Вы читаете книгу «Цвет голубики, или Тѝтова вера» онлайн

Nec dues intersit1

ПРОЛОГ

До и после

– Снова ты?

Голос старика пробудил меня. Он шёл ко мне, а с его пористых, песочного цвета лохмотьев сыпалась золотая пыль. Словно до моего появления ему не приходилось двигаться. Неужели никто не возвращается?

– Кроме тебя, почти никто, – ответил старик, хотя я его и не спрашивал. Видимо так он решил напомнить мне о своём умении читать мои мысли, когда ему вздумается. – Был, правда, недавно один физик. Интересный такой, оранжевый. Должен был изобрести машину времени, но не успел. Времени, сказал, не хватило…

Я не прокомментировал. Мне не было дела ни до каких физиков. Пусть даже и оранжевых.

– И что тебе помешало на этот раз?

Я пожал плечами. Откуда мне знать, не вышло и всё тут.

– Эх, парень, говорил я тебе, что ничего не получится? Говорил! Но ведь ты не слушаешь… – поддерживая левой ладонью позвоночник, старик сел на единственный жёлтый камень и прокряхтел. Прямо как будто бы был настоящим стариком. – Что ж, этого стоило ожидать… А знаешь, почему?

– Мне говорили.

Я прошагал мимо старика к воротам. Он поплёлся за мной. Похоже, до него дошли мои мысли о том, что я не очень-то жажду выслушивать нравоучения. Его дело – открывать ворота, а не удобрять наставлениями мою и без того поедаемую сомнениями душу.

– А я всё равно скажу, – предупредил он мой затылок. – Это всё потому, что ты упрямо считаешь, что знаешь, как должен жить. Но ходят слухи…

– Какие слухи? – я сжал зубы, чтобы подавить раздражение. В местах, подобных этому, раздражаться не полагается.

– Что Он, – старик ткнул пальцем вверх, – не очень-то доволен сделанным тобой выбором.

– Ему бы хотелось, чтобы я имел значение…

– Правда? Ну, между прочим, это говорит о Его расположении к тебе. Не от каждого требуют иметь значение. Это почётно. Тебе должно быть лестно.

Но мне не было лестно. Не той природы моя душа: она не добра и не самоотверженна. Я как большинство – эгоистичен и не слишком умён.

Я остановился перед золотыми воротами. Старик тоже подошел, и стал медленно и бережно отодвигать на них засовы. Когда ему удалось справиться с последним, он кончиками пальцев коснулся их, и они беззвучно открылись.

Я вышел. Уверенно и не оглядываясь.

– И сдалась ему эта голубика… – бурчал старик, закрывая за мной ворота.

Глава 1. 0 лет

Голубика.

Голубика растёт на севере. Преимущественно в лесах с умеренным и холодным климатом. На болоте и в верхнем поясе гор. В Исландии, Германии, Румынии, Португалии, Латвии и почти везде на Евразийском континенте до самого Дальнего Востока. Ещё в Японии, Марокко, Канаде, Мексике и США.

Ягоды голубики съедобны. Из них делают варенье и вино. У ягод голубики приятный прохладный вкус – не очень насыщенный, не сладкий и не кислый. Её употребляют для нормализации обмена веществ, укрепления стенок сосудов и работы сердца…

Сердце.

Каждый миллиметр моего тела дрожит от этого туканья. Оно не прекращается и мешает думать. А я непременно должен думать!

Голубика – это кустарник. Ну или полукустарник… Листья у него плотные, тонкие, продолговатые…

ТУК! ТУК! ТУК! ТУК-ТУК-ТУК!

Почему нельзя это выключить!!!?

Ягоды голубики синевато-чёрные с сильным голубовато-сизым налётом и зелёной мякотью… ТУК! ТУК-ТУК-ТУК-ТУК! ТУТ-ТУТ! ТУТ-ТУТ! Тут я, тут!

Я так напуган и растерян, что начинаю рыдать. Горько, тонко, отчаянно! Мой плач разливается в воздухе и просачивается внутрь земли. Он течёт по узким каменным коридорам, отражается эхом от горячих стен и пропитывает их во всей их рыхлой толщине. Кое-где, в тех местах, где в стены врезаны железные решётки, мой плач слышен сухим пескам и белому раскалённому небу. Но за песками голодный капкан океана, и мой плач тонет в нём.

