Вы читаете книгу «Последний туарег» онлайн

Alberto Vázquez-Figueroa Rial

EL ULTIO

© Alberto Vazquez-Figueroa, 2014

© Знатнова М. В., перевод на русский язык, 2024

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2026

I

Было холодно.

Очень холодно.

За полчаса до рассвета термометр показывал одиннадцать градусов, и неприятный северо-западный ветер пронизывал до дрожи набившихся на крыше грузовика людей. Вдобавок к этому сводило руки в попытке не упасть с четырехметровой высоты, когда машину в очередной раз подбросит на колдобине.

Гасель Мугтар – свое имя он унаследовал от дальнего родственника, героически боровшегося с военной диктатурой, – прекрасно знал, что в таких рейсах надо вести машину со всей осторожностью, избегая несчастных случаев. Те, кто рисковал своей жизнью среди ящиков и мешков в набитом под завязку грузовике, конечно же, осознавали свою ответственность, оплачивая проезд, но было бы досадно, а точнее сказать, позорно добраться до места назначения, недосчитавшись пассажиров.

Несчетное количество раз он был вынужден останавливаться, чтобы подобрать вылетевших на дорогу сонь, которые не потрудились привязать себя к чему бы то ни было. Больше всего ему запомнился случай, когда один парень ночью упал на дорогу и сломал ногу. Никто не заметил его отсутствия, и он был бы съеден гиенами, если б другой грузовик не подобрал его через четыре дня.

Иншалла!

На то была воля Аллаха, чтобы тот парень выжил и заучил жестокий урок, пусть и оставшись хромым.

Несмотря на настойчивые предупреждения Гаселя до начала трудного и утомительного пути, большинство пассажиров его не слушали, считая себя храбрецами. Что им бесчисленные опасности пустыни, а свалиться с грузовика – это уж точно не про них!

Когда забрезжил рассвет, пассажиры все еще стучали зубами, но прошло не больше получаса, и жгучее солнце, неоспоримый властелин пустыни, снова вернувшись на трон, прогнало холод.

Следующие два часа с прекрасной видимостью и комфортными двадцатью градусами были бы самыми подходящими для путешествия, но, как это обычно случается, лопнула шина.

Иншалла!

Честно говоря, Гасель был даже благодарен тому, что это случилось не посреди ночи. Устранять неполадки при свете фонарика, выгрузив сонных замерзших пассажиров, не самая лучшая затея.

Он заглушил мотор, поставил грузовик на ручник, выпрыгнул из кабины и, убедившись, что переднее правое колесо действительно спустилось, отошел в тень невесть как оказавшейся здесь чахлой акации – повезло.

Его верный помощник Абдул попросил пассажиров выйти и напомнил, если кто забыл, что одним из условий при посадке была помощь в случае аварий и других неприятностей.

В этом требовании не было ничего особенного. Люди садились не в автобус, следующий по фиксированному маршруту, часто по графику, а в видавший виды грузовик, и сразу было понятно, что случайностей не избежать.

Ветер, песок, разбойники, а в последнее время еще и джихадисты. Эти фанатики пытаются силой установить свои законы в стране, которая никогда не принимала никаких законов, кроме свободы веры. Все это либо увеличивало трехдневный маршрут вдвое, либо вообще исключало возможность добраться до пункта назначения.

Иншалла!

Когда случалась авария вроде этой, было принято дать водителю отдохнуть, а тяжелую работу брали на себя другие. Справиться не так-то просто: гидродомкрат тонет в песке, и единственный выход – подпереть шасси толстым бревном и выкопать яму под колесом, чтобы можно было снять его и сменить запасным. Затем яму нужно закопать и утрамбовать, чтобы колесо обрело опору, и только после этого убрать бревно обратно в кузов, к бурной радости тех, кто этим занимался.

Так было и в этот раз. Постучав по тугому колесу ботинком, Абдул налил в стакан чай из термоса и направился к акации, где дремал его начальник. Теперь они могут возобновить путь, если только начальник сочтет, что пора трогаться.

Пассажиры смиренно ждали – в их глазах человек, способный управлять таким большим грузовиком и благополучно доставить их к месту назначения, учитывая, что маршрут не из легких, был достоин самого глубокого уважения.

Как гласит старая бедуинская поговорка, самые храбрые воины потерпят поражение, если у них не будет проводника, который знает, как привести их на поле битвы.

Гасель Мугтар был хорошим проводником.

И так было всегда.

Много лет назад он водил караваны, перевозившие соль, а теперь пересел за руль шумной машины, которая, хотя и сокращала время передвижений, не могла сократить расстояния.

Со стаканом чая в руках Гасель наблюдал за тем, как Абдул и пассажиры забираются в кузов, а забравшись, с присущим бедуинам терпением ожидали, когда водитель вернется в кабину. Он еще раз вспомнил старые времена, когда тот же маршрут проделывал на спине спесивого верблюда, у которого не было педали газа и коробки передач.

Гасель был имохагом из рода Кель-Тальгимус, в чьих жилах текла самая благородная и чистая кровь, какую только можно было найти среди туарегов[1]. Вести караваны через опасную пустыню всегда считалось великой честью в его роду.

Вождение грузовика не было чем-то особенным.

Однако в тот день, когда сестра сообщила ему, что хочет выйти замуж, он был вынужден влезть в долги, чтобы обеспечить ей достойное приданое.

Гасель понятия не имел, что приданое невесты стоит так дорого, и это означало, что ему придется сменить работу. Вот как вышло, что вместо уздечки тихого дромадера теперь он держал в руках руль шумного механического монстра.

Раньше Гасель перевозил соль. В той отдаленной части пустыни, где ближайшее море прячется не за одной тысячей километров, она ценилась на вес золота. Но торговля ею оборачивалась убытками, если не перевозить ее на грузовиках, пусть ломающихся и прожорливых до бензина. Соль не портится со временем, а верблюды есть верблюды: идут медленно, питаются скудной растительностью, какую найдут, и неделями могут обходиться без воды. Однако даже караван из двухсот выносливых тварей приносил столь ничтожную прибыль, что о приличном приданом для сестры и мечтать не приходилось.

Зато владелец грузовиков платил щедро. И делал это потому, что осознавал, на какой риск идет. Всего три месяца назад два его грузовика с иммигрантами, направлявшимися в Алжир, чтобы добраться до Средиземного моря и попасть в Европу, к несчастью, сломались одновременно, и почти сотня мужчин, женщин и детей (целые семьи!) умерли от жажды после десяти или двенадцати дней блуждания по пустыне, несмотря на то что их искали военные.

Гасель знал одного из водителей. Тот был профессионалом, но даже ему не удалось избежать ужасной участи.

Иншалла!

Именно Господь в итоге указывает пути, по которым должны идти люди.

Даже туареги.

Он не спеша допил чай и вернулся в кабину. Но им снова не повезло – до наступления полудня спустилось уже другое колесо, а температура превысила сорок градусов. К счастью, рядом было подходящее для стоянки место, и Гасель позволил Абдулу снять часть брезента, закрывавшего кузов, чтобы использовать его как навес. Очень скоро солнце будет светить с западной стороны, раскаляя железо, но с противоположной стороны грузовика, обращенной на восток, тень позволит пассажирам худо-бедно переждать, пока не спадет зной. Ни люди, ни машины не в состоянии противостоять беспощадному солнцу, пока оно не начнет клониться к горизонту.

Убедившись, что с пассажирами все в порядке, Гасель Мугтар перекусил, взял висевшую в задней части салона старую винтовку и отошел подальше от чужих голосов, храпа и зловония, потому что после шести часов за рулем ему ужасно хотелось спать.

Он произнес свои молитвы, стоя на коленях на циновке, из которой потом соорудил крошечную палатку, свернулся калачиком и закрыл глаза. Абдул, внук рабов, потомок племени котокоса c озера Чад, имел кожу настолько темную, что его, дежурившего на крыше грузовика, не заметит ни один разбойник, от которых им не раз приходилось отстреливаться, так что можно было расслабиться.

В абсолютной тишине, без платка, закрывавшего его лицо в присутствии посторонних, Гасель достаточно отдохнул, чтобы снова сесть за руль и поскорее добраться до места назначения. Мотор не подвел, проколов больше не было, и после двух часов ночи он, сдав ключи от машины, направился к дому, в котором отсутствовал одиннадцать дней.

* * *

Ассалама даже не взглянула на человека, который мгновением раньше настойчиво ломился в дверь.

– Что происходит? – спросила она, даже не удосужившись поприветствовать его. – Чего шум поднял? Мой сын отдыхает.

– Мне надо поговорить с ним.

– Приходи завтра. Он вернулся из долгой поездки и очень, очень устал.

– Моя была дольше, и я не могу ждать… – был сухой ответ на языке тамашек[2]. – Меня зовут Хасан, и я «зебра».

После того как он представился, отношение женщины изменилось как по волшебству. Она провела его во внутренний дворик. В нем росло ее самое драгоценное сокровище – одно из девяти деревьев в долине и, вероятно, самое зеленое, что делало его единственным местом в округе, где в полдень можно комфортно поболтать, не задыхаясь от жары.

Всего через несколько минут появился Гасель Мугтар. Он почтительно поприветствовал нежданного гостя по древней традиции туарегов:

– Метулем, метулем!

– Метулем, метулем! – ответил ожидающий его человек.

– Чем я могу быть полезен?

Незнакомец подождал, пока Ассалама поставит перед ними поднос с чайником, стаканами, пирожными и финиками, а когда заметил, что она удаляется, остановил ее жестом:

– Останься! То, что я хочу сказать, касается тебя самым непосредственным образом.

Добрая женщина помедлила, посмотрела на сына – тот сделал почти незаметный жест согласия – и, наполнив стаканы, села, скрестив руки на коленях.

Гость, назвавший себя Хасаном и «зеброй», подождал несколько мгновений, приподнял своего «анагад» на несколько сантиметров, чтобы сделать глоток, и кивнул, одобряя качество заварки.

– Я здесь, потому что, как вам известно, туареги – это народ, которого боятся, которым восхищаются и которого уважают на протяжении тысячелетий. Согласно традиции гараманты, наши предки, отправились покорять необъятные пустыни, в которых никто и никогда не осмеливался оспаривать нашу гегемонию. – Он сделал короткую паузу, снова глотнул и, сделав что-то вроде глубокого вздоха, добавил: – Мы всегда были благородной и гордой расой, славу которой заслужили, страдая от бесчисленных лишений. Но не так давно презренная группа людей одной с нами крови запятнала грязью доброе имя туарегов…

Хозяин дома кивнул, соглашаясь с гостем, а тот продолжил:

– Более миллиона туарегов, веками живших в десятках стран, не могут позволить паре сотен отщепенцев, кем бы они ни были – подлыми наемниками или фанатиками, поддавшимися экстремистской идеологии, – разрушить наше славное прошлое и погубить будущее наших детей… – Он сделал паузу, чтобы придать большую силу своим словам, и решительно произнес: – Чтобы противостоять этому, было принято логичное и оправданное решение: виновные – все виновные! – должны быть уничтожены.

– Что именно вы имеете в виду? – встревоженно спросил Гасель.

– Я сказал то, что сказал: их нужно уничтожать, где бы они ни находились, пусть даже они наши собственные братья или наши дети.

– Это значит убивать их?

– Это значит казнить их, – быстро пояснил гость. – Не должно остаться никого из них: ни туарегов по рождению, ни тех, кто закрывает лицо платком и выдает себя за туарегов, чтобы творить злодеяния.

Ассалама собралась что-то сказать, но не решилась, и Хасан подтолкнул ее:

– Говори без стеснения. Как я уже сказал вам, это напрямую вас касается.

Женщины обычно не вмешиваются в разговоры мужчин о «военных делах», но мать Гаселя Мугтара осмелилась на довольно категоричное высказывание:

– Казнить их без предварительного суда означало бы поставить себя на один уровень с ними.

– С варварами можно бороться, только будучи еще бόльшими варварами, – прозвучал резкий ответ. – Эти ублюдки, дети одноглазой верблюдицы, не уважают ни женщин, ни детей, ни священные правила гостеприимства. Они высмеивают слова Пророка, интерпретируя их и искажая по своему усмотрению, и, если бы это не было ересью, я бы осмелился сказать, что они заслуживают позорной участи: чтобы их похоронили, завернув в свиную шкуру.

– Прошу тебя!..

– Извини! Я не должен позволять гневу овладевать моим духом, но иногда я ничего не могу с этим поделать.

Представьте только, мы узнали, что они в числе прочего пропагандируют варварский ритуал обрезания среди собственных дочерей!

– Но это же невозможно! – возразила возмущенная Ассалама.

– Это так.

Гасель Мугтар предчувствовал, что его монотонное, но в целом мирное существование изменится после визита Хасана. Он осторожно поставил свой стакан на поднос, прежде чем задать вопрос тоном, выражающим искреннюю и глубокую озабоченность.

– Если, как ты говоришь, ты и есть «зебра», а не простой посланник, хотелось бы знать, чего от меня ждут.

– От тебя ожидается выполнение твоих обязанностей туарега. Тебя выбрали, потому что считают отличным стрелком, а также большим знатоком пустыни. Кроме того, ты одинок, а это значит, что, пав в бою, ни вдов, ни сирот ты не оставишь.

