и это оказывается устроенным точно так же. Я решил уехать потому, что думал, что в миру мне тесно.

Я решил уйти в монастырь потому, что думал тогда, что чувствую призвание. Но чувство призвания — я его не выбирал; оно пришло ко мне в храме Святого Димитрия, в Салониках, в двадцать лет, как приходит удар — внезапно, без предупреждения, без моего согласия. И я принял его за голос Бога. Может быть, это и был голос Бога. Но я не выбирал его услышать.

Но чувство тесноты — я его не выбирал; оно пришло ко мне из того, кем я уже был к моменту, когда оно явилось, из моего нрава, из моих предпочтений, из моего прошлого. Кто-то решает простить потому, что боль обиды стала тяжелее, чем удовольствие от правоты; но соотношение этих тяжестей — его никто не назначает, оно складывается из чего-то, что было до того, как человек начиает выбирать.

Тут было важно не отвести взгляд. Было бы легко — и я это знал, потому что делал это много раз, — было бы легко сказать: ну да, конечно, наши решения имеют причины, но за причинами стоит что-то ещё, что-то глубже, что-то, что выбирает между причинами, что решает, какой причине подчиниться, а какую отвергнуть. Некий внутренний судья, не зависимый от свидетелей.

Но если спросить этого судью — на каком основании ты выносишь приговор? — он укажет на свои предпочтения, на свои ценности, на свои представления о справедливости. А откуда взялись эти предпочтения? Из его опыта, из его воспитания, из того, что с ним произошло, из того, кем он был до того, как стал судьёй. И если проследить эту цепь до конца — а я следил, год за годом, книга за книгой, бессонная ночь за бессонной ночью, — то она уходит в такую глубину, где уже нет никакого «я», которое что-то решало.

Есть мысль — я впервые встретил её у Эдвардса, но потом обнаружил повсюду, куда ни обращал взгляд, — мысль простая и неопровержимая, как этот камень в моей руке: если мой выбор определяется моим характером, то я отвечаю за свой выбор лишь в той мере, в какой отвечаю за свой характер. Если мой характер сегодня, назовём его просто «то, какой я есть сейчас», — если этот характер сложился из моих вчерашних решений, то за него я отвечаю лишь в той мере, в какой вчерашние решения были свободны. Но вчерашние решения определялись позавчерашним характером. А позавчерашний — ещё более ранними решениями. И так далее, звено за звеном, год за годом, — пока цепь не приведёт туда, куда она неизбежно приводит: к началу, к рождению, к тому первому мгновению, когда ребёнок ещё не принял ни одного решения, ещё не обладает никаким сформированным характером, а обладает лишь тем, что ему дано, — темпераментом, задатками, устройством нервной системы, первым криком, первым вдохом.

И за это — за этот темперамент, эти задатки, этот первый вдох — ребёнок, очевидно, не отвечает.

Цепь оборвалась. Вернее — не оборвалась, а обнаружила свой исток, и исток этот лежит не во мне. Весь мой характер, все мои решения, все мои «свободные выборы» восходят к тому, чего я не выбирал: к тому, каким я был рождён. А то, каким я был рождён, определено тем, что было до моего рождения, — генами, обстоятельствами, историей рода, — и ничто из этого я не контролировал, потому что меня ещё не было.

Камень в моей руке не выбирал свою форму. Но форма у него есть. И она прекрасна.

Я сидел и смотрел на волну — новую, следующую, — и вспомнил, как когда-то, в прежние годы, на этом самом витке мысли обычно начиналась паника. Потому что если нет свободного выбора — то нет ответственности, и нет заслуги, и нет вины, и всё, на чём стояла моя вера, моя мораль, моё представление о себе как о ком-то, кто может и должен стараться, — всё это рассыпалось, как рассыпается подсохший песок, если по нему провести пальцем.

Но сейчас — на берегу, в утреннем свете, с камнем на колене, — сейчас паники не было. Была, как ни странно, тишина. Была та самая тишина, которая наступает, когда перестаёшь бороться — не потому что сдался, а потому что обнаружил, что бороться не с кем.