Железные решётки – не просто моя фантазия. Сегодня я родился весной. На юго-востоке Бразилии. В городе, который называется Рио-де-Жанейро. В тюрьме.

Моя мать, худая бразильянка, лежит на сыром полу и истекает кровью. Она умрёт. Не сейчас. Через пару часов. А я ничего с этим не сделаю.

Я беспомощен.

Я – младенец.

Кто-то, у кого горячие мозолистые ладони, берёт меня на руки и укутывает в колючую, пропитанную потом простыню. Я открываю глаза, но вижу только тёмные, обведённые светом пятна. Это злит меня. И я снова рыдаю. То, что сразу после рождения людям запрещается видеть, несправедливо. Бессмысленно! Жестоко! Я ведь и так всё забуду. Совсем скоро, как только младенец уснёт, мои воспоминания о том, кто я есть и ради чего родился, исчезнут. Это только пока я всё помню. Это только пока я знаю, что меня ждёт. Хотя какая в этом может быть тайна. Жизнь это будет. Жизнь! Которую я смогу, хочу и должен прожить.

Я успокаиваюсь, и ребёнок успокаивается тоже. Я должен всё обдумать, пока могу. Возможно, всё не так уж плохо. Я родился. Я жив. Я в Бразилии. Нет– хуже вряд ли могло бы быть. Меня засунули дальше некуда. В Бразилии голубика точно не растёт.

Женщина, качающая меня на руках, добрая и тёплая. Она что-то ласково шепчет мне и бережно прижимает к своей груди. Мне даже кажется, что я знаю язык, на котором она говорит.

Покачивание в уютных руках убаюкивает, и мне приходится бороться с собственным дыханием, чтобы не уснуть. Пока рано. Сейчас я должен что-нибудь сделать, чтобы выбраться из тюрьмы. С этой женщиной у меня есть шанс. Хотя и крохотный.

Лицо женщины склоняется надо мной. Замолкнув, я смотрю на неё долгим взглядом чёрных пустых глаз. Тонкий луч солнца больно уколол их в роговицу, но я не заплакал. Даже не моргнул. Я должен делать вид, что смотрю. Именно сейчас в моих зрачках танцует солнце, а эта женщина смотрит на меня и видит, как на чёрном их фоне появляются светлые карамельные блики. Если она их увидит, то полюбит меня. Точно полюбит! Такая, как она, не может не полюбить. Женщина крепче прижимает меня к груди и, наклонившись, целует мой лоб мокрыми губами.

Я дышу очень быстро. Почти так же быстро, как колотится сердце внутри моего совсем ещё маленького тела. Жаль, если ничего не получится, но большего я сделать не могу.

Женщина тихо поёт мне песню. Солнце больше не колется. Время, которое считает необходимым заковывать в свои невидимые наручники всякого пришедшего в этот мир, находит и меня. Вместо благословения оно кладёт на мой лоб свою тяжёлую ледяную ладонь, и я наконец-то закрываю глаза.

Я засыпаю. На целую долгую неизвестную жизнь…

Глава 2. 6 лет

– Алешандри Сантино, вылезай немедленно! – мамин голос звучал так строго, что я чуть было его не послушался. Котёнок же, там, в темноте, жалобно мяукнул.

В канализации было прохладно, но пахло очень плохо. Я шёл на звук, опираясь ладонями на земляные стены. Фонарик выпал из моего кармана почти сразу, как я спрыгнул под люк. Воды было по колено, и мои шлёпанцы застревали в тягучей грязи.

– Эй, ты где? – спросил я шёпотом, чтобы не услышала мама.

– Алешандри!!!

Услышала. И в тоне ещё больше твёрдости. Прямо как у папы.

– Будь уверен, я всё расскажу отцу о твоих выходках!

Я вздрогнул, но сделал ещё пару шагов вперёд. Правый шлёпанец остался в рыхлом дне.

– Вот ты где! – обрадовался я, заметив две звёздочки впереди. У котят глаза в темноте блестят, и они всё видят. – Я скоро тебя спасу. Оставайся на месте! – велел я котёнку.

Сверху доносились обрывки маминых слов. Я почти ничего не мог разобрать, но был совершенно уверен, что хорошего они мне не сулят.

И откуда она только узнала, что я полез в канализацию? Наверное, это та противная бабка, синьора Лаура, наябедничала. Вечно следит за мной из своего немытого окна!

Последние два шага были легче. Без шлёпанцев всё-таки удобнее. И почему я не снял их ещё наверху? Уверен, мама будет ещё больше ругаться, когда узнает, что я их потерял.

