Вы читаете книгу «Бабочка в Тёмном Лесу» онлайн

Пролог

В нашей деревне все боялись Тёмного Леса. Шептались, что там водятся духи, что оттуда не возвращаются. Но лес молчал. Это люди кричали.

Я думала, что знаю этот мир. У меня были друзья, было лето, были планы на будущее. А потом пришло письмо из Москвы, и всё, что я считала незыблемым, рухнуло.

Я осталась одна в пустом доме, уверенная, что это моя маленькая победа. Я не знала, что самое страшное — это не одиночество. Самое страшное — это не видеть, что творится у тебя под носом. Не замечать, как близкий человек смотрит на тебя с такой ненавистью, что готов уничтожить.

И не понимать, что единственный, кто может тебя спасти, это тот, кого вся деревня считает монстром.

Всё началось не с леса. Всё началось с нас.

1. Новость

Последние учебники с глухим стуком упали в ящик приёмного пункта библиотеки. Девятый класс — позади. Я выбежала на крыльцо, вдохнула полной грудью воздух, пахнущий свободой и нагретым асфальтом, и рванула домой. Впереди — целое лето. Наши с ребятами планы занимали все мысли: ночные костры у реки, поход за ягодами в дальний лес, может, даже сплав на старой лодке. Я уже почти добежала до калитки, когда заметила припаркованный у соседнего забора потрёпанный автомобиль почтальона. «Странно, — мелькнула мысль. — Он же по утрам обычно ходит».

Я влетела в дом с криком: «Всё, я свободный человек!», но замерла на пороге. Воздух в комнате был спёртым и тяжёлым, будто его выпили до дна. Отец сидел за столом, сгорбившись над каким-то развёрнутым листом бумаги с печатями. Лицо его было землистым. Мама стояла у печки, но не готовила — просто сжимала и разжимала пальцы, глядя в одну точку. А на пороге в прихожей, будто немые укоры, стояли две наши самые большие дорожные сумки.

— Машенька… — голос мамы сорвался на шёпот. Она обернулась, и я увидела, что её глаза красные.

— Что случилось? — спросила я, и чувство эйфории мгновенно испарилось, сменившись леденящим предчувствием.

Отец медленно поднял голову. Взгляд его был усталым и каким-то отрешённым.

— Пришло письмо, дочка. Из Москвы. — Он провёл рукой по листу. — Тот самый контракт, о котором я говорил… его утвердили. Но есть условие. Нужно быть на месте и выйти на объект через три дня. Позвонить-то я, конечно, пытался, уточнить… — он горько хмыкнул, — Но связь, как всегда, ни к чёрту. Всё решает бумага.

— Какой объект? Какие три дня? — Я сделала шаг вперёд, не понимая.

— Работа, Маша. Работа, которая может нас всех вытащить, — отец говорил тихо, но каждое слово падало, как камень. — Годами копились долги. За дом, за ту же твою учебу… Я здесь, в лесу, до седых волос буду горбатиться и всё равно не выплачу. А этот контракт — это крупный проект в Москве. Год работы, но зарплата… такая, что единым платежом можно закрыть всё. Всё, Маш. И начать с чистого листа. Это единственный шанс.

— И… мы все? — я обвела взглядом сумки.

— Мы все, — твёрдо сказала мама, но голос её дрогнул. — Квартиру на первое время нам там уже подобрали. Ты же девятый закончила… как раз 10–11-й классы в хорошей московской школе сможешь окончить. Это же шанс и для тебя!

Слово «Москва» прозвучало как приговор. Оно не сулило шанса. Оно отнимало моё лето. Моих друзей. Всё, что было моим миром.

— Нет, — вырвалось у меня тихо, а потом громче. — Нет! Я не хочу! Вы не можете вот так просто всё решить!

Начался тяжёлый, сбивчивый спор. Я кричала про обещания, про друзей, про то, что они всегда выкручивались. Родители твердили про единственный шанс, про долги, про будущее. Их аргументы были тяжёлыми и взрослыми. Мои — отчаянными и детскими.

И тогда, в самый пик ссоры, меня осенило.

— Оставьте меня! Хотя бы на лето! — выпалила я, цепляясь за эту идею как утопающий за соломинку. — Я останусь с бабой Зоей! Она мне как родная! Я буду помогать ей по хозяйству, буду под её присмотром! А осенью… когда вы там устроитесь, я приеду. Клянусь, буду вести себя идеально! И вы сэкономите, пока обживаетесь на новом месте!

Воцарилась тишина. Родители переглянулись. Взор отца смягчился на долю секунды — аргумент про бабу Зою и экономию был весомым, но тут же стал снова стальным.

— Баба Зоя… да, с ней мы хоть немного спокойны, — медленно проговорил он. — Хорошо. Условие одно. Баба Зоя будет заходить. Каждый день. Один косяк, Маша. Один — и мы за тобой. Без разговоров. Понятно?

* * *

Их объятия на прощание были короткими и какими-то неловкими. Отец похлопал меня по спине, мама быстро поцеловала в макушку.

— Заедем к бабе Зое, всё обговорим, — сказал отец уже в дверях. — Держись, дочка.

Я кивнула, стараясь изобразить на лице уверенность и даже лёгкую улыбку. «Всё нормально, — казалось, говорила эта улыбка. — Я взрослая».

Дверь щёлкнула. Через минуту за окном взревел, закашлялся и стих вдали мотор. Тишина, которая накрыла дом, была не просто отсутствием звука. Она была материальной, густой, и в ней звенело.

Я обернулась, медленно скользя взглядом по стенам. Вот трещинка в форме дракона, вот зацепка на обоях от старой кнопки. Моя крепость. Моя вселенная. Теперь — моя тюрьма на одно лето.

Улыбка сползла с лица. В горле встал ком. Я сделала глубокий прерывистый вдох.

— Ну что ж, — тихо сказала я пустому дому. — Раз уж это моё последнее здесь лето… оно должно быть таким, чтобы его забыть было невозможно.

2. Неожиданный поворот

Малиновка. Это не просто деревенька, это целое событие, запрятанное в самом живописном сердце Сибири. Людей тут — кот наплакал. Но в этой скученности есть свой дикий, первобытный шарм. Мы тут все — одна большая, шумная семья. Порой кажется, что если кто-то чихнул в одном конце деревни, то другой уже знает, у кого насморк и почему. Это, конечно, здорово, когда надо кому-то помочь, но вот дозвониться до собственных родственников, если они живут хотя бы в соседнем районе? Удачи тебе, мой маленький пилигрим. А про интернет я вообще молчу — это тут скорее легенда, чем реальность. Искать его, что искать единорога на просёлочной дороге.

В общем, к чему я это всё? Да к тому, что наша Малиновка — это как ожившая картинка из русской сказки, только с поправкой на реальность, которая может быть чуточку… потрёпанной. Заборы тут пьяно кособочатся, а дома — это сплошное дерево, пропахшее дымом и временем. А дороги? Ну, это если повезёт. Они вообще есть.

Но есть в этом свой подлинный, неистовый уют. Каждое второе (а то и первое) хозяйство — это целый мир: куры, гуси, свиньи, которые, кажется, знают тебя лично и требуют свою порцию уважения. И, конечно, огород! Наш маленький фронт борьбы за урожай, наша надежда на зиму. Поля вокруг, бесконечные, золотые летом и серебряные зимой, манят своей тишиной. А леса… Они здесь такие густые, такие полные тайн, что кажется, из-за каждого третьего ствола вот-вот выскочит леший или, на худой конец, самый брутальный медведь. И вся эта красота, вся эта простота, вся эта неторопливая жизнь — это и есть наша Малиновка. Не идеальная. Нет. Зато настоящая.

* * *

— Эй, Земля вызывает Машку! Ты меня слышишь? — сладкий и настойчивый голос Сони выдернул меня из оцепенения.

Я вздрогнула, резко оторвав взгляд от пляшущих углей костра. Они гипнотизировали, уводя прочь от реальности.

— Что? — вырвалось у меня, и я повернулась к подруге.

Её огненные волосы колыхнулись. Она стояла, сложив руки на груди, брови были сведены в задумчивой складке. Даже стоя на месте, она будто пританцовывала — лёгкая, готовая в любой момент вспорхнуть. Каждое её движение было плавным, словно она не ходила, а парила над землёй. Мой взор зацепился за яркие вишенки на её белом платье. Интересный выбор для обычной посиделки, но в этом вся моя подруга.

— Я говорю, может, Серёжка будет проходить, надо бы его к нам привлечь! — на последних словах её взгляд потеплел, веснушки рассыпались по щекам, а глаза вспыхнули зелёным огоньком.

Ну конечно. Это платье говорило само за себя.

— Ты серьёзно? — не удержалась я. — Если он и пройдет, то точно мимо.

Соня вспыхнула и тут же начала торопливо оправдываться.

— Вы хоть и соседи, но ничего о нём не знаешь! Вот, например, в прошлом году он нам дрова привозил. Я одна была дома. Вышел из кабины, весь взмокший, футболка на нём прилипла… — она мечтательно вздохнула, а Саввка, который подслушивал из темноты, фыркнул. Его лицо было щедро усыпано золотистыми конопушками, которые особенно ярко выступали на носу и щеках. Казалось, кто-то рассыпал по его коже горсть солнечных зайчиков и забыл стереть.

— И что? — поддразнил он. — Дрова как дрова.

— Да подожди ты! — шикнула Соня. — Он разгружал эти огромные поленья, а потом лоб рукавом вытер и говорит такой: «Куда разгружать-то? Прямо в сердце?»

Соня закатила глаза, изображая томление, и мы все не выдержали, рассмеялись.

— Ладно, смейтесь, смейтесь! — сказала она, но было видно, что это нисколечко её не обидело. — А я говорю, он не такой, как кажется. Он сильный, красивый и молчаливый. И в этом его шарм!

Я собиралась её подколоть, но что-то скользкое и холодное проползло по открытой коже руки, там, где я опиралась о землю. Я дёрнулась, с отвращением стряхивая гадкого червя. Позади раздалось знакомое злорадное хихиканье.

— На твоём месте я бы не двигался! — сквозь смех крикнул Саввка. — Говорят, они через кожу в мозг заползают!

— Саввка! Иди сюда, гаденыш! — Я вскочила, не столько от злости, сколько от омерзения. Этот мелкий чертенок знал о моей фобии! И за такое я готова гнаться за ним хоть до рассвета.

— Не обращай внимания, — раздался ровный, успокаивающий голос Андрея. Он деловито нанизывал сосиски на длинную палку. Его тонкие пальцы привычным жестом поправили очки, сползающие на переносицу. — Садитесь. Скоро будет готово.

Андрей сидел чуть поодаль, долговязый, с тёмными непослушными волосами, вечно падающими на лоб. Он то и дело откидывал их назад, но упрямая прядь снова лезла в глаза. Когда он поднял голову, в свете костра блеснули его шоколадные глаза — неожиданно тёплые для такого серьёзного лица.

Я тяжело опустилась на свое место, разжимая онемевшие пальцы. Саввка, почуяв, что буря миновала, осторожно подкрался к Андрею, явно ища защиты. Но мои мысли уже снова уносились в черную дыру.

Нужно сказать. Сейчас.

Пока я судорожно собиралась с духом, обдумывая слова, Соня протянула мне кусок хлеба, а Андрей раскладывал поджаренные сосиски на потёртую пластиковую тарелку.

— Ребят, я осенью уезжаю. В Москву. — Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Воцарилась тишина. Соня застыла с куском хлеба на полпути ко рту. Андрей перестал перебирать сосиски. Даже неуёмный Саввка притих.

Подруга очнулась первой. Её глаза округлились, а губы сложились в беззвучное «о».

— Москва?! — с восторгом сказала Соня. — Вот как. Круто! Первая выберешься из этой дыры.

Она засмеялась, но смех оборвался слишком резко. Я подняла глаза. Соня смотрела на меня, и в зелёных глазах плескалась обида. Она отвернулась к костру, обхватила колени руками.

— Мы же вместе хотели… — голос её дрогнул. — Нам ещё два года учиться. Я столько вкалывала, чтобы догнать тебя по учёбе, думала, что вместе поступим…

— Прости. Я и сама этому не рада, — прошептала я.

— Да ладно, — голос Сони снова стал звонким, но теперь в этой звонкости мне послышалась фальшь. Фальшь, которую я, наверное, просто не хотела замечать. — Это же Москва! Это шанс. Конечно, надо ехать.

Андрей, не глядя, снял сосиску с палки и положил мне на хлеб. Его пальцы на миг замерли, а затем он сильнее сжал палку, что та с треском лопнула.

— Неплохое начало для лета, — он поднял на меня взгляд и тут же отвел его, уставившись на треснувшую древесину. — Как бы печально не было, но хватайся за шанс. К тому же, мы ведь друзья. И расстояние — это лишь маленькая помеха.

— А я не хочу! — вдруг прорезал тишину тонкий, обиженный голосок Саввки. Он сидел, поджав тонкие губы, и смотрел на меня с упреком. — Москва… это далеко! Ты же не вернёшься? А с кем я тогда играть буду? — Его нижняя губа задрожала. — Не уезжай!

— Савва, ну что ты, — мягко покачала головой Соня, но в её голосе не было прежней лёгкости.

Маше же… ну, интересно там будет. Новое всё… — Она запнулась, ища слова. — Андрей прав. Несмотря ни на что, мы будем скучать и ждать звонка. Правда же?

— Правда, — еле слышно подтвердил Андрей, протягивая тарелку с сосисками Саввке. — Ешь. Переживёшь.

* * *

Мы ели молча. Саввка порой ёрзал, но при каждом укусе бутерброда замолкал. Аромат костра смешивался с прохладой речного воздуха. Я клевала свой кусок, чувствуя, как слова друзей вязнут во мне. Не той реакции я ожидала. Хотя ответ очевиден. Они видели будущее, я оплакивала прошлое.

Пламя костра постепенно съело толстые поленья, оставив горку ярких, горячих углей, над которыми дрожал воздух. Время текло медленно, наполненное треском угольков и нарастающей ночной тишиной.

