Вы читаете книгу «Порочный альянс» онлайн

Глава 1

Восемнадцать свечей на торте дрожали, будто нервничали вместе со мной. Восемнадцать маленьких языков пламени, восемнадцать напоминаний о том, что детство закончилось. Воздух в гостиной был густым и сладким – смесь ванили, корицы и теплого шоколада. У тети Маргарет дома всегда пахло праздником, даже если внутри меня назревала буря.

– Амалия, ну же, дуй! – тетя улыбнулась, и в ее карих, теплых, как янтарь, глазах отразились огоньки. Она всегда была моей скалой, строгой снаружи, но пахнущей свежесрезанными цветами и домом.

Я закрыла глаза, на секунду позволив себе загадать то, о чем боялась просить вслух: просто прожить этот год без потерь. Один рывок – и комната погрузилась в мягкие серые сумерки. Тишина на мгновение стала оглушительной, будто вместе с огнем погасло что-то важное.

– Вот и всё, – тетя ласково коснулась моего плеча. – Восемнадцать. Моя взрослая девочка.

Я натянуто улыбнулась, стараясь скрыть дрожь. Взрослая? Я чувствовала себя ребенком, которого выбрасывают в открытый океан без спасательного круга. После завтрака я поднялась к себе. Из окна моей спальни открывался вид на подарок, припаркованный внизу. Красная Mazda CX-5 сияла под утренним солнцем, дерзкая и яркая. Машина была символом того, что тетя Маргарет сделала невозможное – обеспечила нам стабильность, пока моя мать медленно гасла в своей личной тьме. Я редко позволяю себе думать об этом. Боль слишком свежая, слишком липкая.

В отражении зеркала я встретилась сама с собой. Тёмные волосы спадали на плечи, только у лица выбивалась белая прядь – та самая, что досталась мне от мамы. Иногда я ненавидела её, иногда – ценила. Сегодня она казалась чужой, будто пометкой на лбу: «особенная, но не такая, как все». Зелёные глаза блестели слишком ярко, как будто в них жила тревога, о которой я никому не говорила.

– Амалия! – голос доносился с кухни. – Ты собираешься опаздывать в свой самый важный день?

Да, сегодня у меня не только день рождения. Сегодня я еду подавать документы в Blackwood Elite Academy. Вход сюда оплачивается либо родословной, занимающей половину Forbes, либо редкой квотой, которая больше похожа на милостыню для смертных. Один билет – и твоя жизнь меняется: стипендия, связи, блестящее будущее. Для многих это шанс, который выпадает раз в жизни. И мне он выпал.

Подойдя к комоду я беру сумку, но взгляд цепляется за старый том в кожаном переплете. Это была мамина книга, я знала её наизусть, но сегодня рука сама потянулась к ней. Когда я открыла пожелтевшие страницы, из переплета скользнули две фотографии.

На первой был мой отец. Александр Грейс. Его мягкая улыбка и добрые глаза – всё, что у меня осталось от человека, который когда-то был моим миром. Его не стало слишком рано. Но второе фото… Я никогда не видела его раньше. С него на меня смотрел молодой человек. Красивый, с упрямым профилем и взглядом, в котором читалась абсолютная, пугающая свобода. Это был юноша, чей облик казался слишком правильным, почти нереальным. На обороте чернилами была выведена одна буква: «А»

В ту же секунду по затылку пробежал ледяной сквозняк, хотя окна в комнате были плотно закрыты. В груди что-то болезненно сжалось, сердце сделало тяжелый, рваный толчок – так бывает, когда стоишь на краю обрыва и внезапно теряешь равновесие. Это не был восторг. Это был животный, подсознательный страх.

Кто он? Почему мама хранила его фото рядом с отцовским? Я не помнила этого лица, но пальцы, сжимающие снимок, внезапно онемели, будто я коснулась оголенного провода. Я быстро спрятала обе фотографии в шкатулку под кроватью – туда, где уже лежала зажигалка отца и мамин кулон, точная копия того, что носила тетя.

– Амалия! Пять минут! – крикнула тетя снизу.

Я торопливо натягиваю чёрные джинсы, белую рубашку, затягиваю волосы в высокий хвост. В зеркале ещё раз ловлю свой взгляд – тревожный, но полный решимости. Сегодня начиналась новая жизнь.

Дорога к Академии тянулась сквозь безупречные аллеи. Чем выше становились кованые ворота, тем теснее мне становилось в собственной машине. Школа не была просто зданием. Это был замок. Высокие колонны, увитый плющом камень и холодная роскошь, от которой веяло веками власти. Mazda на парковке среди Bentley и Maserati выглядела как сорняк на королевской клумбе. На ступенях и в холле толпились студенты. Они выглядели так, будто сошли с красной дорожки кинофестиваля: девушки в классических юбках до колен , с идеальными причёсками и макияжем; парни в костюмах, будто прямо из модных журналов. Смех, вспышки телефонов, шелест брендовых пакетов.

– Не пугайся, – шепнула тётя, заметив, как я сжала ремешок сумки. – Они тоже когда-то были новенькими.

Внутри всё дышало богатством: хрусталь люстр, портреты основателей, тихий шелест дорогих тканей. Мы подошли к стойке регистрации. Секретарь проверила документы и проводила нас. Дверь распахнулась, и я увидела мужчину лет пятидесяти, высокий, с идеально зачёсанными назад седыми волосами и внимательным взглядом серых глаз.

– Мисс Амалия Грейс ? – его голос прозвучал мягко, но с ноткой власти. – Добро пожаловать в Blackwood Elite Academy. Я директор – Натан Хейл.

Я неловко кивнула, сердце немного дернуло – не только от волнения, но и от того, что здесь, в этом кабинете с высокими окнами, пахнущими старым деревом и кожей, всё казалось важным, почти священным.

– Спасибо… господин Хейл.

Он жестом пригласил нас присесть. Слегка подрагивая от напряжения, я заметила, как глаза директора внимательно скользят по моей анкете. В его взгляде было что-то острое, как будто он умел видеть не только бумажные отчёты, но и людей насквозь.

– Мисс Грейс, – он изучал мою анкету поверх очков. – Ваши баллы впечатляют. Редко квотники приходят к нам с таким багажом.

– Я постараюсь соответствовать вашим ожиданиям, господин директор, – ответила я, хотя внутри всё протестовало против этого фальшивого тона.

Когда формальности были закончены, мы вышли в главный холл. Шум студентов оглушал. Девушки с идеальными укладками и парни в костюмах, которые стоили дороже моей машины. Я чувствовала себя чужаком, на которого направлены сотни невидимых радаров. Я остановилась на лестнице, чтобы оглядеться, и в этот момент мир вокруг начал терять цвета.

Он стоял у колонны, ведущей во внутренний двор. Высокий, широкоплечий, в черной одежде, которая казалась его второй кожей. Солнечный свет из витража падал на его темные волосы, подчеркивая резкий, аристократичный профиль. Слегка смуглая кожа, тёмные волосы, лёгкая полуулыбка, будто он знает о мире больше, чем остальные. Вокруг него вились девушки, он был черным солнцем, а они – планетами, обреченными сгореть в его гравитации

Но главное – его глаза. Глубокие, изумрудные, с переливами тёмной зелени. В них таилась опасность и притягательная загадка – словно заблудиться в бескрайнем хвойном лесу и потерять путь назад.

Буквально пару мгновений и наши взгляды встретились. Его полуулыбка мгновенно исчезла. Лёгкий прищур, напряжение во взгляде – будто он увидел во мне что-то, что не давало покоя. Лицо застыло, превратившись в ледяную маску.

Он оттолкнулся от колонны и пошел прямо ко мне. Толпа будто расступилась сама собой, давая ему дорогу. Каждый его шаг отдавался звоном в моих ушах. Когда он подошел почти вплотную, я почувствовала запах – терпкий, холодный, напоминающий приближающийся шторм. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на белой пряди у лба, и я увидела, как в глубине его глаз вспыхнула ярость. Такая древняя и личная, будто я только что нанесла ему смертельное оскорбление самим своим существованием. Я застыла, не в силах пошевелиться. В голове вспыхнул обрывок какой-то мелодии, странное чувство дежавю, которое тут же растаяло.

– Амалия? Нам пора, – тетя коснулась моего локтя.

Он просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, изучая каждую черту моего лица с ледяным презрением. Его губы едва заметно дрогнули, будто он хотел что-то сказать, но передумал. Вместо слов он просто окинул меня таким взглядом, каким смотрят на привидение или на оживший кошмар.

Затем он развернулся и ушел, не проронив ни звука. Шум холла вернулся, тетя что-то говорила, а я стояла, чувствуя, как шрамы на моих коленях под джинсами начинают гореть.

Глава 2.

Его шаги были тяжелыми, размеренными, будто он вбивал сваи в пол этого холла. Я всё еще стояла на том же месте, не в силах пошевелиться, чувствуя, как воздух между нами, только что натянутый до звона, начинает рваться.

– Хееей! – голос, полный самодовольного блеска, рассёк тишину. И в тот же миг появилась она – та, о ком обычно предупреждают заранее, потому что слишком уж она любит входить эффектно. Высокая. Слишком высокая, чтобы казаться милой. Гибкая – каждое движение плавное, будто отрепетированное перед зеркалом. Волосы собраны в тугой пшеничный хвост, без единого выбившегося прядка – прямо как в рекламе шампуня. На ней форма чирлидерши, и сидит она так идеально, словно кто-то снимал мерку с её тела заранее, подгоняя каждую линию под нужный изгиб. Она пахнула сладкой жвачкой. Словно знала, что любое пространство принадлежит ей по умолчанию. Она повисла у него на руке без спроса, без стука, как хозяйка, которая вернулась за вещью. Я стояла с раскрытым ртом, как дурочка, с неловким комом в груди.

– Ты опять исчез, – пропела она, бросив на меня быстрый, торжествующий взгляд. – Я всю школу оббегала.

Он не отстранился. Только уголок губ едва дрогнул – не улыбка, скорее насмешка над самой ситуацией. Его взгляд на секунду зацепил мой – острый, тёмный, опасный, как лезвие, – и тут же скользнул мимо, будто меня здесь и не было. А вместе с этим взглядом из меня вытащило воздух, опору, смысл.