Я протянул руки, и котёнок запрыгнул в них, больно вцепившись коготками в мои запястья. Испугался, бедняжка. Я бережно прислонил его к груди, и он тут же перецепился на футболку. Малыш всё понимал и не хотел больше меня царапать.

На обратном пути я нашёл правый шлепанец и обул. Есть крошечная вероятность, что за один потерянный шлёпанец меня поругают меньше, чем за два. Босой ногой я старался наступать на пятку, потому что поранил ступню. Я шёл, а из неё лилась моя горячая жидкая кровь. Быстро лилась. Прямо в грязь.

Глава 3. 9 лет

Жалко, что родители считают папин перевод в новейшую больницу в Америке, где изучают самые сложные и пока нелечимые болезни, важнее моего счастливого детства. И ещё они искренне верят, что детская гимназия при этой больнице-институте будет в миллион раз лучше моей бывшей школы при женской тюрьме. А для меня вообще-то это был лучший в мире мир!

Мы летели в самолёте, и я тихо посмеивался над дрожащими от страха родителями. Они сидели с опущенными головами и хватали друг друга за руки на каждой «кочке». Мне же хотелось одного – высунуться из окошка и посмотреть, откуда же в небе кочки и отчего наш самолёт, который летит выше птиц, так часто подпрыгивает на ровном пустом небе. Но в малюсенькое окошко, у которого я сидел, был виден только кусок крыла самолёта. Изредка у крыла появлялись облака, и я вскакивал, чтобы увидеть их лучше и придумать, на что они похожи. Сидящая позади женщина то и дело «цокала».

– Quem acalmara esta crianca? (Кто-нибудь успокоит этого ребёнка?), – причитала она негромко, но так, чтобы (как она, наверное, думала) мои родители услышали и приняли меры. Но родители её не слышали. Они оба так боялись самолётов, что решили уснуть, чтобы не умереть от страха.

После часа полёта мне стало совсем скучно. Я пролез по родительским ногам и стал бродить по проходу между креслами. Я разглядывал пассажиров и их вещи. У одного мужчины было красное толстое лицо, а его живот едва помещался между ним и креслом впереди. И почему тётенька в аэропорту не дала ему билет в самый первый ряд? Тогда бы ему не пришлось так тужиться и втягивать своё необъятное пузо.

Девушка, сидящая через пару кресел от толстяка, увлечённо разглядывала журнал с глянцевыми страницами. Она часто вздыхала – то восторженно, то печально, – и то и дело гладила рисунки, нашёптывая странные, неизвестные мне слова: диор, прада, макквин… Очень было похоже, что девушка повторяет какие-то заклинания. Рони, мой друг, точно бы решил, что она ведьма и занимается ужасным колдовством!

Худая рыжеволосая женщина смотрела фильм в наушниках. В руках у неё была маленькая коробочка из пенопласта с наклейкой, на которой было написано «Mirtilo2». Я приподнялся на носки, чтобы разглядеть содержимое коробочки. «Mirtilo» оказались приплюснутыми тёмно-синими бусинами с тонким, почти прозрачным налетом.

Эти бусины, как будто парализовали меня. Я следил за ними и за тем, как они женщина быстрыми движения, как орешки -кешью забрасывает себе в рот, и не мог оторваться. Но тут снаружи сверкнула молния, а пол подо мной наклонился. Голос пилота сообщил, что наш самолёт начинает посадку и всем пассажирам нужно занять свои места и пристегнуть ремни безопасности.

– Шанди! Шанди! – услышал я встревоженный мамин голос. Виновато посмотрев на рыжеволосую женщину, я вернулся к родителям.

С ними творилось тоже, что и при взлёте: папа дрожал, а мама не отрывала ладони от лица. Сначала я тоже, как и родители, испугался, потому что самолёт сильно трясло и наклоняло то вправо, то влево, но потом передумал. Родители всего в самолётах боялись и я решил, что брать с них пример не стоит. Наверняка с самолётами так всегда бывает, когда они садятся на землю. Женский голос попросил всех пассажиров соблюдать спокойствие и оставаться пристёгнутыми ремнями безопасности. Я послушался и сохранил спокойствие, потому что этот голос был очень заботливым и приятным, и я ему поверил.