В нашей компании существует свой особый ритуал: каждое начало лета мы собирались здесь, на нашем любимом месте у самого берега реки.

А появилось это место для посиделок благодаря нашим землякам. Много лет назад предшественники обустроили эту уютную поляну, превратив её в идеальный островок для отдыха. Кто-то приносил крепкие доски, кто-то массивные, обтёсанные пни, которые служили удобными, хоть и неказистыми сиденьями. Но самым главным их вкладом, конечно же, стала глубокая, аккуратно выкопанная яма для костра, которая делала пламя не только красивым, но и безопасным.

Когда вокруг стало совсем темно, Андрей откашлялся. Его спокойный голос нарушил затянувшееся молчание:

— Время страшных историй. Кто первый?

— Я! — тут же выпалил Саввка. Его серые глаза загорелись азартом. — Знаю одну… про старый дом на окраине! Там, говорят…

— Погоди, Савв, — перебила Соня, прищурившись на него в свете костра. — Ты точно хочешь? А то опять напугаешься сам, а потом… — Она многозначительно посмотрела в сторону тропинки. — Родители твои? Не наругают? Время позднее, а ты не дома.

Саввка на мгновение сник. По его лицу промелькнула тень настоящего страха, быстрая и глубокая. Он потупил взгляд, ковырнул палкой землю.

— Не будут ругать, — пробормотал он не сильно уверенно. — И… они спят крепко. Не услышат.

Саввка встряхнулся, выпрямился, и его голос зазвенел возбуждением:

— Так вот! В этом доме сто лет назад… Нет! Двести лет назад жил старик… Колдун! — Саввка выпалил первое страшное слово, какое пришло в голову. — И был у него… хм… стеклянный красный глаз! Который видел души! И однажды…

Он продолжил тараторить. Его детский голосок то взлетал шепотом, то срывался на визг. Тени от костра, подхваченные его буйной фантазией, плясали на наших лицах. Они вытягивали носы, увеличивали глаза, делая улыбки зловещими. Соня ахнула и прижала руку ко рту, когда Саввка описал, как «стеклянный глаз зашевелился в темноте». Андрей слушал с привычным скептическим спокойствием, лишь изредка задавая уточняющие вопросы, которые заставляли Саввку лезть в ещё большие дебри вымысла и путаться: «С чего вдруг колдун боится солнечного света? Он же не вампир».

Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела в огонь, не видя его. Слова Саввки долетали до меня обрывками, как шум с другой стороны стекла.

Вдруг сквозь пелену собственной тоски я осознала. Услышала нелепый ужас истории Саввки, его визгливый восторг от собственных страшилок. Увидела, как Соня, внимательно слушала историю и съеживалась от его слов, но тут же рассмеялась над его путаницей. Заметила, как уголок губ Андрея дрогнул в сдержанной улыбке, когда Саввка, описывая «жуткий вой», сам невольно подвыл на луну, сиротливо висевшую над рекой.

В груди что-то сжалось — тепло и остро одновременно. Вот они — весёлый, вечно пакостный Саввка, который на самом деле боится собственных страшилок и постоянно дёргает свой золотистый локон. Соня — яркая, беззаботная, но готовая тут же поддержать. Андрей — спокойный, рациональный, но хранящий наши ритуалы. И я. Я — та, кому подарили целое лето. Здесь. С ними.

Я сама захотела остаться. И обещала себе, что лето будет незабываемым!

Я подняла голову. Тени костра всё так же плясали, но теперь они казались не враждебными, а частью чего-то нашего. Дорогого. Если уж уезжать — так с грохотом! Чтобы потом было что вспоминать в этой далёкой Москве. Чтобы они запомнили меня не плаксой, а Машкой, которую они знают.

— …и тогда глаз вылетел из орбиты и ПОЛЕТЕЛ ПРЯМО НА НЕГО! — визгнул Саввка, вскакивая и тыча пальцем в темноту за моей спиной.

Обычно я бы вздрогнула, даже зная, что это дурацкая страшилка. Но сейчас хотелось подшутить.

— А-а-а! — заорала я, срываясь с пня. — Какой глаз?! Где?! — Я с преувеличенным ужасом оглянулась туда, куда показывал Саввка, потом резко повернулась к нему. — Он уже у тебя на плече! Смотри! — я округлила глаза и протянула руку к его плечу.

Саввка вскрикнул не понарошку и шарахнулся вперёд, чуть не угодив в костёр. Соня завизжала от смеха, схватившись за живот. Андрей лишь фыркнул.

— Машка! — завопил Саввка, отпрыгнув на безопасное расстояние и чувствуя себя одураченным. — Нечестно! Я же тебе доверял. Теперь ты у меня в чёрном списке.

— Ага! — Я стояла, уперев руки в бока. Уголки губ сами потянулись вверх, и я не стала их сдерживать. — Кто следующий? — бросила я вызов, оглядывая друзей. — Андрей? Соня? Или я начну про… про тот самый Тёмный Лес? — я назвала самое жуткое местное место, от которого у них мурашки гарантированы.

— О-о-о! — загорелась Соня. — Давай про Лес! Савв, садись, не бойся, Машка же пошутила! — Она потянула его обратно к очагу, но Саввка как-то уже не спешил садиться. Он смотрел на меня с восторгом и в то же время с любопытством.

— Давай, Маш, — сказал Андрей. — Начинай.

Я вдохнула полной грудью. Ночной воздух был прохладен и густ, насыщен запахами дыма от нашего костра, влажной земли, успокаивающей реки, что несла свои воды совсем недалеко, и той едва уловимой, пьянящей свободы, что приходит с наступлением темноты и возможностью быть далеко от взрослых.

Пламя, почувствовав мой настрой, вспыхнуло ярче, бросая причудливые тени на стоящие вокруг деревья. Атмосфера мгновенно стала куда более магической, наэлектризованной ожиданием. Я понизила голос до зловещего, но уже совершенно искреннего шепота, от которого холодок полз по коже.

— Хорошо, — мой голос стал низким, заговорщицким. Огонь костра будто присел, прислушиваясь. — Слушайте… И не говорите потом, что я вас не предупреждала. Нашу деревню многое связывает с Тёмным Лесом. Но есть одна история, самую суть которой стараются забыть.

Однажды, после недельного ливня, один мальчишка увидел у окна бабочку. Не простую — её крылья переливались от белого к чёрному. И ему почудилось, что она зовёт его за собой. Он вышел. Бабочка вела его сквозь хлябь, прямо к опушке Тёмного Леса. А там… там уже не было дождя. Только мрак и тишина. Мальчик шёл за манящим светом крыльев, пока не вышел на поляну. Посередине — пень. Бабочка исчезла. Как только он присел отдохнуть, корни ожили и сцепили его по рукам и ногам. Он кричал, но Лес глушил его голос. А потом из мглы выползли они. Сотни этих бабочек. Они облепили его с головы до ног, и сначала было щекотно, потом больно, а потом… он перестал чувствовать что-либо. Нашли его только наутро. Сидящим на том самом пне. От него почти ничего не осталось. Говорят, его отец, не выдержав, побежал в лес искать сына и тоже не вернулся. А на том месте теперь стоит одинокая берёзка… странной, почти человеческой формы.

Я сделала паузу, собираясь с мыслями. Взгляд непроизвольно заострился в сторону темноты. Эту историю рассказал мне папа. Если других пугали волчком, который укусит за бочок, то меня пугали этим. Чтобы мой интерес туда пойти разом отпал.

— Жуть-то какая! — Соня прижалась ко мне, её дыхание стало частым.

Мне и самой стало как-то неуютно. Ветер, ласково шевеливший ветки, теперь подул с неоправданной морозной силой. На мгновение, когда один из углей, казалось, уже почти погас, мне почудилось, что он ярко мигнул, оставив в темноте призрачное сердце.

«Красиво…» — мелькнуло в голове.

Но я тут же переключилась на задачу — собрать вещи. В воздухе уже витала лёгкая паника, и мы, быстро переглянувшись, бросились упаковывать всё, пока Андрей делал самое нужное: отправился на реку за водой, чтобы окончательно потушить наш костёр, который, кажется, сам начал затухать раньше времени.

От речки до наших домов было рукой подать, всего каких-то десять-пятнадцать минут неспешной ходьбы. Выйдя на знакомую тропинку, мы остановились у перекрестка, похожего на развилку дорог из сказки. Здесь, на этой тропе, наша маленькая компания когда-то, ещё в самом начале своих совместных летних приключений, придумала свою собственную поговорку.

«Если налево пойдёшь — там три дома найдёшь, направо пойдёшь — там два дома найдёшь, а если прямо пойдёшь — к Тёмному Лесу путь найдёшь!»

Я с улыбкой глянула на друзей, вспоминая, как мы тогда, будучи совсем детьми, искали смысл в каждом повороте. Очевидно, домов было куда больше, чем по этим намеченным дорогам, но зачем нам было говорить о других?

Андрей взял на себя роль старшего брата и пошёл провожать Саввку, пока тот не потерялся в темноте и не начал кричать от страха. А мы с Соней решили постоять ещё немного, обнимая друг друга, для придания уверенности.

— Ладно, хватит киснуть, — Соня вытерла нос и толкнула меня плечом уже без прежней игривости. — Родители не спросили — да, подвели. Но теперь ты либо будешь три месяца реветь и испортишь себе всё лето, либо…

— Либо что? — спросила я, глядя на лес.

— Либо оторвёшься с нами по полной, чтобы потом было что вспоминать! — в её голосе снова зазвенел привычный огонёк. — Мы бы на твоём месте уже план приключений составляли, а не страдали. Шанс, понимаешь? Устроить лето, которое войдёт в историю!

— Мне хотелось ещё побыть с вами… — не унималась я.

— А возьми меня с собой, — спокойно сказала она. — Я только у бабули спрошу.

— Хорошая идея. Если она будет против, то я тебя украду, — рассмеялась я, но тут же добавила. — Кстати, я же теперь одна дома. Из головы вылетело всем сказать. Так что, приходи завтра. И мальчишек с собой бери.

Подруга округлила глаза, её лицо осветилось удивлением, и она начала звонко тараторить, от чего в ночной тишине мне показалось, что мы привлекли чьё-то внимание, кто-то из темноты внимательно слушает наш разговор.

— И ты говоришь об этом только сейчас?! — воскликнула она. — Чего же мы тогда на речке сидели, как прибитые? Могли бы сразу к тебе пойти! Там же и Серёжа напротив живёт! Глядишь, с нами бы пошёл.

Я лишь закатила глаза на то, как сильно подруга хочет сблизиться с парнем.

Мы обменялись ещё парой фраз и разошлись по домам. Завтрашний день обещает приключения.

3. Карты не врут

Утренняя прохлада приятно щекотала кожу, когда я побрела на кухню. Чашка чая вернула меня к реальности. Взяв в руки керамическую кружку, я шагнула на крыльцо. Здесь, в этом уголке нашего скромного дома, стоял старый, но невероятно удобный стульчик, как будто ждавший меня. Кругом стояла такая тишина, что её можно было потрогать руками. Это была та самая тишина деревенского утра, которая обволакивала, умиротворяла и позволяла мыслям течь свободно. Наш низкий забор, покрашенный когда-то в зелёный цвет, теперь местами облез и был скорее символом, чем реальным препятствием. Он открывал вид на соседние дворы, не создавая ощущения враждебной отделенности.

Тишину разорвало кукареканье петуха. К нему тут же присоединился пронзительный лай соседской Жучки. И вот на фоне этих звуков из дома напротив с той стороны узкой, протоптанной между нашими участками тропинки вышел Сергей. Он неторопливо двигался к старому грузовику. Привычным движением швырнул бензопилу в кузов, и она легла точно на место, не задев бортов.

Как я слышала, год назад его отчислили за драку. С тех пор он только и делал, что рубил лес с отцом. Я знаю многих местных хулиганов. Но все они лодыри или вандалы. Если смотреть на Сергея, картина не складывается. Эта работа, нелёгкая и сезонная, предполагала долгие часы в лесу, колку, погрузку, а затем продажу брёвен и поленьев местным жителям и дачникам, которые приезжали отдыхать подальше от городской суеты. И всем этим он занимался каждый день.

Сделав ещё один медленный глоток обжигающего кофе, я наблюдала за его ловкими, сильными руками. Он размеренно, без суеты закидывал в кузов инструменты. Несмотря на прохладное утро, Сергей был одет легко — в привычные спортивные штаны и чуть выцветшую серую майку, которая обтягивала его крепкие плечи. Я невольно задержала на нём взгляд, и вот он, уловив моё внимание, поднял голову.

Он коротко кивнул мне, и его обычный суровый взгляд на миг смягчился. Его волосы, совсем недавно коротко остриженные, ещё больше подчеркивали угловатость черт, придавая ему этакий хулиганский вид. Но, судя по всему, сам Сергей оставался совершенно равнодушным к этим клише во внешности.

Я ответила ему таким же коротким кивком и поспешила обратно в дом. Скорее всего, мои друзья ещё видели десятый сон. Поэтому решила позвонить родителям. Хотя бы попытать удачу. Дозвонилась я с третьего раза. Разговор оказался недолгим. Из-за связи в деревне и суеты в городе мы толком друг друга и не слышали. Несмотря на это, ласковый голос мамы пробудил во мне тоску, но показывать я это не решилась.

После «глухого телефона» мне захотелось перекусить. Испечённые на скорую руку оладьи с запахом ванили и сгущённым молоком казались идеальным решением, чтобы поднять настроение себе и своим друзьям, когда они придут.

И тут я заметила на верхней полке серванта — старую, пыльную коробку. Там среди потёртых рисунков и новогодних игрушек лежала шкатулка, внутри которой была колода Таро.

Воспоминания нахлынули разом, как баба Зоя рассказывала о значениях старших и младших арканов. Но я её не слушала, лишь заворожённо наблюдала, как переливается позолота на лицевой стороне карт. Долго же мне пришлось позже упрашивать родителей, чтобы они мне её купили. И с тех пор она почти не покидала своего убежища.

