Вы читаете книгу «(Не)играй в любовь» онлайн

1 глава.

— Ты мне все-все расскажешь, — шепчет Арина, сверкая удивленными глазами.

Вольская неотрывно следит за нами весь ужин, будто сова на охоте, и вздохнуть свободно я смогла лишь тогда, когда Демид увлек ее почти на полчаса.

Мои родители благоразумно удалились, бросив на прощание: «Не будем мешать молодежи!», Егоров с Максом исчезли на балконе, погруженные в разговоры. А Арина… Арина приступила к допросу. И я ее прекрасно понимаю — сама бы взорвалась от негодования, увидев лучшую подругу за руку со своим старшим братом.

Пришла пора раскрыть ей правду: это всего лишь спектакль для моего драгоценного папочки, чтобы он, наконец, перестал пихать меня в «выгодные» объятия.

— Не закипай раньше времени. — Отхлебываю розовое вино из бокала и погружаюсь в историю, начавшуюся с ссоры с отцом…

«— Пап, пожалуйста, прекрати! — Поднимаюсь резко на ноги и злобно смотрю на него.

Искры гнева мечутся в моем взгляде. Меня уже тошнит от этих бесконечных нравоучений о том, что «пора взрослеть», «думать о будущем» и прочей белиберды…

— Мне всего лишь восемнадцать, а не двадцать пять, не тридцать и уж тем более не сорок! Отвяжись от меня! — выдыхаю, забыв о всяких приличиях.

Редко позволяю себе такой тон, но его маниакальное желание пристроить меня к кому попало сводит с ума. Обычно отцы бдительно оберегают дочерей, а мой… Кажется, он отчаянно пытается от меня избавиться.

— Соня, прекрати говорить в таком тоне и сядь на место, — холодно приказывает отец, прекрасно зная, что это лишь подольет масла в огонь.

— А-а-а-а-а! — кричу и, топнув ногой, выбегаю из его кабинета.

Бесит. До дрожи в пальцах, до кома в горле. Что с ним стряслось-то за последний месяц? Или это новый виток его вечного «я знаю, как тебе лучше»?

Кризис среднего возраста? Да бросьте. Мой отец не из тех, кто вдруг покупает красный спорткар или заводит роман с молоденькой секретаршей. Или, он решил проявить кризис по-своему — заставить дочь выйти замуж, будто девятнадцатый век на дворе.

А может... Может, он просто устал? Устал от моих побегов, от дерзости, от выходок, от того, что я не вписываюсь в его идеальную картинку? Но разве это повод пытаться подстроить мне судьбу под свой каприз?

Вздыхаю, закрывая глаза. Нет, не хочу в это верить. Не может же он на самом деле решить, что вправе распоряжаться моей жизнью. Или... может?

Иду в свою комнату. Хочу переодеться и поехать к озеру. Желание только одно — побыть одной. Жизненно необходимо насладиться тишиной, избавиться от груза, который так любезно на меня свалил отец. Что делать теперь? Как избавиться от настойчивости близкого человека?

Натягиваю солнечно-желтую футболку, рваные джинсовые шорты, закручиваю рыжие пружинки в высокий конский хвост. Отражение в зеркале не идеальное, но сойдет.

Выхожу на улицу и застаю неподалеку, возле подъезда к дому Егорова, его друга Максима. Он слезает с мота, и я подхожу к нему.

— Привет, — бросаю, закинув руки за спину и медленно обходя его мотоцикл, изучаю каждую деталь его безупречного образа. — Арина дома?

— Добрый. В спортзал поехала, — отвечает Максим, приподняв визор.

А мне в голову приходит безумная идея, на которую Вольский, конечно же, не согласится. Но попробовать стоит. А может, получится заставить Макса?

— У меня к тебе просьба, — внезапно произношу и смотрю на реакцию Вольского.

— Что угодно, — шутит он, явно пребывая в хорошем настроении. Но Макс еще не догадывается, о чем хочу его попросить.

— Притворись моим парнем, — тараторю одним выдохом, делая глаза максимально круглыми и беззащитными — точь-в-точь как у того котика из «Шрека», перед которым невозможно устоять.

— Мелкая, ты с ума сошла? — Вольский резко снимает шлем, и его обычно спокойные глаза теперь сверкают, словно лезвие.

Но отступать уже поздно. Я чувствую, как по спине бегут мурашки — ведь на кону моя свобода. Я не могу, просто не могу позволить родителям решать, с кем мне проводить свою жизнь.

— Макс, я потом все объясню, просто стой и кивай, — шиплю я, но мгновенно расплываюсь в фальшивой улыбке, заметив за его спиной отца.

— Слушай, Сонь, я в это не играю, — до сих пор противится Вольский.

Он хочет сказать, что-то еще, но я хватаю его за ворот футболки, встаю на носочки и впиваюсь в губы. Будь что будет, главное, чтобы отец понял, что у меня есть молодой человек.

Сейчас я либо избавлюсь от его навязчивой мысли выдать меня замуж, либо ускорю этот процесс.

Максим застывает на мгновение, будто пораженный молнией, но, когда я легонько прикусываю его сочную нижнюю губу, его руки мгновенно обвивают мою талию, утопая в поцелуе еще глубже.

Чертов Вольский — он искусно владеет языком, который плавно, но настойчиво проникает в мой рот. Его губы сладкие, будто запретный плод, а прикосновения до головокружения нежные. Я тону в этих ощущениях, теряю счет времени и готова была бы продолжать это безумие до самого заката, но...

— Соня?! — громовой голос отца разрывает воздух, и Макс резко отстраняется.

Вольский смотрит на меня растерянно, но, прикрыв глаза и глубоко вздохнув, понимает — игра началась. Отступать теперь некуда.

Максим медленно поворачивается к отцу, и я буквально вижу, как лицо папы бледнеет, а глаза расширяются до размеров блюдец, от узнаваемости.

— Максим? — выдыхает он, будто не верит собственным глазам.

— Пап, пора признаться... — стремительно вклиниваюсь я и цепко хватаю друга за руку, а после переплетаю наши пальцы. — Мы с Максимом... вместе.

— Чего?! — Отец трясет головой, будто пытается стряхнуть бред, но, осознав реальность, выдыхает: — Почему ты молчала?!

— Мы не хотели никому говорить, но ты буквально загнал меня в угол! — шиплю я, сверкая глазами.

Максим стоит, переводя взгляд с меня на отца, будто ожидает подвоха.

— Да... — наконец вступает он, играя свою роль. — Мы хотели рассказать, но позже.

— Неожиданно... — произносит отец, и внезапно на его обычно строгом лице расцветает улыбка. — Но новость приятная. Максим, заходи сегодня на ужин.

— К сожалению, у меня есть дела, — вежливо, но твердо отвечает Вольский, сжимая мою руку чуть сильнее.

— Ладно... Увидимся. — Отец кивает, но в его взгляде мелькает подозрение.

— Пап, только... никому не говори, хорошо? — торопливо бросаю ему вдогонку. — Это пока секрет.

Отец не отвечает, лишь бросает на меня укоризненный взгляд. Он ненавидит ложь. Но что поделать — сам меня довел.

Как только отец исчезает из виду, Максим разворачивает меня к себе, и его глаза полыхают ледяным гневом.

— Соня, какого черта ты вытворяешь?! — произносит Вольский тихо, но так, что мурашки бегут по спине.

— Остынь, — фыркаю я, отстраняясь. — Через неделю папа забудет об этом. Спасибо, что подыграл, Максик. — Подмигиваю ему дерзко и, не дожидаясь ответа, разворачиваюсь к дому.

Теперь мне точно не нужно бежать к озеру. Все сложилось даже лучше, чем я планировала.»

— Вот это ты даешь! — вскрикивает Арина, широко раскрыв глаза.

— Сама понимаю, на какую авантюру подписалась. Отец две недели делал вид, что Максима не существует, а вчера вдруг потребовал, чтобы в ресторан пришли, как пара, — вздыхаю я, отбрасывая непослушный рыжий локон.

— И как выкручиваться-то будете?

— Никак. Надеюсь, скоро у папы перегорит эта свадебная лихорадка, и мы с Максом «расстанемся», — демонстративно делаю кавычки пальцами.

— Я в шоке, что брат согласился! — Арина прикрывает рот ладонью.

— Ох, это был квест... Не думала, что Вольский настолько упрямый, — ухмыляюсь, цепляясь взглядом за Макса, который с Демидом заходит в зал.

Но внезапно телефон оживает в руке.

Сообщение горит на экране, будто мина замедленного действия. Сердце замирает — что еще задумал отец?

2 глава.

Напряжение в салоне машины сгущается, становясь почти осязаемым. Максим упорно молчит, уставившись в лобовое стекло, его крепко сжатые пальцы на руле выдают внутреннее напряжение. Эта тишина разъедает меня изнутри — ну хотя бы слово, хоть что-нибудь! Хотя что тут скажешь? Кроме, сухого «я согласен», вариантов действительно нет. Он же не может отказать прямому указанию моего отца. Знаю Вольского — не может.

— Просто зайдешь, кивнешь пару раз под его монолог — и свободен, — бросаю я, впиваясь взглядом в его профиль, освещенный мерцающими огнями уличных фонарей. Хоть бы бровью повел!

Эх, будь здесь Арина, она бы точно придумала, как разрядить обстановку. Но коварный Демид в самый неподходящий момент подхватил ее на руки и унес подальше от нашей проблемной компании. Вот и сидим теперь возле моего дома, в душном салоне, а я тщетно жду хоть какой-то реакции на этот дурацкий «пригласительный» отца.

Тишина. Ну же, Макс... Хоть слово…

— Ладно, скажу папе, что у тебя не получается, — произношу, закатив глаза.

Мне надоело ждать, как Хатико.

Тянусь к дверной ручке — хоть глоток свежего воздуха спасет от этой удушающей атмосферы. Но даже это не шевелит каменное лицо Максима. Дверь приоткрывается с легким скрипом, но не успеваю сделать и шага, как его большая ладонь вдруг впивается в мое запястье, словно стальные тиски.

Обернувшись, встречаю его взгляд – темный, горящий, будто раскаленный уголь. Арина была права: мы никогда не видели Макса злым. И зрелище это... не для слабонервных.

— Я приду, — он выдавливает сквозь стиснутые зубы.

Да я и сама не в восторге от этой дурацкой игры. Но признать все сейчас перед папой — значит подписать себе приговор.

— Ты слишком серьезно все воспринимаешь, — бросаю через плечо, высвобождая руку. — Расслабься, — произношу, после чего Макс отпускает мою руку, и я вылезаю из салона. — До завтра. Будь в десять, не опаздывай. — Хлопаю дверью и быстренько прохожу во двор.

После душа, проваливаюсь в кровать. Теплая вода смывает дневной стресс, но ей не удается стереть одно навязчивое воспоминание.

Мысли снова возвращаются к тому поцелую с Максимом. Он всплывает в памяти точно назойливая мелодия — именно тогда, когда меньше всего ожидаешь.

Однажды я даже допустила крамольную мысль: а что было бы, если бы мы действительно встречались? Но тут же отшвырнула эту дурь прочь, не дав себе разыграться воображению.

Мы с Максимом как две противоположные стихии. Он — упорядоченный, рациональный, как идеально отлаженный механизм. Я же — хаос в человеческой оболочке, импульсивная, непредсказуемая.

Он слишком хорош для такой, как я. Слишком правильный, слишком... далекий.