А потом мои уши заложило, точно так же, как при взлёте, и спустя несколько минут самолёт ударился о землю. Так сильно, что я даже подпрыгнул в кресле. И мы стали не лететь, а ехать. На большой скорости. Мы ехали и ехали… А потом споткнулись. На какой-то очень большой кочке.

– Что-то не так, – шептал папа. – Что-то не так…

В маленькое окошко я увидел, что из земли выпрыгивают и врезаются в наш самолёт большие оранжевые искры. Я закрыл глаза, и мама обняла меня так сильно, что мне стало трудно дышать. Я хотел вырваться и подышать, но она не отпускала.

Самолёт трясся и жутко скрипел. Люди кричали. Мама закрыла мои уши своими руками, но тут сильный толчок отбросил меня от неё на стекло. Я ударился головой, а спустя мгновение что-то острое порезало моё тело. Мне стало так страшно, что даже глаза отказались открываться.

Последнее, что я почувствовал, – это как моё лицо обдувает ветер и мелкие горячие ручейки текут по моим плечам, рукам и вискам. Моё сердце стучало быстро-быстро. Я вспотел, и от этого почему-то замёрзли и задрожали все мои клеточки. А потом я почувствовал боль… Она оказалась такой сильной, что я не смог даже закричать. Я улетел. Потерял сознание. Как девчонка.

Глава 4. 10 лет

«Дорогая донья Мария Петровна!

Пишу вам потому, что эти люди из приюта наконец-то вас нашли.

Прошу, не сердитесь за это письмо, потому что меня написать его заставили. Сам я этого не хотел. Честно! Они думают, что вы – моя бабушка. И не верят, что вы никакая мне не бабушка. И заставляют вам писать. Хотя я им говорил, что вы – просто мама моей мамы.

А мама умерла. И папа тоже. Они оба умерли. Когда мы летели в эту проклятую Мексику. Самолёт плохо сел и развалился. А потом взорвался. А я выжил и теперь живу тут. В приюте для сирот. И никто не знает, что со мной делать. А тут они нашли вас. Вот и заставили написать.

Я бы сам не стал вам писать, но никто во всей этой мерзкой Мексике не знает русский язык. А меня учила мама и поэтому я умею хорошо на нём писать.

Я знаю, что вы старая. Надеюсь, что вы не умрёте от моего письма. Хотя это можно. Я и сам хотел умереть, когда узнал.

Эти люди, видимо, думают, что вы приедете и заберёте меня к себе в Россию. Раз вы моя бабушка. Но я бы этого не делал на вашем месте. Меня родители усыновили, и я не настоящий их сын. А моя настоящая мама сидела в тюрьме. Вдруг я тоже сяду в тюрьму, когда стану взрослым?

Тем более что я уже почти взрослый. У меня даже есть работа. Маркус со свалки готов нанять меня насовсем, как только мне исполнится 14 лет. У меня будет настоящая зарплата и свой собственный трейлер. Я буду жить очень хорошо. На свалке много зарабатывают.

А вы, донья Мария Петровна, уже старая, чтобы воспитывать подростка. Тем более меня уже поздно воспитывать.

Ладно. Думаю, что это хорошо, что я вам написал. Мама была бы мне благодарна. Она вас очень любила.

Алешандри Сантино».

Глава 5. 13 лет

– Ты снова не голоден?

Она убрала тарелку с почти не тронутыми щами.

– Я мало ем, – ответил я, морщась от кисло-жирного запаха. Эта женщина постоянно кормит меня всякой русской дрянью: пирожками, беляшами, чебуреками. И щи эти кислючие… Ненавижу их! А до неё не доходит.

– Ну, как знаешь, – нервно дёрнув плечами, сказала она и при этом даже не посмотрела в мою сторону. – Ты выучил уроки?

Я промолчал.

– Учитель русского языка недоволен тобой. Он говорит, что старается не быть к тебе слишком требовательным. Он знает твою ситуацию и даёт тебе задания легче, чем у других…

Я встал из-за стола и подошёл к окну. На форточке сидела бабочка, которую ветер насильно вогнал в квартиру, и теперь она слабыми крыльями упиралась в стекло и не понимала, почему не может найти выход. Прямо как я. Меня тоже, как дикого зверя загнали в эту холодную серую страну, в эту гигантскую старинную квартиру, в плен к этой мрачной старой даме.

– Александр, ты должен учиться, – в стотысячный раз повторила она.

– Зачем?

– Чтобы получить образование.

– Зачем?