– Он оставит свою мать беспомощной… – вздохнув, заметила Ассалама.

– В этом случае его мать могла бы гордиться жертвенностью своего сына… – прозвучал резкий ответ. – Имей в виду, те, кто мог бы стать его женами, найдут себе других мужей, с которыми, несомненно, породят новых туарегов, а ты уже не в том возрасте, чтобы сделать это.

– Это окончательное решение? – с тревогой и горечью спросила Ассалама.

– И необратимое, – кивнул гость.

– Для меня это – само собой разумеющееся, – отметил Гасель с интонацией человека, который без протеста принимает все, что преподносит ему судьба. – Но дело вот в чем. Я всегда знал, что мой пульс будет ровным, когда нужно будет убить врага на поле боя, но я не так уверен, что смогу хладнокровно убить кого-то не в бою.

– У тебя будет возможность проверить это, когда придет время, а память твоих предков придаст тебе сил.

– Не думаю, что дело в силе, так как она не нужна, когда жмешь на спусковой крючок. А вот что и правда необходимо, так это решимость.

– У тебя не будет недостатка в ней, когда ты узнаешь, что джихадисты начали кампанию по истреблению в любой точке мира тех, кто не является экстремистски настроенным мусульманином[3]. Созидателям они подписывают смертный приговор, а разрушителей хвалят и поддерживают. Так что у нас есть только два варианта: или поддерживать их, или уничтожить…

– Что ж, это кажется справедливым.

– Это на самом деле справедливо. Наш народ никогда не был страстным сторонником прогресса, поскольку мы привыкли обходиться тем, что дает природа. Мы научились выживать с помощью самого необходимого, но мы не хотим возвращаться к тем временам, когда убеждения навязывались нам силой. Кто поклоняется Аллаху, потому что так хочет Аллах, – войдет в рай, но тому, кто поклоняется Всевышнему только по той причине, что другие принуждают его к этому, никогда не переступить порога рая.

– Да, но переступит ли этот порог мой сын с грузом смертей на плечах? – снова подала голос Ассалама.

Гость помедлил с ответом, нахмурился и, покряхтев от неудобного вопроса, пробормотал:

– Я уже начинаю сожалеть, что разрешил тебе участвовать в нашем разговоре, женщина. Но, поскольку я всегда последователен в своих действиях, мне ничего не остается, как смириться. Пойми, если твой сын не исполнит приказ казнить наших врагов, ему придется умереть. В любом случае, что бы вы ни решили, ответственность буду нести только я.

Ассалама хотела еще что-то добавить, но Гасель остановил ее:

– Это неизбежная война, мама, хотя мы никогда не хотели ее. А когда начинается война, приказы не обсуждаются. Хотела бы ты увидеть, как какой-нибудь фанатик калечит гениталии твоих внучек, превращая их в куски мяса? Как другие фанатики удовлетворяют свою похоть, как если бы твои внучки были мулами?

– Конечно же нет, сынок.

– В таком случае позволь мне бороться за право юных девушек быть женщинами, такими же, как ты. Я ведь до сих пор помню, как страстно ты любила моего отца… – Гасель вздохнул, прежде чем закончить: – На карту поставлен наш образ жизни, и то, что происходит, касается не только нас с тобой, но и миллионов других людей, неважно, туареги или нет.

– Возможно, тут ты прав, – признала Ассалама. – Судя по тому немногому, что я слышу и знаю, кажется, что мир все больше захватывает чрезмерная жадность, об руку с которой идет фанатизм, и я понимаю, что мы должны помочь предотвратить распространение зла. Если Аллах хочет, чтобы ты стал «зеброй», я должна подчиниться.

– Такой всегда была роль матери… – отметил Хасан.

– Да, я принимаю это, но мне хотелось бы кое-что знать… – вопрос был обращен не к сыну, а к его гостю. – Что именно означает быть «зеброй» и почему именем столь трусливого животного зовут храбрых туарегов?

Грызя финик, гость задумался. Наконец он спросил с легким сарказмом:

– Лев или тигр кажутся тебе более подходящими?.. – В ответ на кивок женщины он продолжил: – В цирке львы и тигры прыгают сквозь огненное кольцо, как только укротитель щелкнет кнутом. Даже самые непокорные лошади, даже гигантские слоны могут оказаться на арене. Одни только зебры не подчиняются приказам и редко кому позволяют покататься на себе. – Вдруг он весело улыбнулся и заключил: – А еще у них есть полосы.

И Ассалама, и ее сын были удивлены.

– А при чем тут полосы?

– Никто не знает, это белое животное с черными полосами или, наоборот, черное с белыми. А вы что скажете?

– Не имею ни малейшего понятия… – искренне ответила Ассалама.

– До восьми месяцев беременности плод зебры черный, и только потом начинают появляться белые пятна. Это указывает на то, что они должны быть черными, но необходимость заставила их эволюционировать, чтобы маскироваться.

– Маскироваться! – повторила изумленная женщина. – Поистине, зебра самое поразительное животное из всех!

– Для нас – да, но не для львов, которые на них охотятся. Для львов мир черно-белый. Когда зебры прячутся в зарослях, их полоски имитируют ветви, что позволяет быть незаметными для хищников.

– Мне бы это никогда не пришло в голову.

Хасану, похоже, понравилось собственное объяснение. Выбросив финиковую косточку в смутной надежде, что когда-нибудь в этом месте вырастет пальма и будет напоминать о его визите в этот дом, он добавил:

– Знание слабостей противника всегда было приоритетом в бою. Одно из наших величайших преимуществ заключается в том, что, когда мы снимаем тагельмуст, никто и не скажет, что мы туареги. Вы не видели моего лица полностью открытым, а это значит, что, если завтра я пройду мимо вас, одетый как-то по-другому, вы не узнаете меня и будете вести себя как лев, который не способен различить свою добычу среди кустов. Теперь вы начинаете понимать, почему мы выбрали зебру в качестве нашего символа?

– Да, немного…

– «Львов», «тигров», «лис», «леопардов» или «пантер» и так слишком много, а нам приходится действовать осмотрительно. Мы должны оставаться незамеченными, потому что хитрых и кровожадных джихадистов миллионы.

– Оставаться незамеченными? Не думаю, что такое поведение достойно нашего народа, – посетовала добрая женщина. – Вы сами начали с того, что сказали…

– Извини, что перебиваю, мама… – снова вмешался Гасель. – Ты знаешь, как я тебя уважаю, как ценю твое мнение, но сейчас идет грязная война, в которой нет места чести и достоинству. Зебра или тигр… какая разница? Их полосы служат одной цели: остаться незамеченным, когда дело доходит до того, чтобы убить или быть убитым.

II

Двое мужчин стояли на страже, по одному с каждой стороны двери старого особняка. Тот, что крупнее, стоял как положено, крепко сжимая винтовку, а другой, прислонившись к стене, спокойно курил под покровом темноты, приспустив вуаль.

Изнутри доносились голоса, на которые стражники не обращали ни малейшего внимания. Они так бы и стояли без дела, если бы в конце улицы не появился оборванный бедуин верхом на тощем осле. Его сандалии почти касались земли, и он заставлял бедное животное двигаться вперед с помощью кнута и криков.

В скудном свете, льющемся из одного из окон, эта сцена выглядела нелепой, особенно если вспомнить, что ишак не лошадь. В любой момент «всадник» рисковал перелететь через уши осла и сломать себе шею.

Курящий мужчина покачал головой, слегка улыбнувшись, но его напарник и бровью не повел.

Облезлый ишак плелся по улице, а его хозяин был, видно, настолько сосредоточен на том, чтобы удержать равновесие, что даже голову не соизволил поднять – поприветствовать стражников, как полагается.

Когда между ними осталось менее четырех метров, в его руке вдруг обнаружился тяжелый револьвер.

Не успев среагировать, крупный стражник упал на спину с дыркой между глазами.

Напарник его хотел было потянуться за пистолетом, но вторая пуля вошла ему в висок, прошила мозг и застряла в стене.

А тот, кто столь быстро и неожиданно расправился с ними, спрыгнул со своего измученного скакуна, побежал и через несколько мгновений скрылся за углом.

Когда из дома выскочили несколько мужчин, готовые дать отпор бандитам, они оказались перед хромым ослом, обнюхивавшим трупы.

Иншалла!

Гасель Мугтар, а это был он, пробежал почти пятьсот метров, прежде чем исчезнуть во тьме узкого переулка, через который он и покинул сонную деревню, в которой никто, кроме тех, кого охраняли погибшие стражники, не осмелился выглянуть и попытаться выяснить, что за выстрелы прозвучали.

Гасель продолжил свой путь при слабом свете звезд, а так как было тихо, через десять минут прилег, чтобы насладиться их созерцанием.

Это были те же самые звезды, что вели его во время долгих путешествий по пустыне. Это были те же самые звезды, но сам он теперь изменился, поскольку больше не был благородным имохагом, который стрелял только по злодеям, напавшим на караван или грузовик. Теперь он был убийцей, который взял да убил двух мужчин, не дав им ни малейшей возможности защититься.

Он тер руки песком, как будто с его помощью можно было стереть даже не забрызгавшую его кровь, и у него возникло почти неконтролируемое желание вырвать. Но он перетерпел, ограничившись проклятиями жестокой судьбе, внезапно перевернувшей его жизнь.

Гасель знал, что с той злополучной ночи пути назад уже нет. С тех пор как Хасан сообщил ему, что его выбрали в качестве карающей руки оскорбленного народа.

Может быть (только может быть!), если б годом раньше ему удалось расплатиться с долгами и жениться на Алине, у них уже был бы ребенок и он смог бы провести остаток своей жизни, не заботясь ни о чем, кроме своей семьи.

Однако теперь Алине придется найти другого мужчину, от которого она заведет детей, а он будет продолжать убивать джихадистов, пока у одного из них не появится возможность вышибить ему мозги.

Ну что ж, в конце концов, это будет сражение между равными: кто кого.

На ум пришла фраза деда:

«Туарег никогда не должен противостоять слабому, потому что победить его – это позор. Не следует также встречаться с равным себе, потому что результат поединка будет зависеть только от удачи. Сражаться можно только с тем, кто сильнее, потому что победа над сильным приносит истинную славу».

Эти слова всегда казались ему очень красивыми, но сейчас он не верил, что можно добиться славы, убивая ничего не подозревающих часовых.

Или можно?

Если хорошо подумать, он подстрелил не просто «ничего не подозревающих часовых», а наемников, хорошо знающих, на что они подписывались.

И их по-честному предупредили. Оповещение было послано месяц назад и облетело все уголки пустыни, от Алжира до Нигерии, от Судана до Мавритании. У туарегов-отступников и у тех, кто выдавал себя за них, было три недели, чтобы сложить оружие, а если не сложат, их ждала казнь, где бы их ни нашли.

Если эта пара кретинов оказалась настолько тупой, чтобы позволить ишаку обмануть себя, они заслужили своей участи.

Гасель вспомнил разговор с Хасаном.

– Это некоторые из тех, кто сопровождал полковника Каддафи, когда он пытался покинуть Ливию, и кому-то из его конвоя удалось бежать через границу, после чего он был убит, – пояснил Хасан. – Судя по всему, сейчас они ищут пути, чтобы присоединиться к какой-нибудь джихадистской группировке. Но, насколько нам известно, они не идейные – готовы продаться тому, кто предложит самую высокую цену.

– Сколько их? – спросил Гасель.

– Около пятнадцати, так что приказ очень четкий: постарайся убить как можно больше, но не рискуй. Нам не нужны герои, нам нужны исполнители.

Для Гаселя было ценно, что Хасан употребил слово «исполнитель», а не «палач», что, по его мнению, подходило гораздо больше. Хотя в итоге это не имело никакого значения – как его ни назови, он бы чувствовал такое же беспокойство.

Что действительно имело значение, так это то, что двое из наемников были уже мертвы, а остальные должны четко понимать, насколько серьезна угроза. С этого момента с каждой дюны и за каждым поворотом отступников будут ждать истинные туареги, для кого честь не пустое слово.

Хасан вышел из их с матерью дома, так и не показав лица, но они почти час разговаривали наедине. Инструкции, которые Хасан ему дал, не должна была знать даже Ассалама.

Первая – и, несомненно, самая болезненная – гласила, что он, Гасель, должен забыть, что у него есть друзья и семья. Как только он приступит к исполнению приказа, его единственной семьей и друзьями будут те, на кого укажет Хасан.

– Твоя мать должна говорить, что ты эмигрировал в Европу, а мы позаботимся о том, чтобы она могла жить достойно до самой своей смерти.

– Когда бы она за ней ни пришла?

– Даже если она проживет сто лет.

– И что я скажу Алине? Я был уверен, что мы скоро поженимся.

– Ничего, потому что ты ее больше не увидишь.

Это был тяжелый удар, возможно, даже самый тяжелый. Ассалама всегда будет знать причины, по которым потеряла сына, а бедная Алина проведет остаток дней, считая, что от нее отрекся человек, который, по ее твердому убеждению, должен был стать ее мужем.