Когда-то мне говорили — и я верил, я так хотел верить, — что человек создан свободным, что в этом его достоинство, его образ Божий, его отличие от камня, от волны, от всего, что движется по необходимости. Что Бог дал нам способность выбирать — между добром и злом, между Ним и не-Ним, — и что в этой способности заключено наше величие и наша трагедия. Я принимал это; это казалось красивым; это казалось правильным.

Но потом — медленно, очень медленно, как вода обтачивает камень, — стали приходить вопросы. Если Бог свободен — выбирает ли Он между добром и злом? Колеблется ли Он? Взвешивает ли варианты? Нет; всякий, кто знает хоть что-нибудь о Боге, ответит: нет. Бог не колеблется. Он непосредственно видит благо и желает его. Это и есть совершенная свобода — свобода от колебания, а не свобода колебаться.

Но тогда — и это было как удар, как камень, попавший не в воду, а в стекло, — тогда наша способность колебаться между добром и злом — это не образ Божий. Это его отсутствие. Зеркало, в котором лицо Бога не отражается, а искажается. И строить на этом искажении всю антропологию — всё понимание того, кто мы есть и как спасаемся, — это значит строить на песке, но не на том хорошем, плотном, мокром песке, на котором я сидел, а на рыхлом, сухом, который осыпается при первом прикосновении.

И тут мысль сделала ещё один поворот — неожиданный, точно волна, которая, откатываясь, вдруг подхватывает ракушку и выносит не в море, а, напротив, выше на берег.

Может быть — только может быть, — сама идея свободной воли и есть тот плод, который был сорван в саду. Не какое-то давнее непослушание, не нарушение запрета, не отдельный поступок — а нечто более тонкое, более проникающее, более разрушительное: убеждённость, что я — отдельный. Что я — автономен. Что между мной и тем ветром, который несёт всё сущее, есть зазор, и в этом зазоре помещаюсь я, мой выбор, моя воля, мой суверенитет.

Змей не солгал о смерти. Он солгал о свободе. Он сказал: «будете как боги, знающие добро и зло», — и в этом «знающие» скрывался обман, потому что знать добро и зло — значит стоять между ними и выбирать, а Бог не стоит между добром и злом, Бог есть истина, за пределами добра и зла. Змей пообещал свободу различения — и вручил тяжесть разделённости. Не дар, а подмену. Что, если плод — это не то, что обычно рисуют, не яблоко, не гранат, не инжир? Что, если плод — это зеркало? Первое зеркало. До него человек не видел себя отдельно — он был частью сада, как ветвь есть часть дерева и не знает об этом, потому что знать — значит уже отделиться. А змей сказал: посмотри, — и человек посмотрел, и увидел себя, и в то мгновение, когда он увидел себя, — он перестал быть собой, потому что тот, кто смотрит, уже не тот, на кого он смотрит. Возникло два: смотрящий и отражение. И зазор между ними — тот самый зазор, который мы называем свободой воли, — это не пространство выбора, а трещина в бытии, перелом, место, где целое раскололось на «я» и «всё остальное». Грехопадение — не поступок. Грехопадение — это первый взгляд в зеркало.

Песок под коленями стал тёплым — я не заметил, когда именно солнце добралось до моего места, — и тепло это вошло в мысль, как входит свет в ткань: не нарушая, а проявляя.

Вот ведь что получается: если иллюзия свободной воли — это и есть повреждение, то повреждение состоит не в том, что мы выбираем неправильно. Оно состоит в том, что мы полагаем себя выбирающими. Что мы верим в зазор между собой и ветром. Парус, который вообразил бы себя свободным от ветра, — не обрёл бы свободу; он обрёл бы неподвижность. Он стоял бы в безветрии собственной гордыни и недоумевал, почему не движется, и винил бы себя за неподвижность, и натягивался бы изо всех сил, пытаясь двигаться сам, без ветра, — и рвался бы от этого натяжения.