Она подняла на меня свои бледные безразличные глаза. У неё всегда был одинаковый взгляд. Она была старой, одинокой и несчастной.

– Действительно… Есть ли смысл в образовании? Ты же мечтал собирать мусор на свалке в Акапулько.

Она ушла в свою комнату и включила там телевизор. Я прислонил ладонь к стеклу и аккуратно, чтобы не спугнуть, подтолкнул бабочку к щели в открытой форточке. Бабочка улетела. Я ещё некоторое время постоял на месте, а потом, взяв ключи от квартиры и деньги, которые она оставила мне на обед, пошёл вон.

– Не забудь позвонить во время большой перемены! – услышал я её командный навязчивый голос, когда закрывал дверь.

Позвонить? Она всегда просила ей позвонить. Делала вид, что ей до меня есть какое-то дело.

Я ненавидел эту старуху! Она, Мария Петровна, полгода назад заявилась в приют, где её никто не ждал, и забрала меня. Мол, так хотела бы моя мама. А явилась она на три года позже, чем полагалось, потому, что у неё, видите ли, был инфаркт. Ну и что? А у меня были вши! Но я же не ждал три года, пока они сами поуползают!

А эти идиоты из приюта, миграционной службы, правительства, посольства – все они идиоты, – страшно обрадовались и мигом оформили все нужные для вытурения меня документы. Конечно! Их ведь заслуга, что в Мексике на одного убогого сиротку стало меньше.

И сразу засунула меня в школу. И уж точно не от заботы о моём образовании. Скорее, чтобы продемонстрировать всем своим русским родственникам, как хорошо она справляется со своими опекунскими обязанностями. Тем более что труда это ей не составило. Она когда-то была в этой школе директором.

Помимо репетиторов, с которыми я должен был заниматься после уроков, мне навязали ещё и психолога. Я, правда, быстро от него отделался. Уже через три недели он заявил моей «бабушке», что я здоров и не нуждаюсь в его помощи. Естественно, я здоров! У меня с мозгами всё в порядке. Иначе как бы я понял, чего от меня хотят все эти мудрые, уверенные, знающие тонкости моей психики, характера и душевного состояния люди. Я был спокоен, делился своими трогательными переживаниями (теми, которые якобы должны быть у нормального подростка, потерявшего родителей и переехавшего в другую страну) и несколько раз поплакал. Без слёз обойтись было нельзя, иначе психолог бы решил, что у меня нарушен «эмоциональный фон». А так, со слезами, оказалось, что я чувствую всё как надо.

Как бы мне хотелось, чтобы меня не трогали со всеми этими сопереживательными беседами и сочувствующими взглядами! Спасибо, наслушался уже по гланды мудрых советов о смирении и сущности бытия в мексиканской церкви! Туда меня под конвоем водили каждое воскресенье. Так что намолился я там на десять жизней вперёд. Правда, кому молиться и зачем, мне было до лампочки. Я даже пару раз помолился богу, которому молился Тито – мой «сокамерник» по приюту.

А почему бы и нет? Тито верил очень классную и интересную веру! По ней люди после смерти могли попасть только в рай. А ада никакого не было.

– Но только непременно с одним условием! – учил меня Тито.

– Каким условием?

– Что выполнишь обещание, данное тобой Богу перед рождением.

– А что за обещание? – поинтересовался я, а про себя посмеялся (про себя – потому что Тито был вдвое крупнее меня и старше на четыре года).

– Сделать что-то… Пока живёшь, – Тито задумался. – Это что-то вроде проходного экзамена. Выполнишь обещание – в Рай переходишь, не выполнишь – «реинкарнируешься», то есть живешь снова и снова, пока обещание не выполнишь.

– Аааа…

– Чего «аааа»? Тебе разве всё понятно, мелкий? Проблемы никакой не видишь?

– Так…

– Ясно всё с тобой, – Тито снисходительно усмехнулся. – А проблема, мелкий, в том, что люди, когда рождаются, забывают, в чём это обещание состоит.

– Как это?

– Ну, вот ты, например… Ты мог пообещать Богу, что когда родишься, станешь музыкантом покруче Моцарта. И напишешь какую-нибудь сто десятую симфонию. И чтобы была она в тыщу раз круче, чем у него, у Моцарта, а ты чтобы стал тогда великим музыкантом! Но ты же не знаешь этого? – я покачал головой. – Не знаешь! Потому что ты всё забыл. И вот живёшь тут, работаешь всю жизнь на свалке с Маркусом, а музыкантом так и не становишься. Ну или становишься, но симфонию не пишешь…

– И что тогда?