– Это несправедливо… – горько пробормотал Гасель. – Это несправедливо по отношению ко мне, но прежде всего несправедливо по отношению к ней. Она так долго ждала… – Мы позаботимся о том, чтобы ее близкий родственник – не могу сказать, кто именно, но этому человеку мы абсолютно доверяем, – разъяснил ей, что произошло… – Хасан сделал короткую паузу, прежде чем добавить: – Но не сейчас.

– К чему все эти секреты? – позволил себе спросить Гасель. – Если туареги решили отстоять свою честь, было бы логично сделать это публично.

Казалось, его собеседник устал от того, что ему приходится давать одно и то же объяснение, но, будучи тем, кем он был, и понимая, что от него требуется, он заставил себя заговорить:

– Если по какому-то невероятному стечению обстоятельств французы решат отстоять свою честь публично, они будут иметь на это право, как и итальянцы, англичане, китайцы или американцы. Но, с юридической точки зрения туареги, живущие в Алжире, не имеют права отстаивать честь туарегов, которые живут в Нигере, а туареги, живущие в Чаде, не могут отстаивать честь тех, кто живет в Мали… Понимаешь?

– Полагаю, да.

– Есть страны, где проживают разные народы с разными обычаями, и к ним применяются одинаковые законы. Но туареги – особый народ. Они – кочевники, живут и тут и там. Здесь, в пустыне, границы четко не очерчены, и мы никогда не можем точно знать, какой закон действует в одном месте и какой будет действовать через три километра отсюда.

– Действительно хаос… – вынужден был признать Гасель.

– Вот-вот. И мы, туареги, в этом хаосе живем. В каждой из стран законы меняются со сменой правительства, а смена правительств происходит слишком часто. В этой части мира больше дней с переворотами, чем с дождем, и те, кто вчера были демократами, завтра становятся фашистами или коммунистами.

Он сделал паузу, потому что длинная тирада иссушила его рот, и, подняв обе руки ладонями вверх, как бы указывая на то, что это действительно нерешаемая проблема, спросил:

– Что можно сделать, когда перед тобой сто дорог, ведущих в сто разных мест? – Подождал ответа, но, поскольку его не последовало, добавил: – Выбрать единственный, который ты знаешь. Кодекс туарегов всегда был очень четким: кто совершает поступок, тот и расплачивается. После полувека осторожного молчания эттебели – наши священные барабаны – снова гремят, и враги обязаны их услышать, а если не услышат, могут считать себя мертвыми.

Гасель Мугтар прекрасно знал, что, когда имаджеганы принимали трудное решение ударить в огромные барабаны – символ власти, дающей им право созывать собрания, вершить суд и даже объявлять войну, у каждого туарега – неважно, кто он, мужчина, женщина или ребенок, – было только два варианта: либо немедленно откликнуться на призыв, либо скрыться в самых отдаленных уголках ада.

Некоторые могли бы посчитать абсурдным обращаться к такому устаревшему методу, как барабанный бой, в эпоху мобильных телефонов, но мобильный телефон есть даже у самого бедного уличного торговца, которого слушать никто не будет, что бы он ни сказал, а эттебели были только у имаджеганов, и они могли вынести смертный приговор, всего лишь ударив в барабан.

Хотя одно дело – выносить приговоры, и совсем другое – исполнять их, особенно если приговоренные к смерти скрываются среди бескрайних барханов и камней пустынь, чья площадь в два раза превышает размер Европы. – Мы понимаем, что наказать тех, кто отказывается слушать нас, будет нелегкой задачей, – добавил Хасан, словно прочитав его мысли. – Но выживать в самом беспощадном уголке планеты всегда было трудно, и только мы обладаем глазами и ушами там, где их больше нет ни у кого. Мы знаем, как добраться в места, куда не доберутся даже самые современные армии с их изощренным вооружением.

В этом он был абсолютно прав. В сердце Сахары ни одна машина не могла превзойти инстинкт туарега и ни один спутник последнего поколения не смог бы обнаружить следы кочевника, пересекающего пески.

Сила туарегов была в том, что они обладали армией терпеливых пастухов, хитроумных охотников, отчаянных контрабандистов и неутомимых караванщиков, готовых следовать приказам, которые отдал эттебель.

– Тебе укажут, где скрываются виновные… – сказал Хасан перед самым уходом. – А ты поможешь избавиться от них.

Иншалла!

Возразить было нечего, как и найти предлог отказаться, когда приказ поступил с самого верха.

И вот он избавился от двоих.

Наблюдая, как падающие звезды вырываются из пустоты, на мгновение овладевают небесами и затем снова исчезают во тьме, Гасель снова и снова пытался убедить себя, что ответственность за смерть этих двоих и за последующие смерти лежит не на нем, а на тех, чьи приказы он обязан исполнять.

В деревню он прибыл три ночи назад и сразу отправился в дом кожевенника, который подробно рассказал ему все, что следовало знать: сколько здесь врагов, где они находятся, каким привычкам следуют и какой путь будет лучшим для побега после завершения миссии.

– Их пятнадцать, под командованием некоего Омара аль-Хебира. Ливийское правительство назначило награду за их головы, обвинив в десятках убийств и бесчисленных изнасилованиях женщин и даже детей. По всей видимости, после битвы при Сирте[4], поняв, что все потеряно, они решили бросить Каддафи и двинуться к границе, оставляя за собой кровавый след. Однако с тех пор, как они прибыли в нашу деревню – почти пять месяцев назад, – ни одного инцидента у нас не было.

– Все они туареги?

– Большинство, хотя те, кто ими не является, выглядят так, словно могли бы быть ими.

* * *

Омар аль-Хебир участвовал в слишком большом количестве сражений и видел слишком много смертей, чтобы испугаться, обнаружив два трупа у ворот дома, который служил им убежищем. Но его настроение изменилось, словно по волшебству, когда он заметил, что на спине худого ишака, который смотрел на него голодными глазами, было написано одно-единственное слово символами тифинаг[5]. Это слово могли понять только туареги, независимо от их происхождения или национальности:

Эттебель.

Впервые за много лет холодок пробежал по спине боевого командира. Он понимал, что это сообщение, написанное неразборчивым почерком, лишенное гласных, из-за чего его лучше было читать вслух, чтобы язык сам подсказал истинный смысл, – было недвусмысленным смертным приговором.

Его взбесило, что ни один из туарегов, живших в этой жалкой дыре, не потрудился предупредить, что имаджеганы жаждут крови. А ведь он щедро одаривал этих олухов деньгами! Выдав длинную тираду проклятий, он приказал своим людям немедленно перерезать горло виноватым.

Однако его помощник, всегда рассудительный и невозмутимый Юссуф Касар, возразил, что, вероятно, услышав выстрелы, все попрятались, а если кого-то и найдут, это обернется потерей времени и еще больше осложнит положение.

– Хуже уже не будет… – последовал мрачный ответ Омара аль-Хебира. – Что бы мы ни сделали, они все равно нас уничтожат. Но признаю, ты прав: нам нельзя терять время. Разумнее всего как можно скорее выбраться отсюда и дать бой там, где мы умеем это делать лучше всего, – в пустыне.

Пустыня стала их единственным союзником, когда они решили уйти от этого проклятого полковника, от этого ублюдка, который, будучи во власти, обращался с людьми как с собаками. А когда почуял запах смерти, был готов вылизывать задницы всем, кто, как он думал, мог бы его спасти.

Он вспомнил Каддафи: жалкий, дрожащий, неспособный принять тот факт, что всего за несколько месяцев он превратился из высокомерного тирана, которого боялись и которому унизительно льстили многие из мировых лидеров, в вонючую куклу с отталкивающим лицом и безумными глазами. Когда он не скулил, он нервно грыз маленькую козью косточку.

Омар испытал двойное удовольствие, предав его. Не только потому, что тот был червем, которого вскоре насадят на крючок, но и потому, что, оставив его позади, забрал с собой часть денег, на которые рассчитывал подкупить пограничные патрули.

А те брали дорого, в этом можно было не сомневаться.

Карманы бесчисленных военных и политиков из соседних стран значительно потяжелели, поскольку целые толпы родственников, друзей и последователей полковника Каддафи платили огромные суммы, чтобы сбежать из ада, в который превратилась Ливия. Лишь немногие правительства предоставляли убежище бесплатно, исключительно по гуманитарным причинам, – предоставляли тем, кто годами вел себя бесчеловечно.

Редко простая возможность жить стоила так дорого, потому что тому, кто не был готов платить озвученную цену, оставалось одно – ждать, пока за ним придут и возьмут кровью за кровь, которую он пролил.

Омар аль-Хебир, осознавая это, в тот день, когда увидел на горизонте людей в форме, даже не подумал о сопротивлении. Он просто сказал лейтенанту, что готов заплатить сто тысяч долларов, если им позволят продолжить путь.

Варианты были очень простые: в случае отступления они бы искали другую точку на границе или другую страну, где военные были бы более сговорчивы, а в случае нападения им могут перерезать мешки с деньгами – сильный ветер разнесет купюры по всей пустыне, и в итоге они станут кормом для коз.

Оборванному лейтенанту и полминуты не потребовалось, чтобы принять решение, отчасти потому, что оно уже было принято ранее его начальством: восемьдесят процентов доходов, собранных на границах за право убежища, пойдут в государственную казну, а остальная часть будет распределена между пограничниками в соответствии с их рангом, поскольку именно они горят под палящим солнцем.

Честно говоря, «гореть» было очень даже комфортно: и солдаты, и офицеры одной из беднейших стран планеты чувствовали себя невероятно счастливыми, потому что за несколько месяцев смогли заработать больше, чем мечтали заработать за всю свою жизнь. Можно сказать, что беглецы-каддафисты стали для них манной пустыни.

Согласно международным законам у «политических беженцев» перед пересечением границы изымали оружие. Однако, едва они пересекли ее, находчивый лейтенант согласился перепродать им худшие из конфискованных образцов, прекрасно понимая, что идти безоружными через враждебные земли, где полно бандитов, было бы слишком опасно.

Хотя этот наглец лишил Омара эль-Хебира его любимого «ремингтона» и ночного бинокля, он вспоминал о нем с теплотой. Ведь если бы лейтенант не позволил им пройти, ливийские повстанцы, наступавшие на пятки, поступили бы с ними так же, как с ненавистным диктатором.

Они шли ночами, всегда на юг, несколько дней подряд, избегая дорог, колодцев, оазисов и любых обитаемых мест. Потом долго скрывались в горах возле сурового ущелья, где находилось крохотное озерцо, выживая за счет редких вылазок за провизией. Им нужно было переждать, позволить миру забыть о «наемниках Каддафи», потому что большинство тех, кому не повезло оказаться в плену, были растерзаны. Одно дело – погибнуть на поле боя и совсем другое – позволить толпе оборванных бродяг, алчных юнцов и беззубых старух забить тебя насмерть, облить бензином, которого тут было в избытке, и поджечь.

Не выдержав лишений, адской жары и, главное, отсутствия женщин, двое его людей дезертировали. Но, как и следовало ожидать, далеко они не ушли. Один застрелился, чтобы избежать расправы, а второго Омар лично оставил с переломанными ногами посреди пустыни, чтобы гиены и стервятники научили его, что значит верность данному слову.

Кто клялся служить Омару аль-Хебиру, обязан был служить ему до последнего вздоха.

Иншалла!

Однако, похоже, в этот раз Аллах распорядился иначе: гиены не пришли, вероятно, из-за удаленности местности, а стервятники не решались приблизиться, пока их потенциальный обед яростно размахивал палкой. Ограничились тем, что кружили над ним, ожидая, пока события примут нужный им оборот, без риска сломать себе крыло.

В самом сердце Сахары стервятник, неспособный летать, быстро погибнет под когтями своих собратьев.

Аллах, чьи пути, как известно, неисповедимы, пожелал, чтобы контрабандисты, которые, как тоже известно, предпочитают малолюдные маршруты, заметив со своего грузовика медленное кружение птиц, свернули посмотреть, что там, в надежде обнаружить тело какого-нибудь каддафиста, у которого могли остаться ценные вещи.

Каково же было их удивление, когда они обнаружили жалкого, изможденного человека. С переломанными ногами, но живого. Споры о том, забрать его или бросить на произвол судьбы, были долгими и горячими, но в итоге победил сострадательный дух бедуинов, и, пусть и без особого энтузиазма, они взяли его с собой.

Аллах пожелал также, чтобы это оказались контрабандисты, доставляющие медикаменты, – ремесло опасное, но невероятно прибыльное и весьма уважаемое в этой части пустыни. Каждый третий препарат, что продавался официально, был пустышкой, произведенной в Китае или Индии. Больных и их семьи приводило в ярость, а порой и в отчаяние то, что они тратили свои скудные средства на лекарства, которые зачастую приносили больше вреда, чем пользы, усиливая страдания. По этой причине местные жители все больше переставали доверять аптекам, зато доверяли контрабандистам.

Пятнадцать лет назад Нигер пережил страшную эпидемию менингита, во время которой беспринципные торговцы подменили восемьдесят тысяч настоящих вакцин на подделки, что привело к гибели почти трех тысяч человек, большинство из которых были дети.

Эта трагедия, а также другие, не столь масштабные, но не менее драматичные, стали причиной возникновения так называемого «Братства почтенных контрабандистов» – смелых авантюристов, чья деятельность, конечно же, находилась за пределами закона, но чьи доходы зависели от подлинности предлагаемых товаров. Особенно это касалось виагры, поскольку восемь из десяти таблеток, продаваемых в аптеках, оказывались окрашенной в синий мукой.