Я узнал это натяжение. Я жил в нём годами.

Потому что именно это и происходило, когда мне говорили: старайся. Молись усерднее.

Геронда Паисий говорил: «Ещё усерднее, Нектарий». Так меня звали там — Нектарий, — и мне нравилось это имя, потому что в нём был нектар, сладость, обещание. Я не знал тогда, что сладость обещания может стать горше полыни, если обещание требует от тебя того, чего ты дать не можешь.

Кайся глубже. Выбирай правильно. Каждое из этих слов предполагало, что во мне есть тот, кто может стараться независимо от того, что им движет. Тот, кто свободен в зазоре, — и, значит, виноват в зазоре. И я старался, и натягивался, и рвался — как парус, забывший про ветер.

А ведь вопрос, осознал я с какой-то нечаянной ясностью, вопрос не в том, свободен ли ты. Вопрос в том — чем определены твои движения. Кем ты движим. Парус движется — но движим ветром. Камень обретает форму — но обретает её от воды. Ни парус, ни камень не автономны, и в этом их совершенство: они не вмешиваются в то, что с ними делает сила, которая больше их. Свобода паруса — не в том, чтобы выбирать направление, а в том, чтобы быть так устроенным, что ветер может его нести.

Но с нами — и в этом месте мысль стала осторожнее, как становится осторожнее шаг, когда тропа сужается, — с нами дело обстоит сложнее, потому что в нас есть нечто, чего нет у камня и нет у паруса. Не свобода выбора — нет, — а нечто другое: голос, который говорит «я сам». Ложное эго, если воспользоваться словом, которого я обычно сторонюсь, потому что слишком многие употребляют его, не зная, что оно означает. Но здесь оно точно: ложное я. Не грех, не проступок, не ошибка — а искривление восприятия, призма, которая преломляет ветер так, что парус думает: это я иду.

И когда парус думает «это я иду» — он начинает искать не ветер, а себя. Он спрашивает: достаточно ли я стараюсь? Правильно ли я выбрал? Достоин ли я движения? И все эти вопросы уводят его от единственного, что имеет значение: дует ли ветер? А ветер дует всегда. Дух дышит, где хочет. Вопрос не в ветре — вопрос в парусе, который забыл, что он парус.

Тут было бы легко впасть в проповедь — я почувствовал эту опасность, как чувствуешь край обрыва ногой, ещё не глядя вниз, — и вернулся к камню. К тёплому камню на колене.

Мне не нужно было вспоминать богословские термины; я давно забыл большую часть из них, и те, что помнил, утратили свою власть, — как теряют власть заклинания, когда обнаруживаешь, что они ничего не заклинают. Но суть осталась, и суть была проста: мне много лет говорили, что моя свобода — это дар, и что я должен правильно ею воспользоваться, и что если я воспользуюсь ею неправильно, то виноват буду я, потому что мог иначе.

Мог ли? Мог ли я в двадцать лет, стоя в храме Святого Димитрия, с тем сердцем, которое у меня было, с тем голодом, который я принимал за призвание, — мог ли я не услышать то, что услышал? Мог ли я в тридцать, после десяти лет на Горе, с теми руками, которые разучились касаться чего-либо, кроме чёток и переплётов, — мог ли я уйти раньше? Мог ли я в сорок, когда трещина стала такой широкой, что в неё входил свет, — мог ли я не заметить света? И если на каждый из этих вопросов честный ответ — нет, не мог, потому что был именно тем, кем был, в том месте, где был, с тем, что имел, — то кого я судил все эти годы? За что выносил приговор? Кому назначал наказание?

Волна набежала и откатилась. Я проследил за ней взглядом, как она уходила обратно в море, втягиваясь в следующую волну, растворяясь в ней, — и ощутил, что вот это «мог ли» — самый честный вопрос, на который у меня ушло столько лет, чтобы ответить. Долгое время я считал, что мог. Что мог молиться лучше, поститься строже, каяться глубже, стараться усерднее. Что если у меня не получается — значит, я недостаточно стараюсь. И каждая неудача была виной, и каждая вина требовала ещё большего старания, и ещё большее старание приносило ещё большую неудачу, — круг, из которого нет выхода, потому что сам выход должен быть совершён тем же усилием, которое и создаёт круг.