– Пошли. У нас тренировка, – сказала она тоном, который не предполагал вариантов.

И он пошёл. Уводя её за собой, позволяя ей виснуть на плече. А я тут изображаю столб-фонарный, освещающий их дорогу. И кто меня спрашивал? Наверное, если б я на него повисла, получилось бы не «секс-символ», а «бедная родственница». Браво, Амалия, прекрасный способ показать характер: стоять и пялиться, как будто тебе тоже очередь в кассу.

– Амалия? – ладонь тёти мягко легла на моё плечо. – Нам пора.

– Да, – сказала я вслух. Нет, – сказала я себе.

Вечер разлился по дому мягким янтарём, запахами ванили и срезанных стеблей – тётя работала над заказом в гостиной, и дом снова дышал цветами. А у меня в груди царапалась заноза. Я лежала на спине, уставившись в потолок, будто могла на нём разглядеть ответы. Память бесстыдно крутила один и тот же фрагмент: его шаги – слишком уверенные, будто он специально топтался у меня в голове; её смех – звенел, как фальшивая монета на базаре; моё «привет» – так и умерло где-то в горле, не родившись.Я перевернулась на бок и поймала в зеркале собственное отражение. Темные волосы, собранные ко е-как, чёткая белая прядь возле лица – моя фамильная отметка, словно художник мазнул кистью по скучному фону, чтобы хоть что-то запомнили. Глаза горели – зеленее, чем обычно, не от зависти, а от злости. Такой, липкой, бессонной, что с ней хоть в бой, хоть в постель.

– Ну что, Грейс, – сказала я себе в полголоса, – поздравляю. Тебя унесли с шахматной доски, даже не узнав твоё имя.

Я села на пол и потянулась к шкатулке под кроватью. Крышка чуть скрипнула, и внутри привычно блеснул мамин кулон, потемневшая зажигалка отца и детское фото с облупившимся краем. И – те самые две карточки.

Я вытянула их медленно, затаив дыхание. Кончики пальцев покалывало, я положила снимок отца на колено, а второе фото – того парня с дерзким взглядом – поднесла ближе к лицу.

Я уже начала переворачивать снимок, чтобы еще раз вчитаться в это резкое «А», чтобы понять, чьей рукой выведена надпись «о любви»…

Тук.

Я вздрогнула так сильно, что едва не выронила шкатулку. Сердце моментально подпрыгнуло к горлу.

Тук-тук.

Камешек звонко щёлкнул по стеклу, разрезая тишину комнаты. Я замерла, глядя на фото в своей руке. Кто-то внизу настойчиво требовал внимания, бесцеремонно вырывая меня из этого хрупкого момента единения с прошлым.

– Черт, – выдохнула я, чувствуя, как по венам разливается глухое раздражение.

Я быстро, почти грубо, запихнула фотографии обратно в шкатулку, захлопнула крышку и задвинула её в темноту под кроватью. Секрет снова был заперт, так и не успев открыться.

Я поднялась, отдёрнула штору и приоткрыла окно. Внизу, в пятне света от садового фонаря, стоял Лиам – локти в карманах, фирменная улыбка «я тут, чтобы спасти мир», а в руке коробка с тортом. Конечно. У других супергероев – щит, у него – взбитые сливки и коржи. Наверное, думает, что девчонки падают штабелями от сахара.

– Ты серьёзно кидаешься камнями в окна в двадцать первом веке? – прошептала я.

– Я олдскул, детка, – шепнул в ответ. – И у моей лучшей подруги сегодня день рождение. Спускайся. Пять минут. Я подсчитал – это ровно столько, чтобы ты сказала: «Фу, мерзость», и всё равно съела половину торта.

Я не удержалась от улыбки – и тут же почувствовала, как улыбка натыкается на глухую стенку внутри.

– Не сегодня, Ли, – покачала я головой. – Я… устала.

Он прищурился – не колюче, а внимательно, всматриваясь, как будто мог прочитать меня по теням на лице.

—Из-за чего ты такая? – спросил он спокойно, без нажима.

– Ни из-за чего, – слишком резко сорвалось с губ. Словно я защищалась от чего-то, чего он даже не видел. – Это просто… школа. Всё это… – я махнула рукой в темноту, где жили витражи, колонны, чужие взгляды и звонкий смех, который будто лупил по ушам.

Как объяснить, что сама атмосфера этого места сжимает горло? Что стены давят больше, чем люди. Что дело не в ком-то конкретном, а в том, что всё вокруг кричит: «Ты здесь лишняя».

Лиам поднял коробку чуть выше.

– У меня тут шоколад с солёной карамелью. На случай «всё это». Научно доказано: лечит почти всё, кроме глупости других людей.

– Серьёзно? – я усмехнулась. – Покажешь ссылку на исследование?

– Нет, но могу продемонстрировать на собственной печени, – развёл руками он. – Ам, пойдём. Пройдёмся квартал. Я обещаю не спрашивать ни о чём, о чём ты не хочешь рассказывать.

Я замолчала. Он ждал честного «да», и он его заслуживал. Но моё «нет» сегодня было сильнее меня.

– Завтра, – прошептала я. – Честно. Завтра я буду готова.

Он вдохнул и едва заметно кивнул – так кивают те, кто умеет ждать, не торопя. Его взгляд на миг стал слишком тёплым, слишком откровенным для «друга». Секунда – и тепло спряталось за фирменной ухмылкой, будто он поймал себя на ошибке и быстро натянул маску обратно.

– Завтра так завтра. Только не исчезни. И… – он посмотрел на мою белую прядь. – Она тебе идёт. Даже когда ты прячешься.

– Я не прячусь, – машинально возразила я.

– Конечно, – совершенно серьёзно согласился он. – Ты просто выглядываешь из бункера.

Я хмыкнула. Он махнул рукой и растаял во дворе, оставив внизу крошечный свет фонаря и коробку торта – на ступеньке крыльца. Я закрыла окно, прижалась лбом к прохладному стеклу и вдохнула ночной воздух – немного мокрого асфальта, немного осени, немного чужой свободы.

Я спала плохо. В смысле – почти никак. Сон приходил короткими, рваными отрезками, из которых меня вытаскивала то чужая рука на чьей‑то руке, то чей‑то голос, то собственное сердце – слишком громкое для ночи. К утру я знала: новый день придётся собирать себя вручную. Будильник взвыл, как пожарная сирена. Я выключила его с третьей попытки и поднялась, чувствуя себя человекообразным существом из кофе и упрямства. В ванной холодная вода щёлкнула по коже – отрезвляюще.

– Доброе утро, Амалия, – сказала я отражению. – Сегодня мы улыбаемся и не кусаем никого до первого урока. Почти никого.

– Хорошее начало дня – угрожать миру, – ехидно откликнулась тётя из коридора.

– Я себе угрожала, – фыркнула я. – Мир пока подождёт.

– Если начнёшь кусать, хоть учти: у директора иммунитет, – фыркнула она.

– Отлично, значит, придётся потренироваться на одноклассниках, – парировала я, приглаживая волосы, которые всё равно торчали антеннами.

– Завтрак остывает быстрее, чем твоя молодость – вздохнула тётя.

– Спасибо за поддержку – пробормотала я , и закатив глаза пошла собираться.

Форма Академии жила на стуле. Я взяла белую рубашку – хрустящую, слишком чистую – и застегнула пуговицы, чувствуя, как чужая дисциплина проглатывает мою импровизацию. Юбка – чёрная, в обтяжку, такая, что приходится идти на полшага осторожнее. Пиджак с гербом – как будто чужой титул на моих плечах. Волосы я стянула в высокий хвост, вытянула белую прядь наружу и специально оставила её падать к виску – моя линия в этой партитуре. На запястье – тонкая нитка браслета; на шее – мамин кулон. Сегодня – мой талисман. Кеды? Нет. Академия любит лоски. Я выбрала чёрные лоферы, отполированные до блеска – пусть в них хотя бы отражается моё настроение.

На кухне тётя уже собирала заказ , и дом был садом. Она подняла глаза – янтарные, тёплые – и оценила меня взглядом, в котором, как всегда, больше беспокойства, чем слов.

– Слишком худа, – вынесла приговор. – Вон там овсянка. И бутерброд в дорогу. И яблоко.

– Я не голо… – начала я и тут же сдалась. – Спасибо. Я герой. Я съем всё.

– Ты у меня умница, – сказала тётя, а тон будто намекал – «и не спорь».

– Только помни: если кто‑то решит, что может на тебя давить – ты можешь не соглашаться. Это простой, но революционный трюк.

– Поставлю на поток, – я откусила хрустящую корку хлеба. – Если что, подарю им цветы. С шипами.

– Вот за это я тебя и люблю, – хмыкнула тётя. – Ты поедешь сама?

– Да. Хочу пройти этот квест без сопровождения. – Я подняла ключи от красной Mazda. – Сегодня я великий и свободный водитель.

– Тогда позвони, как приедешь. И не превышай. И не спорь с навигатором, он иногда умнее нас.

– Иногда, – признала я.

Мы обнялись – быстро, но крепко. Её руки пахли землёй и жасмином. Я вдохнула этот аромат – и вышла.

Город ещё протирал глаза. Небо светлело, солнце цеплялось за крыши. Красная Mazda завелась с довольным урчанием – и на миг я почувствовала ровно то, что хотела чувствовать: я сама рулю своей жизнью. Дорога до Академии – десять минут тихой войны с мыслями.

На светофоре телефон вспыхнул: «Живa? – Л».

Я уставилась на экран и набрала: «Еду завоёвывать планету. Если не вернусь – отдам тебе свою коллекцию блокнотов».

Три точки вспыхнули, погасли. «Вернёшься. Не смей без меня быть легендой».

Я улыбнулась. И всё же, когда массивный фасад Академии вынырнул из-за деревьев, улыбка сама собой сошла. Каменные колонны, арки, витражи – всё слишком большое, слишком уверенное. Парковка сияла дорогой лакировкой, словно парад тщеславия. На их фоне моя ярко‑красная машина выглядела слишком честной. И мне это понравилось. Внутри – привычный блеск. Голоса, запах дорогих духов, шуршание чужих амбиций. И – те самые шёпоты, которые всегда сопровождают новеньких:

– Это та по квоте?