Омерзительный бизнес на пустышках мог приносить прибыль, в пятьсот раз превышающую вложения, даже больше, чем торговля наркотиками. Однако контрабанда подлинных медикаментов без уплаты таможенных пошлин тоже была крайне прибыльным делом и к тому же в некотором смысле «порядочным».

Контрабандисты, как и их клиенты, прекрасно понимали: если они осмелятся торговать поддельным товаром, это станет для них смертным приговором. Никто не хотел оказаться в тюрьме или просто исчезнуть навсегда в бескрайних пустынных просторах, тогда как жадный посредник отделался бы тем, что всего лишь замарал свою репутацию.

К счастью для того бедолаги, обезболивающие и антибиотики, которыми с ним поделились, оказались настоящими. В знак благодарности он без колебаний указал своим спасителям точное место, где скрывались те, кто оставил его инвалидом на всю жизнь. За их поимку новые ливийские власти предлагали более чем щедрое вознаграждение.

Несколькими днями позже, когда верный Юссуф вернулся с провизией и рассказал, что нашел останки дезертира, который застрелился, но не нашел ни следа другого, Омар аль-Хебир понял, что настало время сменить место.

А спустя еще пару месяцев, обнаружив сообщение, написанное на спине осла, словно отправленного самим шайтаном из глубин ада, он пришел к выводу, что одной смены места теперь будет недостаточно – теперь ему требовались союзники, достаточно сильные, чтобы помочь противостоять проклятым имаджеганам и их зловещим барабанам.

И первыми, кто пришел ему на ум, были джихадисты.

Он презирал фанатиков, особенно тех, кто взрывал себя с криками «Аллах Акбар!» Аллах настолько велик, что не нуждался в таких нелепых жертвах, чтобы доказать, что он единственный истинный бог. Омару были отвратительны те, кто бросался в бой слепо и безрассудно, забывая, что если Творец наделил людей разумом, отличающим их от зверей, то явно не для того, чтобы они вели себя как стадо буйволов.

И все же теперь он был вынужден затеряться среди этих буйволов, чтобы защититься от нападения одинокого льва.

К этому моменту он твердо знал, что имаджеганы не стремились к открытому столкновению между разными группировками туарегов. Они предпочли тактику анонимных ликвидаторов, которые решают каждую проблему индивидуально.

Если бы имаджеганы выбрали другой путь, они бы атаковали их всем скопом, уничтожив их убежище до самого основания.

III

Гасель Мугтар пытался понять, почему ему отказали в людях, необходимых, чтобы раз и навсегда покончить с Омаром аль-Хебиром и его наемниками.

Ему казалось несправедливым, что его оставили одного, хотя знали, где скрываются наемники, и обладали достаточными средствами, чтобы стереть их с лица земли. Пришлось смириться с мыслью, что те, кто управлял этой запутанной игрой, осведомлены гораздо лучше, чем он.

И все же у него росло ощущение, что он превратился в крохотную пешку на огромной шахматной доске. А значит, он должен двигаться шаг за шагом вперед, сосредоточившись на устранении пешек, которые встанут у него на пути.

Когда ему надоело смотреть на звезды, он вновь отправился в путь, к оврагу, где спрятал верблюда с припасами.

Там он извлек из сумки современную винтовку большой мощности с глушителем, которую ему предоставил Хасан. Собрал ее в темноте, как его научили, лег на песок на вершине бархана, уперся локтями и настроил оптику.

В зеленом свете визора все казалось нереальным, словно он находился в каком-то сне, готовом превратиться в кошмар. Ни в самой деревне, ни вокруг нее ничего не двигалось, но Гасель вооружился терпением, зная, что именно оно станет его лучшим союзником. Он хорошо знал: если однажды потеряет это терпение, оно обратится против него.

«У охотника в засаде нет худшего врага, чем тот, кто скрывается в нем самом». Это правило для тех, кто горит желанием подстрелить газель или антилопу посреди пустыни, было столь же актуальным для охотников на людей. И они владеют искусством выживания в пустыне не хуже его самого.

Его нисколько не удивило, когда спустя почти два часа длинная вереница дромедаров покинула деревню, двигаясь на юго-запад. Ни на одном из животных не было всадника, никто не тянул их за поводья. Это и понятно – иначе бы силуэты выделялись на горизонте, превращая их в легкую мишень. Люди шли пешком, держась так близко к крупу животных, что их ноги сливались с ногами дромедаров, а верхнюю часть тела прикрывали массивные верблюжьи тела.

Согласно сложившемуся правилу половина мужчин шла по одной стороне вереницы дромедаров, а вторая половина – по другой. Такая предосторожность была весьма эффективна в те времена, когда еще не изобрели оружие большого калибра с глушителем, телескопическим прицелом и возможностью видеть в темноте, однако теперь она мало помогла. Мужчина, который шел рядом с пятым животным, вдруг почувствовал, как черная молния пробила его правую руку насквозь и остановилась в области левой ключицы. Он пошатнулся и рухнул лицом вниз. И даже успел закричать, зовя на помощь, но никто из его товарищей не бросился к нему, понимая, что время, которое Аллах отвел ему для жизни, подошло к концу. Обученные дисциплине, они без всякой команды заставили дромедаров опуститься на колени и спрятались за их телами со стороны, противоположной той, откуда прилетел выстрел.

Ночь наполнилась стонами раненого, но Омар аль-Хебир быстро положил им конец, решив проблему самым простым способом: выстрелил в упор в проклятого бедуина, который даже в агонии так и не научился вести себя как туарег. После этого он облокотился на своего дромедара и вновь с горечью вспомнил о ночном бинокле, который у него отобрал наглый лейтенант при пересечении границы.

Омар аль-Хебир спокойно проанализировал ситуацию. Они обладают численным превосходством, но находятся в невыгодном тактическом положении. При другом раскладе его люди могли бы рассредоточиться и, ползком пробираясь между низкими кустами и камнями, устранить того, кто убил уже троих из их группы. Однако, если снайпер без труда различает мишени в кромешной тьме, этот ублюдок начнет методично уничтожать их одного за другим, как только кто-нибудь осмелится высунуться из-за горба верблюда.

Таким образом, животные оставались их единственной защитой до рассвета, когда силы могут сравняться. Но Омар знал наверняка: к тому моменту, как взойдет солнце, снайпер уже будет далеко.

С незапамятных времен существовали дневные и ночные животные, каждое из которых приспосабливалось либо к свету, либо к темноте, чтобы убивать или избегать смерти. Но человек, как всегда, сумел нарушить этот баланс, найдя способы убивать и выживать не только днем, но и глубокой ночью. Инфракрасные лучи, о которых, похоже, не знал сам шайтан, позволяли даже слепому соревноваться в охоте с гепардом, что, по мнению Омара, было явной несправедливостью и издевательством над священными законами природы.

Устав ждать, он крикнул во весь голос:

– Кто тебя послал?

Лаконичный ответ был ожидаемым и худшим из всех, что можно было услышать:

– Эттебель!

Выбросив в темноту это страшное слово, Гасель Мугтар понял, что ему здесь больше нечего делать, и, разобрав оружие, сложил его части в кожаную сумку, потом взял за поводья верблюда и пошел на восток.

Через полчаса, когда его уже не видели и не слышали, он залез в седло и заставил верблюда скакать рысью почти три часа в южном направлении, чтобы затем снова повернуть к западу и остановиться близко от того места, где, по его мнению, пройдут наемники.

И снова инфракрасные лучи, о которых, должно быть, не ведал сам шайтан, оказались удивительно полезными. Они позволили ему убедиться, что перед ним простирается широкая каменистая равнина, словно забрызганная бесчисленными валунами, которые могли бы стать великолепным укрытием.

Гасель отдохнул несколько минут, подсчитал время, оставшееся до рассвета, обдумал каждый шаг, который ему предстояло сделать, и наконец принял болезненное решение. Освободив верблюда от уздечки и седла, он заставил его встать и, громко попросив прощения у благородного животного за то, что собирался сделать, поднял ему хвост и вставил в анус перец чили.

Бедное животное подпрыгнуло, издало душераздирающий вопль, лягнуло воздух и унеслось, как душа, гонимая дьяволом. Вскоре дромедар исчез из виду в темноте. Вероятно, он будет бежать, пока не найдет реку или озерцо, в которую можно будет погрузить свою горящую заднюю часть.

Гасель искренне сожалел о том, что ему пришлось прибегнуть к такой подлой уловке, более свойственной жестокому бедуину-караванщику, чем благородному имохагу из народа Кель-Тальгимус, но он знал по опыту, что это единственный способ заставить верблюда сдвинуться с места. Такое высокое животное слишком заметно в пустыне, а значит, выдаст местонахождение своего хозяина, что чрезвычайно опасно.

Помолившись и попросив прощения у Аллаха за только что совершенное зло, Гасель перекусил, закопал седло вместе с большей частью своего имущества и продолжил путь пешком, имея при себе только оружие, три бурдюка с водой и пакет фиников.

Он шел вперед, ступая по камням, а когда это было невозможно, поворачивался спиной, чтобы можно было замести следы с помощью ветки саксаула. Однажды он споткнулся и упал, а потом долго сидел, потирая поврежденное место. В тот момент ему было сложно сдержать смех, осознавая, что его поза совсем не соответствует палачу тех, кто предал законы туарегов.

Робкий свет возвестил, что вскоре солнце начнет стирать звезды с неба, когда он наконец нашел великолепное укрытие: чуть в стороне замаячила группа скал.

Гасель дошел до них, залез в небольшое углубление в камнях, закрыл глаза и уснул.

* * *

День выдался душным. Гасель мысленно похвалил себя за предусмотрительность: у него было много воды и минимум еды. Есть совсем не хотелось, а опасность обезвоживания была реальной: раскаленные камни превращали его убежище в настоящую печь.

Не было ни малейшего движения ветра. К полудню одежда насквозь промокла от пота, и он с тоской вспомнил маленький вентилятор, встроенный в приборную панель его грузовика. Мать когда-то подарила ему портативный, но батарейки имели досадную привычку разряжаться именно тогда, когда они были нужнее всего. К тому же ему казалось неуместным пользоваться таким устройством прилюдно.

Но сейчас он был совершенно один, и вентилятор сослужил бы ему хорошую службу. Но к чему эти бесполезные сетования?

Вскоре сонливость окутала его, как туман. Во сне он бродил по улицам фантастически яркого города, а затем окунулся в огромный фонтан, струи которого меняли цвет, переливаясь всеми оттенками радуги.

Когда он проснулся, в голове всплыло воспоминание, что фонтан этот он видел в каком-то фильме, но никак не мог вспомнить, в каком именно. Он обожал кино, хотя никогда в жизни не бывал в настоящем кинозале с удобными креслами, огромным экраном и отличной акустикой. Его опыт зрителя ограничивался уличными показами на стене дома, с субтитрами на французском языке, которые он редко успевал читать, а язык, на котором звучали диалоги, был ему незнаком. Но он все равно получал огромное удовольствие от сеансов.

Солнце уже клонилось к горизонту, когда Гасель заметил их. Судя по всему, они прекрасно знали свое дело: группа двигалась плотно сомкнутым строем, и каждый фокусировал свой взгляд на одной точке, практически не поворачивая головы.

Командир смотрел строго вперед. Бойцы, находившиеся на флангах, зорко следили каждый за своей зоной. В арьергарде был всадник, восседавший задом наперед на дромедаре, в специально переделанном седле. Опираясь на высокую деревянную спинку, он пристально осматривал каждый кустик и каждую скалу, оставляемую позади.

Гасель не сомневался, что этот смотрящий – настоящий туарег, хотя его фигура и напоминала цирковых обезьян, усаженных на козу, – бродячие артисты с этими обезьянами зарабатывают монеты на базарах. Однако мастерство, с каким мужчина удерживал равновесие, идеально подстраиваясь под движения дромедара: ни на миг не казалось, что он вот-вот рухнет на землю с высоты, – заставляло признать его выдающимся наездником.

Верблюды двигались плотной группой, легко и уверенно, поддерживая ритм, заданный головным. Никто из всадников не подгонял их плетками. Такая гармония между людьми и животными, безусловно, делала их смертельно опасными, хорошо подготовленными врагами, особенно в этом заброшенном каменистом уголке Сахары.

Гасель начал подозревать, что сильно ошибся, выбрав это место для нападения. Если он атакует, все может пойти по двум сценариям: либо они попытаются бежать или пересидеть за телами верблюдов, понимая, что телескопический прицел дает ему огромное преимущество, либо рискнут подобраться к нему и уничтожить – обязательно до наступления темноты, когда его ночной прицел еще больше усилит перевес.

Он попытался представить, как поступил бы на его месте Омар аль-Хебир, но тщетно. Наверняка наемник был привычен к подобным рискам, в то время как сам Гасель всего лишь простой водитель грузовика, и до прошлой ночи он никогда не участвовал ни в чем подобном.

Гасель внимательно изучил положение солнца. До заката, несмотря на то что в этих широтах сумерки обычно наступают стремительно, оставался почти целый час. А час мог растянуться в бесконечность, если профессиональные охотники за головами решат начать на него охоту.