Это было как стоять в воде и пытаться вытащить себя за волосы. Как судить себя за то, что не можешь прыгнуть выше головы, и карать себя за это неспособностью прыгнуть ещё выше.

Камень не виноват в своей форме.

Я повторил это про себя — медленно, как повторяют слова на чужом языке, пробуя их на вкус, проверяя, не обманывают ли: камень не виноват в своей форме. Как не виновата рука, которая легла на страницу и не остановила того, кто уходил. Волна не виновата в том, что набежала. Ребёнок не виноват в своём темпераменте. И я — я, сидящий здесь, с этой историей, с этими ошибками, с характером, который сложился из того, что со мной происходило, а то, что со мной происходило, определялось тем, каким я был, а то, каким я был, определялось тем, что происходило ещё раньше, — и так до самого начала, до того первого крика, которого я не помню, — я не виноват.

Не виноват — не значит «не ответствен». Не виноват — значит: не мог иначе. Вот именно так, именно в этом месте, именно с этим набором того, что было дано и что произошло, — я не мог иначе. И освобождение, которое приходит от этой мысли, — не разрешение делать что угодно, а нечто совсем другое, почти противоположное: тишина. Прекращение суда. Не оправдание — а отмена самого процесса.

Впрочем — нет. Не только отмена процесса. Что-то ещё. Что-то, до чего я раньше не добирался, а теперь, с камнем на колене и ветром на затылке, — добрался. Если вина — не в неправильном выборе, а в самой убеждённости, что ты выбираешь автономно, — то и исцеление не в том, чтобы выбирать правильнее. Исцеление — в том, чтобы перестать считать себя источником движения. Позволить ветру быть ветром. Не «я решил простить», а — прощение пришло. Не «я решил верить», а — вера случилась, как случается рассвет, которого никто не заказывал.

Мне стало тепло. Солнце поднялось выше, — я не заметил когда, потому что думал, — и теперь грело спину, и песок вокруг меня подсыхал, и камень на колене нагрелся, как будто в нём проснулось что-то, что спало всю ночь.

Я подбросил его на ладони — легонько, чтобы почувствовать вес, — и ощутил, что если нет свободного выбора, то, может быть, есть что-то другое. Что-то, что не хуже свободы, а неизмеримо лучше. Потому что свобода, о которой мне рассказывали, — свобода колебаться, свобода ошибаться, свобода выбирать не то, — она, если честно, никогда не казалась мне подарком. Она казалась ношей. Грузом, который положили мне на плечи и сказали: неси, и если уронишь — виноват ты.

А то, что я чувствовал сейчас, было похоже — нет, не на отсутствие груза, а на то, как если бы кто-то вдруг показал, что груз никогда не был на моих плечах. Что он стоял на земле рядом со мной, а я все эти годы только думал, что несу его. И мышцы болели, и спина сгибалась, и пот тёк — но груза на мне не было. Я сгибался под тяжестью мысли о грузе.

Под тяжестью иллюзии, что я — отдельный двигатель. Что между ветром и парусом есть ещё кто-то, кто должен разрешить ветру дуть.

Камень лёг обратно на колено. Тёплый, гладкий, ни в чём не виноватый.

Я посмотрел на море — оно преобразилось за то время, что я думал: стало светлее, бирюзовее, словно день, набирая силу, снимал с воды слой за слоем ночную тяжесть, — и мне открылось, что свобода, может быть, — это не когда ты выбираешь, а когда тебе больше не нужно выбирать. Когда ветер дует и парус идёт, и нет зазора между ветром и парусом, нет щели, в которую должно втиснуться твоё решение. Когда ты — не тот, кто решает идти, а тот, кого несёт. И несёт — туда, куда ты не догадался бы идти сам, и форма, которую ветер создаёт из тебя, совершеннее любой формы, которую ты мог бы себе вообразить, — как камень совершеннее любого замысла о камне, потому что вода не воображает, вода — делает.