Переворачиваюсь на другой бок, зажмуриваю глаза, пытаюсь заснуть. Завтра новый день, новая глава нашей вынужденной комедии, и мне нужны силы, выдержать то сумасшествие, что сама же и создала.

— Сонечка, вставай, солнышко, — ласковый голос мамы пробивается сквозь сладкую дремоту, а ее теплые пальцы бережно касаются моего плеча.

Не хочу просыпаться. Хотя бы еще пять минут... Нет, лучше пять часов...

— Через полчаса завтракаем, — настаивает она, игриво пощипывая меня. — Максим уже скоро будет.

От этих слов я мгновенно приоткрываю один глаз, проклиная все на свете. Сердце тут же начинает биться чаще. Черт, я совсем забыла!

— Доброе утро, мам... — выдавливаю из себя, потягиваясь, словно ленивый кот. Голос хриплый от сна, а в голове — туман. — И чего это папа устроил собрание в такую рань?

Мама лишь таинственно улыбается, будто знает какую-то тайну, и направляется к двери.

— Скоро сама все узнаешь, — бросает она загадочно и исчезает за дверью, оставив меня в компании тревожных догадок и назойливого предчувствия, что этот день преподнесет сюрприз.

Взгляд автоматически цепляется за часы на тумбочке. Десять минут десятого. Боже, он действительно скоро придет. Вскочив с кровати, я уже прокручиваю в голове все возможные варианты развития событий... и ни один из них не сулит ничего хорошего.

Срываюсь с места и мчусь в душ, будто от этого зависит моя жизнь. Прохладные струи воды должны не только освежить тело, но и привести в порядок хаос в голове. Нужно собраться. Отец терпеть не может угрюмых лиц по утрам — твердит, что хватает ему хмурых физиономий в университете.

Выбираю белый кружевной сарафан со спущенными плечами — легкий, воздушный, идеально подходящий для этого спектакля. Волосы оставляю распущенными — рыжие волны рассыпаются по плечам. Хоть какая-то естественность в этой игре.

Спускаюсь по лестнице ровно в тот момент, когда пронзительный звонок разрывает утреннюю тишину дома.

— Я открою! — Опережаю маму, выглянувшую из столовой с подносом в руках. Сердце бешено колотится, когда иду к двери. Уверена — это Максим. По нему можно часы сверять.

Распахиваю дверь — и да, передо мной он. Вольский в светло-голубой рубашке, рукава небрежно закатаны, обнажая крепкие предплечья с рельефными венами. Черт побери, если бы я не знала его с детства, точно бы засмотрелась.

Глупая мысль. Усмехаюсь сама себе и, играя роль, сладко произношу:

— Доброе утро, зай, — едва сдерживая хриплый смешок. Боже, как же это по-идиотски звучит!

Максим мгновенно напрягается, сжимая челюсти так, что выступают желваки. Его взгляд пытается прожечь меня насквозь, но тут же он замечает за моей спиной маму и — о чудо! — криво улыбается.

— Привет, — рычит он, резко притягивая меня к себе. Его губы касаются моей макушки, а рука крепко обнимает за талию. — Доброе утро, Наталья Николаевна.

Я еле сдерживаю смех, прикусывая щеку изнутри. Ну и спектакль!

— Здравствуй, Максим, проходите же в дом! — Мама расплывается в улыбке, и мы переступаем порог вместе, будто и правда такая идеальная пара.

Только я чувствую, как его пальцы впиваются мне в бок — напоминание, что эта комедия мне еще аукнется.

Отец и Максим церемонно обмениваются рукопожатиями, после чего рассаживаются за столом с видом двух дипломатов на переговорах. Я же иду помогать маме — хоть какое-то отвлечение от гнетущего ожидания. Дрожащими руками расставляю чашки, слыша, как они предательски звенят о блюдца.

Завтрак проходит подозрительно спокойно. Слишком спокойно. В животе сводит от напряжения — будто сижу на вулкане, который вот-вот рванет. Что задумал отец? Неужели решил вот так просто загнать нас в ЗАГС? Бросив взгляд на Максима, ловлю себя на мысли, что он выглядит готовым придушить меня голыми руками прямо за этим столом. И совершенно без угрызений совести.

— Перейдем к новости, ради которой я вас всех собрал, — разрезает тишину отец, откладывая вилку с театральной важностью. Мои пальцы непроизвольно впиваются в колени. — До начала учебного года остается меньше месяца, и мы с Наташей решили слетать отдохнуть.

Грудь тут же отпускает. Ну слава богу! Пару недель без ежедневных нотаций — просто подарок. Расслабляюсь, делая первый за сегодня нормальный вдох...

— И вы летите с нами! — обрушивает на нас отец, довольный, как кот, схвативший канарейку.

Чай застревает в горле, обжигая изнутри. Кашляю, хватаясь за салфетку, а Максим замирает, будто его подвергли электрошоку. Его глаза устремляются на меня с немым криком: «Это еще что за ад?!»

Мама тем временем сияет, будто мы только что выиграли путешествие на Мальдивы, а не попали в ловушку семейного отдыха с фальшивым женихом. Стол мгновенно превращается в поле боя, я краснею от кашля, Макс белеет от ярости, отец самодовольно поправляет галстук, а мама невозмутимо наливает себе еще чай.

Только где кнопка «стоп», когда она так нужна?

3 глава.

— Вылетаем завтра вечером, — отец произносит это с той же простотой, с какой обсуждает прогноз погоды. Его пальцы лениво барабанят по скатерти, а в глазах спокойная уверенность человека, привыкшего, что его слова — закон. — У всех же будет время собраться?

Папа поднимает взгляд и замечает наши застывшие лица. Его брови едва заметно ползут вверх, единственный признак легкого недоумения.

Максим первым выходит из ступора. Его пальцы, до этого расслабленно обхватывавшие чашку, вдруг сжимаются.

— Извините, Андрей Петрович... —Голос парня ровный, выверенный, но я вижу, как напряглась его челюсть. — Сейчас... не самое подходящее время. У меня горит проект, дедлайн... — Он делает паузу, и в воздухе повисает невысказанное: «Вы же понимаете...»

— Пустые отговорки. — Отец отмахивается, будто смахивает невидимую пылинку. — Я уже обсудил это с Денисом. Ты прекрасно сможешь работать удаленно. Все необходимое оборудование мы возьмем с собой.

Моя ложка с громким звоном падает в тарелку. Боже правый... Он все продумал до мелочей. Даже с отцом Максима успел договориться!

— Мне нужно в университет, — внезапно объявляет отец, вставая из-за стола. Он целует маму в щеку с нежностью. — Вернусь через пару часов.

Когда дверь за ним закрывается, а мама уходит ответить на телефонный звонок, в столовой воцаряется гробовая тишина. Я чувствую, как по спине бегут мурашки, а Максим смотрит на меня взглядом, от которого кровь стынет в жилах. Его глаза — два куска льда, а сжатые губы выдают ярость, которую он с трудом сдерживает.

Я попала. И теперь мне предстоит не просто отпуск, а настоящая каторга — две недели в обществе человека, который сейчас, кажется, готов меня придушить. И самое ужасное – он абсолютно прав. Я сама втянула нас в эту авантюру, но даже представить не могла, что все зайдет так далеко…

— Сонь, ты вообще осознаешь, что это уже переходит все границы? — шипит Максим, наклоняясь ко мне так близко, что я чувствую его горячее дыхание на своей коже. Глаза готовы воспламениться в любой момент.

— Подумаешь, — отвечаю с вымученной улыбкой, — слетаем отдохнуть, плохо, что ли?

Максим резко отодвигает стул, который с противным скрипом царапает пол.

— Ты совсем с катушек слетела? — его шепот теперь больше похож на подавленный рев. — Из-за твоего вранья я должен ломать все планы, отменять встречи... — Он внезапно замолкает, но тут же, забыв про осторожность, добавляет: — А если завтра твой отец решит, что нам пора в ЗАГС бежать, тоже согласишься?!

— Тихо ты! Орешь, как истеричка! — в панике шиплю я, резко прижимая палец к его губам. Его кожа обжигающе горячая под моим касанием. Максим замирает, брови взлетают к волосам, а в глазах читается чистейшее изумление. — Пойдем на улицу, — сквозь зубы бросаю. — Мам, мы уехали, — кричу на ходу, таща за руку ошарашенного Вольского к выходу.

Дверь захлопывается за нами с такой силой, что стеклянная вставка звенит. Я чувствую, как Максим напрягается под моей хваткой, его мышцы каменеют. Солнце слепит глаза, но это не сравнится с тем жгучим взглядом, которым он сейчас прожигает мне спину.

— Сонь, я не полечу, — произносит Вольский с ледяной уверенностью, выпрямляясь во весь рост. Солнечные лучи играют на его резких скулах, подчеркивая овал подбородка.

— Полетишь, — хмыкаю я, делая вид, что это само собой разумеется. Потом, чуть помедлив, добавляю тише: — Пожалуйста... — Голос дрожит, но я стараюсь этого не показывать.

— Ты правда сумасшедшая! — Вольский резко запрокидывает голову и смеется, но в этом смехе больше отчаяния, чем веселья. Звук получается резким, неестественным.

Меня вдруг осеняет абсурдная мысль: а что, если после всех этих выходок его действительно отправят к психиатру? Картинка вырисовывается такая четкая, что я еле сдерживаю нервный смешок.

— Максим, это серьезно. — Опускаю глаза, играя с подолом сарафана. — Отец хочет выдать меня за сына какого-то важного чиновника. Ты же знаешь папу — если дать ему время, он остынет. Но сейчас... — Голос срывается, и я намеренно поднимаю на него самые жалобные глаза, какие только могу изобразить. — Ты же не оставишь друга в беде?

Максим замирает. Видно, как у него на лбу появляется легкая складка, а в глазах мечутся искры нерешительности. Он резко разворачивается и делает несколько шагов к машине, с силой проводя рукой по волосам.

Я знаю этого человека. Знаю, что за каменной маской скрывается тот самый мальчишка, который в шестнадцать лет таскал мне шоколадки после контрольных.

И сейчас, наблюдая, как его плечи медленно поднимаются и опускаются в глубоком вдохе, я почти уверена — он не устоит.

— Черт возьми, Соня... — Его голос звучит глухо, будто сквозь зубы. Макс поворачивается, и в его взгляде читается смесь злости и усталости. — Ты играешь очень грязно.

— Это значит, ты едешь собирать чемодан? — спрашиваю, подпрыгивая на месте от нетерпения. Солнце внезапно кажется ярче, а воздух — свежее.

Максим резко разворачивается, и на мгновение я вижу в его глазах что-то неуловимое — может, досаду, может, смирение.

— Только попробуй выкинуть что-то еще. — Голос Вольского низкий, предостерегающий, как гром перед бурей. — Отныне все свои «гениальные» планы согласовываешь со мной. Поняла? — Киваю, и он стремительно садится в машину. Дверь захлопывается с глухим стуком, будто ставя точку в нашем споре. — Напишешь время вылета, — бросает он через приоткрытое окно, и машина срывается с места, оставляя за собой шлейф горячего асфальтового воздуха.

Я остаюсь стоять возле двора, и вдруг по телу разливается волна такого облегчения, что ноги подкашиваются. Улыбка расползается по лицу сама собой — широкая, глупая, неконтролируемая.

Победа.

Хрупкая, ненадежная, но пока — моя.

Пальцы сами тянутся к телефону, чтобы сообщить Арине новости, но я вовремя останавливаюсь. Нет, эту историю лучше рассказывать лично — чтобы видеть, как ее глаза округляются.