Они продолжали движение.

Гасель наблюдал за ними через узкую щель между камнями, не шевелясь и едва дыша, прекрасно зная, что чужие взгляды внимательно ощупывают каждую точку на 360 градусов вокруг. Они полностью доверяли своему командиру, который точно знал, куда идти и что делать.

Они казались роботами.

Это было несправедливо. Совершенно несправедливо. Сейчас он, Гасель, должен был находиться за рулем своего грузовика, ведя дружескую беседу с кем-нибудь из пассажиров. Только самые обеспеченные могли позволить себе заплатить в двадцать раз больше за место в кабине. У них всегда были с собой корзины, полные вкусностей, и этими вкусностями они охотно делились с водителем, ответственным за их безопасное прибытие к пункту назначения.

Это было несправедливо. Он, Гасель, не должен быть здесь. Его настоящее место далеко, очень далеко отсюда, а ведь он уже убил троих.

Сколько еще нужно убить, чтобы Хасан остался доволен? Пока не останется ни одного? А их много.

И их будет еще больше, потому что вирус фанатичного экстремизма распространяется как чума. Эта новая «черная смерть» будет распространяться, пока последний человек на планете не примет ислам и не признает то, что нет Бога, кроме Аллаха.

Гасель Мугтар признавал это. Всегда признавал. Нет Бога, кроме Аллаха. В его душе никогда не зарождалось ни малейшего сомнения в этом. Но то, чего он не мог понять и принять, – почему люди, продавшиеся тирану, убивающие и мучающие за деньги, называют себя настоящими мусульманами.

И сейчас эти люди продолжали свой путь.

Судя по направлению, они должны были пройти примерно в двухстах метрах слева от его укрытия – приличное расстояние, учитывая, что караван все время находится в движении. Тем не менее Гасель рассчитал, что выстрел может быть эффективным, если воспользоваться телескопическим прицелом.

Гасель признал, что боится. Он попытался оправдать себя, аргументируя, что лучше позволить им пройти дальше и сохранить свою жизнь, чтобы выполнить другие задачи. Как сказал сам Хасан: «Не рискуй слишком сильно. Нам не нужны романтические герои, нам нужны эффективные исполнители».

Караван прошел мимо, и он облегченно вздохнул. Если бы все они продолжали свой путь спиной к нему, он, возможно, позволил бы им уйти. Но холодная надменность того, кто замыкал строй, – человека, который в этот момент, казалось, смотрел прямо на него, – заставила передумать.

Гасель дал им удалиться еще метров на двести, поднял оружие, в последний момент откинул крышку прицела, навел ствол в грудь того, кто, как ему казалось, наблюдает за ним, и нажал на спуск.

Затем он мгновенно скрылся в камнях и выждал несколько бесконечных минут, прежде чем осмелился снова выглянуть.

Его удивило, что группа удалялась, теряясь из вида.

Гасель Мугтар так и не узнал, промахнулся он или же те, кто продолжал движение, просто не заметили, что их товарищ, замыкавший строй, был мертв.

Когда путешествие было особенно долгим, некоторые всадники имели привычку привязывать себя к спинке седла, чтобы не упасть, если вдруг задремлют. Как гласила старая бедуинская пословица:

«Больше шей ломают, падая с верблюда, чем вместе с верблюдом».

IV

Разман Джуха, больше известный как Четырехкровный, своим прозвищем был обязан вовсе не славе опасного преступника, жадного до крови. Ничего такого – оно указывало на его уникальный род, которым он гордился: одна его бабушка была сенегалкой, другая – фульбе, а деды – французом и туарегом.

На самом деле, он был дважды арагейна. Именно так на языке тамашек называли тех, чей отец принадлежал к одной расе, а мать – к другой.

Разман был одним из самых богатых и влиятельных членов кочевого племени ирегенайнатан. Однако теперь он редко покидал границы, закрепленные за племенем. Почти тридцать лет назад с ним произошел несчастный случай, от которого он так и не оправился до конца, и пришлось осесть на одном месте.

Свое огромное состояние Разман сколотил на торговле солью, а также на импорте консервов и пластиковых сандалий. Он жил в доме, возведенном на месте старинной крепости времен колониальной эпохи, и, несомненно, это была самая красивая постройка на сотни километров вокруг. Нет, не новодел – раньше дом принадлежал французскому генералу.

То, что дом стоял на берегу чистого ручья, было огромным преимуществом. Внутри не было излишеств, но все доступные удобства присутствовали. Разве что телефон и телевизор Разман считал ненужными. Телефон, по его мнению, служил лишь для того, чтобы женщины слишком много болтали, а телевизор – чтобы мужчины надолго погружались в молчание.

– Семьи остаются семьями только до тех пор, пока домочадцы общаются друг с другом больше, чем с посторонними, – любил повторять Разман. Уж он-то знал толк в семейных делах, ведь у него было три жены и одиннадцать детей.

Главным удовольствием для него было собирать всех вместе за ужином в тенистом саду, да еще и друзей пригласить. После трапезы домочадцы и гости наслаждались чаем, пели, танцевали, курили кальян, рассказывали истории и читали стихи, как это делали их предки с незапамятных времен.

Разман принял Гаселя в кабинете, обстановка которого мало изменилась со времен генерала. Стеллажи вдоль стен ломились от книг на разных языках, на массивном столе был идеальный порядок. Поблагодарив гостя за все, что он сделал «для дела туарегов», Разман сказал, что теперь он может пожить в его доме, пока не получит дальнейших указаний от Хасана.

– Многие, как и ты, устраняли фанатиков одного за другим, и наши враги стали осторожными. Мы считаем, что пришло время сделать паузу, чтобы они снова почувствовали себя в безопасности.

– А что я буду делать все это время? – спросил Гасель.

– Отдыхать и наслаждаться жизнью без забот. Мои люди полностью контролируют этот регион, и я гарантирую, что среди них не осталось ни одного фанатика.

– Как ты этого добился?

– Своевременно отрезал несколько языков. Ведь никто еще не научился призывать к насилию жестами. Это выглядело бы нелепо, слушатели покатились бы со смеху.

– Я запомню… – серьезно произнес гость. – Если я решу, что кто-то не заслуживает смерти за свои поступки, пусть заплатит языком.

– Только постарайся не обрезать слишком много, а то у него возникнут серьезные проблемы с приемом пищи.

– Учту и это, – кивнул Гасель с легкой улыбкой.

– Отлично! Но теперь я вынужден предупредить тебя. – Четырехкровный понизил тон. – Скоро ты познакомишься с моими дочерями, а также со служанками акли, которых я выбрал за их несомненную красоту. – Он на мгновение замолчал, будто ему было тяжело продолжать. – Я был бы тебе признателен, если бы ты не обращал внимания на этих последних. Будучи из низшей расы, они примут твои ухаживания, полагая, что этим угодят мне. Но это далеко от истины, ведь опыт научил меня, что подобное приносит массу проблем. Мои жены начнут обвинять меня в сутенерстве.

Он снова замолк, покачивая головой, как будто вспоминал неприятные моменты.

– Сам я уважаю их, и мои гости тем более должны относиться к ним с уважением. Что же касается моих дочерей, они уже совершеннолетние и вправе распоряжаться своей жизнью, пока не вступят в брак. Так что, что бы ты ни сделал, – это на твоей совести.

Он добродушно хлопнул Гаселя по колену.

– Но мой совет – будь осторожен. Мои красавицы унаследовали умение очаровывать и обольщать от своих матерей.

Этим же вечером Гасель убедился, что Разман Джуха был прав. По меньшей мере четыре девушки акли, обслуживавшие три десятка гостей, могли бы без труда выиграть конкурс красоты. А три дочери хозяина будто источали мед каждой порой своих стройных тел. Они смотрели на Гаселя с тем выражением, с каким кошка смотрит на мышь, намереваясь немного поиграть с добычей, прежде чем съесть.

За ужином разговоров велось немного, ибо традиция велела наслаждаться яствами, но не словами. Однако, когда принесли чай, хозяин дома поднял свой стакан, словно делая знак, что сейчас начнется самая интересная часть вечера. Казалось, мир замер, и все собравшиеся приготовились слушать новые и старые истории.

Со своего места поднялся старик. Он слегка кивнул в знак благодарности за спонтанные аплодисменты тех, кто знал: перед ними один из лучших рассказчиков в округе. Глаза у него были уставшие, но голос все еще мощный, и звучал он так четко, что невозможно было упустить даже мельчайшую деталь его рассказа. Спустя мгновение он начал историю, которая должна была стать и развлечением, и уроком:

– В далекие годы моей юности Аллах пожелал благословить одно племя трудолюбивых, верующих и преданных людей, обильно наполнив их колодцы водой. Благодаря этому они расширили свои поля и пастбища, вырастили сильный скот, который приносил многочисленное потомство, а также много молока и сыра. Вскоре начали прибывать караваны, и появилась возможность торговать. Племя процветало так, как никто и представить не мог: мир никогда не видел столь радостных и счастливых бедуинов по эту сторону Адрар-Ифорáса…

Он поднял палец и слегка склонил голову, что ясно указывало – идиллическая картина скоро изменится.

– Ах!.. – воскликнул он, делая короткую паузу. – Всем известно, что дожди никогда не проливаются в точном соответствии с желаниями каждого – всегда найдется недовольный. Вскоре выяснилось, что такая счастливая жизнь совсем не устраивала одного ростовщика. Ведь он привык, что за каждые пять монет, которые он одалживал, получал две сверху с процентами. Эти проценты позволяли ему жить в роскоши. – Рассказчик снова покачал головой, словно выражая сожаление и негодование. – В конце концов этот скупец осознал, что если он не возделывает землю, не пасет скот, не охотится на антилоп и не плетет циновки, а значит, не получает деньги, заработанные своим трудом, то в конце концов ему придется тратить то, что у него есть, на собственное выживание. Это приводило его в ужас, и он задумал коварный план, чтобы исказить священные замыслы Аллаха и вернуть времена, когда он наживал богатство за счет других…

Пауза, которая последовала, длилась несколько минут. За это время гости могли налить себе еще чаю, заправить кальян или отойти облегчить мочевой пузырь, если того требовала необходимость. Но главным образом она служила для того, чтобы слушатели могли обменяться мнениями или попытаться угадать, какой же подлый план задумал этот презренный человечишко, чтобы вернуть процветающее племя к горьким временам нужды и лишений.

Когда дыхание восстановилось, а желудки снова насытились сладостями и миндалем, интерес к рассказу многократно вырос. Опытный рассказчик обвел взглядом лица, повернутые к нему. Он улыбнулся одной из очаровательных дочерей хозяина и наконец продолжил:

– Этот грязный паразит, который, как вы уже знаете, привык жить за счет других, стал по одному вызывать своих соседей. И каждому из них он говорил: «Ваши колодцы щедры и дают обильную воду, но я могу предложить вам средства, чтобы нанять рабочих и выкопать новые. Таким образом, вы сможете увеличить свои поля, повысить количество и качество своего скота. Примите мои деньги, чтобы обеспечить будущее ваших детей, а если вы оставите мне документы на ваши земли в качестве гарантии, я буду взимать с вас всего одну монету в год под проценты».

Гасель Мугтар заметил, что среди собравшихся поднялся ропот. Одни обменивались взглядами, другие не сводили глаз со старика.

– Большинство бедуинов, – возобновил он свой рассказ, – будучи людьми доверчивыми, решили, что с бо́льшим количеством воды, земли и скота завтра они смогут оставить больше богатства своим детям. Поэтому они приняли предложение, пригласили рабочих, те выкопали колодцы, а бедуины начали распахивать новые земли под поля. Однако каково было их удивление, когда они поняли, что больше колодцев не означает больше воды. Воды было столько же, просто она была распределена между бо́льшим количеством колодцев, ибо Аллах, как известно, щедр, но не расточителен. Хитрый ростовщик прекрасно это знал, и, как он и предполагал, спустя два года у племени всего было ровно столько же, сколько и в начале, но долгов стало вдвое больше. А спустя четыре года все поля и все колодцы оказались в его владении.

Снова наступила тишина. Потом раздался шепот, сопровождаемый жестами разочарования, ведь никому не нравится, когда истории, рассказанные в саду, завершались печально. Старику пришлось поднять руку, чтобы его услы шали, и озвучить эпилог, который, как он считал, был самой сутью и моралью его повествования. Ведь рассказывать то, что ничему не учит, по его мнению, было бесполезным занятием.

– Как я уже сказал, этот дьявольский скорпион с ядовитым жалом добился своего. Но он не учел, что глубоко в душе члены племени по-прежнему оставались кочевниками. Уважая свои древние обычаи, они согласились заложить все, кроме своего скота. Скоро они собрали пожитки, согнали коз, верблюдов, овец и ослов и двинулись в путь. А жадный ростовщик остался с бесполезными богатствами, и некому было помешать ветру заносить поля песком. Он мог бы нанять рабочих, но у него не хватало монет, чтобы вдохнуть жизнь в то, что было брошено. И вот в одну из ночей, охваченный отчаянием, он бросился бежать. Но поскользнулся и упал в колодец, где воды было по пояс. Он не смог выбраться наружу, а его крики никто не услышал. Несколько дней он провел в ловушке и в конце концов умер от голода.