Камень не свободен в том смысле, в каком говорили мне. Но он — совершенен. Волна не выбирает набегать. Но она — прекрасна. И утро не решало наступить. Но оно наступило, и я сидел в нём, и свет грел мне спину, и песок подсыхал, и мне было хорошо — тем хорошо, которое приходит не от правильного выбора, а от прекращения выбора. От того, что ты наконец сел на берег и перестал бежать к горизонту, который не становится ближе, сколько ни беги. От того, что ветер коснулся тебя и ты не спросил: мой ли это ветер? Верно ли я дую? Достаточно ли я парус?

Ты просто позволил нести.

Я взял камень и бросил его.

Он полетел низко, почти касаясь воды, и ударился о поверхность, и подпрыгнул, и ударился снова, и снова — три, четыре, пять раз, — маленькие всплески, один за другим, всё тише, всё ближе друг к другу, — а потом вошёл в воду, без звука, без усилия, как входит слово в тишину, которая давно его ждала.

И я вспомнил — ту впадину. Тот крошечный залив в его теле, где застыла капля воды, — море, которое не хотело совсем его отпускать. Теперь оно его не отпустило. Теперь камень вернулся — не к воде, а в воду, и впадина заполнилась, и капля перестала быть каплей, и камень перестал быть камнем, отдельным, одиноким, ни в чём не виноватым камнем, — и стал тем, чем был до берега: частью дна, частью течения, частью того, что не имеет формы и потому содержит в себе все формы. И мне стало ясно, с той ясностью, которая не нуждается в доказательствах, потому что она сама и есть доказательство, — что вода приняла его без суда, без условий, без вопроса «мог ли ты иначе», — так же, как утро принимает свет, так же, как берег принимает того, кто наконец перестал бежать..

Глава 3. Волна

Я смотрел на волну — ту самую, ближнюю, — и пытался уловить момент, когда она начинается. Не момент, когда она касается берега, — это конец, — а именно начало: точку, где ровная, покойная поверхность моря начинает подниматься, сгущаться, наливаться тяжестью и движением, и превращается в то, что мы называем волной. Я смотрел внимательно — и не мог найти этот момент. Волна не начиналась; она проявлялась. Вот ещё ровная вода — а вот уже горб, уже складка, уже движение к берегу, — но между «ещё ровная» и «уже волна» не было границы, не было мгновения, о котором можно было бы сказать: вот здесь, именно здесь она началась.

И точно так же я не мог найти момент, когда она заканчивалась. Она набегала, заворачивалась, падала, разливалась пеной по песку — но потом эта пена втягивалась обратно, и вода уходила, и часть её становилась следующей волной, а часть впитывалась в песок, а часть — где-то, невидимо для меня — уже принадлежала волне, которая придёт через минуту, или через час, или завтра.

У волны не было начала и не было конца. Было только вот это — движение, которое я наблюдал прямо сейчас, этот подъём и этот спад, этот изгиб и этот шум, — и оно было всем, что волна собой представляла. Вся она была — сейчас.

Как тот день в храме Святого Димитрия, когда мне было двадцать. Я помнил его целиком — не по порядку, не «сначала вошёл, потом встал, потом почувствовал», — а целиком, как помнят удар: всё сразу. Жара на улице, прохлада внутри, запах ладана и горячего камня, и — присутствие, которое не начиналось и не заканчивалось, а просто было, как бывает свет, когда обнаруживаешь себя уже внутри него. Я вошёл — одним. Вышел — другим. Но «вошёл» и «вышел» — слова линии. На самом деле всё произошло в одной точке, не имеющей длительности.

Я подумал: а ведь это правда не только для волны.