– Смотри, прядь… странно, да?

– Милая. Посмотрим, сколько продержится.

Я кивнула им всем сразу – вежливо и не кланяясь. Пусть обсуждают. Я лучше, чем их прогнозы. Шкафчики тянулись металлической чешуёй вдоль стены. Мой – в конце, у окна. Код я помнила. Пальцы – не слушались. Раз, два, три… щёлк. Не щёлк.

– Ты его пытаешься взломать силой мысли? – спросил голос справа – ленивый, ироничный, очень уверенный.

Я обернулась – и невольно вскинула бровь. Девушка, которая говорила, выглядела так, будто родилась в пиджаке от кутюр: гладкие светлые волосы, безупречная осанка, губы с тонкой ухмылкой. Крошечный серебряный шарик блеснул, когда она сказала следующее – и я поняла: пирсинг у неё не в носу, как у половины кампуса, а в языке. Аристократия, приправленная дерзостью.

– Первый день? – уточнила она.

– Классическая загадка, – ответила я. – Открыть шкафчик и не унизиться.

– Люблю амбициозных, – она взяла мой замок двумя пальцами, повела комбинацию на пол‑оборота, и щёлкнуло так легко, словно он радовался встрече именно с ней. Дверца распахнулась.

– Секрет – не в силе, а в угле. И ещё – в том, чтобы не бояться выглядеть неуклюжей. Я Лилиан Монтгомери .

– Амалия Грейс, – представилась я. – И ты только что спасла мою самооценку от мёртвой петли.

– Положишь на мой счёт кофе, – кивнула она, будто оформляла сделку. – Дорогой. Без сиропа. Сироп – для детей.

– Учту, – сказала я и впервые за утро рассмеялась искренне.

Лилиан скосила взгляд на мою прядь – не оценочно, а с любопытством, как на деталь картины.

– Красивая , – сказала она. – И не смей прятать.

– Я и не думала, – пожала плечами я. – Это моя громкая кнопка.

– Тогда нажмём на неё как следует, – ухмыльнулась Лилиан. – Хочешь экскурсию? Я умею показывать эту школу так, что сразу ясно, где скользко, где скучно, а где – смертельно интересно.

– Веди, проводник.

Мы пошли по коридору – её шаги звучали уверенно, мои – пытались не выдать нервов.

– Итак, – начала она тоном телеведущей, – слева у нас покой благородной науки: кабинет истории, где все делают вид, что любят бюсты основателей. Справа – царство математики, где царит боль и триумф. Дальше – зал. Там утром собираются те, кто очень хочет, чтобы на них смотрели. Они называют это «инициативой». Я называю – «парадом тщеславия». И вот – вишенка на торте. Наше футбольное поле.

Мы вышли к огромным окнам, откуда открывался вид на футбольное поле. Трава – неправдоподобно ровная, белые линии – как лезвия. На поле – парни, что двигаются с той лёгкой силой, которую называют «бездонные карманы энерджайзера». Я узнала его сразу – даже издалека. Он стоял чуть в стороне, слушал тренера одним плечом, а другим – будто упирался в ветер. Рядом – другой, темноволосый, с резким профилем и хищной улыбкой.

– Итак, урок «кто есть кто», – сказала Лилиан мягко, словно предлагала конфету.

– Видишь того, в чёрной майке? – Лилиан кивнула куда-то вперёд. – Это Коул. Тут все знают: если он появился, значит, центр вселенной сместился.

Я замерла, вцепившись пальцами в холодный подоконник. Свет люстр в зале померк, и весь мир сузился до черных линий на его коже. От запястья вверх, переплетаясь в хаотичный, но странно ритмичный узор, уходили рисунки. Это не были стандартные черепа или львы из каталога. Это были обрывки… чего-то. Ломаные линии, точки, странные символы, которые выглядели так, будто кто-то очень долго и старательно выводил их фломастером, а потом они впитались в плоть навсегда.

– Заметила, да? – голос Лилиан, тихий и колючий, вырвал меня из оцепенения. Она стояла рядом, прищурившись, и смотрела туда же, куда и я. Серебряный шарик пирсинга на её языке блеснул в свете ламп.

– Что это? – сорвалось с моих губ раньше, чем я успела подумать.

– Его чернила, – ответила Лилиан. И её тон не был экскурсионным. В нём был холод. – У Коула нет тату «для красоты». На пальцах – цифры, местный шифр, который никто так и не взломал. А на руках… На руках у него куски чужой памяти, Грейс. Говорят, он сделал это в шестнадцать, и это выглядело не как искусство, а как попытка что-то заживить. На шее – ворон, – она кивнула на черную тень, выглядывающую из-под воротника. – Когти уходят прямо под кожу. Угадать, что значат его рисунки – значит залезть ему под кожу. А те, кто пытался это сделать, обычно вылетали отсюда со сломанными жизнями. Мой тебе совет: смотри, но не пытайся прочитать. Это ядовитый текст.

Его имя резануло, как холодная вода. Коул. Я повторила про себя – и ощутила, как слово садится в памяти, как новый рычаг.

– А рядом с ним, – Лилиан кивнула на второго, – Райден Харт. Друг детства. Или напарник. Или тот, кто смеётся последним, когда кто‑то лезет не туда. У нас с ним философские разногласия, – её голос на секунду стал суше. – Он – хаос в дорогих кроссовках. Дальше догадаешься сама.

– А та… – я запнулась. – Девушка, которая повисает на людях, как на поручнях? В этой «форме», где юбка настолько короткая, что ткань экономили, наверное, на благотворительность?

– О, – Лилиан улыбнулась недобро. – Королевский клуб помад. Группа поддержки. Их предводительницу зовут Саванна Кинг. Фамилия говорит сама за себя. Она считает себя девушкой Коула. Никто это не подтверждал, но ей подтверждения не нужны. Она держит людей взглядом, как лакированную сумку.

Имя ударило по нерву, который я сама себе запретила трогать. Саванна. Слишком сладко, слишком остро – как нож, облитый мёдом. Я уставилась на поле, лишь бы не показывать, что внутри всё вздрогнуло. И в этот момент Коул поднял голову. Его взгляд скользнул по рядам и зацепился за нас. Нет – за меня. Это не ошибка. Я почувствовала, как воздух стал гуще, а кожа на затылке – будто к ней прикоснулись холодными пальцами. Одно короткое мгновение – и стало ясно: игра началась.

– Пойдём, – неожиданно тихо сказала Лилиан. – Урок через десять минут, а я обещала тебе показать ещё кое‑что.

– Что?

– Выход, – сказала она и потащила меня прочь от окна, слишком быстро, словно в зале вдруг стало жарко.

Мы свернули в боковую галерею. Тугой коридор, каменная стена, редкие двери. Я открыла рот, чтобы спросить, что происходит, но шум позади нас ответил быстрее. Он был не громкий – он был тяжёлый. Как приближающаяся буря. Я не оглядывалась. Не нужно было. Я знала, кто идёт. Толпа в коридоре дрогнула – и расступилась. Не резко, нет – с тем церемониальным уважением, с каким уступают место кортежу. Я слышала чьи‑то полушёпоты – «идут», «смотри», «что она здесь делает?» – и слышала, как ускоряется моё собственное дыхание.

– Шевелись, – прошипела Лилиан и потащила сильнее. – Просто – уйдём.

– С чего вдруг мы… – начала я – и не договорила.

Они подошли почти бесшумно. Первым – Коул. Он не спешил. Шёл, растягивая каждое движение, как и вчера, как зверь, уверенный: добыча сама придёт к его пасти. За спиной – Райден и ещё двое из команды. Густые, массивные тени, будто сдвинувшие свет вокруг. У меня внутри что-то сжалось, словно воздух решил выйти из лёгких разом. Хотелось смотреть в землю, но взгляд сам тянулся к нему, как если бы именно он диктовал, куда мне смотреть. Мы остановились. Нас прижала к стене не сила – тишина.

Коул встал напротив и смотрел. Без улыбки. Без слов. В его взгляде было что‑то невыносимо изучающее, как будто он проверял меня на прочность, на реакцию, на звук, который издаю, если стукнуть.

– Что‑то нужно? – спросила Лилиан – ровно, но я услышала, как звук её голоса дрогнул. Она шагнула чуть вперёд, закрывая меня собой.

Коул перевёл взгляд на неё – лениво, чуть сдвинув бровь. Ничего не сказал – но «отойди» в этом взгляде звучало убедительнее крика.

И Лилиан – впервые за всё наше знакомство – отступила на полшага. Только на пол. И ровно в этот момент Райден мягко, почти вежливо встал рядом с ней. Его рука легла ей на локоть – не грубо, но так, что спорить не хотелось.

– Держи меня, философия, – выдохнула она сквозь зубы, но ноги будто приросли к асфальту. Райден улыбнулся – спокойно, с той пугающей уверенностью, какой улыбаются врачи, уже готовящие шприц.

Мы остались вдвоём. Почти. Коул и я – на расстоянии одного шага. Он протянул руку – медленно, с той беззастенчивой уверенностью, как будто мир сам обязан ждать. Его пальцы легли на мою шею, точно туда, где бешено бился пульс. Кожа вспыхнула под этим прикосновением, но холод его рук прожёг меня сильнее огня. Он не сжимал – пока. Просто держал меня за то место, где я была уязвимее всего, будто вынес моё сердце к поверхности и теперь решал: раздавить или оставить жить. И страннее всего было то, что часть меня хотела, чтобы он не отпускал.

Вокруг зашептались: «смотри», «что он делает», «он сошёл с ума», «кто она?». Я услышала, как Лилиан попыталась шагнуть – и как Райден удержал её, почти незаметно качнув головой.

– Не смей, – шепнула она ему зло.

– Тише, принцесса, – ответил он едва слышно. – Это не твоя партия.