Раздались аплодисменты, в адрес рассказчика посыпались похвалы, и каждый из слушателей остался доволен справедливым наказанием столь презренного персонажа.

Шела, одна из юных дочерей Размана, почти подросток, с явным энтузиазмом обратилась к Гаселю Мугтару, сидевшему рядом:

– Чудесная история, которая снова учит нас, что эгоизм и жадность ни к чему не приводят. – С лукавой улыбкой она добавила: – Но больше всего она учит нас тому, что лучше быть женатым.

– И какое это имеет отношение к рассказу? – удивленно спросил туарег.

– Самое прямое! Если бы у этого презренного ростовщика была жена, она бы вытащила его из колодца… А ты женат?

– Я слишком беден, чтобы позволить себе больше одной жены, а ведь всем известно, что даже одна доставляет бесконечные заботы, – шутя ответил он.

– Деньги не главное, важны заслуги. А судя по тому, что я слышала, мой отец считает тебя почти героем… Ты действительно герой?

– Я просто выполняю то, что мне приказывают.

– Сколько джихадистов ты убил?

– Ни одного.

– Лжешь, – дерзко бросила девушка.

– Вспомни пословицу: «Человек, который лжет любопытной женщине, не заслуживает наказания, а заслуживает награды, ибо чрезмерное любопытство не угодно Аллаху».

Бесцеремонная девушка не смогла удержаться и рассмеялась.

– Я такой пословицы не слышала. Подозреваю, что ты только что сам ее выдумал. И это мне нравится, потому что доказывает – ты человек с выдумкой. Ты знаешь какой-нибудь стих?

Гасель насторожился, мгновенно почувствовав скрытую опасность в этом, казалось бы, невинном вопросе. Дети пустыни, туареги любили поэзию, и умение декламировать, а тем более сочинять стихи служило важным показателем ума и таланта в обществе, где высоко ценили остроумие, дар слова. Когда зажигались костры, рассказчики и поэты становились главными героями вечера, а доблестные воины и умелые охотники отступали на второй план.

Он искоса взглянул на дерзкую особу, которая явно пыталась загнать его в неудобное положение, может, даже унизить. После недолгого размышления он ответил:

– Я заметил, что большинство ваших гостей – люди образованные. Поэтому, полагаю, они могут почувствовать себя оскорбленными, если неотесанный шофер осмелится прервать их беседы и прочитать стихотворение, каким бы прекрасным оно ни было. Ведь, прозвучав из моих уст, оно мгновенно потеряет всю свою прелесть… – С хитрой улыбкой он закончил: – Ты ведь этого добиваешься? Чтобы я оскорбил слух тех, кто принимает меня с таким радушием? – Нет! Конечно, нет! – возразила девушка, но по ее глазам было видно, что она расстроена тем, как ловко ее жертва избежала ловушки. – Ничего подобного я не хотела. Но предупреждаю: с этого момента я буду за тобой внимательно следить, ведь ты только что доказал, что ты, черт побери, невероятно скользкий тип.

– Черт побери… Не слишком уместный способ выражаться для хорошо воспитанной юной особы, – заметил Гасель.

– Ну, не такой уж и юной и не так уж хорошо воспитанной. У меня шесть братьев, и один грубее другого.

– А что скажешь про сестер?

– У нас в семье всякое найдется, так что выбор у тебя есть.

– У меня нет ни малейшего намерения выбирать.

– Это мы еще посмотрим, ведь, как любит говорить мой отец: «Мы должны наслаждаться всеми благами, пока можем, потому что никогда не знаем, когда настанет время бед».

– Странное напутствие…

– Не такое уж и странное, если учесть, что мой прадед родился в Париже и дослужился до звания полковника Иностранного легиона. Ты можешь представить, каким был Иностранный легион в те времена?

Два часа спустя Гасель невольно задался вопросом: возможно ли такое? Сейчас он лежит на широкой кровати с мягким матрасом, нежными простынями, а всего неделю назад прятался среди скал, дрожа от мысли, что отряд убийц может вернуться и расправиться с ним, даже если для этого им придется перевернуть каждый камень в пустыне.

* * *

В тот день он ждал наступления полной темноты, прежде чем осмелился высунуть голову. Хотя вокруг царила тишина, он долго выжидал, внимательно осматривая местность с помощью прибора ночного видения. Терпение, присущее охотникам, было на исходе. Когда справа от него что-то тихо зашуршало, сердце заколотилось, но вскоре он успокоился, увидев, что это всего лишь змея, выискивающая мышей. Час спустя он заметил вдалеке фенька – маленького пустынного лиса с огромными ушами и вытянутой мордочкой. Однако пугливый зверек, уловив запах человека, а может, почувствовав опасность, быстро исчез из виду.

Гаселю понадобилось почти два часа, чтобы покинуть свое укрытие и размять затекшее тело – что было крайне необходимо. Потом он тщательно стер следы, чтобы не оставить ни малейших признаков своего пребывания в скалах, и вернулся к месту, где была зарыта седельная сумка.

Лишь тогда он позволил себе поесть и вдоволь напиться и даже немного поспал, пока холод не напомнил ему, что пора трогаться в путь. Он отыскал на небе Полярную звезду, которую туареги называют «Коза», – она всегда указывала ему верное направление, – и двинулся на северо-восток.

Днем он прятался, а ночью шел. Так было, пока он не добрался до точки, где его должен был ждать проводник. Проводника направил некий Разман Джуха, которого Хасан описал как имахедхана – человека, обладающего особым статусом. Разман был одним из немногих, кому дозволено было бить в барабан, который однажды заставил Гаселя пролить кровь.

V

Когда удача поворачивается к тебе спиной, остается одно – попытаться пнуть ее в зад.

Эта фраза была из любимых у Омара аль-Хебира, особенно когда все шло наперекосяк. И, когда Юссуф сообщил ему, что Мубаррак продолжает скакать галопом на своем верблюде, но, похоже, в компании с шайтаном, он повторял ее снова и снова. А потом приказал похоронить погибшего и завалить его могилу камнями, чтобы гиены не устроили пиршество на останках. Он поступил так вовсе не из жалости и не из религиозных побуждений. Плевать ему было на Мубаррака, но, если его люди начнут нервничать, думая о том, что могут стать кормом для зверей, их боевой дух падет. Они не раз демонстрировали свою храбрость и, несомненно, сочтут за честь умереть в бою, но встретить вечность в виде истерзанных останков – такое никому не понравится. Сам он, правда, считал, что, в сущности, без разницы, кто тебя сожрет – черви или гиены, хотя, конечно, черви действуют более деликатно, поскольку не хохочут во время трапезы, как это делают гиены.

После выполнения неприятной задачи он взобрался на вершину дюны и оглядел горизонт, задаваясь вопросом, как они умудрились не заметить врага. Кто бы он ни был, он использовал глушитель, а тяжелое дыхание верблюдов окончательно стерло звук выстрела. И можно было сказать наверняка, что этот выстрел – единственный – был сделан с огромного расстояния. Тут было два объяснения: либо стрелок невероятно хорош, либо просто удача повернулась к нему лицом.

Поскольку начинало стремительно темнеть, Омар решил, что нет смысла торчать тут и выяснять причины, как такое произошло. Пора было убираться как можно скорее.

Юссуф кудахтал, как напуганная старуха: вах-вах, кто-то убил четырех из их отряда, и Омар, поморщившись, прервал его:

– Когда мы вышли из Триполи, нас было сорок, а теперь осталось одиннадцать. Нас приговорили к смерти, и этого не изменить. Но мы должны постараться, чтобы нас похоронили не так скоро.

Он махнул рукой, чтобы бойцы подошли ближе, и указал на горизонт:

– Теперь наша задача – стать самыми радикальными из мусульман и найти группу джихадистов, которая нас примет.

– Ты думаешь, они согласятся нас принять? – засомневался Юссуф. – Обычно они строги к чужакам.

– Согласятся, если мы убедим их в нашей искренней вере и готовности к самопожертвованию, – ответил Омар. – Хотя, если они узнают, что мы работали на Каддафи, нам, скорее всего, перережут глотки. Им нравятся мученики, но они терпеть не могут профессионалов.

– И что мы им скажем, когда они захотят узнать, кто мы, откуда пришли и куда направляемся?

– Ты что, думаешь, они философы, ищущие ответы на вопросы, мучавшие человечество с начала времен? – раздраженно буркнул Омар. – Не бери в голову. Джихадисты просто безмозглые фанатики. Если бы у них был мозг, они бы не подрывали себя, потому что это чертовски больно – разлететься на куски. – Он начал загибать пальцы, перечисляя: – «Кто вы?» – Смиренные слуги Аллаха. «Откуда пришли?» – Каждый из своего дома. «Куда идете?» – Куда Аллах пожелает нас призвать.

Юссуф, давно знавший Омара, бросил на него насмешливый взгляд.

– Если кто-то способен поверить, что ты «смиренный слуга Аллаха», то он, должно быть, настолько глуп, что даже находиться рядом с ним опасно. Но, возможно, ты прав, и путь веры – единственный способ избежать смерти.

– Решено. – Омар аль-Хебир повернулся к одному из бойцов и спросил: – Верно ли, что ты знаешь Коран наизусть?

– Почти весь.

– В таком случае ты будешь читать суры вслух, пока мы едем, а остальные будут повторять за тобой.

– Это проявление неуважения… – с укором сказал мужчина. – Я всегда искренне верил в Аллаха.

– Мы все искренне верим в него, так что чтение Корана никак не может быть неуважением, – последовал ответ. – Это будет вдвойне полезно: сейчас – чтобы спасти наши жизни, и позже – чтобы спасти наши души.

Мужчину это не убедило, но он понимал, что спорить с Омаром аль-Хебиром – не самая лучшая идея, поэтому предпочел подчиниться.

Через несколько минут отряд рысью двинулся вперед. На этот раз их голоса разносились на всю пустыню: они громко распевали суры, и любой, кто увидел бы их со стороны, ни на секунду бы не усомнился, что перед ним – горстка фанатиков, последователей Старца с горы.

Так называли человека, чье настоящее имя было Хасан-ибн-Саббах. Почти девятьсот лет назад он основал в Египте исмаилитскую секту, а когда подвергся преследованиям, построил крепость на вершине горы к югу от Каспийского моря. Его последователи захватили ряд крепостей в Палестине, Сирии и Иране и фактически создали Исмаилитское государство. Воины-исмаилиты называли себя фидаинами – «теми, кто готов отдать жизнь за дело». Со временем фидаины превратились в настоящую армию фанатиков, чьей тактикой был террор. Совершая самоубийство, они преследовали цель убить как можно больше других и запугать остальных. Тех, кто нападал на них, неизбежно ждала казнь, а для вступления в их секту кандидатов подвергали своеобразной обработке: им давали огромные дозы гашиша, после чего те оказывались в роскошных садах, окруженные прекрасными девами. Только таким и может быть рай. Через несколько дней их возвращали к реальности и говорили, что увиденное – лишь малая часть того, что ждет их, если они принесут себя в жертву.

Так появилось слово ассасин – от арабского хашшашин, «потребитель гашиша». Сначала оно относилось исключительно к последователям Хасана-ибн-Саббаха, но позже стало обозначать любого убийцу. Ассасины были опасны, потому что могли притворяться и лгать, скрывая свое происхождение, а при необходимости они даже публично отрекались от своих убеждений, лишь бы втереться в доверие жертвы. Их единственной верой была смерть, ради которой они жили. Против тех, кто жаждет умереть, бороться невозможно: они искренне верили, что смерть перенесет их прямо в рай. Но с собой они должны были забрать как можно больше «неверных». Как однажды сказал коварный Хасан-ибн-Саббах: «Когда наступит час триумфа, короля с тысячью всадников сможет устрашить один пеший воин».

Омар аль-Хебир, прекрасно знавший кровавую историю фидаинов – ассасинов, решил, что лучшим способом сохранить голову на плечах будет выдавать себя за одного из них до тех пор, пока не прикажут надеть пояс шахида и взорваться в толпе.

Когда этот день наступит, он подумает, как выкрутиться. А пока ничто не мешало ему запоминать суры Корана – уж это точно не могло причинить ему вреда.

* * *

Шела часто говорила, что в ее сестрах можно найти всего по чуть-чуть, и Заир была тому лучшим доказательством.

Она одна не участвовала в песнях и плясках вокруг костра в шумные ночи. Заир носила огромные очки в роговой оправе, которые лишь подчеркивали красоту ее глаз – глаз, казалось, способных заглянуть в самую душу того, кто стоял перед ней.

Ее волосы, черные, как крыло ворона, спадали до самой талии. Она всегда была в длинных, свободных одеждах и ходила босиком. Когда она пересекала комнату с книгой в руках, ее легко можно было принять за привидение, блуждающее в поисках героя новеллы.

На первый взгляд Заир могла показаться холодной и отстраненной, но вскоре становилось очевидным: она источала чувственность, а каждое ее движение напоминало повадки хищной кошки, готовящейся к прыжку.

Гасель быстро понял, что по сравнению с дерзкой Шелой, которая только кажется опасной, Заир поистине смертельна.

Он дал себе слово держаться от обеих как можно дальше. Но это было нелегко. Они жили под одной крышей, и, как бы ни были велики владения Размана, ему все равно не удавалось избегать столкновений с девушками.