Время. Я сидел на берегу и думал о времени — не о часах, не о расписании, не о том времени, которое можно «потерять» или «потратить», — а о самом ощущении времени, о том, как оно устроено внутри меня, как оно течёт и куда течёт, и есть ли у него берега.

Мне всегда казалось, что время — это линия. Прямая, или, может быть, слегка изогнутая, но линия: слева — прошлое, справа — будущее, а я стою на ней, в одной точке, которая называется «сейчас», и эта точка движется вправо, неостановимо, с постоянной скоростью, и всё, что было слева, — уже было, и всё, что справа, — ещё будет, и я могу оглянуться назад и вспомнить, и посмотреть вперёд и представить, но стоять я могу только здесь, только в этой одной, бесконечно тонкой точке.

Но сидя на берегу, наблюдая за волной, у которой нет начала и конца, я, может быть, впервые так телесно, так ощутимо — усомнился в этой линии. Потому что если я честно спрашивал себя: где я сейчас на этой линии? — то ответ ускользал. Я не мог поймать «сейчас». Вот я думаю слово «сейчас» — но пока я его думаю, оно уже прошло; мысль, которая была «сейчас», уже стала «только что»; а то, что пришло ей на смену, тоже не удержится — оно тоже соскользнёт в «только что», как вода соскальзывает с камня.

«Сейчас» не было точкой на линии. Оно было — если уж искать сравнение — чем-то вроде этого утреннего света: не вещью, не местом, а условием, в котором вещи и места становятся видимы. Свет не занимает точку в пространстве; он заполняет всё пространство, и в нём — всё. Так и «сейчас» — оно не момент между прошлым и будущим; оно — то, в чём и прошлое, и будущее существуют, если существуют вообще.

Я перестал смотреть на волну и посмотрел на свои руки. Они лежали на коленях, и на правой — мелкие песчинки прилипли к коже, и я видел их по отдельности, каждую, — золотистые, почти прозрачные, каждая со своей формой, — и я подумал: вот эти руки. Они помнят — не умом, а кожей, мышцами, суставами — всё, что когда-либо делали. Они помнят, как сжимали кулаки от страха, как все эти годы складывались для молитвы в одном и том же жесте — три пальца вместе, два прижаты к ладони, — пока суставы не запомнили этот жест лучше, чем любое слово. Как дрожали, когда я стоял у её двери после пятнадцати лет и не мог нажать звонок. Как она открыла, и я увидел её руки — те же, но другие, — и подумал, что руки стареют честнее, чем лица. Всё это — в них. Не в прошлом, а в них, сейчас, в том, как они лежат, в том, как сгибаются, в мелких морщинах на костяшках. Прошлое не осталось позади, на линии; оно здесь, в моих руках, оно и есть мои руки.

Есть слово, которое я нашёл однажды у каппадокийцев и с тех пор носил в себе, как носят в кармане камушек, — перихорез, взаимопроникновение, танец, в котором одно входит в другое, не вытесняя, а вмещая. Они говорили о Троице, но я думал о времени. О том, как прошлое не лежит позади, а просвечивает сквозь настоящее, как охряный грунт просвечивает сквозь верхний слой фрески — не потому что фреска повреждена, а потому что так она устроена: нижний слой держит верхний, и без него краски были бы просто пылью. Мои руки были такой фреской. Под тем, как они лежали сейчас, — расслабленные, тёплые, в песке, — под этим проступало всё остальное: молитвенное сложение пальцев, дрожь у её двери, первое в жизни прикосновение к переплёту рукописи в библиотеке Симонопетра, когда кожа ощутила кожу — телячью, пергаментную, семивековую — и узнала в ней что-то родственное. Всё это не было «тогда». Всё это было сейчас, проступало, как проступает вечерний холод сквозь нагретый за день камень, — не сменяя тепло, а входя в него, танцуя с ним, совершая тот самый перихорез, о котором каппадокийцы знали больше, чем сумели записать.