– Что-что!? Умрёшь вот, предстанешь перед Боженькой, а он тебе скажет: извиняй, брат, в Рай не положено, обещания ты не сдержал…

Я тогда насупился. Музыку я не сильно любил и симфоний мне писать никаких не хотелось.

– Ну, может, и не симфонию, – разрешил Тито. – Вряд ли в рай попадают только великие и знаменитые. Людей много, а моцартов мало. Дед говорил, что большинство людей обещает чего-нибудь попроще: влюбиться в кого-нибудь, например, родить сына, искупаться в море или увидеть закат. Ну а что? Очень даже по-умному поступают такие люди, не думаешь? Увидел разок, как солнышко скрывается за океаном, и всё – Рай гарантирован!

Хорошо вещал Тито. Прямо как юный пророк – плечистый такой, желтокожий Мухаммед.

– Вот я почти уверен, – говорил он, – что я пообещал Богу, что стану богатым. Миллионером. Или даже миллиардером. И знаешь, мне бы хотелось, чтобы это случилось побыстрее. Жизнь, как мы знаем, – процедура мучительная. Не хотелось бы мне, чтобы она со мной случилась второй раз.

Философом, короче, был Тито. И вором, конечно! А вера его всячески в этом ему помогала.

– А так называемые грехи – это совсем никакие не грехи. А такие же, как и все, человеческие поступки, которые люди совершают для того, чтобы выполнить это самое обещание. И не важно, какими способами. Там на это никто не смотрит, главное – результат.

Ну, вообще, удобная вполне себе вера. Делай что хочешь и оправдывай себя тем, что это всё ради выполнения обещания. Даже исповедоваться и молиться не обязательно. С молитвами у Тито, кстати, тоже было довольно просто. Его богу молиться можно было где и когда угодно. Тито вот в церкви молился. Я спал, а он молился.

Было время, когда я слушал Тито жадно открыв рот и хлопая ушами (благо уши достаточного размера), стараясь не пропустить ни слова. Так искренне Тито верил и оттого так упоённо рассказывал. Это уже потом до меня дошло, что Тито сам эту веру и придумал. Или его дед. Надо же было ему объяснить себе, для чего ему понадобилось грабить ювелирку на соседней улице.

Я доотбывал свой последний год в приюте, когда мой друг-пророк реализовал-таки свой план и укатил на Карибские острова, распевая во всю глотку мексиканско-доминиканские гимны. С тех пор живёт он очень даже замечательно. Буквально полгода назад присылал мне фотку своей подружки-красотки. А на прошлой неделе написал, что скоро станет отцом. Миллион восклицательных знаков поставил – видимо, и вправду был рад.

Вспомненная радость Тито пролилась на меня холодным ливнем. В этой ужасной стране сейчас поздняя весна, но всё вокруг по-прежнему до мерзости серое и грязное. В очередной раз я пожалел, что не сбежал с Тито, когда тот предлагал. Но тогда же я не знал, что так погано всё обернётся. Тогда я был уверен, что не моё это – мотаться в краденых тачках с колготками на голове за потрёпанными бумажками и блестящими побрякушками. И что свобода моя мне дороже всякого там богатства. А в тюрьме свободы не бывает.

И до того, как явилась эта бабка, я верил, что эта моя свобода у меня будет. Я даже разработал план на будущую жизнь и скопил 50 тысяч песо. Этих денег мне могло хватить, чтобы свалить из интерната по-английски и даже без прощальной записки.

Но я не успел. А денежки все накопленные пришлось спустить в унитаз. В буквальном смысле… Ну да, не фанат я денег. А с другой стороны, на кой мне песо в Волгограде? Да и я на кой в Волгограде? Ах да, «чтобы учиться»! Как мне пояснили сегодня утром старые мудрые люди…

Я был на уроках. Отсидел все, от начала и до конца. И даже исправил кол по русскому. Не потому, что эта бабка так сказала, а потому, что мне самому нравилось учиться. И контрольную я тогда завалил только потому, что Евгений Николаевич дал мне другой текст, не такой, как у всего класса. «Он намного легче, чем у остальных», – объявил он при всех. Как будто я нуждался в его подачках! А если он планировал таким образом продемонстрировать свою лояльность к убогим, то пусть ищет для этих целей кого другого. Я лично себя к убогим не отношу.