А пока... Пока я закрываю глаза и вдыхаю полной грудью, представляя, как завтра мы все вместе отправимся в это безумное путешествие.

Что еще может пойти не так?

4 глава.

Утром перед вылетом я бегала к Арине, рассказывала ей про наше путешествие. Сказать, что она была в шоке, ничего не сказать. Но слова подруги долго жужжали в голове: «Не заиграйся. И не играй с Максом».

А я бы с радостью все прекратила, хоть сейчас, только не могу сдаться. А Вольский поймет и простит мне то, что втянула его в эту игру.

Приезжаем в отель, и я поражаюсь его территорией. Я предполагала, что отец выбрал что-то величественное, но не думала, что настолько.

Ресепшен встречает нас молчаливым великолепием. Мраморные полы блестят под мягким светом хрустальных люстр, а высокие потолки, украшенные лепниной, напоминают дворец из сказки. Персонал двигается бесшумно, словно тени, лишь изредка нарушая тишину деталями о заселении.

Я плюхаюсь на глубокий бархатный диван рядом с Максимом, с трудом сдерживая зевок. Перелет дался мне нелегко — нервное напряжение съело все силы, а неудобное кресло в самолете не позволило ни на минуту расслабиться. Веки наливаются свинцовой тяжестью, а мысли путаются. Единственное, о чем я мечтаю сейчас — добраться до номера и утонуть в огромной, пушистой кровати, забыв обо всем на свете.

Максим сидит напряженный, его взгляд блуждает по холлу, но видно, что он абсолютно равнодушен к окружающей роскоши. Пальцы его беспокойно барабанят по колену, выдавая внутреннее напряжение. Он тоже устал, но в отличие от меня, парня утомила не дорога, а необходимость участвовать в этом спектакле.

Родители, наконец, заканчивают оформление, и я, еле переставляя ноги от усталости, подхожу к стойке. Администратор — эталон вежливости в идеально отглаженном костюме — протягивает нам ключи-карты с улыбкой, от которой веет искусственным теплом пятизвездочного сервиса.

— Ваши номера расположены на последнем этаже, — сообщает он, и его голос звучит, как заученная мантра, — с видом на море. Приятного отдыха.

Отец ловко подхватывает свой ключ, и на стойке остается лежать один-единственный. Я моргаю, будто пытаясь стряхнуть сонное оцепенение, и тупо уставившись на администратора, жду… Чего? Что он вдруг рассмеется и скажет: «Ой, ошибочка вышла! Вот вам второй ключ»?

Но секунды тянутся, как раскаленная смола, а сотрудник лишь вежливо склоняет голову, будто не замечая моего немого вопроса.

И тут до меня доходит.

Один номер.

С Максимом.

На две недели.

Твою ж мать…

— Пойдемте, нам всем нужен отдых, — произносит мама, выводя меня из оцепенения.

И тут же, словно тень, рядом возникает Максим. Он молниеносно хватает карту, и его пальцы сжимают ее так, будто это не пластиковый ключ, а мое горло. Взгляд прожигает меня насквозь — ледяной и яростный.

Лифт плавно поднимается наверх, а в ушах звенит от маминых восторженных планов:

— Обязательно съездим в Ливадийский дворец! И в Массандру! Ах, и на Ай-Петри нужно… — Ее голос звучит, словно назойливый радиоприемник, который никак не выключить. Я машинально киваю.

Двери лифта с мягким «плюхом» раскрываются на нашем этаже. Мы расходимся в разные стороны — родители к своему номеру, мы — к своему. Иду позади Максима, впиваясь взглядом в его напряженную спину. Каждый шаг отдается в моей груди тяжелым стуком.

«Ну все, Сонька, — мысленно прощаюсь с жизнью, — конец тебе пришел. Убьет он тебя быстро или будет долго и изощренно мучить? Может, задушит подушкой или выбросит с балкона с криком «Это была несчастная любовь!»?»

Хотя, если хорошенько покопаться в памяти, мы же действительно столько раз ночевали под одной крышей! В палатках на берегу озера после бесконечных песен у костра. Друг у друга на дружеских сборищах. Но тогда вокруг всегда была эта спасительная толчея — чьи-то смешки в темноте, храп с дальнего угла.

А сейчас? Сейчас мы будем совершенно одни.

И если я еще как-то переживу две недели в замкнутом пространстве с мужчиной, то Вольский не сможет. Я ведь прекрасно помню, как он яростно охраняет свое личное пространство еще со школы. Его комната всегда была неприступной крепостью — никому не позволялось даже нос за порог сунуть без особого приглашения. Даже Арина, его родная сестра, стучалась три раза и ждала четкого «Войди», прежде чем переступить порог.

А уж о том, чтобы кто-то спал в его постели или рылся в вещах... Об этом и речи быть не могло. Однажды в детстве, Макс неделю не разговаривал с Демидом только за то, что тот взял без спроса его наушники.

И вот теперь этот ярый отшельник должен делить со мной не просто комнату, а целую жизнь на этих квадратных метрах. Душ, туалет, спальню.

Бедный Максим.

Я уже вижу, как его скулы будут дергаться при мысли, что его минималистичный набор для чистки зубов теперь соседствует с моей розовой щеткой. Как его пальцы будут непроизвольно сжиматься, когда мой скраб для лица вторгнется на его территорию в ванной.

И самое ужасное — я ничего не могу с этим поделать. Это моя природа. Я — стихийное бедствие в миниатюре, а он – педант с обостренным чувством прекрасного.

Я уже представляю заголовки: «Мужчина сошел с ума после недели жизни с девушкой-ураганом». Хотя... Может, именно этот ад и убедит отца оставить меня в покое? Ведь если даже Вольский не выдержит — кто сможет?

Но в глубине души теплится надежда: вдруг Максим привыкнет? Найдет в моем хаосе свою гармонию? Ха! Скорее я научусь раскладывать носки по парам…

Мы обречены.

С дрожащими пальцами прикладываю карту к замку, которую Макс отдал в лифте. Дверь открывается с тихим щелчком, будто делает последний вздох перед казнью.

«Господи, пусть тут будет хотя бы две комнаты!» — молюсь я всем святым, зажмуриваясь.

Но судьба, как всегда, имеет на этот счет свое особое мнение.

Номер оказывается огромным — роскошная гостиная с круглым столом, за которым мог бы заседать совет директоров, панорамные окна с видом на море... и одна-единственная спальня. С большой двуспальной кроватью посередине. И маленьким диванчиком в углу, который явно рассчитан на декоративные цели, а не для сна взрослого человека.

«Блин! — мысленно выкрикиваю я, ощущая, как по спине бегут мурашки. — Ну почему нельзя было сделать нормальные раздельные номера? Кому вообще нужны эти люксы для молодоженов?!»

Максим заходит следом, его плечи почти касаются дверного проема. Он медленно оглядывает помещение, и я вижу, как его мускулы напрягаются — верный признак того, что внутри него бушует вулкан ярости.

— Ну что ж, — его голос звучит нарочито спокойно, но в нем явно слышится сталь, — кажется, нам нужно обсудить правила совместного проживания.

5 глава.

Максим прав — без четких границ нам не выжить в этом номере две недели.

— Первое, — начинает он, и его голос теперь не режет, а звучит твердо, но спокойно, — кровать. Она большая, нам обоим хватит места, если не разваливаться звездочкой. Но если тебе некомфортно — диван твой.

Я моргаю, не ожидая такого от Вольского.

— Серьезно?

— Я не монстр, чтобы заставлять тебя спать без комфорта, — он кивает на диванчик, который действительно выглядит так, будто предназначен, только для красоты.

— Я думала, ты, как джентльмен, оставишь мне всю кровать, а сам будешь спать на нем, — еле сдерживаю улыбку.

— Второе, — игнорирует Максим мои слова, лишь усмехнувшись, — утром я встаю в семь, мне нужно ровно двадцать минут. Потом — твоя очередь. Но если будет срочно — стучи, разберемся.

— Об этом можешь не волноваться, я ненавижу вставать так рано.

Губы Макса чуть вздрагивают — почти улыбка.

— Так что договорились: утро твое, но с правом экстренного вторжения.

— Третье, — продолжает он, но уже без прежней строгости, — еда в номере — только если она не пахнет на весь этаж. И никаких крошек в постели.

— О, значит, мои ночные набеги на мини-бар все-таки разрешены? — поднимаю бровь.

— Если не будешь чавкать у меня над ухом — пожалуйста.

Я смеюсь, и напряжение в воздухе чуть рассеивается.

— Четвертое, — его голос становится чуть тише, — при родителях — минимум фальши. Никаких «заек» и «солнышек». Просто будь естественнее.

— То есть, если мне захочется тебя обнять… — начинаю, с интересом, следя за реакцией Вольского.

— Сдержишься. — Он смотрит на меня с легким упреком, но без злости. — Я не против тактильного контакта, если это будет выглядеть правдоподобно. Но без переигрывания.

Я киваю, понимая его. Максим всегда был честным — даже в этой абсурдной ситуации он не хочет превращать все в дешевый спектакль.

— И последнее, — делает паузу. — Если станет совсем невыносимо — скажи. Не надо терпеть и делать вид, что все ок. Разберемся.

В его словах нет раздражения, только усталая готовность нести ответственность даже за этот бардак.

— Спасибо, — говорю тихо. — Я знала, что ты не оставишь меня в беде.

Макс вздыхает, но в его глазах мелькает что-то теплое.

— Просто не выводи меня из себя, ладно? Две недели — не вечность.

— Ладно, — улыбаюсь. — Обещаю вести себя прилично.

— Вот это уже страшно звучит. — Он позволяет себе легкую ухмылку, и я понимаю — мы справимся.

Потому что Максим, даже злясь, остается тем, кто всегда прикроет спину. Даже если эта спина ужасно его раздражает.

— Тогда я в душ и спать, — произношу весело и, взяв небольшую дорожную сумку, отправляюсь в ванную комнату.

Все утро проходит спокойно. Я выспалась, чему безмерно рада, ведь вся кровать была в моем распоряжении. Когда вышла из душа, то Макс уже спал на диване, даже не раздевшись. Видимо, не дождался своей очереди.

После завтрака — ах, этот божественный запах свежих круассанов и кофе! — переодеваюсь в черный бикини с кружевными вставками, накидываю полупрозрачное парео в цветочек. В зеркале отражается загорелая девушка с растрепанными рыжими локонами — настоящая русалка, готовая к приключениям.

— Пойдешь со мной, за-а-ай? — кокетливо подмигиваю Максиму, специально растягивая последнее слово.

Он сидит за столом из темного дерева, пальцы быстро стучат по клавиатуре ноутбука. Солнечные блики играют на его скулах, подчеркивая сосредоточенное выражение лица. Даже здесь, на отдыхе, он не может оставить работу.

— Я же просил тебя... — сквозь зубы бросает Макс, даже не поднимая глаз от монитора. Его голос звучит хрипловато после сна, отчего становится только теплее.

— Уговор был не говорить так при родителях, забыл? — Подхожу ближе, чувствуя, как Макс пахнет цитрусом после душа. — А сейчас их нет! — не сдерживаю громкий смех, который эхом разносится по просторному номеру.

Максим, наконец, отрывает взгляд от экрана. Его карие глаза, обычно строгие, сейчас кажутся теплее — может быть, из-за солнечного света, а может, он действительно начинает привыкать к моему безумию.