Однажды, в погожий день, Заир, как обычно, сидела с книгой под деревом. Увидев Гаселя, она жестом, почти приказным, поманила его к себе. Едва он устроился рядом, как она, глядя на него, заявила:

– Сразу предупреждаю, я не собираюсь тебя съесть. Я никогда не пробую фруктов, если не уверена, с какого дерева они сорваны. К какому племени ты принадлежишь?

– Если твой отец не сказал тебе этого, то и я не могу, – ответил Гасель.

– Отец не слишком многословен, когда речь идет о тебе. Если ты тоже хочешь сохранить тайну, я не стану настаивать… – Заир указала на книгу, которую оставила на траве, и спросила:

– Тебе нравится Толстой?

– Кто?

– Лев Толстой, – уточнила она, постучав пальцем по обложке. – Автор.

– К какому племени он принадлежит? – с легкой насмешкой поинтересовался Гасель.

– Он был русским и умер уже давным-давно.

Гасель взял книгу, мельком взглянул на название и произнес:

– Может, он и был русским и умер давно, но думал он, как и все, о том же: о войне и мире.

– Мне безумно нравится.

– Война или мир?

– Книга, – уточнила Заир.

Гасель положил книгу обратно, где она лежала, и с легкой улыбкой извинился:

– Прости мое невежество. У меня не остается времени на чтение. Работаю, возвращаюсь домой усталым. Но в молодости я любил романы Жюля Верна. Особенно помню одну книгу про корабль, который ходил под водой.

– «Двадцать тысяч лье под водой».

– Не помню, как она называлась, – задумчиво протянул он. – Но точно помню, что там герои сражались с какой-то огромной тварью.

– Гигантским кальмаром…

– Ну вот, – разочарованно произнес он, и в его голосе послышался легкий упрек. – Ты знаешь ее лучше, чем я, так что рассказывать дальше уже нет смысла.

Притягательная девушка чуть опустила свои очки, чтобы взглянуть на Гаселя поверх оправы. Он явно выглядел немного обиженным, словно мальчишка.

– Я не хотела тебя задеть, – мягко сказала она. – Жюль Верн, Стивенсон и Джек Лондон – мои любимые авторы. Я часто читала их книги вслух своим братьям.

– Если ты читала им, то, конечно, вслух, – съязвил Гасель. – Иначе они бы ничего не поняли.

Заир поджала губы, словно ее слегка дернули за уши, но тут же рассмеялась и с легким вызовом произнесла:

– Шела предупреждала, что у тебя острый язык. Но есть кое-что, что ты должен понять. У меня нет мужа, детей или каких-либо обязанностей. Мой отец богат, и я могу себе позволить читать столько, сколько захочу. А ты, наоборот, работаешь, да еще и рискуешь жизнью, насколько я понимаю. Так что тебе не стоит стыдиться того, что ты читал меньше. Просто у меня было куда больше свободного времени.

– Это я понимаю… – признал он абсолютно искренне. – Каждый должен понимать свои возможности. И, полагаю, столько читая, ты немало узнала.

– Одного знания недостаточно, – возразила девушка. – Кто-то однажды написал: «Знать ради знания бесполезно, если ты не знаешь, зачем это знание тебе нужно». Ты из тех, кто знает, как применить свои знания, а я иногда – нет. Я много понимаю в теории, но часто не могу использовать это для практики.

– Больше всего меня восхищает то, что ты вообще что-то понимаешь из прочитанного, ступая босиком по горячему песку, – заметил он. – Даже я бы обжегся.

Заир показала ему подошву одной ноги, покрытую такими твердыми мозолями, что они напоминали подошвы сапог.

– В этом я остаюсь настоящей жительницей пустыни, – улыбнулась она. – Я могу ходить даже по битому стеклу или горячим углям.

– Звучит странно для дочери аменокаля.

– Тот, кто всегда поступает так, как от него ожидают, становится предсказуемым, а это делает его уязвимым.

Гасель хотел было спросить, о какой именно уязвимости речь, но в этот момент подошла одна из служанок и сообщила, что хозяин просит его к себе в кабинет.

Войдя, он застал Четырехкровного сидящим в белом кресле и наслаждающимся курением из наргиле. Увидев Гаселя, он жестом предложил ему сесть, а затем кивнул в сторону радиопередатчика, стоявшего позади.

– Только что на связи был Хасан. Он просит задать тебе один вопрос, на который ты должен ответить с полной свободой: согласился бы ты на любое задание, связанное с ликвидацией джихадистов, или предпочтешь преследовать Омара аль-Хебира?

Вопрос был деликатным и требовал тщательного размышления. Гасель помолчал пару минут, прежде чем ответить:

– Если уж мне придется убивать, то я предпочитаю убивать тех, кто убивает за деньги, а не тех, кто убивает из-за своих убеждений, какими бы глупыми они ни казались. Так что я выбираю продолжать охоту на Омара.

– Хорошо.

– Проблема в том, что на этот момент он, вероятно, уже очень далеко, и я совершенно не представляю, где его искать, – заметил Гасель. – Следы его верблюдов стерла пустыня.

– Знаю, но дело вовсе не в верблюдах, а в том, что на них, – сказал Разман Джуха и, заметив растерянность своего собеседника, пояснил: – Хорошие седельщики ставят свое клеймо на сделанных ими седлах как гарантию качества. Тот, с которым ты недавно познакомился, – один из лучших мастеров, и он продал пять седел Омару. Наша сеть держит под контролем деревни, оазисы и колодцы отсюда до самой Мавритании, они будут внимательно следить за тем, чьи клейма на седлах.

– Но это почти три тысячи километров…

– И тысяча в ширину, – добавил Разман. – Но с тысячами глаз, которые неусыпно наблюдают за всем, найти Омара – лишь вопрос времени.

Гасель кивнул, не зная, что сказать, а Разман вдруг сменил тему:

– Тебе хорошо у меня дома?

– Очень.

– Мои дочери тебя не беспокоят?

– Нисколько.

– Это тоже вопрос времени, – с улыбкой заметил старик. – Будь начеку, а то я заметил, что пара моих служанок смотрят на тебя глазами подстреленной газели. Если они сами проявят инициативу, мои жены не смогут обвинить меня в сводничестве. Но тебе остается молиться, чтобы Аллах дал тебе силы выдержать осаду, которая может прийти с разных сторон.

– Ты все же поразительный человек, – заметил сбитый с толку Гасель. – Порой мне кажется, что ты играешь со мной.

– Ничего подобного у меня и в мыслях не было, ведь твоя жизнь висит на волоске. Уж я-то знаю, каково это: трое моих сыновей тоже борются с джихадистами, хотя вынуждены делать это в городах.

– В городах? Почему в городах?

– Потому что они учились в Европе. В пустыне они не продержались бы и пяти минут.

– Никогда бы не подумал, что твои образованные сыновья тоже сражаются…

– Думаешь, я мог бы пролить чужую кровь, не будучи готов пролить свою? – резким тоном воскликнул Разман, как будто сама мысль его оскорбляла. – Это война, в которой должны участвовать все: от самых богатых до самых бедных, иначе мы обречены ее проиграть. Мы не англичане, которые отправляли воевать новозеландцев, австралийцев или индийцев, а сами оставались дома, занимаясь политикой – тем, что действительно любят.

– Я не так уж много знаю об англичанах.

– Тебе не помешало бы прочитать какую-нибудь книгу по истории.

– Все только и делают, что твердят мне про книги… – посетовал Гасель, кивая подбородком на огромную, от пола до потолка, библиотеку. – Сколько времени мне понадобится, чтобы прочитать все это?

– Вечность, ведь большинство книг на английском.

– Заир понимает, что там пишут?

– Намного лучше, чем я.

– Чертова женщина! Как она может быть такой умной?

– Знание языков чаще всего зависит не от интеллекта, а от возможностей и определенной склонности, которая у нее, без сомнения, есть. Хотя это не отменяет того, что моя дочь умна, и весьма.

Гасель хотел что-то сказать, но передумал. Сейчас его волновала другая тема.

– Мне бы хотелось прояснить кое-что… – сказал он, немного поколебавшись. – Сколько я себя помню, в Африке постоянно происходили революции и гражданские войны, которые порой превращались в настоящую резню, но эти события, какими бы они ни были трагическими, кажется, мало кого волнуют в остальном мире… Почему же то, что сейчас происходит в Мали, настолько важно, что заставило французов вмешаться?[6]

Хозяин дома задумался; казалось, он не хотел говорить, но в конце концов достал из ящика карту с огромным участком континента – от Гвинейского залива до Средиземного моря.

– Мали находится вот здесь, – указал он, – и, как видишь, северо-западная часть страны, которую называют самым пустынным из всех пустынных мест, одновременно считается географическим центром Сахары. Если под предлогом превращения этого региона в «республику туарегов» джихадисты, а не сами туареги, жители пустыни, действительно смогут создать признанное международным сообществом государство, они распространят свое влияние на соседние страны и будут уничтожать всех, кто осмелится им противостоять. – Разман презрительно фыркнул, казалось, еще немного – и он плюнет на карту. – Но что до меня, я не позволю, чтобы нам навязывали законы шариата, заставляли моих дочерей носить бурку или запрещали им любить тех, кого они сами выберут.

Гасель внимательно посмотрел на карту и едва заметно кивнул.

– А ведь и правда, это стратегически важная точка, если она граничит сразу с четырьмя странами, – сказал он. – Теперь я, кажется, понимаю…

– Фанатики лживы и изворотливы, – продолжил Разман. – То, что они называют «государством туарегов», – не более чем прикрытие, но мы, туареги, не можем быть чьей-то ширмой. Почти полмиллиона жителей Мали были вынуждены бежать из региона, семьдесят тысяч, насколько я знаю, живут в лагерях для беженцев, а остальные кочуют где попало, умирая от голода. И в это время джихадисты, которые и есть истинные виновники этого хаоса, проникают в ряды местного населения, чтобы натравить малийцев на нас. В итоге наших людей преследуют, бросают в тюрьмы или забивают палками, как диких зверей…[7] Хозяин дома несколько раз с силой ткнул пальцем в карту, прежде чем заключить: – Как мусульманин, я всегда соглашался с тем, что, исповедуя ислам, ты должен принимать волю Аллаха. Но туареги не должны подчиняться безумцам, по-своему толкующим заповеди Корана. Если бы существовала некая высшая власть, которая указывала бы нам путь, ну, как Папа для христиан, я бы подчинился ее решениям – нравится мне это или нет. Но, к счастью или к несчастью, такой власти нет.

– Насколько я слышал, с этим папством тоже не все гладко, – робко заметил Гасель. – Говорят, Ватикан превратился в рассадник коррупции.

– Да, это так, – согласился Разман. – Многие из них были коррумпированы, но, хорошо они справляются со своей задачей или плохо, они представляют собой единую власть, которая задает направление. А у мусульман получается так, что каждый раз приходится мириться с тем, что очередной фанатичный имам трактует священные тексты по своему усмотрению. Большинство аятов Корана предельно ясны, но есть и такие, которые допускают разночтения. Сам Пророк предупреждал об этом, говоря: «Те, у кого в сердцах сомнения, предпочитают следовать путем заблуждений, стремясь к разногласиям и навязывая свою собственную интерпретацию. Но истинный смысл ведом лишь Аллаху».

VI

Омар аль-Хебир презирал бороро, которых считал низшей расой из-за их нелепых ритуалов. Особенно его раздражала их вычурная раскраска, подчеркивающая и без того выразительные глаза, а также огромные зубы, которые они поддерживали ослепительно белыми, постоянно натирая их кончиком палочки.

Бороро казались ему жалкими клоунами, лишенными достоинства, а их тесные глинобитные хижины вызывали у него отвращение. Однако его люди умирали от жажды, да и верблюды были изнурены. Поэтому, заметив одну из убогих деревень, он решил отправить вперед Юссуфа, наказав ему сообщить, что они пришли с миром и готовы заплатить за воду хорошую цену.

Маленький хромой староста согласился, но с условием, что они уйдут до заката. Большинство мужчин деревни из-за засухи увели пастись скот далеко от насиженного места, и старейшина опасался, что непрошеные гости ночью устроят бесчинства: никто не сможет им противостоять, ведь остались одни старики, женщины и дети.

Услышав это, Омар аль-Хебир не замедлил сурово предостеречь своих людей:

– Помните, что мы теперь преданные слуги Аллаха, действующие во имя Его славы. Поэтому если кто-то осмелится поднять руку на женщину или ребенка – это и тебя касается, Альмаларик, – посмотрел он на одного из бойцов, – то ему придется собирать свои мозги с песка.

Никто не сомневался, что так и будет, включая самого Омара, который готов был подстрелить любого. Горечь унижения от осознания того, что он вынужден бежать, словно испуганный заяц, разъедала его изнутри, и он с трудом сдерживался.

Бойцы его отряда с тоской вспоминали, в общем-то, недавние времена, когда они охраняли дворец полковника Каддафи и прохожие смотрели на них с трепетом. Но Триполи остался позади, почти в двух тысячах километров отсюда, а бесконечный бег по пустыне, во время которого они потеряли многих своих товарищей, стал для них суровым уроком.