Я даже пару раз тайком проносила её в школу — в прошлом году у нас с девчонками был настоящий бум. Мы прятались на задних партах и на переменах, затаив дыхание, тянули карты, пытаясь разгадать, кто кому нравится и будут ли вместе Алина из параллельного класса и тот самый длинный кудрявый старшеклассник. Тогда-то меня и поймала наша физичка, Анна Викторовна. Она отобрала колоду с таким видом, будто я принесла на урок не карты, а зажигательную смесь. «Мария, нечего морочить голову себе и одноклассницам этой ерундой! — сказала она, пряча шкатулку в ящик стола. — Вот сдашь контрольную на «пять» — придёшь и заберёшь». Пришлось зубрить формулы, как одержимой. С тех пор я и оставила эти попытки, в школе находились дела и поважнее.

Но сейчас, в этой атмосфере утренней тишины и ностальгии, мне захотелось обратиться к ним.

Деревянная шкатулка, лёгкая, с выжженными на крышке узорами, открылась с тихим скрипом. Внутри, уложенные аккуратно, лежали карты. Их обратная сторона была тёмно-красной, а посередине нарисовано подобие красного глаза, лицевая сторона обещала ответы на вопросы.

— Расскажите, покажите, ничего в тайне не держите, — прошептала я, тасуя колоду.

Вытянув три карты от себя, я разложила их на чистой поверхности стола. Каждый символ, каждый образ на карте вызывал ассоциации, заставлял думать, чувствовать.

В воздухе витал запах оладий, смешиваясь с едва уловимым ароматом старых карт и дерева. Мысли выстроились в чёткую, пусть и тревожную линию. Это было не просто гадание, а скорее медитация, способ самопознания, погружение в глубины собственного «я».

Внезапно тишину нарушил мягкий, но отчётливый стук в дверь. Кто-то осторожно, но настойчиво осведомился:

— Тук-тук! Есть кто жив-здоров?

Я вздрогнула, возвращаясь из своих размышлений, и обернулась на звук. На пороге стояла баба Зоя. В своём неизменном цветастом платье до пят и с седыми волосами, распущенными по плечам, она и правда смотрелась как ведьма.

— Здрасьте, баб Зой! — я бросилась к ней, обнимая крепко. её тёплые объятия пахли сеном и сушеной мятой.

— Привет-привет, русалочка моя! — проворковала бабушка, похлопывая меня по спине. — Ну что, как тебе твоя взрослая жизнь? Надо полагать, друзей ждёшь, которые так и норовят заскочить на огонёк, верно? А тут я, старая карга, со своими порядками пожаловала.

— Да что вы такое говорите, баб Зой! — я с улыбкой отстранилась, приглашая её пройти глубже в дом.

Её избушка стояла на самом краю деревни, у кромки леса, и всё же она появлялась всегда вовремя, словно чувствуя, когда её присутствие необходимо.

— Садитесь, пожалуйста. Я как раз оладушки напекла, сейчас чайник поставлю.

Баба Зоя, придерживая край своего цыганистого платья, направилась к столу.

— Слышала, ты утром родителей дозванивалась, — заметила она, и в её глазах читалось не осуждение, а участие. — Связь тут, знаешь, не ахти. Если что-то будет нужно — приходи ко мне, через мой телефон и поговорим, и передадим всё, что надо. А пока что я им доложу, что жива-здорова, оладьи печёшь, — она притянула к себе карты, и её тусклые, чуть прищуренные глаза принялись изучать каждое изображение с особенным, въедливым вниманием. С каждой секундой её брови домиком всё сильнее сдвигались к переносице, что я сразу же приняла за дурное предзнаменование.

— М-да… — хмыкнула она и ткнула грязным пальцем в карту. — Прогноз вроде бы и добротный, всё такое солнечное, гладкое. Но вот эта вот… — она взяла карту, изображение которой показывало тройку мечей, а они при этом вонзались в сердце, как я знала, символизировало неожиданный поворот или преграду, — Она, знаешь, не к добру, Машенька. Как будто предвещает, что ладно всё идет, да только где-то там нечистое тебя поджидает. Так и хочет полакомиться твоими бедами. Оно любит, когда ему сопротивляются, — вдруг добавила она, уставившись на меня своим остекленевшим взглядом. — От этого вкуснее, дитятко.

Я отвернулась к чайнику, делая вид, что проверяю, кипит ли вода. Из холодильника достала баночку моего любимого клубничного домашнего варенья. И поставила лакомство на стол, присев напротив бабы Зои, ощущая, как её присутствие, вместе с запахом трав и свежей выпечки, наполняет комнату каким-то особенным, защищающим от любых бед теплом.

— Ну, рассказывайте, баб Зой, — начала я, чувствуя, как её взгляд, уже не сосредоточенный на картах, а внимательно изучающий меня, помогает мне настроиться на более открытый диалог. — Что там у меня? Вы же лучше меня видите, лучше чувствуете.

Уголки губ бабы Зои поползли вверх. Она медленно провела по мне взглядом, от макушки до пят, будто взвешивая.

— Вижу, душа моя… — в голосе бабы Зои появились знакомые мне нотки, предвещающие важный разговор. — Что тебя, девочка моя, кто-то обманет. Да так сильно, что повлечёт за этим большую беду, — она снова кивнула на карту. — Чем больше захочешь разгадать тайну, тем больше в болото тебя затянет. Вот потому и суетится душа твоя, ищет чего-то.

Она взяла ложечку, зачерпнула немного клубничного варенья и не спеша поднесла её к губам.

— Не бойся этого, — продолжила она, смакуя сладость. — Страх — он как туман. Всё вокруг кажется неясным, стены двигаются, тропинки теряются. А если его раздвинуть, то видишь, что за туманом — просто куст шиповника, который, может, и колючий, да цветы у него — огонь. А теперь давай пятак, чтобы карты задобрить.

Я тут же подскочила с места и направилась за монеткой. Это важное правило, которое нужно соблюдать. У всего есть цена.

— Спасибо, что рассказали, — протягивая пятак, шепнула я.

— Спасибо, что показали, — приняв дар, шепнула в ответ бабушка. — Чего-то я засиделась. И не серчай на родителей. Так и вижу тёмный сгусток обид. Они любят тебя и хотят тебе только самого лучшего.

Я демонстративно закатила глаза и, улыбнувшись, пробормотала:

— Баба Зоя, вы как…

— Машка! Машка! Я пришла! — перебил меня знакомый голос.

Обернувшись, я увидела Соню с чёрным пакетом в руке.

— Ой, баб Зой, здравствуйте! Как ваши дела? Как ваш кот Черныш? — подруга по очереди нас обняла и села за стол.

— Привет-привет, лисичка. Да всё хорошо. Мышей ловит — и слава богу. Ладненько, — начала вставать бабушка. — Пойду я. Дом только не разгромите, а то знаю я вашу компанию.

— Постараемся! — в один голос ответили мы.

Мы проводили бабу Зою и вернулись на кухню. Подруга вывалила на стол из пакета сокровища: пачки чипсов со вкусом «краб», шоколадные батончики, бутылки с яркой газировкой. Параллельно с этим она, не отрываясь от процесса распаковки, увлечённо расспрашивала меня о гадании. Я пересказала ей всё — и про страх, и про карты, и про пятак. Соня, достав из пакета очередную порцию сладостей, лишь махнула рукой. В отличие от меня, подруга была совершенно не суеверной. Не верила ни в какие предсказания, гороскопы и прочие чудеса. Однако… был один маленький, но важный нюанс. Если новости, независимо от того, как они были получены, являлись для нее хорошими, то она тут же начинала верить в них безоговорочно, говоря, что это «самая настоящая судьба».

Я слушала её весёлый лепет, смотрела на разложенные на столе яркие пачки и пыталась улыбнуться. Но слова бабы Зои и холодок от карт сидели глубоко внутри, как заноза. Предсказание о беде и предательстве не было «хорошей новостью», а значит, для Сони его попросту не существовало. Я осталась со своим страхом один на один в этом внезапно ставшем слишком просторным и тихом доме. Чтобы заглушить нервозность, я включила телевизор. На экране мелькнули кадры «Сумерек» — очередной сказки про любовь и бессмертие. Ирония судьбы.

* * *

День неумолимо близился к обеду, окрашивая небо в мягкие, приглушённые тона. Дверь скрипнула, и в кухню ввалился Андрей. Он был выше нас всех — даже когда стоял у порога, его макушка почти касалась притолоки. Тёмная прядь снова упала на глаза, и он привычным жестом откинул её назад, поправив очки. В движениях сквозила неуклюжесть, но сегодня в ней чувствовалась какая-то новая робость.

— А где Саввка? — мой вопрос прозвучал скорее в пустоту, чем Андрею, ибо он уже входил с озабоченным видом, неся в руках дженгу.

— Его наказали. На домашний ответила его мама, сказала, что раз он почувствовал себя взрослым, то пусть и отвечает за свои поступки. Говорит, пока не поумнеет, будет дома сидеть, — Андрей сделал большой глоток газировки и вытер рот тыльной стороной ладони.

— Ну вот, сколько раз мы говорили ему, что это закончится именно так! — Соня, приоткрыв новую пачку чипсов, цыкнула с осуждением, которое, впрочем, было смешано с некоторой долей удовлетворения. — И ведь до последнего сидит, надеется, что пронесёт, а потом — раз! — и на тебе!

Андрей коротко кивнул, поправляя очки. Я, однако, заметила, что они сидели на нём ровно. И это движение было скорее автоматическим жестом, чем реальной необходимостью.

Савва прибился к нашей компании лишь в прошлом году. С тринадцати лет на него нашла поразительная перемена: он принялся натягивать на себя кожу уличного хулигана, как плохо сидящий костюм. Эти прогулы, эта грубость — всё было таким наигранным, таким отчаянным криком «Смотрите, я взрослый!». Мы пытались объяснить, что взрослость не в этом. В ответ — лишь язвительная усмешка. Вскоре и родители его стали смотреть на нас с подозрением — видимо, решили, что их мальчика совращает дурная компания.

Чтобы развеять тоску, включили плейлист весёлых песен, который я скачала ещё зимой в школе (там куда лучше ловит интернет). Мы играли в дженгу, и каждый раз, когда кто-то ронял блок, раздавался радостный возглас или короткий смешок. Этот день мог бы тянуться бесконечно, утопая в звуках веселья. Но реальность, как всегда, безжалостно вторглась в наши фантазии. Первой спохватилась Соня, её лицо озарилось мягким светом дневного солнца, пробивающегося сквозь окно.

— Ребят, а мне, наверное, пора, — вспомнила Соня, бросив взгляд на часы. Она изобразила комично-виноватую гримасу. — Бабушка просила помочь по хозяйству, а я тут просидела как сыч.

Андрей, сидевший напротив, кивнул. Его взгляд на мгновение задержался на ней — нежный и немного растерянный, — а затем он перевёл его на меня. В его глазах мелькнула тень улыбки, но она быстро исчезла, уступая место привычной сосредоточенности.

— Да, мне тоже надо по делам, — сказал он, слегка нахмурившись и поправив очки. — В библиотеку зайти, книгу вернуть. Как говорится, сделал дело — гуляй смело.

Эти слова прозвучали с лёгкой, едва уловимой иронией, но я не придала этому значения. Мы попрощались, и Соня выпорхнула из комнаты, оставив после себя лёгкий шлейф клубничных духов. Андрей задержался на пару секунд дольше, что-то неуверенно поправил в своём рюкзаке, а затем тоже поднялся.

— Ну что, — сказала я, потягиваясь, — как разберётесь со своими делами, заходите. Будем думать, чем заняться.

Когда дверь за Андреем закрылась, я заметила, что под столом, где мы дружно уплетали сладости, лежали две заколки. Чёрно-белые бабочки, упавшие так, что их крылья сложились в почти идеальное сердце. Я подняла их на уровень глаз. Дешёвый пластик оказался холодным и скользким на ощупь. Меня будто током ударило — я резко отбросила заколки на стол, где они звякнули о деревянную столешницу.

Но откуда они?

«Уголёк в костре можно было списать на игру света, карты Таро — на совпадение. Но вот это…»

— Какая-то чертовщина, — прошептала я, чувствуя, как нарастает тягучее напряжение.

Надо рассказать друзьям. Поскорее бы наступил вечер.

4. Правда в глазах смотрящего

Главным магнитом для всей деревенской молодёжи был ДК «Юность». Открывался он ровно в девять вечера. Постепенно подтягивалась молодежь. Иногда заглядывали и взрослые, скорее из любопытства или потому, что дома — скука смертная. Говорить, что здание было чудом архитектурной мысли, было бы, мягко говоря, преувеличением. Обыкновенная такая постройка, каких много было в советское время.

Поначалу, когда только-только всё открыли, за вход брали символические пятьдесят рублей. И, честно говоря, желающих платить за это количество развлечений оказалось не так уж много. Люди как-то не спешили опустошать свои карманы. Администрация быстро смекнула, что за свободные полтинники никто не идёт, и приняли гениальное, как оказалось, решение — сделать дискотеку бесплатной. И вот тут-то народ повалил!

Это было, конечно, своеобразное зрелище. Сначала собирались во дворе, кто-то курил за углом, кто-то просто стоял, разглядывая друг друга. Слышались смешки, приглушенные разговоры. А потом, когда двери распахивались, туда вливалась вся эта толпа. Из ближайших деревень тоже подтягивались: на попутках, на старых мотоциклах, а то и просто пешком. И, конечно, некоторые, особенно те, кто приезжал издалека, проносили с собой парочку заветных баночек пива, спрятанных поглубже в рюкзаках или под одеждой. Не то чтобы это было как-то сильно осуждаемо, скорее это был элемент бунтарства, попытка сделать вечер хоть чуточку взрослее.

* * *

Около восьми вечера за мной зашли друзья. Вышли мы из дома, и тут же мимо промчалось несколько мотоциклов. Звук их моторов, такой дерзкий, ревущий, резанул воздух.

Они, наклоняясь в поворотах, пролетели совсем близко, и в этот момент, казалось, вся деревня замерла, а потом снова оживала под их гул. Один из них, уже отъехав на приличное расстояние, обернулся и что-то крикнул нам вслед, но мы решили это проигнорировать.