Коул наклонился чуть ближе. Я видела его глаза – тёмно‑зелёные, почти чёрные у зрачка; видела крошечный шрам у брови; видела, как под рукавом футболки на секунду проступил чёрный изгиб татуировки. Он посмотрел на мою белую прядь – и, словно проверяя, дотронулся кончиком пальцев к выбившемуся локону. Прядь упала мне на щёку.

– Нравится прятаться за чужими белыми флажками? – сказал он тихо. Голос – низкий, сухой, как искра по камню.

– Я не прячусь, – ответила я. Голос звучал ровно. Почти. – И у меня свои флаги.

Что‑то вспыхнуло у него в глазах – не уважение, нет, – интерес. Он на секунду улыбнулся уголком губ – не добром. И резко – без предупреждения – сжал пальцы у меня на шее. Раз – и холодный камень стены ударил в спину. Воздух вылетел из лёгких, как птица из клетки. Я упрямо не закрыла глаза.

– Боишься? – его голос был тише, чем стоило ожидать. Опасно тише.

– Разочарую, – прохрипела я. – Тебя тут пугаться слишком банально.

Он наклонился ближе, почти касаясь губами уха.

– Не спеши, Амалия. У меня на это… много фантазии.

– Эй! – Лилиан рванулась, но Райден уверенно держал. – Отпусти её, придурок!

– Не лезь, – сказал он ей спокойно. – Ты же умная. Смотри и учись.

– Что учиться? Быть чудовищем? – её голос сорвался.

Коул изучал моё лицо с близкого расстояния. От света люстр у него на ресницах блестели острейшие искры. Он скользнул взглядом по моей пряди – так близко, что я ощутила его дыхание у виска. В этот момент коридор исчез.

– Ты, – сказал он почти беззвучно, как диагноз, – не понимаешь, куда пришла.

– Так объясни, – выдохнула я, заставив лёгкие работать. – Я люблю инструкции.

Толпа вдохнула разом. Где‑то недалеко, как жало, мелькнул смех – знакомо-ласковый, слишком сладкий. Я не обернулась. Смысл в ней – ноль. Коул наклонился ещё ближе. Тень от его ресниц легла мне на щёку. И тогда он произнёс:

– Я тебя уничтожу.

Пауза. Его улыбка тронула уголок губ.

– И тебе понравится.

Сказал – и отпустил. Рука исчезла. Воздух вернулся в лёгкие резким, обидным вздохом. Я не упала – не дала себе. Подняла голову. Встала прямо. Белая прядь упала мне на лоб, как знак равенства. Мы смотрели друг на друга ещё секунду – длинную, как вечность на перемене.

– Удачи, – произнёс Райден негромко – не мне, Лилиан – и отпустил её локоть.

Толпа взорвалась шёпотом. Кто‑то отступил, кто‑то вытянул шею, кто‑то схватился за телефон. Коул отступил на шаг, не отводя взгляда, и повернулся – медленно, демонстративно. Коридор сам собой расчистился. Он шёл – и всё снова послушно замедлялось под его шаг. Я провела пальцами по шее – там, где совсем недавно бился мой пульс под чужой рукой. Потом смахнула прядь за ухо и усмехнулась себе самой – коротко, почти беззвучно.

– Ну привет, Академия, – сказала я вполголоса. – Похоже, мы с тобой подружимся… по‑плохому.

Лилиан оказалась рядом мгновенно – глаза злые, руки крепкие.

– Ты в порядке? – быстро проговорила Лилиан, шагнув ближе, словно готова была подхватить меня, если я вдруг упаду.

– Я – да, – ответила я. – А вот ему – повезло.

Она посмотрела на меня секунду – и улыбнулась тем редким улыбкам, в которых нет ни капли жалости.

– Чёрт, Грейс, – выдохнула. – Кажется, мы будем подругами.

Я сделала шаг. Потом второй. И вдруг коридор словно вдохнул вместе со мной. Звук шагов, разговоров, даже скрип маркера на доске – всё ушло на задний план . Словно кто-то щёлкнул: стоп-кадр. Новый кадр. Новая я.

Глава 3. POV Коул

Комната ещё хранила прохладу ночи – сухую, стерильную, как в больничной палате. Я сидел на краю кровати, вжимая босые ступни в мягкий ворс ковра, и слушал, как часы на стене отбивают секунды. Тик-так. Тик-так. Утро. Опять. И всё то же самое.

Шторы были чуть приоткрыты, и сквозь щель пробивался свет – резкий, неприятный, словно скальпель, напоминающий: пора надеть маску. Я откинулся назад, уткнулся затылком в ледяную стену и закрыл глаза.

– Последний год, – сказал я вслух, хотя в комнате никого не было. Голос прозвучал глухо, будто чужой.

Мой взгляд скользнул по привычному беспорядку: телефон на прикроватной тумбочке, брошенный пиджак на кресле, пара кроссовок, застрявших под кроватью. Всё это было моим – и только здесь я мог позволить себе быть настоящим. Быть хаосом. За дверью же начиналась идеально выстроенная картинка моего ада, в которой каждый обязан играть свою роль. И моя роль – быть самым дорогим экспонатом в этой витрине.

Я провёл ладонью по лицу, чувствуя жесткую щетину, и усмехнулся без радости. Этот дом был слишком чистым. Накрахмаленным до хруста, пахнущим дорогим полиролем и отсутствием любви. Стерильная клетка. И я – её образцовый питомец, которого выгуливают только на благотворительных вечерах и школьных парадах.

Я поднялся, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах. Каждая клетка тела сопротивлялась этому дню – такому же пустому, как вчерашний. Горячая вода в душе хлестала по спине, пытаясь смыть усталость, но скука… скука въелась под кожу глубже, чем любая грязь.

Через десять минут я уже стоял перед зеркалом. Капли воды стекали по татуировкам на плечах, исчезая под тканью белой футболки. Чёрные джинсы. Никаких брендов на виду – я не собирался быть ходячей рекламой отцовского счета. Только часы на запястье – тяжелые, холодные, как кандалы из платины. Мои любимые кроссовки, слегка сбитые на носках, выглядели здесь чужеродно, как грязь на белом атласе. И мне это чертовски нравилось. Школьный пиджак я даже не тронул. Пусть гниёт на вешалке, как символ всего, что я ненавижу: вылизанного благородства и одинаковых лиц. В Blackwood Elite Academy было много копий. Но я не собирался становиться одной из них. Я хлопнул дверцей шкафа, и этот звук – резкий, одинокий – глухо отозвался в пустоте комнаты.

Я спускался вниз, и ступени под моими шагами отдавались гулким эхом – в этом доме даже лестница звучала так, будто зачитывала список моих грехов. Здесь живут Блэквуды. Здесь тишина имеет вес.

На кухне пахло свежим хлебом и кофе – фальшивый аромат домашнего уюта. Солнечный свет резал через панорамное окно, высвечивая каждую пылинку на идеально накрытом столе. Мать уже сидела там. Белый халат, тонкий шёлк и лицо, которое когда-то обожал Голливуд. Теперь Изабель Блэквуд была самым дорогим экспонатом в этой витрине: блестящим, безупречным и абсолютно холодным.

– Доброе утро, милый, – её голос был мягкий, почти незаметный, как фоновая музыка, которую легко пропустить.

– Угу, – бросил я, плюхаясь на стул. Дерево протестующе скрипнуло под моим весом. Я схватил тост, разрушая идеальную симметрию стола.

Она улыбнулась – профессионально, отрепетировано. Так улыбаются камерам на красных дорожках, когда туфли жмут, а муж за кулисами уже считает убытки. Она смотрела на меня, и в этом взгляде читалась мольба: «Надень маску, Коул. Пожалуйста. Так будет проще всем нам».

– Ты опять без формы, – констатировала она. В голосе ни капли упрека, только усталость.

– Ага, – я сделал большой глоток черного кофе. Горечь обожгла язык, и это было единственное честное ощущение за всё утро. – Удивлена?

Она едва заметно качнула головой. В глубине её глаз на миг вспыхнуло сожаление – острая искра жизни, которая тут же погасла. Она знала правила: её голос не должен быть громче, чем стук туфель Александра в коридоре.

Я наклонился к ней, поймав её взгляд.

– Не волнуйся, мам. Это всего лишь одежда. Я не стану им, если надену джинсы или школьную форму .

Она улыбнулась снова – на этот раз по-настоящему, и от этого стало только больнее. Её пальцы нервно поправили край накрахмаленной салфетки. Этот мелкий, судорожный жест был единственным способом кричать в доме, где её давно перестали слушать. Дверь на кухню открылась резко – не толчок, а приказ. Пространство мгновенно сжалось, вытесняя воздух.

– Александр, – выдохнула мать. В этом коротком слове было всё: мольба, предупреждение и многолетняя привычка сдаваться без боя.

Он вошёл – высокий, сухой, вытесанный из куска холодного гранита. Черты лица резкие, без намёка на теплоту. Волосы коротко подстрижены, на висках серебро, которое не старило, а добавляло веса. На нём идеально сидел тёмный костюм, даже дома он выглядел так, будто готов подписывать миллионные сделки.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Даже солнечные лучи на столе будто побледнели, не смея падать на него без разрешения. Его взгляд упал на меня – медленный, оценивающий, как холодный прожектор на допросе.

– Ты опять без формы, – сказал он, и это прозвучало не как замечание, а как обвинительный приговор.

Я откинулся на спинку стула, нарочито расслабленно, хотя чувствовал, как мышцы спины превращаются в стальные тросы. – Доброе утро, отец.

Его губы едва дрогнули в тени презрения, которая у него заменяла улыбку. Он не сел сразу. Он прошел мимо меня, и я кожей почувствовал запах его одеколона – дорогой табак и холодная сталь.

– Доброе утро подразумевает дисциплину, Коул. Порядок в голове начинается с порядка в отражении. Но твой выбор одежды говорит о том, что внутри у тебя – лишь дешевый шум.

Я сжал кружку так, что костяшки побелели. Фарфор жалобно скрипнул.

– Джинсы и футболка не мешают мне думать. Я не собираюсь превращаться в манекен только потому, что тебе так удобнее на меня смотреть.