Однако, несмотря на череду деморализующих несчастий, никто из них не подвергал сомнению власть Омара аль-Хебира. Все осознавали: если они до сих пор живы, то лишь благодаря ему.

Все понимали, каково его состояние, и, если бы кто-то из них осмелился ослушаться, гнев командира перерастет в ярость, и тогда он без колебаний сдержит свою угрозу – размажет их мозги по песку.

Сгрудившись в тени деревьев, окружавших колодец, они строго соблюдали правило: сначала напоить верблюдов. Их нисколько не удивило, когда к ним снова приблизился хромоногий староста. Пристально осмотрев животных, он отметил:

– Они выглядят изможденными, а у некоторых раны на лапах. Очевидно, слишком долго шли по камням. Готов обменять их на тринадцать свежих дромедаров, если вы подарите мне одно лишнее ружье.

– Лишних ружей не бывает, – сухо ответил Омар аль-Хебир. – Да и обмен наших пятнадцати верблюдов на тринадцать – сделка не слишком выгодная.

– Ну, если учесть, что мне придется несколько дней лечить их раны, и то, что как минимум двое из них могут остаться хромыми, – сделка вполне справедливая. Верблюдам надо передохнуть, тогда они выживут, а если продолжать гнать их дальше, они очень быстро станут добычей для стервятников.

– Проклятый хитрый болтун, – бросил Омар с недовольством.

– Именно поэтому я здесь главный, – ответил староста с усмешкой. – И уж в верблюдах-то я разбираюсь.

Омар аль-Хебир с удовольствием вступил бы в торг, как и полагалось по обычаю, но он был слишком измучен. К тому же ему было ясно, что хромоногий бороро совершенно прав в том, что касается животных.

– Ладно, – проворчал он с явной неохотой.

– В таком случае я дам тебе семь бурдюков воды в обмен на пятьдесят патронов, потому что ружье без патронов бесполезно, – добавил староста.

– Двадцать патронов.

– Сорок.

– Двадцать.

– Тридцать восемь, – снизил планку староста, – и учти, что ближайший колодец, Гельта-Сенауди, находится в трех днях пути.

– Двадцать, – повторил Омар аль-Хебир и, предвидя, что спор может затянуться, прервал наглеца резким тоном: – Предупреждаю честно: выбирай между двадцатью патронами в мешке или одной пулей в башке. Прихлопнем тебя, заберем все и разграбим твою деревню.

Старик широко улыбнулся, демонстрируя зубы, такие же ровные и белые, как у юноши. Потом вздохнул:

– Твоя взяла. Сейчас прикажу привести животных и наполнить бурдюки.

Он повернулся к своим людям и махнул рукой в сторону пьющих дромедаров, а затем с легкой хитрецой в голосе спросил:

– А что ты собираешься делать с седлами, которые у тебя останутся?

– Да что, шайтан бы тебя взял, мне с ними делать?! – раздраженно бросил Омар. – Использовать как зонтик? Забирай себе, пригодятся, когда прямиком поскачешь в ад. – Надеюсь, они удобные, потому что, я слышал, путь в ад неблизкий, – с усмешкой парировал староста. Он явно был доволен тем, что седла без всякого торга достанутся ему. – Сейчас скажу зарезать козленка, чтобы вы плотно поужинали, и через два часа можете отправиться в путь.

Когда старик, хромая, удалился, Юссуф закатил глаза и пробормотал под нос:

– До чего ж мы докатились! Торгуемся со всяким отребьем.

– Проблема не в том, до чего мы докатились, а в том, как мы дальше пойдем, – хмуро заметил Омар. – После четырех лет засухи в Гельта-Сенауди воды почти не осталось. Придется положиться на Аллаха.

– Мне все больше кажется, что Аллах не слишком-то доверяет нам, несмотря на все наши восхваления. Что касается меня, то я больше не намерен читать Коран вслух, – буркнул Юссуф. – Подозреваю, что это Его раздражает. Да и у меня от этих песнопений пересыхает горло.

* * *

Был ли это сон?

Нет, не был.

Но вполне мог им быть.

А возможно, он видел сон, что ему это снится. Сон во сне.

Лишь изредка в своих снах Гасель испытывал такое же наслаждение, но рука, ласкавшая его, была куда более искусной, чем рука любой прелестницы из его грез.

Гасель открыл глаза, но это почти ничего не изменило – темнота оставалась непроглядной. Однако сладкий запах, легкое дыхание и – главное – прикосновения дали ему понять, что рядом с ним женщина и что она охвачена сильным возбуждением.

Он не задавал вопросов, зная, что все равно не услышит ответа.

Кто бы это ни был, она выбрала жаркую, безлунную ночь, предполагая – или надеясь? – что найдет его обнаженным в постели. И не ошиблась.

Нежные пальцы сменились влажным язычком, затем – жадным ртом, а вскоре и бедрами, что раздвинулись поверх его бедер. Он позволил, чтобы она оседлала его и довела до полного изнеможения, затем уснул.

Отдых длился час, может, два…

Ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы им быть.

Возможно, он просто видел сон, что ему это снится. Сон во сне.

Лишь изредка в своих снах он испытывал такое же наслаждение, но рука, ласкавшая его, была куда более искусной, чем рука любой прелестницы из его грез.

Он открыл глаза, но это ничего не изменило – темнота оставалась непроглядной. Однако запах, тихое дыхание и – главное – прикосновения дали ему понять, что рядом с ним женщина, охваченная страстью.

Но ее аромат был другим, как и кожа, когда ее гладишь, и то, как она, оседлав его, оставила совершенно опустошенным, тоже было другим.

Гасель спал час, может, два…

И в третий раз ему приснился сон.

Но это был не сон, хотя мог бы и быть им. В этом сне – или не сне – появилась третья женщина, не похожая ни на одну из двух предыдущих.

Когда он проснулся в четвертый раз, уже светало. По счастью, эти томительные сны не превратились в кошмары, ибо визит трех горячих незнакомок за столь короткое время был, безусловно, приятным, но крайне изнуряющим опытом.

Гасель закрыл глаза и лежал неподвижно, обнюхивая себя, словно охотничья собака, тщетно пытаясь связать запахи, пропитавшие его кожу и простыни, с кем-то из женщин в доме.

Пот и секс – вот чем пахло, а значит, ему не приснилось пережитое ночью.

Он был бы не прочь предаться сладким воспоминаниям, но слишком много физических усилий за короткие ночные часы пробудили в нем зверский голод.

Стоя под душем, он наблюдал, как вода уносит в сток все следы, говорящие о том, что его безжалостно и необузданно использовали.

Иншалла!

Если на то была воля Всевышнего, кто он такой, чтобы сопротивляться?

Весь день Гасель провел, украдкой наблюдая за девушками, пересекаясь с ними в гостиных, на террасах и в садах. Ему казалось, что он замечает на лицах лукавые улыбки, какие-то тайные знаки соучастия в заговоре против него. Ему стало не по себе, когда он вообразил, что они смеются у него за спиной.

Тем вечером в доме устраивался прием в честь Али Бахаля – одного из самых прославленных поэтов Сахеля, который к тому же был искуснейшим рассказчиком.

По обычаю ужин был подан в саду, непременный костер – символ единства туарегов – тоже разожгли, хотя жара была просто невыносимой.

Как предписывал «протокол», во время ужина с обильными угощениями говорили мало и лишь с ближайшими соседями, вполголоса.

Гасель воспользовался моментом, чтобы внимательно понаблюдать за дочерями хозяина и служанками, которые время от времени подходили, чтобы обслужить его. Но сколько бы он ни напрягал зрение, сколько бы ни втягивал носом воздух, словно собака, ему так и не удалось обнаружить ни одной подсказки, кто из этих гурий посетил его посреди ночи.

Все оставалось по-прежнему.

Никто, никто из них не подавал ни малейшего признака, что знает об этом тройном изнасиловании под покровом темноты.

Ночью это было приятно, теперь – досадно.

Наконец Али Бахаль встал, и все взгляды устремились на него. Он начал читать стихи, довольно витиеватые для слуха простого шофера. Сплошные намеки на события и людей, о которых Гасель никогда не слышал. Но утонченную публику и, что самое важное, хозяина дома стихи приводили в восторг.

Затем гость исполнил длинную и хорошо известную балладу о почитаемом каиде, одержавшем бесчисленные победы в битвах двести лет назад.

После обязательного перерыва, во время которого пожилые гости отошли облегчиться, он наконец приступил к рассказу. Его голос был не столь ясным и твердым, как у того, кто был рассказчиком неделей раньше, но все же удерживал внимание аудитории.

– Аллах велик, хвала ему! – начал Али Бахаль. – То, что я собираюсь вам поведать, произошло очень далеко отсюда, за рекой Конго, южнее огромных озер, которые подобны морям пресной воды в самом центре нашего континента. Места эти населены дикарями, которые до сих пор придерживаются странных верований и поклоняются звездам. И среди их абсурдных верований есть одно особенно примечательное. Якобы, когда лев съедает человека, душа, лишенная тела, вселяется в какого-нибудь воина, чтобы обрести покой в вечности. Сейчас поясню: эта душа будет оставаться в теле другого, пока тот не сразится со львом один на один, вооруженный лишь копьем, и не убьет зверя. Говорят, что у этого воина нет другого выбора, кроме как сразиться, иначе дух покойного будет терзать его, заставляя говорить, думать и вести себя так, будто он и есть умерший.

Али Бахаль сделал паузу, чтобы попить воды и оценить реакцию слушателей – насколько он привлек их внимание. Ведь тот, кто не знает, когда лучше остановиться, а когда снова заговорить, то есть придать повествованию нужный ритм, никогда не станет хорошим рассказчиком.

– Готов согласиться, что все это кажется маловероятным, с нашей точки зрения, – продолжил он. – Но говорят, что однажды, почти век назад, один англичанин, страстно увлекавшийся диковинными трофеями, отправился в джунгли на поиски огромного льва-людоеда, который наводил ужас на местных жителей. Его сопровождал опытный местный охотник, а вот что было дальше, никто доподлинно не знает. Суть в том, что через две недели англичанин вернулся в деревню – голодный, изможденный и больной. Он рассказал, что хитрый зверь внезапно напал на него, а когда охотник бросился ему на помощь, лев растерзал смельчака. Англичанин признался, что сам он в панике убежал. Где находится деревня, он понятия не имел. Долго блуждал по джунглям, пил грязную воду, и лишь воля Аллаха позволила ему в последний момент найти верную дорогу.

Во время следующей, тщательно просчитанной рассказчиком паузы Гасель снова оглядел женщин. Он убедился, что ни одна из них не обращала на него ни малейшего внимания – все были полностью сосредоточены на истории Али Бахаля. Пусть кто-то из них и занимался с ним любовью прошлой ночью, теперь это не имело значения.

Древняя пословица гласит: «Член мужчины способен лишь ненадолго привлечь внимание женщины, а его язык и умение красиво говорить может удерживать его часами».

Происходящее сейчас было тому прямым доказательством.

– Колдун племени вылечил белого, – продолжил рассказчик. – Но вскоре поползли слухи, будто дух погибшего охотника овладел его телом. Эти слухи подкреплялись странным поведением англичанина. Он перестал вести себя, как подобает человеку его культуры. Даже говорить он стал как местный житель. Лишь изредка у него бывали минуты просветления. А в моменты невыносимого отчаяния он кричал, что голос велит ему углубиться в джунгли, чтобы сразиться с кровожадным львом.

Али Бахаль сделал еще один глоток чая, с почти мучительной медлительностью поставил стакан на поднос и пристально посмотрел на Размана Джуху, будто хотел убедиться, что тот доволен, несмотря на траты, связанные с организацией такого роскошного праздника.

Настал момент кульминации тревожной истории.

– Опасаясь, что европейские власти обвинят их в колдовстве и жестоко накажут, местные жители обратились за помощью к представителю короля бельгийцев, которому в то время принадлежали эти земли. Тот вскоре прибыл, намереваясь вернуть несчастного на родину. Однако англичанин отказался, заявив, что не может взять с собой вселившегося в него духа. Тогда представитель короля решил увезти несчастного против воли, как арестанта, но сделать этого не смог. В ночь перед намеченным отправлением англичанин исчез, прихватив с собой копье. Все попытки найти его оказались тщетными, и больше о нем никто никогда не слышал. Но правда и то, что с тех пор местных жителей больше ни разу не атаковал тот ужасный лев-людоед.

Али Бахаль доказал, что заслужил свою славу искусного рассказчика: он поднял руки ладонями вверх, словно показывая, что ничего не скрывает, и добавил:

– Это история, которую мне рассказали и которую я теперь рассказал вам. Вообще-то я в нее никогда не верил, потому что всегда знал: нет Бога, кроме Аллаха. А Он заботится о том, чтобы духи храбрых, кем бы они ни были и где бы ни погибли, отправлялись прямо в рай, где их ждет вечный мир и счастье.

VII

Человек, лицо которого было скрыто концом синего тагельмуста, появился на вершине дюны и поднял руку в знак приветствия, в другой он держал ружье.

– Метулем, метулем! – закричал он.

– Метулем, метулем! – ответили ему.

– Извините, но я не могу пропустить вас дальше.

– Почему?

– Потому что у нас недостаточно воды. Один из вас может наполнить две гербы[8], но это все, что мы можем вам дать.