— Ты ужасно вредная, Сонь, — выдыхает он. — Доделаю отчет и присоединюсь. А то странно будет выглядеть, если ты будешь там постоянно одна...

Вольский произносит это так естественно, будто мы и правда пара. Мое сердце почему-то делает странный кульбит в груди.

— Ты прав, — хмыкаю, набивая пляжный шопер всем необходимым: пушистым полотенцем цвета морской волны, зеркальными очками в золотой оправе, телефоном и бутылочкой лосьона с ароматом тропиков. — Только не заставляй себя ждать слишком долго!

Бассейн встречает меня ласковым теплом и кристальной голубизной воды. Я медленно вхожу по ступенькам, чувствуя, как прохладная влага обволакивает кожу, смывая остатки дневного зноя. Солнце играет на поверхности, рассыпаясь тысячами сверкающих бликов, слепящих глаза. Откидываю голову назад, позволяя рыжим волнам раскинуться вокруг, как морские водоросли.

Ныряю, открываю глаза под водой — мир становится приглушенным, спокойным, только пузырьки воздуха серебристыми горошинами убегают к поверхности. Выныриваю, откидываю мокрые пряди со лба и вижу, как по краю бассейна неспешно идет официант с подносом.

— Мохито или апельсиновый сок? — улыбается он.

— Мохито. Спасибо! — Беру напиток, отпиваю сладкую прохладу и устраиваюсь на шезлонге. Полотенце мягко шуршит под спиной, а солнце ласкает кожу, оставляя легкое покалывание.

Рядом смеются дети, плещутся в воде, а я закрываю глаза и растворяюсь в этом моменте.

И тут слышу знакомый голос — спокойный, тихий.

— Ну что, стихийный ураган, устроилась?

Открываю один глаз и вижу Максима. Он стоит над моим шезлонгом, заслоняя солнце, и в его руках — бокал с соком. Солнце за спиной парня делает из него силуэт — темный, четкий, с золотистой окантовкой по краям.

— О, ты все-таки пришел! — Улыбаюсь, приподнимаясь на локтях.

— Обещал же. — Вольский садится рядом, у моих ног. — Работу закончил.

Я замечаю, что он уже переоделся — черные плавки, просторная белая рубашка, расстегнутая на груди. Ветер шевелит ткань, и на секунду обнажается рельеф живота. Странно, но глотаю слюну — от жары, наверное.

— Ну, как вода? — спрашивает Макс, снимая рубашку, и откидывает ее на спинку шезлонга.

— Идеальная.

— Проверим, — усмехается он и одним плавным движением поднимается, чтобы нырнуть.

Я наблюдаю, как тело парня рассекает воду, как исчезает в глубине, а потом всплывает уже рядом со мной. Капли стекают по его лицу, задерживаются на ресницах, сверкают на солнце.

— Да, неплохо, — соглашается Вольский, откидывая мокрые волосы со лба.

— А ты думал, я вру?

Он хватает меня за запястье, и его пальцы горячие даже после воды.

— Я уже давно понял, что с тобой никогда не знаешь, чего ожидать.

Сердце вдруг замирает, а потом начинает биться чаще.

— Ну что, плывем? — предлагаю, выскальзывая из хватки Макса.

— Только если без фокусов, — предупреждает он, но в глазах — искорка азарта.

И я отталкиваюсь от бортика, ощущая, как прохладная вода обволакивает тело тысячами игривых пузырьков. Раздается его смех, низкий, чуть хрипловатый, такой редкий и такой настоящий, что по спине пробегают мурашки.

Легкими гребками плыву к противоположному краю бассейна, где бирюзовая плитка переливалась на солнце. Выныриваю, хватаюсь за мраморный бортик, камень теплый под ладонями, почти обжигает после прохладной воды. Откидываю мокрые пряди, капли стекают по шее, оставляя влажные дорожки.

Быстро оглядываю территорию: зонтики-пальмы покачиваются в такт морскому бризу, пара отдыхающих лениво потягивает коктейли с зонтиками, в детской зоне малыши визжат от восторга, шлепая по воде. Но высокую фигуру Максима нигде не видно.

— Странно… — морщу лоб, приподнимаясь повыше на бортике. Кафель слегка царапает нежную кожу бедер.

И в этот момент — сильные руки внезапно обхватывают мою талию под водой, пальцы впиваются в кожу, вызывая легкую дрожь. Меня легко приподнимают, и я чувствую, как спина касается чьей-то груди – твердой, мокрой, невероятно горячей даже сквозь прохладную воду.

— Улыбайся. — Губы Макса почти касаются моего уха, а дыхание обжигает кожу. — Твои родители идут.

Я автоматически расплываюсь в улыбке, одновременно чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле. Его руки не отпускают, большие пальцы рисуют невидимые круги на коже.

— Ой, дети, как вам тут? — раздается мамин голос.

Поворачиваю голову и вижу своих родителей: мама в воздушном сарафане цвета лаванды, отец в строгой льняной рубашке. Они стоят у края бассейна, и на лицах — такие довольные улыбки, что аж щемит внутри.

— Прекрасно! — выдыхаю я, чувствуя, как пальцы Максима слегка сжимаются на моей коже.

Он наклоняется ближе, его подбородок касается моего плеча.

— Мы просто обсуждали планы на вечер, — голос Вольского звучит нарочито небрежно, но только я чувствую, как напряжены его мышцы.

— Как мило! — Мама хлопает в ладоши, а отец одобрительно кивает.

Максим медленно отпускает меня, но его рука все еще лежит на моей талии — тяжелая и теплая. Я ловлю его взгляд: карие глаза под мокрыми ресницами смотрят с таким смешанным выражением — ирония, напряжение и что-то еще... что-то, от чего становится трудно дышать.

— Мы пойдем прогуляемся, — говорит отец, уже отворачиваясь, и они уходят.

— Ну что, актриса, — шепчет Максим, наконец отодвигаясь. — Действительно, какие планы? — спрашивает он, делая вид, что только что не разыгрывал сцену влюбленных.

Мне иногда не понять Макса. То он бесится, то ведет себя так, словно это вполне нормально. Залезть бы в голову парня и покопаться.

— Не знаю, хочу веселья, — пожимаю плечами. Что правда, то правда — я слишком давно не чувствовала себя по-настоящему свободной. Не танцевала до упаду, не пела во весь голос, не смеялась так, чтобы живот болел. — Клуб.

— Ой, это без меня, — спокойно произносит Максим и вылезает на сушу.

Ну и ладно. Я и сама могу сходить, мне охрана не нужна. Со мной ничего не случится.

— Как скажешь, — бросаю через плечо, ныряю под воду и плыву к лестнице. Когда выныриваю, вижу его спину — Вольский уже собирает вещи, его плечи напряжены.

Но мне все равно. Сегодня я танцую. А если он такой, скучный — пусть сидит в номере со своими отчетами.

6 глава.

Пока Макс проводит видеоконференцию, я превращаю ванную комнату в свой личный салон красоты. Даже через дверь доносятся обрывки его фраз: «Квартальный отчет... Оптимизация расходов...» — такой деловой, такой серьезный. А я тем временем устраиваю настоящий девичник на одного.

Пар от горячей воды окутывает зеркало, но я все равно различаю свое отражение, растрепанные рыжие локоны, щеки, покрасневшие от пара, глаза, блестящие от предвкушения. Включаю плейлист с зажигательными хитами, тихо, конечно, чтобы не мешать важному совещанию, и принимаюсь за дело.

Сначала волосы. Беру щипцы, и прядь за прядью превращаю их в упругие, игривые локоны. Запах горячего железа смешивается с ароматом термозащиты, сладковатым, как летний вечер. Каждый завиток аккуратно укладываю пальцами, представляя, как они будут красиво колыхаться в такт музыке.

Теперь макияж. Тени с перламутром, которые делают глаза больше, тушь, придающая ресницам невероятный объем, и, конечно, стойкая помада красного оттенка. Наношу ее аккуратно, и вуаля! Отражение в зеркале теперь совсем другое — соблазнительное.

И наконец — платье. Черное, облегающее, на тонких бретельках, с декольте, которое подчеркивает все достоинства. Ткань приятно холодит кожу, когда я натягиваю его на себя. Поворачиваюсь перед зеркалом — сзади открытая спина, спереди едва уловимый намек на то, что скрыто под тканью. Идеально.

Из-за двери вдруг раздается голос Макса:

— Извините, коллеги, мне нужно на минуту прерваться… — Замираю, но тут же слышу, как он добавляет: — Нет-нет, продолжайте без меня, я наушники подключу.

Через мгновение в дверь ванной раздается легкий стук.

— Сонь, ты там живая? — Его голос звучит раздраженно, но с ноткой беспокойства.

— Еще как! — отвечаю я, намеренно громко, чтобы перекрыть шум включенной воды.

— Ты... — Макс делает паузу, будто подбирает слова, — ты ужинать пойдешь?

— Нет! — кричу в ответ и слышу, как он вздыхает.

Родители сегодня ужинают в каком-то пафосном ресторане с видом на море. Я была этому только рада — наконец-то можно не изображать идеальную пару, не следить за каждым словом, не притворяться. Просто быть собой.

Вечер обещает быть жарким — и не только из-за крымского воздуха.

Последний штрих — духи. Распыляю облачко аромата — ваниль и жасмин — и выхожу из ванной, едва не столкнувшись с Максимом нос к носу.

Он стоит в наушниках, в той же рубашке, что был утром, только теперь она застегнута. Его взгляд скользит по мне от завитков на голове до черных босоножек на ногах, и я вижу, как его челюсть напрягается.

— Ты серьезно? — шепчет он, прикрывая микрофон наушников ладонью.

— Абсолютно! — улыбаюсь во весь рот, проходя мимо и намеренно слегка задевая его плечом.

Вольский что-то бормочет себе под нос, но я уже не слушаю — впереди вечер, полный музыки, танцев и, возможно, даже приключений.

А Максим? Ну что ж, у него есть выбор — продолжать свою конференцию или повеселиться.

Но нет, он точно выберет работу.

Я застываю в дверях, ощущая, как по спине пробегают мурашки. Вместо ожидаемого респектабельного лаунжа передо мной разворачивается совершенно иная реальность: погруженный в индиговый полумрак зал, где неоновые огни выхватывают из темноты то бархатные кресла, то сверкающие стойки бара, а в центре — освещенная прожекторами сцена, на которой мускулистый брюнет в одних лишь кожаных шортах исполняет головокружительный пируэт вокруг шеста. О боже. Таксист либо кардинально меня не понял, либо решил пошутить.

Воздух здесь густой, пропитанный смесью дорогого парфюма, алкоголя и сладковатого дыма от кальянов. Звучит ритмичный бит, под который так и хочется двигаться, хотя я пока не решаюсь сделать и шага вперед.

Бармен — этакий Джеймс Бонд в миниатюре — ловит мой растерянный взгляд и подмигивает:

— Первый раз видишь профессиональный стриптиз? — Бармен смеется, заметив, что я замерла.

— Первый раз вижу, чтобы кто-то так виртуозно владел шестом, — признаюсь, садясь на барный стул.

Он готовит мне коктейль, жонглируя бутылками, будто циркач. Лед звенит, шейкер взбивает ярко-красную жидкость, а сверху он кладет дымящийся сухой лед — выглядит как зелье из сказки.

— «Клубничный грех». — Бармен ставит передо мной бокал. — Сладкий, с перчинкой. Как жизнь.