По пути то и дело натыкались на знакомые лица — все, как по зову невидимого дирижера, двигались в одну сторону. Обменивались с ними короткими «куда-то идёшь?», «ага» и улыбками.

На крыльце стояла небольшая толпа. Среди курящих и переговаривающихся парней я узнала тех самых мотоциклистов. Их лидер, высокий парень со шрамом над бровью, прислонился к косяку двери и оценивающим взглядом проводил каждую новую группу, подходящую к ДК. Вообще сразу внутрь проходили не все — кто-то специально тянул время, откладывая вход на самый пик вечера, когда должна была пойти ходовая музыка.

Когда мы с друзьями проходили мимо, он оттолкнулся от косяка, перегородив нам путь не всем телом, но одним плечом.

— Куда спешим, красивые? — его голос был хриплым и нарочито медлительным.

Я почувствовала, как Соня нервно взяла меня под руку. Но что-то внутри заставило меня не опустить глаза, а встретиться с ним взглядом. Молча, просто посмотреть. Его усмешка стала шире, а в глазах вспыхнул заинтересованный огонёк.

— Ладно, проходите, — он сделал преувеличенно галантный жест, пропуская нас.

Мы сели на свободный диван недалеко от края танцпола и тут же почувствовали, что воздух стал густой и горячий от дыхания и тел.

И только потом, привыкнув к полумраку, я начала различать детали. Само помещение было большим, с деревянным полом, который скрипел под ногами. Где-то в углу стояли старые, продавленные диванчики, на которых пытались сидеть парочки. Главное пространство занимала танцплощадка. Посередине поставили две лампы-прожектора, которые бросали на стены и пол танцующих людей какие-то нелепые, дёрганные блики. Это не была профессиональная световая установка, это были скорее такие самодельные «спецэффекты», которые тем не менее создавали ощущение настоящего праздника.

— Как я выгляжу? — прокричала мне Соня, наклонившись, чтобы перекричать нарастающий музыкальный фон. Её голос, звонкий и немного взволнованный, прорезал эту душную атмосферу.

Я оглядела её с головы до ног, и мой большой палец, показавший «класс», был на сто процентов честным. Чёрт возьми, с ней действительно не сравниться! Пока Соня корпела над идеальными локонами и образом «непринуждённой красоты», я за минуту натянула первые попавшиеся рваные шорты и клетчатую рубашку, забытую на стуле, а волосы так и оставила распущенными и чуть растрёпанными. Мы были олицетворением двух разных вселенных: одна — глянцевый журнал, другая — потертый скетчбук с каракулями на полях.

— Не хотите подышать свежим воздухом? — прокричал нам Андрей, демонстративно подёргивая край спортивного костюма. — Жарко стало, прям дышать нечем.

Мы с Соней переглянулись и кивнули. Андрей уже явно предвкушал глоток прохлады, и я не могла не согласиться. Воздух в зале и вправду стал густым и тяжёлым, и не только от духоты. Мы пробирались к выходу сквозь толпу, и с каждым шагом нарастало чувство, что я сейчас взорвусь, если не выскажу всё, что копилось внутри. Эти странные знаки, эти сердечки… Может, сейчас, вдали от давящей музыки и чужих взглядов, наконец настал тот самый момент, когда я смогу об этом рассказать.

* * *

Мы двинулись за здание, где вовсю гудели другие компании. Выйдя на улицу, я с удивлением обнаружила, что небо пламенело закатом. Мы провели в клубе всего мгновение, а снаружи успел смениться целый день. Усевшись на поваленное бетонное кольцо, и в багровом свете угасающего дня я решила начать с подруги.

— Сонь, а ты случаем не теряла ничего? — начала я, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, хотя внутри всё сжималось в нервный комок.

Соня, вечно в движении, то поправляя непослушные кудряшки, то оглядываясь по сторонам, обернулась. Её взгляд, вопросительный и немного снисходительный, остановился на мне.

— Ну, типа что?

— Да так, — я приготовилась. — Когда вы днём ушли, я прибиралась немного. Ну, знаешь, мусор всякий, бутылки… И нашла. Две такие милые заколки. С бабочками.

Лицо Сони оставалось непроницаемым, но я заметила лёгкую перемену в выражении глаз.

— Маш, ну ты же знаешь, я такое сто лет не ношу. А уж на моих волосах… — она махнула рукой. — Им и места нет.

— Ну, может быть…

— Нет, Маш, — её тон стал серьёзнее, почти укоризненно. — Ты же знаешь, я такое не ношу. Нашла — ну и нашла. Хочешь, оставь себе. Тебе, кстати, и правда больше подойдут.

— А ты… — тут вмешался Андрей. Его движения стали какими-то дёргаными, суетливыми. Он нервно поправил очки. — Ты их с собой взяла?

Соня чуть толкнула его в бок, рассмеявшись:

— А что, твои, что ли? Не знала, что тебе такое нравятся, — хихикнула она.

— Нет! — Андрей с испугом замахал руками, отгоняя невидимую угрозу. — Просто… Мне кажется, они могли выпасть из коробки от дженги. Да, точно. Мама иногда покупает себе такие, чтобы чёлку закалывать.

Я кивнула, но уже совершенно их не слушала. Слова Андрея и Сони пролетели мимо, не задев. Звук приглушался, будто меня накрыли стеклянным колпаком. Я видела, как их губы двигаются, но слышала только ровный гул в ушах.

— Маш, всё хорошо? — Соня положила руку мне на плечо. — Ты какая-то бледная стала.

— Дело в том, что… — слова застряли у меня в горле.

— Ой! Смотрите! — внезапно воскликнула Соня. — Это же Серёжка!

Я обернулась. Недалеко от нас стояла группа парней, и среди них, возвышаясь над остальными, был Сергей. Его взгляд, острый и собранный, скользнул по нашей компании, будто отмечая каждую деталь. Он уже видел нас. И он видел нечто позади нас. Его поза, чуть подавшаяся вперёд, и медленное, контролируемое напряжение в плечах выдавали готовность к действию. С каждой секундой он напоминал собравшуюся для прыжка пантеру.

И в этот момент в наше пространство врезался он. Тот самый парень со шрамом. Он вёл за собой нашего перепуганного Саввку. От него пахло резким одеколоном, который не мог перебить сладковатый запах алкоголя.

Его взгляд скользнул по Соне, по Андрею и… зацепился за меня. В его глазах что-то щёлкнуло — тусклый, но жадный огонёк интереса.

— Ну что, красотки, снова пересеклись, — его хриплый голос прозвучал слащаво-ядовито. — Вашего мышонка подобрал. А заодно и вашего личного ботанозавра проверил, — он бросил уничижительный взгляд на Андрея, который побледнел и съёжился. — Слабоват, брат. На крик не идёт.

Он грубо потрепал Саввку по волосам и толкнул его к нам.

Незнакомец вклинился между мной и друзьями, грубой глыбой заслонив всё.

— Но я, видать, нашёл тут куда покрасивее, — продолжил он, не отрывая от меня своего тяжёлого взгляда. — Познакомимся поближе, светлячок?

Он не стал ждать ответа. Его пальцы, шершавые и липкие, впились в мои волосы. Я дёрнулась назад. Его друзья, стоящие поодаль, разразились громким, раскатистым смехом.

— Эй, руки убери! — Соня рванулась вперёд, но хулиган, даже не глядя, оттолкнул её так, что она едва устояла на ногах.

Но тут же из-за его спины раздался ровный, низкий голос. Сергей подошёл так бесшумно, что его появление было подобно взрыву в тишине.

— Отвали. От неё.

Хулиган обернулся. Ростом они не уступали друг другу, и его глаза вспыхнули злобой.

— Проблемы нужны или чё? — заорал он, но в его глазах, помимо злости, читалась пьяная неуверенность. Он видел, что Сергей не отступает.

Сергей с вызовом плюнул на землю между ними, будто проводя черту.

— Я сказал, отошёл, — повторил он, и в его сиплом голосе зазвучали стальные нотки, не терпящие возражений.

Этого оказалось достаточно. Импульс прошёл.

— Ах ты ж… — зарычал хулиган, и его рука с зажатой в пальцах сигаретой дёрнулась, чтобы оттолкнуть Сергея.

Это было роковой ошибкой.

Я заметила, как кулаки Сергея сжались и в тишине отчётливо хрустнули костяшки — глухой, напряжённый звук, от которого по спине побежали мурашки. Он не стал бить сразу — он сначала обезвредил. Его левая рука, быстрая как змея, перехватила запястье хулигана и с сильным щелчком вывернула его наружу. Тот взвыл от неожиданной боли, и в этот момент Сергей вошёл в его защиту. Не размашистым ударом, а жёстким, коротким апперкотом основанием ладони прямо под диафрагму. Раздался глухой, неприятный звук, будто ударили по мягкому мешку. Воздух с присвистом вырвался из лёгких наглеца, его тело сложилось пополам.

Но Сергей не дал ему упасть. Правая рука уже ждала — она вцепилась в затылок и с силой пригнула голову хулигана навстречу резко поднятому колену. Треск. Слабый, но отчётливый. Хулиган осел на землю, зажимая окровавленный нос и хрипя.

Из толпы друзей Сергея, уже сомкнувшейся в готовую к бою полудугу, раздался чей-то молодой, злой голос:

— Чего ждём, пацаны? Вяжем этих козлов!

И всё посыпалось. Мир сузился до мелькания кулаков, хриплых выкриков и гула нарастающей давки. Кто-то толкнул меня сзади, и я влетела в Андрея. Он, бледный как полотно, пытался заслонить собой Соню и прижавшегося к ней Саввку.

Сергей не метался в центре драки. Он работал как точный механизм: короткое перемещение, блок, один жёсткий удар в корпус или по ногам — и переход к следующему. Он не дрался с тем, кого уже вывел из строя. Его удары локтями и коленями были резкими, экономичными и приземлёнными. Когда один из дружков хулигана попытался схватить его сзади, Сергей, не оглядываясь, резко откинул голову назад — и услышал хруст и стон, а сам в это же время ловко подсекал другого, целящегося в него бутылкой.

Пьяные и злые не могли ничего противопоставить этой отточенной, почти инстинктивной работе. Драка была яростной, но недолгой. Через пару минут Сергей, прижав главного зачинщика лицом к стене, что-то коротко и зло прошипел ему прямо в ухо. Тот обмяк, его боевой пыл мгновенно испарился, сменившись животным страхом.

— Отпусти. Отпусти, говорю! — хрипло выдохнул незнакомец, больше не пытаясь вырваться, а умоляя.

Сергей разжал пальцы. Тот, потирая запястье, что-то сипло буркнул своей компании, и они, не глядя ни на кого, быстро ретировались. Через мгновение послышался рёв мотоциклов, сливающийся с отдалённой музыкой из клуба.

Воздух медленно остывал, пропитанный запахом пыли, пота и адреналина. На «поле боя», иначе это не назвать, остались лишь мы, да пара зевак, поспешно расходившихся по домам.

— Ни фига себе! — выдохнул Саввка, и в его голосе звучал неподдельный, восторженный ужас. — Вот это зрелище! Прямо как в том боевике про однорукого бандита. Только Серёга двумя. И без ствола!

Его восклицание вернуло всех к реальности. Мы почти хором обернулись на него. Соня, всё ещё бледная, но уже собранная, тут же нанесла удар:

— А ты каким боком тут оказался, а? Тебя же вроде как наказали?

Саввка съёжился, его восторг мгновенно испарился. Он потупил взгляд, нервно теребя растянутый воротник своей футболки.

— Я сбежал… через окно, — пробормотал он, поднимая на нас виноватый взгляд, который тут же отскочил в сторону. — Ну, вы же… тут без меня…

Сергей, который до этого стоял в стороне, криво усмехнулся. Он выглядел совершенно спокойным. Но я-то видела его кулаки. Сжатые так, что костяшки побелели, напоминая следы драки. Мой временный ступор начинал отпускать, освобождая место для растерянности. Я подошла к Сергею, подбирая слова.

— Хотела сказать спасибо… — выдохнула я, стараясь вложить в слово всю возможную твёрдость, но голос предательски дрогнул, выдавая пережитый шок.

Сергей обернулся. Взгляд его был пронзительным, но пустым. Он смотрел сквозь меня, а не на меня. Его ответ прозвучал как удар под дых:

— Не обольщайся. — Голос его прозвучал низко, с лёгкой хрипотцой.

Что. Только. Что. Это. Сейчас. Было? От его слов будто ветром обдало. Я застыла, ощущая, как жар от стыда и злости поднимается от шеи к щекам. Он думает, что делает мне одолжение, позволяя себя благодарить? Я считала его просто угрюмым, замкнутым парнем, неспособным к эмпатии. Но сейчас он выглядит как грубый, неотёсанный, бессердечный придурок. Это был новый пласт его личности, и он мне категорически не нравился.

И, конечно, моя реакция не осталась незамеченной. Соня стояла в паре шагов. Поймав мой взгляд, она резко выпрямилась, подбородок задрожал, а губы растянулись в напряжённой улыбке, больше похожей на оскал.

— Сонь, ты как? Сильно напуг… — начал Андрей, но она резко отвернулась. Он замер, губы его сжались, и он, опустив голову, отошёл в сторону.

Тишина, которая последовала за этим, оказалась недолгой, ибо все наши взгляды невольно притянулись к источнику приближающегося, пронзительного, истеричного женского крика.

Женщина, чьё лицо было искажено гневом, буквально пронеслась сквозь нас, направляясь к Савве, который попытался было спрятаться за нашими спинами.

— Это что такое, а?! Это вы во всем виноваты! Вы, мерзавцы, испортили моего сыночка! — мать Саввы кричала так, что её голос сжимал виски. Я инстинктивно вжала голову в плечи и прикрыла уши ладонями, пытаясь хоть как-то заглушить этот безумный поток. Ещё немного — и из её рта хлынет пена.

— Мам! Мама, пожалуйста, не кричи! — завопил Саввка.

— Простите, но мы ведь и не знали, что он сбежал, — попыталась я вставить слово, чувствуя, как внутри поднимается волна неприятия. Я не собиралась просто так оставаться в стороне, когда нас несправедливо клевещут.