Он медленно опустился во главу стола. Мать тут же, покорным, отточенным движением потянулась к кофейнику. Она не смотрела на нас. Она смотрела на струю черной жидкости, будто это было самым важным в жизни.

– Ты – Блэквуд, – голос отца был ровным, без единой лишней эмоции, и это давило сильнее крика. – А значит, у тебя нет права на «обычность». Ты – не прохожий. Ты – инвестиция. И пока ты носишь мою фамилию, ты обязан соответствовать её цене. Или ты думаешь, что твоя… индивидуальность… стоит дороже моих усилий?

Он посмотрел на меня в упор. Прямо в глаза. В этом взгляде было не просто осуждение – там было полное отрицание меня как человека. Для него я был лишь проектом, который начал выдавать ошибки. Я наклонился вперед, вторгаясь в его личное пространство. Нить напряжения между нами звенела так, что, казалось, сейчас лопнут стекла.

– Может, в этом и проблема. Я не твой проект и не твой клон. И твои инвестиции… они не купят тебе право владеть моими мыслями.

В глазах Александра мелькнула вспышка. Опасное, хищное любопытство. Он не привык, чтобы зеркало отвечало ему ударом на удар. Мать тихо поставила чашку перед ним, стараясь не задеть ни одного взгляда. Она сидела прямо, но вся её осанка кричала о том, что вот-вот хрупкий баланс треснет.

– Осторожнее, – сказал он почти шепотом, и этот шепот обжег меня сильнее кипятка. – Бунтари заканчивают на помойке истории. Я создал этот дом, чтобы он стоял веками. И если какая-то деталь начинает его разрушать… я её заменяю. Без тени сожаления.

– Тогда, может, пора перестроить сам дом? – мой голос был тихим, но в нем была вся ярость, которую я копил годами. – Потому что в нем слишком трудно дышать живым людям.

На лице матери мелькнул крошечный, почти незаметный проблеск гордости, спрятанный за опущенными ресницами. Александр медленно откинулся на спинку стула, буравя меня взглядом, в котором уже зрел план моей следующей «дрессировки». Кухня наполнилась давящим молчанием. Таким густым, что его можно было резать ножом.

Я вышел из кухни, не оборачиваясь. Воздух в холле, пропитанный ароматом селективного кофе и горькой, как полынь, покорности матери, давил на легкие сильнее, чем любой удар отца. Шаги по мрамору звучали гулко, по-мертвяцки – так звучат шаги в склепе, где вместо святых выставлены восковые фигуры людей с моей фамилией. Дверь за спиной щёлкнула, отсекая этот золоченый ад. Тишина улицы встретила меня куда милосерднее.

Мой Aston Martin ждал на подъездной дорожке, сверкая графитовым боком. Хищная, холодная, совершенная – в этой груде металла и кожи было больше пульса, чем во всех обитателях нашего дома вместе взятых. Я провел ладонью по капоту, чувствуя пальцами ледяную сталь. Сев за руль, я на секунду закрыл глаза. Запах дорогой кожи, бензина и мужского парфюма ударил в голову, как доза чистого кислорода. Здесь я был богом. Здесь я был единственным, кто решал, с какой скоростью двигаться. Двигатель отозвался низким, утробным рыком, разрезая сонную тишину элитного пригорода.

Последний год. Последний раунд этой фальшивой партии.

И в этой тишине салона её образ вспыхнул перед глазами так ярко, что я невольно сжал руль до боли в суставах.

Амалия Грейс.

Изумрудные глаза – не покорные, как у матери, а колючие, живые. Они смотрели на меня не снизу вверх, а прямо в упор, прошивая насквозь все мои слои защиты. И эта прядь… белая, как снег, на фоне её темных волос. Она упала ей на шею, туда, где бился пульс, и я помню, как у меня свело пальцы от желания коснуться этой кожи. Сорвать эту маску достоинства. Увидеть, как её спокойствие рассыпается в моих руках. Я остановился тогда не из жалости. А потому что испугался того, насколько сильно я этого хотел.

– Ты – моя ошибка, Грейс, – прошептал я, и мой голос слился с шумом мотора. – А ошибки я привык исправлять. Радикально.

Я не собирался ломать её быстро. Быстрая победа – для любителей. Я хотел растянуть это удовольствие. Я буду входить в её жизнь медленно, как яд, шаг за шагом лишая её опор. Я заставлю её возненавидеть себя за то, что она дышит со мной одним воздухом. И когда её гордость окончательно треснет, она сама принесет мне свое сердце на ладонях. И будет молить, чтобы я его раздавил. Улыбка коснулась моих губ – холодная, почти болезненная. В этом предвкушении было что-то сладкое. Грязное. Родное.

Я вдавил педаль газа, и машина сорвалась с места, вжимая меня в кресло. Дороги города превратились в размытые полосы. Небоскребы, витрины, люди – всё это было лишь декорациями к моей личной войне.

За поворотом показалась Академия. Каменные колонны, герб Блэквудов, высеченный над входом – памятник моему будущему заключению. Парковка уже напоминала выставку тщеславия: сотни машин, блеск лака, дети миллиардеров, играющие в «элиту». Я замедлил ход, ища взглядом только одно. Весь этот парад манекенов не стоил и секунды моего внимания.

Я ждал её. Мою цель. Мою главную катастрофу этого года.

Я вышел из машины, щёлкнул брелком и сунул руки в карманы. Парковка перед Блэквудом уже кишела людьми – кучки девчонок в одинаково безупречных юбках, парни с тем самым приторным, наигранным смехом, который здесь считается признаком статуса. Всё это напоминало плохо поставленный спектакль с завышенным бюджетом. Смешно: они тратят часы, чтобы нарядиться и отрепетировать свои фразы, но в итоге сливаются в однообразную, серую массу.

Я чувствовал на себе их взгляды. Кожей. Как липкий налет. Девчонки картинно поправляли волосы и смеялись чуть громче именно в тот момент, когда я проходил мимо. Но меня это не трогало. Они казались мне прозрачными, как дешевые стеклянные статуэтки – одно неосторожное движение, и они рассыплются в пыль.

– Снова бьешь рекорды по разбитым сердцам в минуту? – раздался ленивый голос справа.

Райден подпирал спиной колонну, выглядя так, будто он только что вышел из клуба, а не приехал на учебу. Волосы в беспорядке, верхние пуговицы рубашки расстегнуты – его личный способ сказать этому месту «идите к черту». Он крутил в пальцах незажженную сигарету, глядя на мир с той самой хищной усмешкой, которая заставляла людей либо бежать, либо подчиняться.

– Я просто иду к дверям, Райд, – отозвался я, скользнув по нему коротким взглядом. – Если их самооценка падает от того, что я просто дышу рядом – это их терапевт должен разбираться, а не я.

– Скажи это той блондинке у фонтана, – он кивнул в сторону группы чирлидерш. – Она чуть шею не вывихнула. Кажется, она готова продать душу за один твой взгляд.

Я мельком глянул в ту сторону и тут же отвернулся. Пустота.

– Не заметил.

– В этом и твоя проблема, Коул. – Райден оттолкнулся от колонны и пошел в ногу со мной.

– Для тебя они – серый шум. А для них ты – чертов центр системы.

– Жаль, что они не понимают: любая система рано или поздно схлопывается в черную дыру, – пробормотал я. Челюсть свело от привычного напряжения.

– Дружище, ты слишком поэтичен для девяти утра, – усмехнулся он.

– Тебе либо нужно меньше думать, либо больше кофе.

Я не ответил. Уголок губ дернулся в подобии улыбки, которая больше напоминала оскал. Мы вошли в массивные двери, двигаясь синхронно – два разных полюса, которые удерживают этот хаос в равновесии.

Мы не успели пройти и десяти метров по мрамору холла, как из ниоткуда возникла Саванна. Она появилась как симптом неизлечимой болезни – резко и неизбежно. Её пальцы мертвой хваткой впились в моё предплечье, будто я был спасательным кругом в её море амбиций.

– Коул! – её голос был слишком звонким, слишком сладким. Приторный запах её духов ударил в нос, смешиваясь с ароматом свежего полироля. – Наконец-то ты здесь. Я так ждала…

Я даже не повернул головы. Она сжала мою руку сильнее. Её длинные ногти, покрытые идеально-красным лаком, впились в ткань футболки , пытаясь зацепиться за что-то большее, чем просто символ власти. Саванна смотрела на меня с тем жадным блеском в глазах, какой бывает у людей, дорвавшихся до дорогого трофея. Для неё я не был человеком. Я был билетом в высшую лигу, гарантией того, что её трон в этой школе не пошатнется. Я не был дураком. Я знал цену её «любви». И эта цена меня не грела.

– Саванна, осторожнее, ты его задушишь, – хохотнул Райден, наблюдая за этим со стороны с явным садистским удовольствием. – Выглядит так, будто ты боишься, что он испарится.

– Имею право, – она бросила на него ядовитый взгляд и тут же снова прижалась к моему плечу, «помечая» территорию перед десятками завистливых глаз.

Я продолжал идти, не сбавляя темпа. Она семенила рядом на своих каблуках, как привязанная, а мне было абсолютно плевать. Её ревность, её попытки отгородить меня от толпы – всё это было лишь шумом. Холл Академии кипел: звон золотых украшений, шёпот за спинами, стук подошв по камню. Саванна строила вокруг меня невидимую стену, думая, что это защищает её статус. Но правда была в том, что внутри этой стены меня давно не было. Потому что весь мой внутренний шторм, всё моё внимание и весь мой гнев уже были сосредоточены на другой. На той, чья белая прядь вчера стала для меня объявлением войны. Саванна могла вцепляться в меня до синяков, могла смотреть так, будто владеет всем миром через мою руку, но она не держала ничего. Пыль. Пустота.

Коридор Академии словно застыл, когда наши взгляды встретились. Люди обтекали нас, как вода – камни, но каждый бросал короткий, жадный взгляд в нашу сторону. Амалия стояла у шкафчиков рядом с Лилиан. Ни малейшего страха. Только тихая, пугающая уверенность.

– Ты стала смелее, – протянул я, сокращая дистанцию и наклоняясь так близко, что почувствовал запах её волос – никакого сахара, только чистота и надвигающийся шторм. – Или просто привыкла, что тебя здесь некому приструнить?