Первый глоток обжигает губы. Сначала — взрыв сахара и сочной клубники, потом — острый перец, от которого по спине бегут мурашки. Я кашляю, а бармен ухмыляется:

— Нравится?

— Убийственно. — Облизываю губы и делаю еще глоток.

На сцене новый исполнитель — блондин с волосами до плеч и татуировкой дракона на плече. Он начинает медленно, чувственно, будто змея, только проснувшаяся после зимней спячки. Его движения гипнотизируют: когда мужчина проводит пальцами по животу, и зал взрывается визгами.

Телефон, лежащий на полированной барной стойке, вдруг оживает — его вибрация заставляет бокал с коктейлем слегка подрагивать, создавая на поверхности рубиновой жидкости мелкую рябь.

Мой взгляд непроизвольно скользит к сцене, а губы сами растягиваются в хищной ухмылке. Фотографирую сцену, так, чтобы в кадр попал блондин в самый пикантный момент, и отправляю ему с подписью:

К смс прикрепляю местоположение.

Передо мной появляется новая порция напитка. Лед звенит о стенки бокала, когда бармен ставит его на стойку, оставляя на глянцевой поверхности влажный след.

Вечер явно свернул не туда, куда я планировала, но в этом есть своя прелесть — ощущение легкого головокружения от неожиданности, щекочущее нервы.

Представляю, как Максим отреагирует, если приедет и войдет сюда — его брови поползут вверх, а челюсть напряжется так, что станут видны желваки. Возможно, он даже покраснеет — редкое зрелище для контролирующего Вольского.

Но пока в ответ — только молчание. Что ж, его потеря. А я уже заказываю второй коктейль, ловя восхищенные взгляды танцоров, скользящих по моей фигуре в этом дерзком черном платье.

Вечер только начинается, а я уже чувствую, как по телу разливается приятное тепло — наполовину от алкоголя, наполовину от атмосферы вокруг.

«Клубничный грех» сладкий, но с хитрым послевкусием. Я морщусь, допивая второй бокал. Мир вокруг начинает плыть странными волнами — неоновые огни за барной стойкой расплываются в цветные пятна, а гул голосов сливается в один навязчивый. Странно... Всего два коктейля, но в висках уже стучит молоток, а язык будто оброс ватой.

— Ты в порядке? — Бармен наклоняется ко мне, и в его глазах мелькает что-то тревожное, когда он замечает, как мои пальцы судорожно сжимают край стойки. — Может, выйти подышать? Воздух в помещении слишком спертый для новичков.

Я киваю, но, когда пытаюсь встать, ноги предательски подкашиваются. Пол уходит из-под ног, как палуба во время шторма. В последний момент чья-то рука хватает меня за локоть — сильная, властная, оставляя синяки.

— Давай я тебе помогу, — говорит мужской голос сверху. Поднимаю голову — надо мной стоит высокий парень в черной рубашке с бейджиком и смотрит безэмоциональными глазами.

Я пытаюсь вырваться, но тело не слушается — мышцы стали ватными, а в голове туман, сквозь который пробиваются лишь обрывки мыслей.

«Что-то не так... Это не просто опьянение...»

— Нет... — бормочу я, но мои слова тонут в громкой музыке. Незнакомец уже тянет меня к выходу, и его пальцы впиваются в мою руку как стальные капканы. Запах его дешевого одеколона смешивается с ароматом клуба, создавая тошнотворную смесь.

Холодный ночной воздух бьет в лицо, но не приносит облегчения. Наоборот — мир вокруг начинает вращаться еще быстрее. Парень оглядывается по сторонам быстрым, хищным взглядом, затем резко сворачивает в темный переулок за клубом, куда не доносится даже эхо музыки. Там, в тени мусорных баков, ждет черный внедорожник.

— Ты перегрелась, малышка, тебе нужно отдохнуть. — Его голос звучит слащаво-фальшиво, как у плохого актера в дешевом фильме ужасов.

Я пытаюсь закричать, но язык будто прилип к небу. Веки становятся тяжелыми, словно свинцовые шторы. Сквозь сужающийся тоннель зрения я вижу, как дверь внедорожника бесшумно открывается, и оттуда протягиваются еще две руки — женские, с длинными ногтями, покрытыми черным лаком.

Боже… Тьма сгущается на краях зрения, пожирая последние проблески света. Сознание плывет, как дым, но одно я понимаю точно: этот кошмар – не сон.

Мне конец.

7 глава.

Черт возьми, я окончательно схожу с ума из-за этой рыжей бестии. Мало того что втянула меня в свой безумный спектакль, заставив притворяться влюбленным идиотом, так еще и приходится ежесекундно бороться с этим проклятым влечением. Каждый ее взгляд, каждое нечаянное прикосновение — как удар током, от которого сердце бешено колотится, а в жилах разливается адреналин. И хуже всего — я знаю, что для нее это всего лишь игра.

Все мои планы — дедлайны, переговоры, проекты — полетели к черту. Вместо рабочего кабинета я заперт в этом проклятом пятизвездочном раю, где даже бриз с моря кажется насмешкой. Психика трещит по швам.

Сейчас в номере, наконец, тишина. Соня укатила в клуб, оставив после себя хаос: разбросанные тюбики, полотенце, брошенное на кровать, а в воздухе витает шлейф духов — легкий, игривый, сводящий с ума. Я должен радоваться передышке, но вместо этого внутри скребет какая-то мерзкая тревога.

Эта малышка способна на все — устроить драку с охранником, напиться до потери пульса или, того хуже, уехать с первым встречным мажором. Вспоминаю, как она перед уходом крутилась перед зеркалом в черном платье, которое облегало ее фигуру так, что даже я, скрепя сердце, не смог отвести взгляд. Черт, почему меня это вообще волнует? Она же просто подруга сестры…Просто соучастница авантюры... Просто...

Глупо. Это же Соня — она, как кошка, всегда приземляется на лапы. Но почему-то в груди ноет, а в голове крутится: «А вдруг...»

Вдруг сегодня она действительно перегнет палку.

Вдруг я опоздаю.

Черт. Похоже, я влип куда серьезнее, чем думал.

Открываю геолокацию, которую прислала эта безумная. Экран телефона холодно светится в темноте номера, высвечивая маршрут до заведения, в которое она поперлась. И нет бы выбрать, пойти в какое-нибудь адекватное место, Соня отправилась в стрип-клуб. Ехать десять чертовых минут, за которые эта рыжая бестия способна устроить международный скандал.

Срываю с вешалки черную рубашку. Ключи от арендованной тачки звенят в кармане, будто насмехаясь над моей нервозностью. Выключаю свет в коридоре и захлопываю за собой дверь номера.

Машина заводится с первого раза, мотор рычит, будто разделяет мое раздражение.

Пальцы сжимают руль так, что кожаный чехол скрипит. В голове мелькают картины возможных развитий событий: Соня пьяная, Соня в драке, Соня в объятиях какого-нибудь проходимца... Чертов адреналин колотит в висках. С каких пор я вообще волнуюсь за эту ходячую катастрофу?

Горькая усмешка вырывается наружу, будто само небо смеется над моей глупостью. Ходячая катастрофа — да, это про нее. Соня, которая врывается в жизнь, как ураган, оставляя за собой хаос, сломанные правила и мои же собственные нервы, растоптанные в мелкую пыль.

С каких пор? Да, черт возьми, так было всегда.

Всплывают в памяти те ночи, когда я прикрывал ее перед родителями — ее заплетающуюся речь, перегаром пропитанную одежду, мое вранье, вылетающее так легко, будто я сам в него верил.

«Она у Арины, они уроки делают».

«Она со мной, мы поехали на день рождения к друзьям».

Говорил сквозь зубы, злясь на нее, на себя, на этот бесконечный цирк, в котором я — клоун, прикрывающий ее падения.

И все равно каждый раз, когда она снова на грани, я ломаю себя, но подставляю руки. Потому что где-то там, под слоями ее беспечности и моей показной жестокости, есть что-то, что не дает мне просто отступить.

Улицы курорта мелькают за окном — яркие вывески, пьяные туристы, музыка из баров. Все это кажется фальшивым, как наша с Соней «любовь». На светофоре ловлю себя на том, что нервно отбиваю ритм по рулю. Нужно быстрее заканчивать этот цирк. Чем дальше от этой бестии — тем целее будет моя психика.

Мысли невольно возвращаются к ее отцу. Андрей Петрович — профессор, интеллектуал, человек, которого я всегда уважал. Как он мог опуститься до таких методов? Выдать собственную дочь замуж против воли... В горле встает ком. Наверное, нам действительно достались «замечательные» родители.

Фары выхватывают из темноты неоновую вывеску клуба. Какое-то подозрительное заведение. Сердце почему-то колотится, как у школьника перед первым свиданием. Черт возьми, Новикова, ну сколько можно меня мучить?

Перед клубом тьма сгущается, а на стоянке — ни единого свободного места, будто весь город сговорился против меня. Машины стоят вплотную друг к другу. Сжимая руль, отъезжаю в поисках, куда можно втиснуться. В это время набираю Соню — в ответ лишь монотонные гудки, каждый из которых будто бьет по нервам. Гнев подкатывает к горлу, но я стискиваю зубы: нужно держать себя в руках.

Заворачиваю в переулок, где фонари льют тусклый свет, и тут же в груди застывает ледяной ком. В метре от меня разворачивается сцена, от которой кровь стынет в жилах: девушку с огненной гривой волос, безвольно поникшую, волокут к черному внедорожнику. Ее ноги едва касаются земли, словно она марионетка на невидимых нитях.

Резко бью по тормозам, и шины визжат в протесте. Выскакиваю из машины, отчего холодный воздух обжигает легкие.

— Соня?! — Мой голос рвет тишину, превращаясь в рык. Перехожу на бег, и парень, держащий ее, замирает, пойманный на месте преступления.

А дальше все происходит с пугающей быстротой, как в замедленной съемке, которую мозг отказывается воспринимать. Незнакомец швыряет Соню, словно ненужную вещь, и скрывается в темноте, а внедорожник срывается с места, оставляя за собой шлейф выхлопа.

Соня шатается, и я ловлю ее за миг до падения. Поднимаю на руки —тело бестии неестественно легкое, будто жизнь из нее уже наполовину ушла. Заглядываю в лицо: глаза полуприкрыты, взгляд мутный, словно она смотрит сквозь меня в какую-то другую реальность.

Без лишних слов разворачиваюсь и иду к машине. Сначала нужно убедиться, что она в порядке. Потом — разобраться с этим дерьмом.

— Ку…да мы? — Голос едва слышен.

— В больницу, — отвечаю резко, потому что внутри бушует ураган из ярости и страха.

— Нет… пожалуйста… — она выдавливает слова, а ее голос хрипит. — Прошу, Мак…сим.

— Нет! — Мое рычание эхом разносится по переулку. Распахиваю заднюю дверь и усаживаю ее, но в последний момент пальцы слабо сжимают мою руку.

— Пожалуйста… Мне просто нужно поспать… Я приду в себя… — Речь Сони медленная, словно каждое слово дается с трудом, а по щекам струятся слезы, оставляя блестящие дорожки.

Черт возьми! Снова эти глаза, этот голос — и я, как дурак, таю перед ней.

— Ладно! — выдыхаю, сдаваясь, но внутри клокочет ярость.

8 глава.

С трудом разлепляю веки — будто кто-то насыпал в них раскаленного песка. Сухость во рту давит комом, словно я неделю брела по выжженной солнцем пустыне, а не просто выпила пару коктейлей вчера вечером.