Андрей сделал неуверенный шаг вперёд, но его тут же осадил новый визг матери Саввы.

— Помолчи, девочка! — её глаза сверкнули, направленные теперь на меня. — Вы все здоровые лбы! А он совсем ещё ребёнок! — Её лицо горело, казалось, сейчас лопнет. Грудь её вздымалась вверх и вниз. Она была крупного телосложения, с мощными плечами и пышными формами, та самая, которую мужчины окрестили бы «русской бабой».

— Да вы совсем меня не слышите! Мы не знали, что…

— Ах ты ж, негодница! — её голос дрожал от ярости, все ещё направленной на меня. — Ты посмотри на неё, решила огрызаться, да? — она резко схватила Савву за руку, оттаскивая его от нас с такой силой, что мальчик, не удержав равновесия, пошатнулся и едва не упал. — Чтоб мои глаза больше вас не видели рядом с ним! Ясно вам?!

— Ма-ам, я сам! Я же почти взрослый! — хрипел Саввка, но его голос терялся в её крике. На прощание он успел обернуться и показать нам умоляющий знак «звоните» сложенными пальцами у уха.

Не давая нам опомниться, они стали стремительно удаляться. Нам оставалось лишь наблюдать за тем, как Саввка, не в силах сдерживать себя, задыхался от обиды и слёз.

Сергей, который всё это время молча наблюдал за разборкой, наконец повернулся к нам. Я почувствовала его тяжёлый, изучающий взгляд, будто он решал, что с нами делать. Он кивнул сначала в сторону Андрея, затем перевёл взгляд на Соню, которая стояла рядом, делая вид, что её совершенно не касается вся эта драма.

— Ты проводишь её. А ты, — теперь он указал на меня, — со мной.

Подруга, чьё лицо уже успело расцвести выражением недовольства, тут же попыталась встрять.

— Серёженька, — её голос стал сладким и вкрадчивым, — может, ты меня проводишь? А? Ну, пожалуйста? Мне как-то страшно, а Андрею вообще в другую сторону надо. — Она сделала шаг к нему, демонстративно рисуя узоры носком кроссовка по земле.

Сергей повернул к ней голову. Его взгляд был пустым и тяжёлым.

— А я тебе кто? — отрезал он. — Знакомиться будем или что? Соседку провожаю. Всё.

Он плюнул на землю и повторил, обращаясь ко мне:

— Пошли.

Было очевидно, что его совершенно не волнует, каким голосом она говорит или какие у неё там претензии. Либо он правда не слышал, либо просто игнорировал, привыкший к тому, что его решения окончательны. Или, возможно, ему было просто наплевать. Такая уверенность в своей правоте, такая отстраненность от чужих эмоций всегда немного раздражали, но и вызывали невольный интерес.

Соня, осознав, что её попытки провалились, метнула в мою сторону взгляд, полный искренней злобы. Её аура, и без того мрачноватая, казалось, сгустилась до непроглядной тьмы. Я ощутила это давление, словно она невидимыми путами пыталась впечатать меня в землю.

Я лишь пожала плечами, уставившись на трещину в земле. Лишь бы не одной. Я видела, как Сонька напряглась, и чувствовала, что дальше будет только хуже.

— Маш, можно тебя на минутку? — Соня, не спрашивая разрешения, вцепилась мне в локоть, её пальцы впились в мою руку с болезненной силой. Она оттащила меня в сторону, подальше от парней, и наконец позволила мне выдернуть руку, когда мы оказались метрах в двух от них. — Ну и чего ты застыла, а? — её голос был приглушённым, но шипел от негодования. — Не могла мне хоть как-то помочь?

— Эй! — я отдёрнула руку, нервно потирая место, где минуту назад были её пальцы. Я ненавидела, когда меня вот так хватали, без церемоний. — Я тут вообще при чём?

Подруга театрально скрестила руки на груди, и я бы поклялась, что, если бы у неё были молнии, она бы сейчас метала их прямо в меня. Её лицо выражало вселенское подозрение.

— Что это сейчас было? — Соня прищурилась, и её голос стал ядовитым. — Как он там сказал? «Отошёл от неё». Не от нас, не от всех. Конкретно от тебя. И теперь ещё провожает. Что, соседские посиделки устраивать будете?

— Какая муха тебя укусила? — у меня перехватило дыхание. — Это он так того урода отгонял, а не мне признавался! К тому же я знаю, как он тебе запал. Так, может, ну его, эту дурацкую ссору? Раз уж контакт налажен, могу поспрашивать у него что-нибудь для тебя. Это же идеальный момент!

Соня на секунду замерла, изучая моё лицо. В её зелёных глазах плескалась такая глубина, что, казалось, можно утонуть. Они были как весенняя трава после дождя — яркие, манящие и чуть колючие. Злость пошла на убыль, уступая место жадному, неподдельному интересу. Она всё продолжила хмуриться, но уже по-другому — не злобно, а сосредоточенно.

— И… и что ты у него спросишь? — её голос всё ещё звучал настороженно, но без прежней ядовитости.

— Ну, не знаю… Что ему нравится? О чём он вообще разговаривает? Создам тебе полное досье, — пожала я плечами, стараясь говорить как можно легче.

И вот тогда её лицо окончательно прояснилось. Уголки губ поползли вверх, сначала неуверенно, а потом всё шире.

— Ты… — она ахнула, хватая меня за запястье, но уже без злобы, а с лихорадочным возбуждением. — Ты правда можешь? Ты же гений, Маш! Невероятный гений! Ладно, тогда давайте быстрее расходиться, пока у него это настроение не прошло. Идём!

Она развернулась, уверенным шагом направившись обратно к парням, и крикнула:

— Андрей, пошли!

Через пару минут они тоже исчезли за тем же поворотом, что и Савва, оставив меня стоять как вкопанную. Сергей, который, казалось, и не заметил нашего короткого диалога, подошёл ко мне.

— Пошли, — скорее констатировал он, чем предложил. Я кивнула и последовала за ним.

* * *

Всю дорогу до дома мы шли в гулкой тишине, под шорох гравия и отдаленный лай собаки. Я не знала, с чего начать, а он упорно избегал моего взгляда, устремляя его куда-то вдаль. До его плеча мне было — даже если встать на цыпочки — как до луны. Он шагал широко, и мне приходилось почти бежать, чтобы не отстать. Рядом с ним я чувствовала себя тростинкой, готовой сломаться от любого порыва ветра. И ещё этот еле уловимый, но стойкий запах сигарет, будто въевшийся в одежду, — а я никогда не видела, чтобы он курил. Удивительно: столько лет живём соседями, окна в окна, а так и не сблизились. Не то чтобы я искала повода, но между нами витало что-то невысказанное.

А ещё у него привлекательные черты лица.

«Нет, ну надо же, о чём я вообще думаю?!» — одёрнула себя я, пытаясь смахнуть эти нелепые мысли. Если Соне нравятся такие самодовольные парни, как он, то мне точно нет. Я его встретила по одёжке, а меня проводили фразой «не обольщайся».

— Не страшно? — его голос, низкий и немного хрипловатый, разорвал моё негодование. Я вздрогнула, потому что совсем забыла, что он может говорить.

Мы уже вышли на знакомую дорогу, ведущую к нашим домам.

— Что? — переспросила я, стараясь придать голосу безразличие. — А, да, ничего. Нормально уже. Честно говоря, я быстро отхожу от стресса, так что могу сказать, что почти забыла про ту ситуацию.

— Я не про сегодня, — недовольно сказал Сергей. Он остановился, повернувшись ко мне боком. — По деревне такие слухи ходят, знаешь? Про тебя. Будто бы тебя твои родаки одну оставили, а сами в город смотались.

Он говорил это с какой-то странной, едкой усмешкой, но в его глазах читалось не злорадство, а что-то другое. Что-то похожее на… понимание? Нет.

Я замерла, мои ноги будто приросли к этому пыльному тракту. Вся лёгкость, которую я так старательно пыталась изобразить, испарилась. Я подняла на него глаза, и он наконец встретил мой взгляд, но это было совсем не то, чего я ожидала. Во взгляде читалось нечто неуловимо неприятное, какая-то колкость.

— Меня вообще-то не кинули, — фыркнула я, но чувствовала, как начал подниматься жар к щекам. — Да, они уехали, но осенью меня заберут. Да и баба Зоя заходит, меня проведает. Так что я не одна.

— Вот как, — Сергей повернул голову обратно, и повисла какая-то особенно тягучая тишина. Что-то мелькнуло в его глазах. Насмешка? И тут же погасло. Мне показалось, или он действительно меня изучал, пытаясь угадать, что я чувствую, зачем говорю это? Было видно, что он хотел что-то добавить, но чем дольше молчание затягивалось, тем темнее становились его глаза. Не в силах выдержать этот пристальный, пронизывающий взгляд, который вызывал во мне странную, непривычную робость, я, как ошпаренная, ускорила шаг, направляясь к своему дому, который уже маячил всего в паре шагов.

Сергей не остановил меня и шёл своим привычным шагом. Быстро добежав до калитки, я распахнула её и буквально ворвалась в дом, захлопнув за собой дверь. Щёки горели, и я не могла понять — от чего. От его тона или от чего-то ещё?

5. Загадка

Тишина в доме начала давить. Может, это судьба таким изощрённым способом решила сделать мне своеобразный летний подарок? Впрочем, подарки судьбы зачастую колючие, и я бы предпочла, чтобы она всё-таки держала свои сюрпризы при себе.

Мысли о странных совпадениях, связанных с этими чёртовыми сердечками, не давали покоя. Вчера так и не нашлось подходящего момента, чтобы вывалить всё это на друзей. Поэтому, не найдя лучшего применения своему беспокойству, я направилась прямиком к Соне. Путь лежал через небольшие улочки, и, как назло, солнце с самого утра разгулялось во всю мощь, превращая дорогу в раскалённую сковородку. Воздух дрожал в жарких волнах, и даже лёгкий ветерок, если и был, то лишь приносил с собой дополнительный градус.

По пути я решила заскочить в ларёк за освежающей прохладой. Выбор пал на бутылку лимонада, который обещал хоть какое-то спасение от этой изнуряющей жары. За прилавком скучала женщина лет сорока, с тонкими, поджатыми губами и глубокими носогубными складками, отчего лицо казалось недовольным даже в минуты покоя. На ней был застиранный синий халат, а пальцы с облупившимся ярко-красным лаком нервно теребили край прилавка. Голос у неё оказался сиплым, как у курильщицы со стажем.

— Ты хоть нормально питаешься? — спросила она, протягивая мне сдачу. Голос её был скрипучий, как несмазанная дверь, и при этом пробирал до самых костей. В её взгляде читалось что-то большее, чем просто вежливое любопытство.

— Ну, стараюсь, — выдохнула я, пытаясь поставить непробиваемый барьер между нами.

— Главное, на ночь дверцу поплотнее закрывай да никого не впускай, — продолжила она, сверля меня внимательным взглядом.

— К чему вы, собственно, клоните? — мой голос приобрёл стальные нотки. Стала надоедать эта фамильярность.

— Ну как же! Все же знают, что ты сейчас одна. Все беспокоятся, — она чуть склонила голову, пытаясь уловить мою реакцию.

«Переживают, как же, — я мысленно усмехнулась. — Скорее сплетни свеженькие собрали, чтобы потом смаковать их на скамейках».

Человек, живущий не на необитаемом острове, прекрасно знает этот тип «заботливых» соседей, которые в первую очередь черпают информацию из сплетен. Мои дальние родственники — это просто ходячее воплощение этой идеи. Они звонят не тогда, когда тебе действительно нужна поддержка, а исключительно в тот момент, когда где-то просочится информация о каком-либо изменении в твоей жизни — будь то новая работа, переезд или, не дай бог, разрыв отношений. А уж потом они обязательно «поделятся своим драгоценным опытом» и дадут кучу «бесполезных, но важных советов». Лишь бы рот не замолчал.

Продолжать этот диалог не было ни малейшего желания. Мне никогда не нравилось, когда случайные люди, которым до тебя нет никакого дела, начинают копаться в твоей личной жизни, выискивая что-то «интересненькое». Их глаза, как маленькие чёрные бусинки, так и сверкают в предвкушении пикантной детали, которую можно будет потом пережёвывать где-нибудь в компании таких же «обеспокоенных» подруг. Этот навык я отточила до совершенства, наблюдая за своими дальниками. Я выскочила на улицу, и первый же глоток лимонада показался мне горьким. От жары на бутылке сразу образовались капли воды, которые медленно стекали вниз. Одна такая дорожка соединилась с другой, и на мгновение на стекле проступило нечто бесформенное, но неуловимо знакомое. Кривое, растёкшееся, но всё то же сердце. Я тут же с отвращением размазала его ладонью.

Я ускорила шаг, направляясь к знакомой калитке. На корявой лавочке у дома сидела бабушка Аня и неспешно кормила свою любимицу, пушистую и наглую Мурку. Кошка, почуяв угощение, мурлыкала и терлась о её ноги.

Подойдя ближе и стараясь ступать бесшумно, я тихонько произнесла:

— Здравствуйте, баб Ань. Муська скоро колобком станет, — добавила я с улыбкой. Это была наша традиционная шутка, за которой всегда следовало одно и то же.

— Ой, Машенька, здравствуй, милая! — Бабушка подняла голову, и её лицо, освещённое солнцем, расплылось в улыбке. — И не говори! Утром ей сырочка дала, молочка налила полной миской, а она, негодница, всё равно кричит! Смотри, какая прожорливая стала! Нос воротит!

Она говорила это мягким, ласковым голосом, и я, как всегда, подумала, что бабушка Аня похожа на пушистый одуванчик — такой же светлый и добрый.

— Ты проходи, милая, проходи. Там Сонечка уже чаёвничает.

Я кивнула, одарив её ещё одной улыбкой, и направилась в дом.

* * *

Шагнув в комнату, я увидела Соню. Она распласталась на своей кровати, небрежно болтая ногами в воздухе, а в руках держала глянцевый журнал. Это было так типично для неё — полное игнорирование неидеальности окружающей обстановки, поглощённость сиюминутным моментом, пока никто не видит.