И я, естественно, не позвонил на большой перемене.

Вернувшись в квартиру этой бабки (я даже в мыслях не мог называть это место своим домом), я сразу направился к кухне. Хотелось есть. Мне всегда хотелось есть. Но в холодильнике было пусто. Совсем: ни чебуреков, ни щей, ни даже сырых яиц.

Из комнаты бабки доносились приглушённые звуки работающего телевизора. Дверь в комнату была открыта, и я осторожно, стараясь не шуметь, заглянул. Она сидела в кресле и её спина держалась ровно, как подвязанная к палке. Она смотрела какую-то видеозапись.

«Кем ты хочешь стать, когда вырастешь?» – спросил голос за кадром круглолицую светловолосую девочку. У неё было два бантика на голове, а в руках она сжимала большую плюшевую собаку. «Путе…» – девочка испуганно осеклась и покосилась влево, на кого-то за кадром. «Пу-те-шест-вен-ни-ком», – подсказал ласковый женский голос. «Путесестиком!!!» – восторженно провозгласила девочка. – «Как папа!». «Правильно, как папа…». В кадре появилась женщина, тоже светловолосая, и обняла девочку.

– Твоя мама с самого детства хотела путешествовать, – заговорила Мария Петровна, не поворачивая головы.

Значит, она услышала, что я рядом.

– Представляешь, ей было четыре года, а она уже хотела путешествовать. Я часто думаю, может, в этом была и моя вина и, может быть, это я поселила в ней желание стать, как папа, «путешественником». Я так ей говорила, когда она спрашивала, «где папа». Знаешь, я думала, это будет лучше, чем сказать, что у него другая семья. А она даже не разозлилась на меня, когда узнала правду. Напротив, сказала мне спасибо за то, что я подарила ей мечту. Ха! Мечту! Подарила…

Она, наверное, усмехнулась в тот момент, но я не смотрел в её сторону. Мое внимание было приковано к телевизору, где моя четырёхлетняя мама качалась на качелях, подвешенных на яблоне, и боязливо-крепко цеплялась за жёсткие толстые верёвки. Мне стало жалко её детские ладошки.

– Я считала её «мечту» глупой, нелепой и незрелой, – тем временем продолжала она. – И велела ей учиться на врача. Ведь это было лучше, правда? Врачи хорошо зарабатывают, их уважают. В конце концов, врачи спасают жизни. А моя Света была очень доброй и постоянно всех спасала. А я была её мамой и лучше знала, о чём ей следует мечтать. Дети – слабые. Они не знают, чего на самом деле хотят, потому что многого в жизни не видели. Ведь как часто бывает, что они передумывают…

А взрослые мудры. Я ей, Свете, так и сказала. А она… Знаешь, что сделала? Нашла ту лазейку, которую давал ей медицинский университет, куда я заставила её поступить, и уехала. Отправилась лечить людей в африканских племенах и латинских тюрьмах. После третьего курса. Когда была ещё даже не совсем взрослой…

Она наконец-то подняла на меня глаза.

– Света никогда меня не слушалась. Поступала только так, как сама считала нужным. А я хотела, чтобы она делала так, как велела ей я! И даже тогда, когда я узнала, что она… п-погибла… я… Знаешь, что я подумала? Мне было невыносимо, но я всё же допустила в своей голове эту мысль… Мысль… Она появилась сама по себе. Она просочилась в моё сердце и нашептала мне, что… если бы она, С-света, меня послушалась… что если бы не уехала, а стала врачом, как я для неё хотела… То тогда… Тогда ничего не случилось бы. И сейчас она была бы жива… И ничего бы этого не было…

Я сжал зубы. Что такое с этой старухой? Почему она это всё мне рассказывает? Надо мне это?!

– И вот, сегодня ты ушёл и не позвонил, хотя я тебе велела. Ты не послушал меня. Как Света никогда меня не слушала… И я поняла, что опять, также, как тогда, решила, что лучше знаю, как следует жить моему ребёнку. Но откуда же мне знать, правда? Я тебя совсем не знаю. Даже не спросила у тебя разрешения, когда увозила. Ты простишь меня когда-нибудь?

Мне стало неловко от этих слёз в её глазах. Зачем она плачет? Я отвернулся, но она позвала меня.

– Алешандри! – Она впервые назвала меня именем, к которому я привык. – Что ты любишь есть?

– Что?