Но нет.

Где-то в глубине сознания шевелится тревожная мысль: это не просто похмелье. Мне что-то подмешали.

Боже правый!

Обрывки воспоминаний всплывают, как пятна крови на белой ткани: темный переулок, чужие руки, сжимающие мои запястья, черный внедорожник, готовый проглотить меня навсегда. И он — Максим, появившийся, будто почувствовал, что мне нужна помощь.

Нужно поблагодарить его.

Но сначала — разобраться, где я.

Прищуриваюсь, вглядываясь в размытые контуры комнаты. Пусто, Вольского нет. И от этого тихого отсутствия становится еще страшнее.

А вдруг он пошел к отцу и все ему рассказал? Тогда мне точно конец. Аринина ссылка будет подарком, в отличие от того, что сделает со мной отец.

С трудом отрываюсь от кровати, будто все тело налилось свинцом. Голова кружится, мир наклоняется, и я хватаюсь за спинку стула, чтобы не рухнуть обратно. Нужно собраться.

Сначала — стереть следы вчерашнего кошмара с лица. Потом — найти «любимого» псевдопарня, пока он не успел похоронить меня заживо.

Закрываю за собой дверь ванной, теплый свет лампы мягко рассеивается в воздухе, смешиваясь с легким паром.

Я медленно поворачиваю кран, и вода нежно обволакивает кожу, сначала прохладная, затем постепенно согревающая. Ее ровный шум успокаивает, будто смывает не только следы вчерашнего вечера, но и остатки тревоги.

Беру в руки гель для душа — его легкий аромат наполняет воздух, и я глубоко вдыхаю, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. Пена мягко скользит по коже, оставляя после себя ощущение чистоты и свежести.

Зубная паста с мятой освежает, прогоняя последние следы усталости. Я смотрю в зеркало, и мое отражение постепенно приходит в себя — глаза уже не такие мутные, а мысли становятся яснее.

Выхожу из ванной комнаты в одном полотенце, уверенная, что Максима в номере нет, но ошибаюсь и сталкиваюсь с ним нос к носу.

Врезаюсь в Вольского и теряю равновесие, но он ловит меня за талию. Макс без майки, его обнаженный торс — настоящее произведение искусства: рельефные мышцы, проступающие под гладкой кожей, капли воды, застрявшие в легкой тени между ключицами, и запах — свежий, с едва уловимыми нотами цитруса.

Сердце колотится так громко, что, кажется, он слышит его. А тело Макса… Оно прижимается ко мне так сильно, словно мы делаем так постоянно. Словно это не случайность, а что-то… давно назревшее.

И самое странное — мне в его руках не просто спокойно. Мне будто бы здесь самое место.

Воздух между нами наэлектризовывается, его взгляд скользит по моим губам. Максим медленно наклоняется, и…

— Аккуратней, — выдыхает он, и его голос звучит хрипло.

Вольский резко разжимает пальцы на моей талии, будто обжигается, и отступает за мою спину, скрываясь в ванной. Дверь захлопывается с глухим стуком, оставляя меня стоять посреди комнаты с бешено колотящимся сердцем.

«Твою мать! Что это сейчас было?» — проносится в голове, пока я машинально поправляю сползающее полотенце.

От прикосновений Максима на коже остались горячие отпечатки пальцев, а в носу все еще стоит его аромат. Я прикусываю губу, вспоминая, как глаза Вольского потемнели, став почти черными, как напряглись мышцы на животе, когда он ловил меня...

Из-за двери доносится шум воды, и я невольно представляю, как капли стекают по рельефному торсу, и мне вдруг становится жарко.

«Черт возьми, Новикова, соберись!» — мысленно выговариваю себе, но предательское дрожание в коленях не проходит.

Это было слишком реально. Слишком не по-игровому. И самое страшное — мне это понравилось. Гораздо больше, чем должно было.

Максим выходит, уже одетый в просторную белую рубашку, но капли воды все еще сверкают в его темных волосах. Он избегает моего взгляда, сосредоточенно закатывая рукава, обнажая сильные предплечья с рельефными венами.

— Через полчаса родители будут ждать нас в холле, хотят съездить на экскурсию, — произносит он, натянуто-ровным тоном.

Я томно плюхаюсь на кровать, чувствуя, как голова все еще тяжелая после вчерашнего.

— Нам обязательно ехать? — кокетливо спрашиваю. — Я еще совсем...

— Да, — он резко обрывает меня, и в голосе звучит сталь. Наконец, поднимает взгляд, и в карих глазах читается целая буря эмоций: раздражение и беспокойство.

Между нами повисает напряженное молчание. По его сжатым челюстям и нервному постукиванию пальцев по бедру видно — он рвется заговорить о вчерашнем. Но сдерживается. Вместо этого лишь резко проводит рукой по лицу, будто стирает непрошенные мысли.

— Тридцать минут, Новикова, — бросает он через плечо, уже направляясь к выходу.

— Макс, подожди… — Догоняю его у двери, ловя за руку. Мышцы Вольского напрягаются под моими пальцами. — Спасибо за вчерашнее... и что не рассказал отцу. Если бы он узнал...

Максим оборачивается медленно, как будто каждое движение дается ему с трудом. Его взгляд — темный, нечитаемый — скользит по моему лицу, останавливаясь на слегка дрожащих губах. В воздухе между нами висит невысказанное, тяжелое, как предгрозовая тишина.

— Прибил бы, — наконец произносит он, и в его голосе странная смесь гнева и чего-то похожего на заботу. — Но это не самое страшное, что могло случиться.

По спине пробегает холодная дрожь — не от страха перед отцом, а от осознания, что Максим абсолютно прав. Если бы он не приехал в тот момент… Неизвестно, где бы я сейчас была... Или даже — была бы вообще. Это осознание обжигает хуже любого упрека.

Вольский непроизвольно сжимает кулаки, и я вижу, как белеют костяшки. Максим хочет сказать что-то еще — это понятно по тому, как дрогнул его подбородок, — но вместо этого резко отворачивается.

— Двадцать пять минут, — бросает Макс уже из коридора, и дверь закрывается с тихим, но окончательным щелчком.

Остаюсь стоять посреди номера, сжимая в руках край платья. Солнечный луч, пробивающийся сквозь жалюзи, рисует золотую полосу на паркете, разделяя комнату пополам — точь-в-точь невидимая стена между нами после вчерашнего.

«Мы еще обсудим это», — мысленно обещаю себе, глядя на закрытую дверь. Не могу оставить все как есть — это напряжение, висящее между нами густым туманом, делает воздух тяжелым, и каждый вдох дается с трудом.

Машина резко останавливается на парковке недалеко от Ласточкиного гнезда, и я чуть не врезаюсь лбом в стекло. Максим даже не смотрит в мою сторону — просто глушит двигатель и тут же выходит, хлопнув дверью. Всю дорогу мы молчали. Он — потому что до сих пор зол на меня за вчерашнее. Я — потому что не знаю, как извиняться, да и вообще, с чего начать.

Родители уже ждут у входа, мама машет нам рукой. Я глубоко вдыхаю, натягиваю улыбку и выхожу. Солнце бьет в глаза, море переливается бирюзой, а ветер треплет мои рыжие волосы, будто пытается придать мне хоть каплю естественности.

— Ну наконец-то! — Мама берет меня за плечи. — Мы уже думали, вы потерялись!

— Просто Максим ехал аккуратно, — лгу я сладким голосом и тут же чувствую, как его пальцы впиваются в мою ладонь.

Он тоже улыбается — красиво, но холодно.

— Да, извините, — говорит он, и его голос звучит так ровно, что никому и в голову не придет, что минуту назад он готов был разорвать меня. — Дорога оказалась сложнее, чем я думал.

Отец одобрительно кивает, а мама умилительно смотрит на наши сплетенные пальцы.

— Какие вы милые! — вздыхает она.

— Пойдемте, — произносит Вольский, — говорят, тут вид со смотровой — лучший в Крыму.

Мы поднимаемся по узкой тропинке, выложенной камнями, и с каждым шагом ветер становится сильнее. Он треплет мое платье, забирается под подол, заставляет прижимать руки к груди. Максим идет рядом, но между нами — целая пропасть. Его лицо каменное, а взгляд устремлен куда-то вдаль.

— Сонечка, смотри, какая красота! — Мама тянет меня за руку к перилам, и перед нами открывается вид, от которого перехватывает дыхание.

Море. Бескрайнее, синее, с белыми барашками волн, разбивающимися о скалы внизу. Солнце играет на воде, рассыпаясь миллионами бликов, и я на секунду забываю, что вся эта идиллия — фальшивка.

— Фото сделаем? — Папа достает телефон, и я автоматически прижимаюсь к Максиму, чувствуя, как его мышцы напрягаются под моими касаниями.

— Улыбайтесь! — командует мама.

Я растягиваю губы, а Максим кладет руку мне на талию — тяжелую, теплую, будто обруч из стали.

— Идеально! — Отец показывает нам снимок, и я едва сдерживаю нервный смешок.

На фото мы выглядим как идеальная пара: Макс — высокий, статный, с гордо поднятым подбородком, а я — с рыжими локонами, развевающимися на ветру, и фальшивой улыбкой. Только наши глаза выдают правду.

Спустя два часа экскурсии по замку, я едва волочу ноги. Кажется, мама готова еще пять часов изучать каждый камешек, каждую резную арку, каждую витрину. Она восторженно щебечет, тычет пальцем в очередной экспонат и закатывает глаза:

— Ой, Сонечка, смотри, какая прелесть!

Я киваю, улыбаюсь сквозь зубы и украдкой опираюсь о перила. Ноги ноют, будто их переехали катком, а в голове уже пульсирует мысль: «Еда. Кофе. Мягкий диван.».

Максим, как всегда, невозмутим. Он идет чуть позади, руки в карманах, взгляд отстраненный, будто весь этот туристический восторг не доставляет ему проблем. Но я-то знаю — он тоже устал.

— Андрюш, может, уже перекусим? — наконец сжалилась мама, заметив, как я буквально сползаю по стене.

Отец бросает взгляд на часы и кивает:

— Да, пожалуй. Тут неподалеку есть неплохое кафе с видом на море.

Машина резко останавливается у ресторана. Максим глушит двигатель, но его пальцы так и остаются сжатыми на руле — белые костяшки выдают то, что он тщательно скрывает за каменным выражением лица.

Я не выдерживаю.

— Макс. — Резко поворачиваюсь к нему, и мой голос звучит резче, чем я планировала.

Он не шевелится, будто превратился в статую — только челюсть слегка напрягается, когда я произношу его имя.

— Ну Макси-и-и-им! — В отчаянии хватаю его за плечо и дергаю в свою сторону. — Хватит уже, я не могу выносить этого молчания! Долго еще будешь злиться?

Только сейчас Вольский медленно поворачивает голову, и его карие глаза смотрят на меня с такой ледяной яростью, что мне невольно хочется отстраниться.

— Я не злюсь, Сонь, — произносит Макс очень сдержанно, но каждое слово звучит, как удар молотка по наковальне.

— Да? — фыркаю я, сжимая его плечо сильнее. — А почему тогда ты не сказал ни слова за всю дорогу? Почему смотришь на меня, будто я что-то плохое сделала?

Максим резко выдыхает через нос, и его ноздри слегка раздуваются — верный признак, что он еле сдерживается.

— Потому что если я начну говорить, — его голос теперь низкий, опасный, — то, возможно, не остановлюсь. И тебе это не понравится.

Я замираю.