Уют и одновременно лёгкий беспорядок комнаты Сони всегда завораживал меня. Стены, когда-то выкрашенные в нежно-сиреневый, теперь были местами завешаны постерами любимых групп — вырезанными из журналов, чуть помятыми, с выцветшим меловым свечением. Перед окном, на котором висели лёгкие, полупрозрачные шторы, слегка колышущиеся от сквозняка, стоял массивный письменный стол. Часть его была завалена учебниками и тетрадями, которые, казалось, вот-вот свалятся, другая часть была более упорядочена: аккуратная стопка книг, небольшая настольная лампа и косметичка. У стены — небольшой комод, одна дверца которого была слегка приоткрыта. Воздух в комнате был немного затхлым, но влажным.

— Привет, — коротко бросила я, чувствуя, как неловкость вчерашнего разговора до сих пор висит между нами.

Соня резко, почти молниеносно, повернула голову в мою сторону. Её рыжие волосы были собраны в небрежный хвост, но несколько прядей всё равно выбивались, обрамляя лицо. С безжалостной энергией, которая всегда меня поражала, она подскочила с кровати, совершенно забыв про журнал, и почти налетела на меня, хватая за руки. Её пальцы крепко сжали мои запястья, а глаза — зелёные, как весенняя трава, и сейчас в них плясали нервные искорки — не отрываясь смотрели на меня.

— Ну что? Ты спросила? Рассказывай всё! Ну же! Не томи!

Я замешкалась, ощущая дрожь в животе. Не то чтобы я чего-то боялась, но разочарование на её лице — вот чего я боялась больше всего. Собравшись с духом, я попыталась придать голосу уверенности:

— У меня не получилось с ним поговорить. Прости, — виновато потупив взгляд, я отвела руки, высвобождая их из её крепкой хватки.

В воздухе повисло тягучее молчание. Соня отпустила мои руки, и теперь между нами стояла невидимая стена.

— Садись, — её голос уже не был таким весёлым, скорее усталым. Она жестом пригласила меня присесть на край кровати, и я без колебаний плюхнулась рядом. Мягкий матрас слегка прогнулся подо мной. — Это ты меня прости, что вспылила вчера. Я не хотела, правда.

Соня молча протянула мизинец, и я ответила тем же. Крошечный крючок из двух пальцев снова скрепил нашу дружбу. В этот момент в комнату заглянула бабушка Аня, ласково улыбаясь.

— Девоньки, вы чего такие кислые? — она вошла, держа в руках поднос, на котором дымились аппетитные пирожки с капустой. Невысокая, с аккуратным седым пучком на затылке, в чистеньком фартуке, присыпанном мукой. На груди на шнурке висели очки, которые она то и дело поправляла. Её натруженные тёплые руки с выступающими венами бережно несли поднос. — Будете пирожки? С пылу с жару!

Соня, притянула колени к груди и начала задумчиво закручивать на указательный палец рыжий локон, который выбился из хвоста. Её взгляд был направлен куда-то в сторону, на расстеленную на полу ковровую дорожку.

— Ба, — начала она, с трудом сдерживая эмоции, — ты же знаешь, что Машка со своими… ну, с родителями… они этой осенью уезжают?

Бабушка Аня поставила поднос на стол, отодвинув стопку учебников. Её лицо сменилось лёгкой гримасой недовольства.

— Конечно, знаю. Вся деревня знает, Сонечка. Ты, Машенька, если помощь нужна, не стесняйся, помогу чем смогу. Я твоих родителей почти с пелёнок знаю, славная парочка, — бабушка села на ближайший стул, чуть прислонившись к спинке.

Я лишь кротко кивнула, чувствуя, как напряжение нарастает. Мне не хотелось быть в центре этого, но я уже понимала, куда клонит Соня.

— Так вот, — Соня сделала глубокий вдох, её голос дрогнул, — можно я с ними поеду? Я хочу с Машкой. Машка не против, — она обняла меня, как бы подбадривая, но в глазах её мелькнула мольба.

Бабушка Аня, которая только что смотрела на нас с тёплой улыбкой, теперь нахмурилась. Её добрые глаза слегка сузились, а уголки губ опустились.

— Тю! Придумала чего, — она махнула рукой, но жест был скорее усталым, чем презрительным. — А на что ты жить-то там будешь? За чей счёт? А школа? Ты же школу не бросишь. Нет, Сонечка, ты никуда не поедешь. Нечего на голову другому человеку садиться.

— Бабушка Аня, но… — Соня попыталась возразить, её голос начал срываться. — Я буду помогать…

— Не стоит, внучка, — бабушка перебила её, и тон стал чуть более твёрдым, но всё ещё жалостливым. — Ты ещё мала, чтобы вот так, в другой город, одной. Ещё не та, чтобы тебя вот так отпускать. Вот если бы твои родители…

Лицо Сони скривилось при упоминании родителей. Её история была печальной, как и у многих детей, выросших в глухой деревне. Отца она никогда не видела — мать, молоденькая, не захотела тащить на себе ребёнка. Оставила дочь у бабушки, уехала искать своё счастье, строить личную жизнь. Ей тогда было не больше двадцати трёх, и, видимо, идея материнства казалась ей невыносимым грузом. Уехав, она больше не вернулась. Соня осталась с бабушкой, и, казалось, её мать просто забыла о её существовании.

— Не начинай, ба, — шикнула Соня, её голос теперь был полон горечи и обиды. Всё, что касалось её родителей, было для неё как нож острый. — Вечно ты так. Как будто я не могу сама решать! Мне надоело здесь быть! Может, я мир хочу увидеть, а не сидеть тут, как в клетке! Меня душит это место!

— Нык, отучишься и поезжай куда хочешь, — бросила бабушка, и её брови чуть приподнялись. Слово «нык» она часто употребляла вместо матерных выражений, когда была глубоко расстроена или когда хотела дать понять, что разговор подходит к концу. Судя по всему, это был один из таких моментов.

Я сидела, стараясь не встретиться ни с кем взглядом. Неловкость нарастала. Разумеется, я хотела, чтобы Соня поехала с нами! Это было бы здорово. Но я даже не подумала спросить у родителей, не заикнулась об этом. Я думала, что Соня просто пошутила, но оказалось всё серьёзно. Чтобы хоть как-то отвлечься от нарастающего напряжения, я начала машинально водить взглядом по комнате.

И тут моё внимание привлекло кое-что в открытом журнале, который Соня держала в руках, когда я зашла. Листая его, я увидела крупное изображение кулона в виде сердца. Сердце, сердце, сердце… Да, сейчас такие украшения были в пике моды, это было очевидно. Но почему именно сердце? Если бы не те моменты, связанные с этой формой, которые происходили у меня на днях, я бы, наверное, просто пролистала страницу, не обратив никакого внимания. А сейчас…

— Да ничего мне уже не надо! — вдруг крикнула Соня, и её голос сорвался на визг.

Она с силой швырнула в стену тот самый глянцевый журнал. И он шлёпнулся об обои, бесшумно сползая на пол. Она резко, с какой-то детской обидой, топнула ногой, хотя её несильный удар по мягкому ковру, скорее напоминал хлопок. Тут же, не дав мне или бабушке опомниться, выскочила из комнаты, хлопнув входной дверью.

— Ну что за ребёнок, — с облегчением, но с ноткой сожаления выдохнула бабушка. — Ну что за ребёнок…

Я потупила взгляд, переминаясь с ноги на ногу, и пробормотала оправдания, в которых не было смысла.

— Простите, что так произошло.

— Да я не могу её винить, — бабушка устало погладила себя по плечу. — Деревня маленькая, скучно ей здесь. Понимаю. Ступай, успокой её, а я пойду прилягу. Что-то я устала.

Она проигнорировала мои слова, и поковыляла вглубь дома, оставляя меня наедине с холодными пирожками.

* * *

Впервые вижу, что Соня плачет. Мы сидели молча на лавочке и смотрели куда угодно, только не на друг друга. Плечи подруги были напряжены, поджатые губы подрагивали. Она смотрела в одну точку, не мигая, и в тишине был слышен её неровный, сдавленный вздох. Быть может, ей сейчас нужно выкрикнуть всё то, что у неё накопилось, но она молчит. Молчит и медленно пожирает себя изнутри, поглаживая на коленях кошку.

— Сонь… — мой голос прозвучал приглушенно. Мне больно смотреть на неё. И отчего-то стыдно, что я ничего не могу сделать.

Она вздрогнула и быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони, но это не помогло скрыть красных глаз. Соня шмыгнула носом, стараясь придать лицу хоть какое-то подобие «обычной веселушки», хотя её выдавала дрожь.

— Всё нормально, — ответила она хриплым голосом и в эти слова она не вложила ничего. Она обняла кошку крепче, уткнувшись в её шерсть. — Маш, — она вытерла нос и горько усмехнулась, — я так устала быть «весёлой Сонькой». Которая всем улыбается, со всеми дружит, а внутри… пустота. И кажется, что единственный шанс это исправить — это он. Серёжа. Потому что он сильный, настоящий. А если он посмотрит на тебя… мне будет просто нечем дышать. Понимаешь? Мне будет нечего ему предложить взамен. Ни ума, как у тебя, ни семьи… Одна рыжая чёлка и куча глупых фантазий.

Я открыла рот, чтобы найти нужные слова, но они застряли комом в горле. Моя рука сама потянулась к её плечу, замерла в воздухе и опустилась.

— Сонь, я думаю, ты сильно заблуждаешься на мой счёт, — мягко сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально успокаивающе. — Ты себя недооцениваешь. Ты невероятно талантлива, и твои достижения — это результат твоего собственного упорного труда, который я вижу и ценю. К тому же у тебя есть замечательная бабушка, которая просто души в тебе не чает, она для тебя — целый мир, и этот мир полон безусловной любви. Ты популярна у парней, даже когда делаешь вид, что тебе на это наплевать. А ещё, если говорить начистоту, ты самая лучшая подруга, которая у меня есть, и я ценю нашу дружбу больше всего на свете. — Я повернулась к ней, встретилась взглядом с её ещё влажными глазами и постаралась улыбнуться. — И да, ты невероятно отважная. Ты же помнишь, как мы впервые познакомились?

— Как же тут забудешь, — чуть веселее начала она. — Тогда было самое начало осени, воздух уже успел остыть, а листья менять свои цвета. Я шла в школу и вдруг услышала где-то неподалеку тихий, отчаянный плач. Любопытство взяло верх, и я пошла на звук. Смотрю — а там ты. Маленькая, совсем ещё кроха, в каких-то нелепых белых колготках, весь подол был в грязи, волосы растрёпаны, торчат во все стороны, как птичье гнездо. А перед тобой стояла собака, какая-то большая, злобная, скалилась, показывая зубы.

— Конечно! Она меня так напугала своим лаем и оскалом, что до сих пор боюсь собак. Я тогда даже не поняла, как она ушла, кажется, ты её чем-то запугала или просто прогнала своим отчаянным криком.

— А потом мы вместе пошли в школу, — добавила Соня, и в этот раз её губы тронула настоящая, хоть и мимолётная улыбка.

Мы ещё немного помолчали, вспоминая другие эпизоды нашей дружбы, детские проказы, тайны, которые казались тогда такими важными.

— Знаешь… — я ощутила, как горят щёки. С чего бы даже начать? — Может, ты сочтёшь меня совсем свихнувшейся, но со мной происходит что-то… странное.

Соня скептически приподняла одну бровь, её изумрудные глаза блеснули неподдельным интересом. Собравшись с духом, я рассказала ей о сердечках.

Я смотрела на неё, полностью обнажённая перед ней, ожидая хоть какой-то реакции. Я готова была к волне сочувствия, к предложению немедленно обратиться к врачу. Или в худшем случае к откровенному, едкому смеху, который бы окончательно поставил крест на моей адекватности. Но Соня молчала. И это молчание было куда красноречивее любых слов. Она не усмехалась. Она просто смотрела на меня, и в её взгляде читалось нечто сложное, многогранное. Я видела, как она лихорадочно переваривает мои слова, пытаясь найти в них хоть какую-то рациональную нить, хоть малейшую зацепку, которая могла бы объяснить происходящее.

После долгой паузы, которая показалась мне вечностью, она медленно выдохнула, крепче сжала мою руку, а уголок её пухлых губ чуть приподнялся.

— Нужно рассказать это Андрею. Он как-никак у нас гений, — коротко ответила Соня.

6. Лето с изюминкой

Жара продолжала безжалостно давить на голову. Поэтому мы решили, что нужно сходить на речку. Соня была практически готова. На ней был ярко-синий классический купальник, который отлично подчеркивал её загар, и лёгкие белые шорты поверх. Ничто не выдавало её, кроме разве что лёгкого шелеста ткани, когда она нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Мне же она подала свой чёрный слитный купальник. Пришлось смириться. Натянув его, я ощутила непривычную прохладу ткани на коже и тут же набросила сверху свою старую, выцветшую футболку с размытым абстрактным принтом. Мгновенно стало легче дышать. Признаюсь, я всегда чувствовала себя уязвимой в одном лишь купальнике, даже среди самых близких. Было в этом что-то обнажающее, выворачивающее душу наружу вместе с телом.

— А ты чего так? — Соня подмигнула. Её волосы, собранные в высокий хвост, подпрыгивали в такт её настроению.

— Просто… мне так комфортнее, — выдавила я, ощущая, как липнет футболка к спине.

Баба Аня, заметив, что её внучка пребывает в состоянии «искрящегося счастья», подошла, чтобы помочь. Она аккуратно сложила полотенца, попутно журя Соню за непрактичность:

— Опять куда-то летишь! А голову-то тоже надо беречь, не только тело в реке остужать.

После небольшой канители, мы вышли из дома.

* * *

Путь наш лежал к дому Андрея. Мы шли неспешно — в такую жару любое движение казалось пыткой, и мы берегли силы, растягивая предвкушение спасительной прохлады реки. Воздух, хоть и оставался раскалённым, был напоен запахом нагретой пыли и полыни, а лёгкий ветерок, гуляющий по улицам, лишь обжигал кожу, не принося облегчения.