– Почему ты ни разу не говорил мне, что любишь есть? А я и не спрашивала… Готовила всё, что обычно, и даже не обращала внимания, что тебе не нравится моя стряпня. Ты был сегодня в школе?

Я кивнул. А где мне ещё быть?

– Знаешь, если ты вдруг решишь, что школа тебе не нужна, ты можешь туда не ходить.

Мдаа…Тяжёлый случай. Эта женщина, похоже, совсем свихнулась. Неужели не поняла, что я просто психанул утром? Я же подросток!

– Просто я не хочу ни к чему тебя принуждать. С тобой я такой ошибки не допущу. Теперь я научилась. Правда! Ты только скажи. Вот, если ты захочешь быть художником, я помогу тебе стать художником. Захочешь быть моряком, мы переедем жить к морю. Решишь стать космонавтом… я… Я сделаю всё возможное, чтобы твоя мечта осуществилась. Я больше не хочу быть брюзгой-мамашей, возомнившей, что раз она прожила больше лет, то может указывать другим, как им жить. Я хочу стать тебе другом, – она подняла на меня мокрое вокруг глаз морщинистое лицо. – Поверь, я старая, я знаю, как надо дружить.

Пока слушал, я параллельно поймал себя на мысли, что начинаю чувствовать к ней что-то, кроме неприязни и жалости. Уважение? Возможно… Ни один мой знакомый взрослый, тем более старый взрослый, никогда не признавал перед детьми своих ошибок.

Я присел на подлокотник её кресла и, когда она взяла своими старыми дрожащими пальцами мою руку, я не стал её убирать.

Глава 6. 18 лет

– Сашка-Сашка, идём скорее!

– Куда ты меня тащишь? Ты чего? – Рассмеявшись на бегу, я споткнулся о камень.

– Я тебе не скажу, это будет сюрприз!

Алиса тоже рассмеялась, заметив, как я с болезненной гримасой потираю носок.

– Эх… – вздохнула она на манер старухи. – И в кого ты у меня такой неуклюжий? – А потом уткнула руки в бока и с укором покачала головой. – Ну что, ты ещё долго будешь копаться, старикашка?

– От старикашки слышу! – с вызовом заявил я и наклонился, чтобы завязать шнурок.

– Мне шесть! У меня ещё вся жизнь впереди.

– Что-то я сомневаюсь…

– Сомневаешься? Почему?

– Не знаю, как долго ты проживёшь, если продолжишь обзывать старикашками сильных и гордых дяденек…

– Сильных и гордых? Это ты о себе, что ли?

– Естественно! – высокомерно объявил я, наблюдая за тем, как в удивлении округляются её огромные, в половину лица, карие глаза.

– Ха! И что же ты мне сделаешь?

– О, ты даже не представляешь, на что я способен! – Я стал надвигаться на неё. – Я отберу у тебя твои красивые туфельки, искромсаю огромными ножницами все цветочки да ленточки на твоём платье… – Алиса испуганно вскрикнула, прикрыв рот ладошкой. – А ещё разрисую землёй всё твоё милое личико, так, что даже вороны будут облетать тебя за тысячу метров!

Я угрожающе потянул к ней свои длинные руки, но Алиса в последний момент отскочила и игриво, насколько могут это делать шестилетние девочки, подмигнула мне и бросилась прочь.

– Сначала попробуй меня догнать, верзилина! – Она показала мне язык.

– Думаешь, не догоню?

– Ха! Я в этом уверена! Ты непременно запутаешься в своих гигантских ногах.

Я бросился за ней. Мы бежали по полю в сторону реки. Дом был далеко, и я подумал, что нужно бы успеть вернуться до темноты. Мама Алисы, а по совместительству моя сводная двоюродная сестра, будет недовольна. Алёна (так её зовут) всегда волнуется за Алису и, нужно заметить, не без оснований.

Эта девочка была ураганом, способным навести беспорядок даже посреди пустоты. Неугомонная, жизнерадостная, с дерзко срезанными, как будто самурайским мечом, выше плеч светло-золотыми волосами, она улыбкой зажигала звёзды, а смехом расщепляла в пыль все мои плохие воспоминания и мысли. Живая и беззаботная, как все дети, и в то же время осознанно добрая, смелая и честная. Я искренне восхищался Алисой и боготворил её. Она была для меня чудом. Другого слова я и выдумывать не хотел. Как ещё можно называть того, кого по всем законам природы существовать в мире не может, но отчего-то всё-таки он есть?