– Я просто знаю, что слова не ранят, если ты не даёшь им власти над собой, – парировала она, и это было похоже на встречный удар в челюсть.

Я усмехнулся. Моя кровь начала закипать – редкое, почти забытое чувство азарта.

– Значит, всё это – игра? Ты натянула эту стойкость, как щит, но что под ним, Грейс?

– По крайней мере, я не прячусь за толпой подпевал и чужими страхами, – её глаза сверкнули изумрудным пламенем. Внутри меня будто кто-то сжал пружину до предела.

– О, становится жарко, – Райден подался вперед, скрестив руки. В его глазах плясали черти. – Скажи ещё что-нибудь, малышка, ты только что сделала моё утро.

– Райден, закрой рот, – бросила Лилиан. Тихо. Твёрдо. Так смотрят на тех, кто мешает пройти к цели. Райден удивленно вскинул брови – кажется, он не привык, чтобы его «отключали» одной фразой.

Саванна не выдержала. Она шагнула вперед, её лицо исказилось от брезгливости, смешанной с паникой:

– Серьёзно? Коул, ты позволяешь ей так с тобой разговаривать? Зачем ты вообще тратишь время на… это?

Она смерила Амалию взглядом, в котором было столько яда, что хватило бы на целый террариум. Амалия лишь едва заметно приподняла уголок губ:

– Забавно. А я думала, это ты тратишь время, отчаянно пытаясь убедить его, что ты ему нужна.

Саванна вспыхнула. Воздух между ними заискрил. Если бы не мой жест, она бы вцепилась Амалии в лицо прямо здесь, под камерами. Я резко выставил руку, преграждая Саванне путь, и шагнул к Амалии вплотную. Так близко, что её выдох коснулся моей губы.

– Тебе нравится бросать вызов, – прошептал я ей в самое ухо, так, чтобы это осталось только между нами. – Но помни, Грейс: играя с огнем, ты рискуешь не просто обжечься. Ты рискуешь сгореть дотла.

Амалия прищурилась, уголок её губ дрогнул.

– Может, я именно этого и жду.

Лилиан мягко коснулась её плеча, забирая внимание на себя. Она посмотрела мне прямо в душу – спокойно, оценивающе:

– Амалия не играет, Коул. В отличие от тебя. Ты заигрался в бога, но забыл, что боги тоже падают.

И именно в этот миг я понял: между этими двумя – мятежницей и святой – не будет лёгкой победы.

Через пять минут я уже сидел за партой, бросив рюкзак на пол. Саванна приземлилась рядом, как приклеенная. Её духи душили – слишком сладко, слишком приторно. Она что-то щебетала про маникюр, про чью-то одежду, про сплетни… Я не слышал. Голос преподавателя превратился в белый шум, в гул кондиционера. В моей голове крутилось только эхо: «Может, я именно этого и жду».

Я медленно вел пальцами по полированной поверхности стола, выстукивая ритм. План уже начал обретать форму. Яркий. Жестокий. Безупречный. Амалия Грейс думает, что она готова к войне. Но она не знает, что я не воюю по правилам. Я покажу ей, что случается с теми, кто пытается перечеркнуть моё превосходство. Я найду её слабое место. И я нажму на него так сильно, что её «стойкость» разлетится на куски.

– Коул? – Саванна наклонилась совсем близко, её ладонь легла на мою руку. – Ты вообще меня слышишь?

Я моргнул, выныривая из ледяных глубин своих мыслей. Посмотрел на неё: слишком яркая помада, слишком пустая улыбка. Она была как глянцевый журнал – красиво снаружи, но внутри только реклама.

– Да, – отозвался я сухо, едва сдерживаясь, чтобы не стряхнуть её пальцы. – Конечно.

Она засияла, приняв мой холод за обычную манеру общения. Саванна продолжала стрекотать, не замечая, что я уже снова провалился в собственный внутренний ад.

Я уже видел её лицо – лицо Амалии – в тот миг, когда мой план сработает. Видел, как треснет эта маска спокойствия, как изумруд в её глазах потускнеет от бессилия. От этой картинки внутри разгорался азарт, похожий на лесной пожар – неуправляемый и горячий.

Я смотрел на доску, где учитель выводил даты каких-то древних династий, но слышал только биение собственного сердца. План рождался острым, как скальпель. Амалия Грейс пришла в наш мир, думая, что выдержит свет прожекторов. Она решила, что может занять место на этой сцене, не заплатив цену. Наивная.

Хватит простых колкостей в коридоре. Она уже доказала, что умеет их отражать, как теннисные мячики. Нет. Нужно бить туда, где броня самая тонкая. Нужно выставить её напоказ. Я обвел взглядом класс. Толпа девчонок, готовых сожрать любую выскочку, парни, ловящие каждое моё слово. Это была моя сцена. Мой цирк. И я собирался дать им шоу.

– Ты так загадочно улыбаешься, – прошептала Саванна, снова касаясь моего плеча. – Что ты задумал, Коул?

Я не ответил. Лишь едва заметно качнул головой, отгоняя её, как назойливое насекомое. Внутри складывался идеальный ход. Не просто уколоть её – показать всем, что её «правильность» – лишь дешевая декорация. Я сделаю так, чтобы лед под её ногами треснул с таким грохотом, который услышит вся Академия. Учитель вещал о престолонаследии, а я ждал идеального момента. Приманка должна быть заброшена изящно. Когда Амалия вошла в класс, я почувствовал, как воздух наэлектризовался. Стоило ей опуститься на стул, я чуть подался вперед и пустил по рядам едва слышный шёпот, точно зная, что он долетит до неё:

– Смотрите, принцесса заблудилась. Кажется, она думает, что эта парта – её тронный зал.

Эффект был мгновенным. Смешки, хмыканье, ядовитый смех Саванны. Амалия вскинула голову. Я поймал её взгляд – холодный, как сталь. Никакого смущения. Никакой дрожи. Только этот ледяной барьер. Это… раздражало.

Я откинулся назад, чувствуя, как нетерпение скребется под ребрами. Нет, этого мало. Она должна почувствовать, что её защита – это карточный домик.

Я дождался паузы, когда учитель повернулся к доске, и поднял руку. Голос – безупречно вежливый, почти участливый:

– Мистер Харт, можно уточнить? – я медленно повернул голову к Амалии. – Может, наша новая ученица объяснит, как в её «прошлой школе» решали подобные задачи? Уверен, у неё есть уникальный опыт… который нас всех поразит.

Класс мгновенно замер. Десятки голов повернулись к ней. Тишина стала тяжелой, осязаемой. Я видел, как побелели её пальцы, сжавшие карандаш. Видел, как Лилиан рядом напряглась, готовая вмешаться. Но Амалия молча встала. И всё же в глубине её изумрудных глаз на долю секунды мелькнула тень сомнения. Я победил. Она пыталась сохранить лицо, но именно это усилие выдавало её с головой. Трещина появилась. В классе воцарилась тишина, натянутая до звона. Все ждали её позора. Она поднималась медленно, выверяя каждое движение. Наши взгляды скрестились, как клинки. Я ждал чего угодно: лепета, злости, растерянности. Но она… улыбнулась. Едва заметно. Одним уголком губ.

– В моей прошлой школе, – её голос был тихим, но пронзительным, – на вопросы привыкли отвечать сами. Не прятались за спинами учителей и не пытались самоутвердиться за чужой счет. Мы называли это «зрелостью», Коул. Но, судя по всему, здесь этот предмет не преподают.

По классу пронесся вздох. Кто-то ахнул, Райден ухмыльнулся во весь рот, явно смакуя момент. Саванна закатила глаза, но её лицо вытянулось от неожиданности. Я откинулся на спинку стула, барабаня пальцами по столу. Один – один, Грейс.

Она не просто ответила. Она ударила наотмашь. И теперь эта игра становилась по-настоящему опасной. Амалия села обратно, словно ничего не произошло. Но я видел, как её пальцы дрожали, когда она снова взяла ручку. Улыбка была – бронёй. Внутри же ей пришлось дорого заплатить за эту фразу.

Лилиан тихо наклонилась к ней, положив ладонь на парту:

– Ты справилась. – Её шёпот был едва слышен. – Но лучше будь осторожнее.

Амалия кивнула, не поднимая глаз. Она понимала: её слова бросили вызов. И теперь отступать уже поздно.

Звонок пронзил тишину класса, как сигнал к началу гладиаторских боев. Коридор мгновенно заполнился шумом: хлопанье дверей, звон шкафчиков, взрывы смеха – бессмысленная, пестрая каша, в которой так легко спрятаться.

Но я не прятался. Я вышел из класса последним, чувствуя, как внутри ворочается что-то холодное и острое. Амалия уже была там – у своего шкафчика. Лилиан стояла рядом, как верный цербер, преграждая путь любому лишнему взгляду. Я шел к ним, и толпа передо мной расступалась сама собой. Это была моя территория. Моя арена.

– Новенькая, – мой голос прозвучал лениво, почти скучающе, но достаточно громко, чтобы шепот вокруг моментально затих.

– У нас в Блэквуде есть одна традиция. Мы любим прозрачность. Каждый рассказывает о своей семье – так, знаешь, чтобы мы понимали, чьим присутствием оскверняем этот бесценный воздух.

Амалия подняла глаза. В их изумрудной глубине на секунду мелькнуло замешательство, но она тут же выпрямилась, вцепившись в ремень своей сумки.

– А если я не собираюсь участвовать в твоих проверках на вшивость? – её голос не дрожал. И это бесило меня больше всего.

– Тогда я сделаю это за тебя. У меня отличная ищейка на… грязное белье. – Я усмехнулся, чувствуя, как на губах оседает вкус желчи. Я знал, что сейчас сделаю. Знал, что переступлю черту, за которой даже я сам стану себе противен.

– Знаешь, у тебя такой… интересный анамнез, Грейс. Не каждый день встретишь девушку, чья мать вместо светских раутов посещает процедуры за железными дверями.