— Как думаешь, наш профессор всё-таки раскроет тайну? — внезапно затараторила Соня. Она шла так, будто под ногами у неё была не пыльная деревенская дорога, а сцена. Её ноги, казалось, не касались земли, платье развевалось, как крылья бабочки, а её яркий рюкзак шуршал в такт неугомонным вопросам.

— Надеюсь, что да, — ответила я, с силой сжимая пальцы в кулак. — А то ощущение, что я реально схожу с ума, становится всё сильнее. Это всё слишком странно, Сонь.

— А может, это знак! — тут же подхватила она, её глаза заблестели предвкушением. — Может, ты таким образом свою настоящую любовь найдёшь? Вся эта мистика, она же потом к чему-то приведёт! — она сделала смешную мину, изображая торжественное провозглашение.

Я лишь безнадёжно махнула рукой, в очередной раз убедившись в её безграничном оптимизме.

Подойдя к двери дома Андрея, которая всегда казалась мне немного заброшенной, я постучала.

Лёгкий стук, и через пару минут из-за обшарпанной двери показалась его голова. Волосы были растрепаны ещё сильнее обычного, лоб покрыт испариной, а глаза полуприкрыты.

— Я никуда не иду, — коротко, почти шепотом ответил он.

Мы с Соней переглянулись. Опять двадцать пять! Наш нежный, утончённый Андрей имел одну специфическую слабость: он совершенно не переносил температуру выше плюс двадцати градусов по Цельсию. При малейшем потеплении выше этой отметки он моментально трансформировался в затворника, который считал своим долгом запереться в доме, включить на полную мощность вентилятор, направляющий на него ледяные потоки воздуха, и в таком состоянии проводить остаток дня, стараясь не делать лишних движений, которые могли бы спровоцировать даже малейшее потоотделение.

— Андрей, это очень важно! — взмолилась я, подходя ближе и пытаясь заглянуть в его затемнённое царство. — Ты не представляешь, насколько! У меня есть вопросы, которые… в общем, важны для меня.

— Да-да! — подхватила Соня, став рядом со мной и оперевшись рукой о косяк двери. — Без твоей умной головы нам просто не обойтись, понимаешь? Мы тут такую историю раскручиваем… Там такие замутки, что только ты сможешь помочь разобраться! Ты же наш мозг!

Андрей сощурил глаза, ещё сильнее приоткрывая дверь, пытаясь понять, что такого могло произойти, чтобы нарушить его гигиенические процедуры от жары. Из щели потянуло спасительной прохладой, и я невольно сделала шаг вперёд.

— О чём вы вообще? — его голос звучал вяло, но в нём уже промелькнул слабый интерес, который мы немедленно уловили.

— А вот пойдёшь с нами, тогда и расскажем, — хитро улыбнулась Соня, её глаза сверкали озорством. — Дело обещает быть интересным, уж поверь! Если, конечно, ты сможешь пересилить свою… аллергию на солнце.

Он колебался, но мы чувствовали, что наш напор даёт свои плоды. В глазах его мелькнуло что-то похожее на решимость, смешанную с явным недоверием к нашей способности говорить правду. Эта игра в «убеди меня» становилась всё более увлекательной. И мы в ней победили.

— Ладно, — пробурчал он, бросив тоскливый взгляд вглубь своего прохладного убежища и сделал шаг навстречу солнечному пеклу. — Если мне станет плохо, это будет на вашей совести!

— Ворчи сколько влезет, главное, пошли, — довольно ответила я.

* * *

Как же здорово, что до всех мест рукой подать. Я уже знатно вспотела, от чего хотелось поскорее почувствовать холод от речки. Андрей шёл в тени деревьев, стараясь не подставляться солнечным лучам, и временами устало прикладывал ладонь ко лбу. Соня же порхала вокруг, то заглядывала вперед, то оборачивалась, чтобы проверить, идём ли мы.

Подходя к берегу, мы сразу почувствовали, как изменился воздух. Ветерок принёс долгожданную свежесть, которая пахла влажным песком и тиной. Песок под ногами не был обжигающим, а приятно тёплым.

Мы нашли свободное место под раскидистой ивой. Её длинные ветви, точно зелёный занавес, надёжно укрывали нас от солнца. Ивушка. Идеальное название этого места.

— Ну всё! — Соня, не теряя ни секунды, скинула шорты и побежала к воде. Её кожа, белая, с едва заметным розовым отливом на плечах, казалась фарфоровой на фоне тёмной воды. Только нос и щёки порозовели от солнца, выдавая в ней рыжую бестию, которая постоянно сгорает.

Я, в свою очередь, замялась. Пока расправляла полотенце, заметила, как Андрей разглядывает Соню. Он то улыбался, то смущённо отводил взгляд, изучая ветку у своих ног.

— Знаешь, — не смотря на меня, начал Андрей, — я иногда завидую твоей способности всё принимать так близко к сердцу. Злиться, кричать. Я… я так не умею. Всё уходит в голову, там раскладывается по полочкам, и кажется, что ты всё понял и контролируешь. А на самом деле просто боишься сделать лишний шаг. Сказать лишнее слово.

Он посмотрел в сторону Сони, которая всё ещё веселилась в воде.

— Особенно если это слово может всё разрушить. Выкладывай. Что вы хотели рассказать?

— Давай охладимся, а потом мы всё расскажем. Правда, — вставая с земли, ответила я. Мне хотелось ему что-то ответить на такую искренность, но интуиция шептала, что пока не стоит.

Наконец я избавилась от футболки и, набравшись смелости, присоединилась к подруге. Холодная вода обожгла разогретую кожу, заставив сердце на миг заколотиться в груди, но это было настолько приятно, что захотелось кричать от восторга.

— Андрей, что ты там копаешься? — окликнула его Соня, подплывая ближе. — Вода улёт!

Он немного помялся, после чего снял футболку и стало видно, какой он худой. И с разбегу плюхнулся к нам. Мы барахтались, брызгались, смеялись и кричали. Вот оно — настоящее лето! Никаких тайн, никаких обид, только одно веселье.

Его очки забрызгало водой, но ему это не мешало. Солнечные лучи играли в его карих глазах, делая их тёплыми, почти медовыми. Мокрые тёмные волосы торчали в разные стороны, и в этот момент он был похож на взъерошенного воробья. Он даже попытался научить Соню нырять, и их забавные попытки вызвали ещё больше смеха. Я, в свою очередь, искала ракушки, чтобы потом принести домой.

Иногда баба Зоя называет меня сорокой, потому что они любят всё блестящее. Андрей же убеждал меня в обратном, что сороки боятся этого. Как ни крути, но если вижу что-то красивое, то я это забираю.

— А давайте поиграем! Кто дольше продержится под водой! — воскликнула Соня.

— Давай! — подхватила я.

И мы стали нырять. Хитрили, смеялись и вновь ныряли. Вокруг не было и души, от чего казалось, что мы одни в этой глуши. И лишь запах влажного песка, речной воды и нагретой солнцем ивы витал в воздухе.

* * *

Мы вдоволь накупались и уже сидели под ивой на мягкой траве, укутавшись в полотенца. Я откинула голову назад, удобно устроив её на складках полотенца, и устремила взгляд в бескрайнее небо.

— О, смотрите, — воскликнула я, заставив друзей обернуться и проследить за моим пальцем. — Вон то облако, видите? Оно похоже на чью-то мордочку! Прямо как у какого-то милого зверька.

Андрей прищурился, поправив своё полотенце и откинулся на локтях.

— Ага, вижу! Но знаешь, мне оно больше напоминает… вот, левее, — он тоже поднял руку. — Ну же, как улитка ползёт! Видите, какой у неё завиток на голове?

Соня недовольно хмурилась, пытаясь разглядеть то, что видели мы.

— Да как вы это находите? — возмутилась она. — Я вот ни черта не вижу! У вас, наверное, облачная галлюцинация после купания!

Я улыбнулась её реакции, продолжая всматриваться в небесные фигуры. И вдруг… Моя улыбка медленно сползла с лица. Огромное, белоснежное, плывущее по синему простору… сердце.

Вся лёгкость, которую я ощущала в воде, весь покой под ивой — всё разрушилось от этого нелепого, но такого значимого символа. Я резко отвернулась, уставившись на собственные колени, обёрнутые полотенцем, пытаясь унять подступившие к горлу эмоции.

— Думаю, — шепнула Соня. Её губы едва коснулись моей мочки уха, — тебе стоит начать. Расскажи ему. Не держи это в себе.

Я лишь кивнула, не в силах произнести ни слова. Когда я обдумываю это в голове, всё становится логичным, пусть и с долей мистики. Но как только я начинаю говорить вслух, ощущаю себя пятилетним ребёнком, которому почудилась бабайка.

Я медленно подняла голову и посмотрела на Андрея. Он, наблюдавший за нашей беседой, тоже уловил эту изменившуюся атмосферу и сел ближе. Вздохнув, я рассказала с самого начала, наблюдая за переменой в лице друга.

* * *

— Я вот о чём думаю, — выдавила я, пытаясь разглядеть хоть крошечную ниточку логики в этом нарастающем клубке ощущений. — Совершенно не понимаю, что всё это значит. Может, я просто с катушек съехала, и все эти странные совпадения — плод моей разыгравшейся фантазии, накрученной на нервах? Или есть какая-то, черт возьми, закономерность, которую я всё время упускала из виду?

Андрей слушал. Мои сбивчивые, полные пауз фразы разбирались им на атомы, раскладывались по полочкам его ясного ума, и он терпеливо ждал, пока я закончу свой абсолютно сумбурный монолог.

— Андрюшка, ну, не молчи, — Соня, которая до этого старательно ковыряла землю палочкой, а затем аккуратно складывала сорванную травинку в маленькую кучку, подняла глаза на Андрея. — Ты же у нас такой, ну… эрудированный. Скажи хоть что-нибудь. Я в жизни не поверю, что у тебя нет ответа на эту дилемму. Ну, или хотя бы предположения!

Андрей едва заметно усмехнулся, но эта усмешка не коснулась его глаз, которые по-прежнему были сосредоточенны. Он медленно откинул голову назад и уставился куда-то поверх наших голов, в ту же точку, куда ещё недавно смотрела и я.

— Соня, ну я же не какой-нибудь там ходячий справочник, — фыркнул он, но без тени раздражения. — Не знаю я всего.

— Красиво ушёл от ответа, — подначила Соня, зная, как его это бесит.

Он покачал головой, и на этот раз улыбка промелькнула уже шире, словно разрывая тонкую нить напряжения, что успела повиснуть между нами.

— Ладно, — сказал он, снова фокусируясь на мне. — Давайте так. Маш, если будут какие-то новые моменты, что-то ещё, ты сразу нам говори. Дома запишу всё, что ты рассказала. Может, и правда есть какая-то закономерность, какая-то связь. Но не исключаю, что это всё — лишь результат стресса, который ты, возможно, переживаешь. Ты же знаешь, как наш мозг умеет играть с нами, когда мы на пределе.

— Хорошо, — выдохнула я.

Я медленно перевела взгляд на темнеющий лес.

— Почему мы всегда ждём от необъяснимого только плохого? — тихо спросила я. — Ведь если подумать… то, чего мы не понимаем, не обязано быть злым. Леших и русалок боялись, а они, по некоторым легендам, могли и помочь.

— Лично я не готова рискнуть, чтобы меня защекотали до смерти в камышах, — фыркнула Соня, но беззлобно.

— А как вызывать пьяного ёжика, так ты всегда готова? — ухмыльнулся Андрей.

Соня засмеялась, и её нос весело сморщился.

— Ещё бы! Сидели в сарае, нарисовали мелом кружок. Ждали полчаса, а пришёл соседский кот, ушами похлопал и приношение сожрал.

— Я тогда чуть не поседел, — сказал Андрей с улыбкой. — Вы так сосредоточенно сидели, а он влетел как ураган и начал этим яблоком чавкать. Впервые видел, чтобы кот ел фрукт.

— Зато не страшно было! — рассмеялась я. — А смешно. И до сих пор смешно.

Андрей поправил очки, продолжив тот разговор.

— Страх — это эволюционный механизм, Маш. Неизвестность равнялась опасности. Но твоя логика имеет право на существование. Просто… — он запнулся, подбирая слова. — Просто непроверенная гипотеза всегда страшит.

— Вот именно! — я обхватила колени руками. — А что, если эти знаки… они не злые? Но я их так дико боюсь! Баба Зоя сказала, что меня что-то поджидает, и я сразу настроилась на катастрофу. Почему я не могу хотя бы допустить, что это… нечто иное?

Я замолчала, и мы втроём смотрели на лес. Раньше я видела просто деревья. Теперь я вглядывалась в каждый промежуток между стволами, пытаясь разглядеть то, что, возможно, всегда пряталось в этих тенях.

Соня неуверенно тронула меня за плечо.

— А может, и не надо ничего допускать? Мы просто будем рядом. И разберёмся.

Её слова, такие простые, стали тем якорем, которого мне не хватало. Я сделала глубокий вдох и выдохнула так, что закружилась голова. Плечи сами собой распрямились. Теперь я не одна со своим страхом и своими размышлениями. Уже нет ощущения, что со мной что-то не так. Да, я боюсь. Но я не одна. И что бы там ни стучалось в мою дверь… я готова открыть.

Воздух стремительно холодел, и первые комары зажужжали у висков. Мы собрали вещи и потянулись к дому. Я шла последней и перед тем, как свернуть на свою улицу, на секунду обернулась. Лес стоял тёмной и неподвижной стеной, храня свою тайну до завтра. Но теперь эта тайна была не только моей.

7. Паутина

Я несусь по бесконечному пульсирующему коридору. Задача ясна: накопить деньги на дом. Если остановлюсь — значит, проиграла, значит, конец.

Тени, смутно похожие на людей, мелькают мимо. Они хаотично дёргают дверные ручки, ныряют в неизвестные покои, чтобы тут же исчезнуть. Их выход — это победа.