— Попробуй, — вдруг бросаю в ответ, сама не ожидая такой дерзости.

Его глаза вспыхивают, и на секунду мне кажется, что он действительно сорвется. Но вместо этого Макс резко отворачивается и распахивает дверь.

— Пойдем. Нас ждут, — бросает Вольский через плечо, и его голос снова ровный, будто последние несколько минут мне просто привиделись.

— Ничего подобного! — Выскакиваю из машины, едва не зацепив дверью соседний Mercedes, и бросаюсь к Максу, расставив руки, показывая, что готова удержать его силой. — Скажи уже хоть что-нибудь! Накричи, поругай, черт возьми! Твое молчание меня убивает! Я знаю, что виновата, но это не повод игно…

Не успеваю договорить.

Внезапно руки — сильные, горячие — обхватывают мою талию, резко притягивая к себе. Я врезаюсь в грудь, чувствуя, как сердце бешено колотится — его или мое, уже не разобрать. А запах одеколона заполняет воздух вокруг.

— Успокойся, пожалуйста, — шепчет Максим мне на ухо, и его губы едва касаются мочки, отчего по спине пробегают мурашки. Голос низкий, будто сквозь зубы. — Твоя мама вышла, ищет нас на парковке.

Оборачиваюсь через плечо — да, там она: в своем пастельном сарафане с телефоном в руке, щурится от солнца, высматривая нас между машинами.

— Поговорим вечером в номере, — добавляет Макс, и в его словах — не угроза, не утешение — просто факт.

Вольский разжимает руки, но на моей талии еще секунду держится тепло, нехотя отпуская, а в груди остается странное щемящее чувство — будто я только что подписала договор, условий которого еще не знаю.

9 глава.

— Ну давай поговорим уже? — плюхаюсь на стул, напротив Максима, поджимая под себя босые ноги.

Мы приехали в отель целый час назад, но Вольский упорно избегает разговора — сначала заперся в душе на вечность, потом уставился в ноутбук, будто там секретный код спасения мира.

— Я немного занят сейчас, — произносит он, прикрываясь экраном, как щитом, а его пальцы нервно стучат по клавиатуре с такой скоростью, будто он пишет диссертацию.

— Теперь, — резко захлопываю крышку ноута, — свободен, — хмыкаю, ловя на себе взгляд, от которого кровь стынет в жилах — холодный, с легким оттенком «я тебя сейчас придушу».

— Ты ненормальная? — он произносит это слишком спокойно, а значит — опасно, словно тигр перед прыжком. Его челюсть напряжена, глаза сужены.

— Да! — Пожимаю плечами, намеренно наклоняясь вперед, чтобы наши лица оказались на опасной близости. — Давай мириться? — Тычу пальцем ему в грудь, чувствуя под тонкой тканью рубашки горячую кожу и учащенное сердцебиение.

Тишина.

Он дышит ровно, слишком ровно — значит, считает до десяти. А я уже знаю — Вольский не выдержит долго. Никогда не выдерживает.

— Я просто хотела повеселиться, кто же знал, что такое может произойти? — выдыхаю, резко откидываясь на спинку стула, а взгляд скользит по потолку, будто там написаны ответы на все вопросы.

Максим сидит напротив, его скулы резко очерчены под холодным светом лампы, а карие глаза горят, будто тлеющие угли. Он сжимает кулаки так, что вены на руках выпирают, словно рельефные карты его гнева.

— Сонь, — его голос звучит низко, — давай договоримся: теперь без меня ты никуда не ходишь. Я вообще еле сдерживаюсь, чтобы не поехать туда и не поднять всех на уши!

Его слова вылетают, словно пуля, и ко мне приходит ощущение, что по спине пробегает холодок. Я вскакиваю со стула, рыжие локоны разлетаются в стороны, как языки пламени.

— Нет, пожалуйста, папа не должен узнать! — лепечу, словно заведенная, активно жестикулируя руками. — Иначе он отправит нас в ЗАГС завтра, а послезавтра потребует внуков! Да и тебе выскажет много всего… — Голос срывается, и я вдруг осознаю, как дрожат губы.

В голове мелькают картины: отец с ледяным взглядом, голосом, режущий, как сталь… А Максим — он и так уже слишком много для меня сделал, втянулся в эту авантюру, хотя мог бы давно развернуться и уйти.

Вольский медленно поднимается, его тень накрывает меня, словно штормовое облако. Он проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько усталости, что мне вдруг становится стыдно.

— Твой отец так не сделает, — говорит он, но в его голосе нет уверенности, только сомнение, которое он пытается скрыть.

Я усмехаюсь, но в этой усмешке больше горечи, чем счастья.

— Плохо ты знаешь моего папочку, — шепчу, обнимая себя за плечи.

Максим делает шаг вперед, его пальцы слегка касаются моего подбородка, заставляя меня поднять голову. В его взгляде теперь не только злость — там что-то еще, что-то глубокое, что заставляет мое сердце бешено колотиться.

— Без меня из отеля — ни ногой. Поняла? — Его голос тихий, но в нем столько твердости, что спорить бесполезно.

Я закусываю губу, чувствуя, как по коже ползут предательские мурашки.

— Хорошо, — соглашаюсь, и в этом слове — не только покорность, но и облегчение от того, что мы поговорили и помирились.

Я лежу на диване, бесцельно листая ленту в телефоне, пока за окном медленно гаснет крымское солнце, окрашивая стены номера в теплые персиковые тона. В комнате стоит тишина — только мерное постукивание пальцев Макса по клавиатуре и тиканье настенных часов.

— Родители уехали в ресторан... — начинаю я, переворачиваю\ясь на живот и подпирая подбородок ладонями. Мой голос звучит нарочито невинно. — Поужинаем в номере? — добавляю через секунду.

Максим не отрывается от монитора, его брови сведены в сосредоточенную складку, губы плотно сжаты. Весь его вид кричит: «Не беспокой меня». Я вздыхаю, швыряя подушку в другой конец дивана. Остаток дня, после экскурсии, в четырех стенах, и моя буйная натура начинает чахнуть от бездействия.

— Хочешь, тоже куда-нибудь сходим? — неожиданно спрашивает Максим, все так же не отрывая глаз от экрана. Его голос звучит рассеянно, будто половина мыслей все еще витает где-то в цифрах и графиках.

Я резко приподнимаюсь, и мои рыжие кудри беспорядочно рассыпаются по плечам.

— Ты и на ужин возьмешь с собой работу? — выпаливаю я, сжимая кулаки. Раздражение подкатывает комом к горлу — этот чертов перфекционист не может отключиться ни на минуту!

Но вдруг он закрывает ноутбук с решительным щелчком.

— Я уже закончил, — говорит Максим и, наконец, поднимает на меня взгляд.

— Ты зовешь меня на свидание? — не сдерживаюсь я, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. Мой смешок звучит нервно, почти срываясь на визг.

Уголки его губ дрожат в едва уловимой улыбке.

— Это просто ужин, Сонь, — поправляет меня, подмигивая так, что у меня перехватывает дыхание. Прежде чем я успеваю что-то ответить, Максим уже поднимается из-за стола, и его высокая фигура на мгновение заслоняет свет от лампы. — Ты подумай, пока я в душе, — бросает он через плечо, исчезая в ванной комнате.

Максим ведет себя странно, но я не буду обращать на это внимание, иначе сойду с ума. В зеркале напротив ловлю свое отражение: растрепанные рыжие кудри, глаза, слишком блестящие, щеки, пылающие даже без румян.

Конечно, мне придется согласиться — не могу же я признаться, что мысль провести вечер с ним заставляет кровь бежать быстрее. Да и весь вечер тухнуть в номере не хочу, особенно когда за окном разливается бархатная крымская ночь.

Стук воды в душе сливается с моим учащенным пульсом, а в голове уже крутятся варианты, куда бы его затащить, чтобы Вольский, наконец, перестал быть офисной статуей и показал, что под холодной маской все еще живет тот самый Макс, который когда-то умел веселиться.

Затащить Вольского в веселое место у меня не получилось. И мы выбрали первое попавшееся кафе на набережной — маленькое, с деревянными столиками, выкрашенными в белый, и синими ставнями, которые поскрипывают на вечернем бризе. Сквозь развевающиеся маркизы виднеется море, чернильно-синее в этот час, усыпанное золотыми бликами от фонарей.

Максим выбрал столик у самой воды, где соленые брызги иногда долетают до наших ног. Вольский заказывает что-то мясное с местными травами, а я — морепродукты, которые пахнут так свежо, будто их только что выловили.

Еда оказывается не просто вкусной, а пальчики оближешь — взрыв ароматов. Его стейк тает во рту, а мои креветки хрустят, обернутые в хрустящий чесночный соус. Мы едим молча, но это молчание приятное, наполненное звуками прибоя и далекой музыкой из соседнего ресторана.

Иногда наши взгляды встречаются над бокалами крымского вина, и в его глазах, обычно строгих, я ловлю отблески того самого старого Макса — того, что когда-то смеялся до слез над моими глупыми шутками.

— Прогуляемся? — спрашивает Вольский, откидываясь на спинку стула.

Официант в белоснежной рубашке аккуратно собирает со стола пустые тарелки, где остались лишь золотистые подтеки соуса да несколько веточек петрушки.

— Можно, — киваю я, чувствуя, как прохладный морской бриз остужает мои разгоряченные щеки.

Макс ловко ловит взгляд официанта и жестом просит счет. Наблюдаю, как его сильные пальцы с аккуратным маникюром перебирают купюры — движения точные, выверенные, как и все у него.

Мы выходим на набережную, где вечерняя прохлада смешивается с ароматами хвои. Постепенно сворачиваем к спуску, к воде, где крупная галька начинает поскрипывать под подошвами. В темноте море кажется бескрайним черным полотном, лишь кое-где рассыпается на тысячи серебряных осколков у самых волн дрожащая лунная дорожка.

Максим идет рядом, его плечо иногда почти касается моего, и каждый раз от этих случайных соприкосновений по спине пробегают мелкие мурашки.

— Макс, — начинаю разговор первая, голос звучит непривычно тихо, почти робко в шуме прибоя. Он поворачивается ко мне, и лунный свет скользит по его скулам, подчеркивая вопросительный взгляд карих глаз. — Еще раз спасибо тебе. — Останавливаюсь у самой кромки воды, где волны едва успевают коснуться наших ступней, оставляя влажные следы на коже.

— Сонь, прекрати. Так бы поступил каждый. Ты была в беде. — Макс звучит спокойно, но слышится какая-то новая глубина. Он, не задумываясь, усаживается прямо на мокрые от брызг камни, не обращая внимания на дорогие брюки.

— Но был не каждый, а ты, — улыбаюсь, устраиваясь рядом. — Ты всегда меня выручаешь.

— Не знаю, за что мне такое наказание. — Вольский растягивает губы в улыбке. А я начинаю смеяться, и мой смех растворяется в шуме волн.

Это точно. Максиму досталась бедовая подруга, которой постоянно нужна помощь — то вытащить из передряги, то прикрыть перед родителями, то поучаствовать в собственной же глупости.

— А помнишь, ты ходил со мной в тату-салон? Представился моим братом, — хихикаю, вспоминая тот день, когда шестнадцатилетняя я, вся в розовых тонах и с бантиками в волосах, решила доказать своему ухажеру, что способна на безумства.