Я сделал паузу. Длинную. Театральную. Коридор застыл. Воздух стал таким плотным, что его, казалось, можно было потрогать. Я видел, как Амалия побледнела. Цвет уходил из её лица медленно, оставляя её похожей на фарфоровую куклу, которую вот-вот разобьют молотком. Она поняла.

– Психушка, Амалия? Серьёзно? – я выплюнул это слово, как яд.

– Говорят, безумие – штука наследственная. Как думаешь, через сколько месяцев за тобой приедут санитары?

Тишина, последовавшая за моими словами, была оглушительной. А потом – смех. Резкий, гадкий, во главе с Саванной, которая уже стояла за моим плечом, сияя от восторга. Амалия не шелохнулась. Она смотрела на меня в упор, и в этом взгляде не было ни слез, ни ярости. Только бесконечная, ледяная брезгливость. Словно она смотрела не на Коула Блэквуда, а на нечто настолько мелкое и гнилое, что оно даже не заслуживает ненависти.

Она резко захлопнула дверцу шкафчика. Звук удара металла о металл отозвался у меня в позвоночнике. Не сказав ни слова, она развернулась и пошла прочь, прорезая толпу своим ледяным спокойствием. Лилиан рванулась за ней, бросив на меня взгляд, полный такой дикой, жгучей ненависти, что у меня на миг перехватило дыхание.

Я стоял посреди коридора, окруженный шепотками и одобрительными смешками «своей» свиты. Саванна что-то восторженно щебетала, вцепляясь в мой локоть, но я её не слышал. В груди жгло. Тот самый «удар в сердце», который я обещал ей, почему-то пришелся прямо по мне. Я победил в этом раунде. Я нашел её трещину. Но почему тогда мне казалось, что я только что захлебнулся в собственной грязи?

В памяти всплыло лицо матери – её испуганные глаза, когда отец повышал голос. Я только что сделал с Амалией то же самое, что Александр годами делал с нами. Я стал им.

– Отвали, Саванна, – бросил я, резко стряхивая её руку.

Я развернулся и зашагал к выходу, не разбирая дороги. Мне нужно было смыть это утро. Смыть её взгляд. Но я уже знал: этот изумрудный холод останется со мной до самого вечера.

Дом встретил меня мертвой тишиной. Огромные окна, мрамор, приглушённый свет – всё это должно было успокаивать, но сегодня стены давили, как плиты саркофага. Каждый блик на дорогой мебели казался обвинением. Я швырнул рюкзак прямо на пол в прихожей, ноги сами привели в бассейн. Резкий запах хлора, голубоватые отсветы воды на высоком потолке. Я сбросил одежду рывком, будто сдирал с себя кожу, и рухнул в воду. Всплеск вышел тяжелым, глухим.

Холод обдал тело, выбивая из легких остатки ядовитого утреннего воздуха. Я нырял снова и снова, заставляя себя оставаться на дне, пока легкие не начинали гореть, а в ушах не воцарялся звон. Там, под толщей воды, не было шепота коридоров. Не было изумрудных глаз Амалии. Не было голоса отца.

– Опять пытаешься утопить то, что не тонет, Коули? – раздался мягкий, теплый голос.

Я вынырнул, отбрасывая мокрые волосы с лица. Мария стояла на краю, маленькая, в своем неизменном простом платье, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Она была в этом доме дольше, чем я жил на свете. Она была единственной, чье присутствие не заставляло меня стискивать зубы.

– Может быть, – буркнул я, подплывая к бортику. Вода стекала по плечам, смывая дневную грязь, но не ту тяжесть, что осела в груди.

Мария опустилась на корточки рядом, положив натруженные руки на колени. Её взгляд был рентгеном. Она не смотрела на мои татуировки или дорогие часы – она смотрела в саму пустоту под ребрами.

– Ты был сегодня жесток. Я вижу это по твоим глазам. Ты возвращаешься домой одинаковым: с выжженными глазами. Но сегодня… сегодня ты особенно пуст.

Я скривился, вытирая лицо ладонью.

– И что? Жестокость в этом мире – единственная валюта, которую принимают в расчет. Без неё меня бы сожрали еще в колыбели.

– Нет, маленький Блэквуд, – она печально покачала головой. – Жестокость – это не сила. Это способ забить дыру внутри чужой болью. Но сколько бы ты туда ни бросал разбитых сердец и чужих слез, дыра не зарастет. Она только станет глубже.

Я замолчал. Почему-то её слова всегда били точнее и больнее, чем затрещины отца. Я опустил голову на сложенные руки, прижимаясь лбом к холодному кафелю бортика. Запах хлора мешался с запахом её чистого, простого мыла.

– А если по-другому не получается? – мой голос сорвался на шепот, который услышала только она и вода. – Если иначе меня просто… разорвет изнутри?

Мария протянула руку и коснулась моих мокрых волос – осторожно, как когда-то в детстве, когда я прятался у неё в каморке от криков Александра.

– Тогда ищи то, что строит, а не рушит, – прошептала она. – Ты не обязан становиться его отражением в зеркале. Ты – это не твой отец. Помни об этом, пока еще не поздно.

Я не ответил. Горло перехватило. Я снова ушел под воду, пряча глаза, в которых на мгновение отразилось нечто слишком похожее на отчаяние.

Глава 4.

Я проснулась от того, что солнце слишком бесцеремонно полоснуло по глазам. Веки казались свинцовыми, опухшими, будто в них насыпали битого стекла – последствия ночи, где каждый вдох был борьбой со слезами.

Вчера Коул не просто ударил меня. Он вспорол швы моей жизни и вывалил наружу всё то, что я годами прятала в самых темных углах души. Мою тайну. Мою маму. Психиатрическая клиника. Слово, пахнущее лекарствами и безнадежностью. Слово, от которого мне хотелось свернуться в клубок и врасти в пол, лишь бы исчезнуть. Я сидела на краю кровати, уткнувшись лицом в ладони. Кожа горела. Мне казалось, что теперь каждый прохожий, каждый ученик в Блэквуде видит на моем лбу клеймо «неправильная».

– Ам, – тихий голос разрезал тишину, как тупой нож.

Я вздрогнула и подняла голову. В дверях стоял Лиам. Привычный, надежный, пропахший уличной прохладой и старой кожей куртки. Еще вчера он был моим единственным безопасным местом, но сегодня… сегодня я видела в его глазах жалость. И это было почти так же больно, как ненависть Коула.

– Ты чего так рано? – мой голос прозвучал так, будто я наглоталась песка.

– Не мог сидеть дома, – он прошел в комнату, и кровать просела под его весом. Он сел слишком близко. – По району уже пополз шепот. Люди – стервятники, Амалия. Им только дай повод обглодать чью-то жизнь. Я пришел убедиться, что ты… что ты еще здесь. С нами.

Я усмехнулась. Горько, без тени радости.

– Как видишь. Всё еще дышу. Почти.

Лиам сжал кулаки, челюсть его напряглась так, что стали видны желваки. В его глазах полыхнула ярость – чистая, направленная против всего мира, который меня обидел.

– Если бы ты знала, как я хочу прибить этого ублюдка. Просто стереть его ухмылку с лица.

– Не надо, Лиам, – я коснулась его руки, и мои пальцы показались мне ледяными на фоне его горячей кожи. – Он только этого и ждет. Коулу нравится чувствовать себя кукловодом. Если ты сорвешься – он победит окончательно.

– Мне плевать на его игры, – выдохнул он, сокращая дистанцию. – Я не позволю ему ломать тебя. Слышишь? Никогда.

Его слова должны были стать для меня спасательным кругом. Должны были согреть. Но вместо этого они сжали горло удушающей петлей. Его защита сейчас ощущалась как еще одна клетка. Я опустила взгляд, пряча дрожащие губы. Мне хотелось быть сильной в одиночку, а не под чьим-то присмотром.

– Спасибо, – прошептала я, чувствуя, как между нами медленно вырастает стена из несказанных слов.

Лиам наклонился ближе. Его рука, тяжелая и теплая, легла мне на плечо, и я почувствовала запах его куртки – дождь и старый табак. Его дыхание коснулось моей щеки, слишком близкое, слишком интимное для утра, которое пахло пеплом моей разрушенной репутации. В следующую секунду я поняла: он тянется к моим губам. Он хотел заклеить мои раны поцелуем, но я не была раной. Я была оголенным проводом.

– Лиам, – я резко отстранилась, спина коснулась холодного изголовья кровати. Голос прозвучал жестче, чем я планировала. – Пожалуйста. Не надо. Только не сейчас.

Он замер. Воздух между нами будто заледенел. Его лицо исказилось на мгновение, словно я ударила его наотмашь. Он медленно выдохнул, опуская руку, и этот жест был полон такого смирения, что мне стало тошно от самой себя.

– Прости, – он отвел взгляд, рассматривая узор на ковре. – Я просто… я хотел, чтобы тебе стало легче. Чтобы ты вспомнила, что ты не одна против них всех.

– Ты мой друг, Лиам, – я произнесла это твердо, вбивая каждое слово, как гвоздь в крышку гроба его надежд. – И это единственное, что сейчас держит меня на плаву. Я не хочу это потерять.

Он задержался еще на минуту. Я видела, как в его горле гуляет кадык – он хотел возразить, закричать, что дружбы ему мало, но промолчал. Поднялся, бросая на меня взгляд, в котором тревога мешалась с обидой, и тихо, почти шепотом, произнес:

– Береги себя, Амалия. Порой те, кто обещают спасти, ломают нас первыми.

Дверь за ним закрылась с негромким щелчком, оставив меня в звенящей пустоте. Я сидела, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. У меня не было времени на драмы Лиама. Нужно было собирать себя по кускам. Сегодня в Академии я должна быть из стали. Коул Блэквуд не увидит моих слез. Он не получит этого удовольствия – смотреть, как я истекаю кровью у его ног. Никогда.

Я быстро умылась ледяной водой, стирая следы бессонной ночи. В зеркале отразилось бледное лицо с решительно сжатыми губами. Форма села идеально – броня из дорогой шерсти и накрахмаленного воротничка. В этот момент тишину двора разрезал хищный рев двигателя. Я выглянула в окно: черный, как нефть, «Ягуар» Лилиан замер у наших ворот, сверкая в лучах утреннего солнца. Лилиан сидела за рулем, в темных очках, безупречная и недосягаемая, словно вчера в коридоре не произошло никакой казни.