Холод пробирает до костей, босые ступни вязнут в густом, как кровь, ковре, который беззвучно тянет вниз. Стоять нельзя. Дышать нельзя. На обшарпанных стенах, источающих затхлый запах, проступают изъеденные узоры. Приглядевшись, я осознаю, что это не узоры, а крошечные повторяющиеся символы, указывающие прямо на одну точку. Я веду пальцами по шершавой поверхности, чувствуя холод, и натыкаюсь на замаскированную ручку. Мир искажается помехами, трещит, как старый телевизор, прежде чем я толкаю дверь. За ней — мрак и удушающий запах гниющей плоти. Стены комнаты — это влажная растянутая человеческая кожа, по которой ползут опарыши, выедая плоть кругами. Следующая дверь манит, как спасение. За ней — громадный, пульсирующий кокон. Внутри кто-то задыхается. Прежде чем я успеваю замереть, за спиной раздаётся раздирающий душу крик, переходящий в нечеловеческий визг. Глаза мутнеют, мир тонет в серой пелене. Ручка двери поддаётся, и я едва не падаю в зияющую пропасть. Пол рассыпается, воздух пропитан липкой паутиной. В глубине из темноты на меня движется гигантская сколопендра с обезображенной человеческой головой, шепчущей моё имя.

Тук. Тук. Тук.

* * *

Адская ночь. Я вскрикиваю, вырываясь из сна, и так резко подскакиваю с кровати, что ноги заплетаются и я едва не падаю на пол. Что это, чёрт возьми, было? Кошмар? Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь пульсацией в висках, а ноги дрожали с такой силой, что я поджала их под себя, пытаясь остановить дрожь. Но та лишь усиливалась, как будто какой-то внутренний механизм вышел из-под контроля.

Тук. Тук. Тук.

Низкий, утробный раскат грома громыхнул совсем близко, осветив мою комнату светом, прежде чем я успела осознать, что этот звук — не часть сна. Кто-то стучал в дверь.

Время? Не знаю. Мрак за окном был абсолютным, лишь ветки старой яблони, похожие в этот момент на скрюченные пальцы, с яростью хлестали по стеклу, угрожая вышибить его. Дом стонал и скрипел под напором ветра.

От очередного, более настойчивого стука я вздрогнула, едва не вскрикнув. Медленно, на ватных ногах, я поползла к двери, стараясь не издавать ни звука. Может, это баба Зоя? Вдруг ей что-то понадобилось в такую непогоду? Или она просто волнуется, как там я одна в этом вихре стихии.

Я потянулась к стене, чтобы включить наружный свет, надеясь увидеть знакомый силуэт, но в тот же миг услышала тихое, булькающее бормотание.

— Побойся… ты…

Это точно не баба Зоя. И это точно не добрый визит. Затаив дыхание, я прильнула к холодному дереву, заглядывая в узкую щель между дверью и косяком.

Там стоял мужчина. Коренастый, несуразный, он шатался, словно его трясла внутренняя лихорадка, сжимая что-то в руке. Лица я не видела — голова была опущена, скрытая глубокой тенью.

— ОТКРЫВАЙ! — вдруг взревел он, и этот крик заслонил собой все остальные звуки. Его рука с силой ударила по двери. Затем ещё раз. И ещё. Дверь жалобно застонала. Казалось, ещё чуть-чуть, и прочный дубовый массив просто разлетится в щепки. По защелке, сделанной из толстого металла, начали появляться вмятины, она прогибалась, как пластилин.

Я отшатнулась, судорожно хватая ртом воздух. Дыхание перехватило, в висках застучало. Я отступила от двери, споткнувшись о свой же тапочек.

— Уходите! Вы ошиблись домом! — крикнула я. — Уходите!

Ветер рассвирепел ещё сильнее, и очередной удар грома заставил дом вздрогнуть до самых фундаментов. А он бил, бил без остановки. Я видела, как защелка, начала прогибаться под натиском. ещё чуть-чуть и…

— Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ! — его голос достиг апогея безумия. — Я СЛЫШУ ТЕБЯ! ШАГИ ТВОИ СЛЫШУ! ОТКРОЙ, ТВАРЬ!

Я бросилась в сторону кухни, собираясь схватить первое, что попадется под руку, — хоть сковородку, хоть кухонный нож. Но не успела сделать и пары шагов, как с оглушительным треском дверь поддалась. Защёлка вылетела с корнем, и дверь распахнулась внутрь.

Это было существо, больше похожее на оживший кошмар, чем на человека. Глаза под нависшим веком горели нездоровым, маниакальным блеском. Его лицо было осунувшееся, изборождённое мелкими морщинами, покрытое щетиной, а изо рта вырывалось какое-то хриплое бурчание:

— Где… где деньги… за… за дом… — он шептал это, и его дыхание пахло гнилью и дешёвым алкоголем. Взгляд его был пустым и скользил куда-то сквозь меня, будто он видел не моё лицо, а что-то иное.

Он не успел сделать и шага, как я уже нырнула назад, пытаясь увернуться. Но он был быстрее, или, возможно, просто более решительно настроен. Его рука — большая, грубая, с грязными, обломанными ногтями — метнулась вперёд и сжала мою шею, по пути задев горшок с цветком. И я почти сразу почувствовала острую, жгучую боль, которая пронзила шею.

Я била его по руке, царапала кожу, но пальцы лишь сильнее впивались в шею. В висках застучало, а края зрения поплыли чёрными пятнами.

Прежде чем я успела понять, кто это, в прихожую ворвался Сергей. Он сбил с ног нападавшего, оттолкнув его мощным движением. Мужчина, потеряв равновесие, грузно рухнул на пол, выпустив меня.

Я тут же отшатнулась, закашлялась, выдавливая из себя воздух, который казался грязным и чужим. Горло жгло, лёгкие горели, и я хваталась за него обеими руками. Каждый вдох был борьбой, хриплым, клокочущим звуком. Мои колени подогнулись, и я опустилась на холодные доски пола.

— Ты совсем с катушек слетел, мужик? — голос Сергея был низким, рокочущим, в нём звенела сталь, но он не обращал на меня никакого внимания. Его тело, сильное и напряжённое, было всем своим весом прижато к поверженному обидчику, не давая тому даже пошевелиться. Рука Сергея, такая же крепкая, как и та, что душила меня, теперь лежала на плече нападавшего, удерживая его на месте.

— Эй! Ты кто такой, чтобы меня прессовать? В родном доме, чтоб его! — пытался вывернуться мужчина, но парень держал его крепко.

В родном доме? Ну точно белочку словил.

— Да тебя реально бес попутал, мужик. Ты не у себя дома. — Сергей наклонился ближе, сурово глядя на нападавшего. — Откуда будешь?

В глазах мужчины, что ещё секунду назад смотрел с вызывающей наглостью, теперь проступила муть, а затем и явный испуг. Он, насколько позволяло положение, повернул голову ко мне. И увидел, что за тело он пытался лишить жизни. Увидел меня, задыхающуюся, но живую. В его глазах затанцевал страх, смешанный с полным непониманием.

— А чего же… это… Это же Лесная, да? С покоса, значит, сбился… Грёбаная гроза… Я думал… — замялся он, его голос стал тише.

— Лесная? — Сергей издал смешок. — Мужик, знаешь, кого я больше всего ненавижу? Тех, кто нажрётся, а потом родную мать даже признать не может. Ты в Малиновке. От Лесной двадцать вёрст по болоту. — Он навис над ним, затем резким, сильным движением поднял этого неведомого «хозяина» на ноги. — А теперь марш отсюда. И запомни. Если ещё раз увижу тебя, то пеняй на себя. Понял?

С этими словами Сергей, толкнув его в спину, вывел к входной двери. Грубым толчком он выбросил мужчину за порог и с силой захлопнул дверь. Чтобы наверняка, он подставил под неё табурет, задвинув его своим весом.

* * *

Время остановилось. Я тяжело дышала, и каждый вдох вырывался хриплым, надломленным стоном. В ушах всё ещё звенело, а тело дрожало от холодного пола.

Сергей не спешил уходить. Я ощущала его взгляд, изучающий, пронзительный, даже сквозь эту вязкую мглу, окутавшую всё вокруг. Когда он повернулся ко мне, я отметила, как разгладились тонкие морщинки у уголков его глаз. А затем разжались его кулаки — они были сжаты так крепко, что побелели костяшки, но теперь они мягко опустились вдоль бёдер.

Он подошёл так близко, что инстинктивно я отпрянула спиной к стене. Но он лишь присел на корточки, совсем рядом, и начал осматривать меня. Его взгляд метался, пытаясь уловить каждую деталь. Какой цвет его глаз? В полумраке было сложно разобрать. Оттенок кожи, выражение лица — всё сливалось в неясный полутон. Его пальцы, неожиданно тёплые, легли на мою шею, прямо под подбородок, и от неожиданности дыхание захватило. Я вздрогнула, непроизвольно, но не отстранилась. Силы на подобное сопротивление просто не осталось. Ладонь скользнула дальше, по щеке — лёгкое, почти невесомое касание, которое, как ни странно, не вызвало отторжения.

Его ладонь сорвалась с моей щеки, и он отпрянул. Вскочил на ноги, подошёл к столу, схватил первую попавшуюся кружку и направился к крану. Этот сбивающий с ног манёвр вернул меня в реальность, но реальность уже была другой. Дрожь в коленях не утихала, а в ушах стоял высокий, звенящий звук. Я обхватила себя за плечи, пытаясь согреться, но холод изнутри не отступал. Каждый вдох обжигал горло.

Подняться было куда тяжелее, чем я предполагала. Ноги казались чужими, непослушными, а голова кружилась. С трудом, опираясь на край стола, я всё же смогла сесть.

Сергей поставил кружку рядом со мной. Пар, поднимающийся от воды, окутал моё лицо тёплым облаком. Я взяла её дрожащими руками и выпила залпом, без остановки, жадно. Ощущая, как вода обжигает горло при каждом глотке.

Лучше пусть будет такая боль.

— Спасибо… — выдохнула я, откашливаясь. Голос прозвучал тихо, надломленно. — Как ты узнал, что… тут…

Он тяжело вздохнул, облокотился на стол, скрестив руки на груди, и уставился куда-то в сторону двери. Если он сейчас уйдёт, то я не удивлюсь.

— Было четыре утра, — устало протянул он. — Я вышел за ботинками на крыльцо, а у тебя свет включён. Решил проверить, что происходит. Мало ли…

— Спасибо, — повторила я, всё ещё тихо.

Он кивнул, но не посмотрел на меня. Скорлупа, которая начала трескаться под напором его заботы, вновь восстановилась. Его мимолётная нежность, прикосновения, взгляд — всё это улетучилось так же быстро, как и появилось, уступив место прежней колючести.

— Тебе не нравится, когда тебе благодарят? — не выдержала я, чувствуя, как начинаю закипать.

— Обязательно нужно это говорить? — он наконец-то повернул ко мне голову. В его глазах не было огня, скорее пепел. Сел напротив, на край стула, сложил руки в замок и подпёр ими подбородок, изучая меня. — Спасибо, пожалуйста, обращайся, если что? Ты этого ждёшь?

Я фыркнула. Горло снова заломило от напряжения. И правда, кажется, он считает себя центром вселенной, вокруг которого всё должно вращаться по его правилам. Мне совершенно не хотелось оправдываться или отвечать на его провокационные вопросы. Пусть думает что угодно.

— Послушай, — продолжил он, и в голосе проскользнула какая-то новая нотка, что-то среднее между раздражением и усталой отстранённостью. — Меня не за что благодарить. Так уж вышло, что ты притягиваешь к себе проблемы, а я, как дурак, почему-то всегда оказываюсь рядом. Так сложились обстоятельства. И не мои, и не твои.

— Ну, простите, ваша светлость, — выплюнула я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Раз я такая проблемная, мог бы тогда и не обращать внимания. Меньше бы хлопот было, правда?

Вот он какой. То спасёт, то укусит. Зачем он тогда здесь сидит? Если он такой отморозок — ушёл бы. Не укладывается в голове. Ничего не укладывается.

— Так, — я решила сменить тактику. От прямого натиска он только закрывался. — Значит, правда, что тебя выгнали из школы из-за драки?

Сергей скривил губы в подобие усмешки, но выражение его лица осталось каменным.

— Настолько правда, насколько это вообще возможно.

— Но ведь драки случаются, — я не отставала, говоря твёрже. Мне хочется докопаться до истины. — Все дерутся. В школе, на улице. Почему именно тебя выгнали? Что такого ты сделал, что заслужил такое?

— Это допрос? — он наконец-то встретился со мной взглядом. В его тускло-серых глазах мелькнуло что-то вроде вызова. Дождь за окном совсем стих, улицы начали просыпаться, умытые ночной влагой. Мрак отступал, превращаясь в пепельный рассвет. — Можешь не отвечать. С директором школы ещё никто не дрался. Надеюсь, и не будет, — он снова отвернулся, давая мне пищу для размышлений.

Сергей поднялся, почувствовал, что разговор начал заходить слишком далеко, и направился к входной двери. Я подскочила и успела схватить его за край футболки. Он остановился и посмотрел на меня сверху вниз.

— Но зачем? — мой голос снова стал тихим, почти шёпотом. — То есть… зачем ты это сделал? Что он такого сказал или сделал?

— Ты завтра, то есть уже сегодня, собираешься идти на праздник? — он проигнорировал мой вопрос.

Я прокрутила в голове календарь, день недели, время.

— Пойду, — кивнула я, не понимая, к чему вопрос.

Сергей лёгким движением выдернул футболку из моей руки.

— Повеселись там, — с этими словами он вышел за дверь.

Из окна было видно, как его фигура растворяется в сгущающихся сумерках. Куда? Неважно. Главное — он ушёл, и в доме снова воцарялась тишина, на этот раз желанная. Проводив его взглядом, я захлопнула дверь.

8. Лесная плата

Сон так и не пришёл. Я пролежала до полудня, уставившись в потолок, в котором проступали знакомые с детства трещины. В ушах всё ещё стоял оглушительный грохот ломающей двери, а на шее пылали следы от грубых пальцев незнакомца и того, странного, жгучего прикосновения Сергея. От одного воспоминания по спине пробегали мурашки. Что это было? Случайная вспышка? Или что-то большее, что он тут же попытался похоронить под слоем привычной колючести?