Максим тогда, скрипя зубами, вел меня за руку, как на казнь, его пальцы сжимали мое запястье так крепко, будто пытались удержать от рокового шага. Он отдал мастеру половину своих карманных денег, но татуировку мне сделали — крошечную розочку под грудью, о которой до сих пор никто не знает.

— Конечно, помню! — восклицает Максим, и его глаза блестят в темноте. — Ты еще кричала, что тот паренек позовет тебя на дискотеку. А я говорил, что это ненадолго.

— Да, — тихо отвечаю ему, кладя голову ему на плечо, чувствую, как его мышцы напрягаются на секунду, а после расслабляются. — Только ты в моей жизни навечно.

10 глава.

— Соня, вставай, — доносится голос Максима, неожиданно мягкий, без привычной строгости.

Нехотя открываю глаза и зажмуриваюсь от яркого утреннего света, пробивающегося сквозь жалюзи. Передо мной вместо привычного сдержанного Вольского — расслабленный, почти неузнаваемый Максим. В простой белой футболке, обтягивающей рельеф плеч, и обычных спортивных шортах. Никаких рубашек с идеальными стрелками, никаких брюк-чинос — будто кто-то подменил моего вечно собранного «парня».

— Я не хочу есть, — ворчу, зарываясь сильнее в прохладные простыни.

Сегодня я снова спала, как королева, растянувшись на широкой кровати, утопая в прохладных шелках простыней. Комната была погружена в тишину, нарушаемую лишь мерным шуршанием клавиш ноутбука — Максим, как всегда, допоздна засиделся за работой. А когда я под утро встала, чтобы попить, в номере царил полумрак, и только лунный свет серебрил край дивана, где он, наконец, сдался усталости.

— Говорю, вставай, у меня для тебя сюрприз. — Его голос звучит неожиданно задорно, с легкой игривой ноткой, от которой по спине пробегают мурашки. Такого я от Вольского еще не слышала. Может, мне все это снится?

Но нет — воздух рассекает легко летящая подушка и врезается мне в бок. Она пахнет Максимом — едва уловимыми нотами цитрусового.

Вольский действительно здесь. Вижу его отражение в зеркале напротив — стоит, облокотившись о дверной косяк, одна бровь насмешливо приподнята. Солнечные лучи играют на его обнаженных предплечьях, подчеркивая каждый мускул, каждую вену. А его глаза... Обычно сдержанные, сейчас они искрятся озорством, как у мальчишки, подбросившего снежок в спину учителю.

И он действительно в таком настроении. Его губы растянуты в непривычно широкой улыбке, обнажившей белоснежные зубы. Пальцы барабанят по косяку в каком-то странном, лихорадочном ритме.

Что за черт?

Мое сердце вдруг делает нелепый кульбит, заставляя вдохнуть слишком резко. От этого в носу щекочет — то ли от пылинок, поднятых подушкой, то ли от Максима, который смотрит на меня сейчас с таким... с таким выражением, от которого по спине бегут мурашки.

— Максим, ты в порядке? — Переворачиваюсь на спину, прищуриваюсь, пытаясь разглядеть в его карих глазах подвох.

Он лишь ухмыляется, и в этом взгляде — что-то новое.

— Увидишь сама. Быстро собирайся, у нас мало времени.

И вот я уже сижу на кровати, сбитая с толку, но почему-то готовая последовать за ним куда угодно. Даже если это какая-то его безумная идея. Особенно если безумная.

— Ты скажешь, куда мы едем? — спрашиваю впервые за все время поездки, отрывая взгляд от мелькающих за окном деревьев, чьи стройные силуэты танцуют в утреннем мареве.

Максим сказал одеться просто и удобно — я выбрала джинсовые шорты и белую майку, которая теперь прилипает к спине от влажного крымского воздуха. А еще велел взять с собой купальник.

— В дельфинарий, — произносит он весело, и его пальцы отбивают ритм по рулю в такт песни, которая льется из динамиков.

— Чего? — Мой голос звучит неестественно высоко, даже для меня самой.

Вольский прекрасно знает — с тех самых пор, как в десять лет я притащила в их дом потрепанный журнал «Вокруг света» с восторженными рассказами о дельфинотерапии. Знает, как я мечтаю поплавать с ними. Неужели он...

Если это действительно так, я задушу его в объятиях. Прижму так сильно, что его легкие захрустят, словно перезрелый персик.

— Ты не ослышалась, — легко произносит Максим, и машина плавно сворачивает на парковку, шины мягко шуршат по нагретому асфальту. — В последние дни было много напряжения, — он выключает зажигание, и внезапная тишина делает его слова особенно четкими, — нам стоит немного расслабиться.

Макс поворачивается ко мне, и его карие глаза становятся почти янтарными. Он подмигивает — быстро, почти по-мальчишески, — и этот простой жест почему-то заставляет сердце сделать сальто где-то в районе горла.

Не понимаю, что случилось с Вольским. Что за муха его укусила? Может, инцидент с клубом повлиял на него сильнее, чем на меня? Или это крымское солнце растопило его вечную сдержанность? Но мне... мне определенно нравятся его изменения. Особенно то, как сейчас его губы растягиваются в улыбке, обнажая белоснежные зубы.

— Мне нравится такой Максим. Сейчас ты не зануда, — хихикаю и толкаю его в плечо.

— Я рад. Пошли быстрее, тебя уже ждут.

Он кивает в сторону входа, где под навесом стоит женщина в синем фирменном поло с дельфинчиком. Ее загорелое лицо изрезано морщинками от постоянных улыбок, а седые волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются пряди.

— Доброе утро, счастливчики! — Ее голос звучит хрипловато. — Готовы к встрече с нашими красавцами?

А дальше я теряю связь с реальностью.

Переодеваюсь в узкой кабинке, где пахнет хлоркой и мокрой резиной. Мой купальник странно холодит кожу после душного салона машины. Через тонкую перегородку слышно, как Максим напевает что-то под нос — кажется, ту самую песню, что играла в машине.

Инструктаж проходит под навесом, где деревянные скамьи еще хранят утреннюю прохладу. Женщина — представляется Ольгой Николаевной, «просто Олей» — размахивает руками, показывая жесты, которыми нужно общаться с дельфинами.

— Никаких резких движений, — предупреждает она. — Они умнее, чем кажутся. И обидчивее.

Вода за моей спиной вдруг оживает — ленивый всплеск, затем еще один, уже ближе. Я резко оборачиваюсь, и сердце делает в груди болезненный кувырок: сквозь толщу бирюзовой воды мелькает размытый силуэт — серый, как грозовая туча, и стремительный, как молния. Он исчезает, прежде чем я успеваю вдохнуть, оставляя после себя лишь спираль пузырьков, танцующих к поверхности. Ладони становятся липкими от волнения, а в горле пересыхает так, будто я проглотила пригоршню песка.

Максим незаметно берет мою руку и сжимает — один быстрый, бодрящий импульс. Тепло его ладони кажется единственной твердой точкой в этом внезапно поплывшем мире.

— Готовы? — спрашивает Оля. В ее глазах — целый океан терпения и той особой мудрости, которая появляется у людей, годами наблюдающих, как робкие «хочу» превращаются в счастливые «я смогла». Ее загорелые пальцы поправляют свисток на шнурке, и этот простой жест почему-то успокаивает.

Я киваю, не доверяя своему голосу. Где-то совсем рядом раздается громкий щелчок, всплеск — и внезапно, из ниоткуда, передо мной появляется гладкая серая голова. Воздух перестает поступать в легкие. Мир сужается до этой встречи взглядов — моего человеческого, полного страха и восторга, и его — бесконечно игривого.

Вот оно — настоящее волшебство, не из сказок, а из плоти, крови и соленой морской воды. И все благодаря Максиму.

11 глава.

После купания с дельфинами я стремительно переодеваюсь, едва успевая вытереть мокрые волосы полотенцем. Соленые капли еще стекают по моей шее, а сердце продолжает бешено колотиться, будто пытаясь догнать тот восторг, что остался в бассейне с этими удивительными созданиями.

Выбегаю из раздевалки и застаю Максима в непривычно оживленной беседе с Ольгой Николаевной. Он стоит, слегка склонившись к ней, его обычно сдержанные жесты теперь плавные и выразительные. А самое невероятное — его улыбка. Не вежливая полуулыбка, а настоящая, широкая, с лучиками у глаз, которые предательски выдают его искреннюю радость.

Я замираю на мгновение, наблюдая за этой сценой, и в груди вспыхивает то теплое чувство, которое не отпускает меня с самого утра. Он сделал это для меня. Вольский, весь такой рациональный и сдержанный, устроил этот день — день, о котором я мечтала с детства.

До сих пор не верится, что все это не сон. Что я действительно плавала с дельфинами, чувствовала их гладкую кожу под пальцами, слышала их щелчки и свист, будто они шептали мне что-то на своем таинственном языке. И все это — благодаря ему.

Максим замечает меня и, не прерывая разговора, ловит мой взгляд. В его глазах — искорка, которая заставляет мое сердце снова сделать сальто.

— Спасибо, — беззвучно шевелю губами.

Он кивает, жестом руки подзывает меня, и я иду. Но до сих пор не могу поверить в это счастье. В то, что мечты сбываются. Даже те, о которых уже почти забыла.

— О, Сонечка, как ты? — заметив меня, Ольга Николаевна расплывается в еще более широкой улыбке, от которой ее морщинки у глаз складываются в лучистые веерочки. Ее ладонь тепло ложится на мое плечо.

— Все отлично, — выдыхаю я, чувствуя, как по щекам разливается румянец, и бросаю украдкой взгляд на Максима. Он стоит, засунув руки в карманы шорт.

— Славно, славно. Приезжайте еще, а мне пора, — по-доброму произносит Ольга Николаевна, поправляя свисающую прядь седых волос.

Прощаемся, и она скрывается за поворотом, а мы выходим на улицу.

— Какие теперь планы? — спрашиваю у Максима, подпрыгивая на месте от избытка энергии.

— Ты голодная? — интересуется он, и в его голосе звучит легкая насмешка, будто он уже знает ответ.

— О да! — оживленно киваю, хватаясь за живот. — С утра ни крошки не съела, а после такого купания я готова проглотить даже тебя целиком!

— На территории есть кафе или поедем в другое место? — Максим оглядывается, оценивая варианты.

— Зачем куда-то ехать? — фыркаю я и ловко хватаю его за руку. — Но сначала... — Заметив огромную палатку с сувенирами, ярко раскрашенную в морские цвета, резко меняю траекторию и тащу Вольского за собой. — Мы потратим тут денежки!

— Начинается, — вздыхает Максим, но покорно идет следом. — Я понял. Мы умрем от голода.

— Не драматизируй! — смеюсь я, уже разглядывая полки с брелоками в виде дельфинов, магнитами и мягкими игрушками. — Мы же не можем уехать без сувенира! Это же память!

— Память о том, как ты меня заморила голодом? — уточняет он, заставляя меня улыбнуться еще шире.

— Именно! — торжественно заявляю я и хватаю с полки плюшевого дельфина, прижимая его к груди. — Он будет напоминать тебе, что ты не такой уж зануда, каким кажешься.

Максим качает головой, но уголки его губ предательски подрагивают.

— Ладно, — сдается он. — Но, если ты через пять минут не выберешься отсюда, я утащу тебя в кафе силой.

— Договорились! — хихикаю в ответ и тут же хватаю еще один сувенир. — Ой, смотри! — восклицаю, замечая на витрине два браслета с крошечными дельфинчиками. Они переливаются на солнце, будто только что вынырнули из морской глубины. — Это же парные браслеты!