И будущее — разве оно впереди? Я посмотрел на горизонт — ровную линию, отделяющую море от неба, — и попробовал подумать о будущем, о том, что будет через час, через год, после смерти, — и обнаружил, что думаю об этом сейчас. Что будущее существует только как моя теперешняя мысль о нём. Что оно не ждёт меня «там», за горизонтом, как комната, в которую я ещё не вошёл; оно — здесь, в этом думании, в этом воображении, в этом ожидании и в этом страхе, — и больше нигде.

Нигде, кроме — и тут мысль споткнулась, задержалась, как нога задерживается, наступив на что-то неожиданно твёрдое в мягком песке, — нигде, кроме Бога.

Потому что если Бог есть — а я сидел на берегу и знал, что Он есть, знал не умом и не верой даже, а чем-то более простым, тем же, чем знал, что море передо мной, — если Бог есть, то для Него нет линии. Нет «слева» и «справа», нет «было» и «будет». Есть только — что? Как это назвать? — есть только то, что есть. Всегда. Целиком. Без убывания и без прибавления.

Мне вспомнились слова — они пришли сами, как приходит волна, — слова из послания, которое я читал так много раз, что они стали частью меня, как песчинки стали частью камня: «Кого Он предузнал, тех и предопределил... а кого предопределил, тех и призвал... а кого призвал, тех и оправдал; а кого оправдал, тех и прославил». Пять глаголов, пять ступеней — и все в прошедшем времени. Все — совершились. Даже прославление, которое, казалось бы, ещё впереди, — совершилось. Не «совершится», а совершилось.

Раньше я читал это как риторический приём, как поэтическую вольность Павла, который ради красоты или убедительности поставил будущее в прошедшем времени. Но сейчас, на берегу, глядя на воду, в которой отражался свет, не имеющий начала, я подумал: а что, если это не приём? Что, если это — буквальная правда? Не с нашей точки зрения, привязанной к линии, — но с Его, для Которого все точки линии видны одновременно, как мне видны все волны от берега до горизонта?

Для Него моё прославление — не событие будущего. Оно — такой же факт, как моё рождение, как моё сидение на этом берегу, как этот камушек, который я бросил десять минут назад и который уже лежит на дне, уже покрытый песком, уже забытый мной, но не забытый водой, которая его приняла.

Я набрал горсть песка и стал сыпать его из одной руки в другую. Песчинки текли тонкой струйкой, — и я подумал, что вот так мы обычно представляем время: песочные часы, зёрна, падающие из будущего в прошлое через узкое горлышко настоящего. Но что, если перевернуть эту картину? Что, если все песчинки — уже внизу? Что, если нет верхней колбы, из которой ещё что-то должно упасть? Что, если всё уже совершилось — в том единственном взгляде, которым Бог видит всё, что есть, было и будет, — и этот взгляд не длится во времени, потому что он и есть время, он и есть то, в чём время существует?

Песок кончился. Я отряхнул руки.

Мысль о том, что всё уже совершилось, — странная мысль. Она пугает, если думать о ней из линии, из нашей привычки к «ещё нет» и «уже не». Она кажется фатализмом, оцепенением, отказом от жизни. Если всё совершилось — зачем вставать утром? Зачем идти куда-то? Зачем что-то делать?

Но сидя на берегу, я чувствовал, что этот страх — от непонимания, от привычки путать «совершилось» с «закончилось». Совершилось — не значит закончилось. Волна, набегающая на берег, совершается прямо сейчас, и она совершенна в своём совершении, и она не «закончена», хотя и не «не начата». Она — вот. Целиком. Вся — сейчас.

И моя жизнь — вся — сейчас. Не в том смысле, что прошлого не было, а в том, что прошлое не «было», — оно есть, здесь, в моих руках, в морщинах на коже, в том, как я сижу, в том, о чём думаю. И будущее — не «будет», — оно есть, здесь, в том, как я дышу, в том, что сердце бьётся, в том, что через минуту набежит новая волна, и я это знаю, не потому что вижу будущее, а потому что волны не прекращаются, и море — вот оно, передо мной, и оно не кончится, когда я отведу взгляд.