Я схватила рюкзак и вышла из дома, стараясь не смотреть в сторону окна Лиама.

– Подруга, прыгай в салон! – крикнула она, ослепительно улыбаясь.

– Сегодня отличный день, чтобы показать этим гиенам, кто здесь на вершине пищевой цепочки!

Я вдохнула полной грудью, чувствуя, как её уверенность передается мне, как электрический разряд. Мне нужна была её энергия. Её бронебойная сила. Хотя бы на время, пока мои собственные внутренние стены всё еще держались на честном слове.

Мы с Лилиан переступили порог Академии, и тяжелые дубовые двери захлопнулись за спиной с гулким, окончательным звуком – словно засов в тюрьме. Внутри пахло воском, дорогим парфюмом и тем особым видом спокойствия, который можно купить только за очень большие деньги. По коридорам текла пестрая река студентов, но я чувствовала себя чужеродным телом в этом потоке, застывшим обломком после вчерашнего шторма. Я старалась держаться в тени Лилиан, надеясь, что её сияние скроет мою бледность. Но суета вокруг вдруг расступилась, и передо мной возникла женщина. Уборщица. Её фигура казалась почти бесплотной на фоне роскошных колонн. Седые волосы, стянутые в пучок, сухие, жилистые руки и глаза… слишком ясные. Слишком внимательные.

Она смотрела не на мою дорогую форму, а прямо мне в лицо, будто счищала с него слой за слоем всё наносное.

– Девочка… – прошелестела она. По моей коже прошел холод, от которого заломило зубы. Я невольно замедлила шаг, замирая посреди толпы.

– Я помню тебя, – её голос дрогнул, но взгляд оставался прикованным к моему. – Ты тогда плакала. Почти не дышала. Когда тот мальчик кричал… так кричал, что стены дрожали.

Мир вокруг мгновенно схлопнулся. Смех студентов, звон каблуков, шум голосов – всё это отодвинулось за плотную звуконепроницаемую стену. Остались только её слова и бешеная пульсация в моих висках.

– Простите… о чем вы? – мой голос сорвался, превратившись в чужой, сиплый шепот.

Женщина шагнула ближе, и я почувствовала от неё запах дешевого мыла и чего-то древнего, пыльного. В её глазах мелькнула жалость – та самая, которую я так ненавидела в Лиаме, но здесь она была другой. Глубокой. Страшной.

– У вас колени были все в крови. Острые камни, грязь… У вас были одинаковые шрамы на двоих. Как метки.

Я машинально опустила взгляд вниз. Сквозь плотную ткань чулок я коснулась своих колен. Те самые бледные отметины, которые я всегда считала случайным следом от детского падения на заднем дворе. Теперь они будто запульсировали, наливаясь жаром.

– Амалия! – Лилиан больно схватила меня за руку, вырывая из оцепенения. Она не слышала ни слова, поглощенная своими мыслями.

– Пошли быстрее! Если мы опоздаем на вводную лекцию, Миллс нас сожрет!

Я позволила увлечь себя дальше, но сердце колотилось где-то в гортани, мешая дышать. Кто тот мальчик? Почему она сказала «у вас»?

Я обернулась. Женщина уже снова стояла над ведром, методично выжимая тряпку, будто нашего разговора никогда не существовало. Но её слова уже вросли в меня, пуская ядовитые корни.

Аудитория встретила нас стерильной белизной и ровными рядами парт. Солнечный свет заливал комнату, делая её слишком яркой, слишком честной. Я села рядом с Лилиан и положила тетрадь на стол, но пальцы дрожали так, что ручка выскользнула и со стуком покатилась по полу.

– Всё нормально? – шепнула Лилиан, бросив на меня встревоженный взгляд.

– Да… просто не выспалась, – солгала я. Каждое слово горчило, как хина.

Преподаватель что-то вещал о дисциплине и чести Блэквуда, но его голос доносился до меня словно из-под толщи воды. В ушах, перекрывая гул лекции, набатом били чужие слова: «У вас одинаковые шрамы… Когда тот мальчик кричал».

Мальчик. Каким он был? Почему его крик застрял в памяти старой уборщицы, но стерся из моей?

Я заставила себя сфокусироваться на доске, но буквы плыли, превращаясь в багровые пятна на моих коленях. Картинка была слишком детальной, слишком живой для простого воображения: серая крошка бетона, запах озона перед грозой и резкая, пульсирующая боль в ногах. Я коснулась своего предплечья под партой – кожа была ледяной, чужой, словно принадлежала мертвецу. Внутри поднималась липкая, черная паника.

Может, я схожу с ума? Этот вопрос вонзился в мозг, как отравленная игла. Может, Коул был прав, и безумие матери уже начало прорастать во мне галлюцинациями и ложными воспоминаниями? Но взгляд той женщины… в нём было слишком много веса. Так не смотрят на сумасшедших. Так смотрят на тех, кто забыл самое важное.

Я сжала ручку так сильно, что дешевый пластик жалобно хрустнул и треснул. Темно-синие чернила мгновенно брызнули на пальцы, потекли по ладони, въедаясь в кожу. Я смотрела на них в оцепенении – холодная, липкая кровь кальмара, которая пометила меня прямо здесь, в этом стерильном, слишком белом классе. И главное – что ещё я забыла? Кто этот мальчик? Почему я стерла его из своей жизни? И главное – что еще я похоронила в том тумане, который называю своим прошлым?

Лилиан снова что-то зашептала, коснувшись моего локтя, но я не почувствовала тепла её руки. Я видела только свои испачканные пальцы и чувствовала, как стены аудитории медленно сдвигаются, выжимая из меня воздух. Мои ответы были не в учебниках и не в лекциях Миллса . Они ждали меня там, где когда-то пролилась моя кровь.

Когда прозвенел звонок, я не выдержала. Хватит декораций. Хватит притворства. Мне нужно было убедиться, что я не брежу. Я сорвалась с места прежде, чем звонок успел затихнуть. Не попрощавшись с Лилиан, не обращая внимания на её удивленный оклик, я почти выбежала в коридор. Рюкзак бил по спине в такт бешеному пульсу, который колотил где-то в самом горле. Ноги сами несли меня к той самой колонне, где сорок минут назад мир перевернулся с ног на голову.

Она должна быть там. Серое платье, запах щелочи, сухие руки, сжимающие край ведра. Она – мой единственный свидетель. Мое доказательство того, что я не схожу с ума. Но коридор встретил меня оглушительной пустотой. Мраморный пол блестел, как зеркало, отражая безупречно чистые своды потолка. Никакого ведра. Никакой тряпки. Я опустилась на корточки, едва не касаясь пола пальцами, испачканными в чернилах. Сухо. Идеально сухо. Ни единого влажного следа, ни капли воды, ни того едкого запаха мыла, который до сих пор стоял у меня в ноздрях. Мои ладони мгновенно заледенели.

– Простите! – я почти кинулась наперерез пробегавшей мимо старшекласснице, цепляясь за её локоть.

– Здесь… только что была уборщица. Невысокая женщина в сером, с платком… Вы видели, куда она ушла?

Девушка замерла, окинув меня взглядом, в котором смешались недоумение и легкое презрение – так в Академии смотрят на тех, у кого началась истерика.

– Уборщица? – она дернула плечом, освобождая руку. – Ты бредишь? Блэквуд обслуживает клининговая служба по ночам, когда здесь никого нет. Днем в коридорах стерильно. Здесь никто не моет полы в учебное время.

Она ушла, даже не обернувшись, оставив меня одну посреди этого сияющего, равнодушного пространства. Я почувствовала, как колени начинают подкашиваться. Воздух в коридоре стал густым, как клей. Если её не было… Если её никогда не существовало…

Я до боли вцепилась в ремень сумки, пытаясь удержаться на плаву в этом внезапно хлынувшем тумане. Вчера Коул кричал на всю школу, что я дочь сумасшедшей. Сегодня я разговариваю с призраками, которые знают мои шрамы лучше меня самой.

«У вас одинаковые шрамы».

Чей голос звучал у меня в голове? Кто рассказал мне про плачущую девочку и кричащего мальчика? Если это была галлюцинация, значит, моё прошлое – не просто тайна. Это бомба с часовым механизмом, которая уже начала тикать у меня под кожей.

Я стояла одна в этом огромном, слишком чистом коридоре, и впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно возвращаться домой. Потому что там, в зеркалах, я могла увидеть не себя. А её. Женщину, которая тоже когда-то начинала с того, что слышала голоса, которых не было.

Глава 5.

Вечер опустился на Академию Блэквуд тяжелым синим пологом. Школа, днем кипевшая жизнью, к шести часам превратилась в гулкий лабиринт пустых коридоров. Я не могла заставить себя пойти домой. Дома меня ждала тишина, в которой слова той исчезнувшей женщины – или моего собственного безумия – звучали бы еще громче. Я сидела в кафетерии. Это было огромное пространство с панорамными окнами, выходящими на внутренний двор. Сейчас здесь горела лишь дежурная полоса света над барной стойкой, оставляя дальние столики в глубокой, вязкой тени.

Перед собой я поставила чашку остывшего чая. На пальцах всё еще виднелись синие пятна чернил – я терла их в туалете до красноты, но они въелись в кожу, как позорное клеймо. Мой взгляд был прикован к отражению в темном стекле окна. Бледное лицо, застывшие глаза. Я искала в себе черты матери. Искала ту самую трещину, через которую просачиваются призраки прошлого.

Тишину разорвал звук шагов. Тяжелых, уверенных. Этот ритм я узнала бы из тысячи. Я не подняла головы. Даже когда тень легла на мой стол, перекрывая слабый свет.

Коул.

Он не сел напротив. Он просто стоял рядом, и я кожей чувствовала исходящий от него холод – смесь дорогого парфюма, табака и того ледяного превосходства, которое было его второй кожей.

– Грейс, – его голос прозвучал в пустоте зала слишком интимно. Низкий, с той самой хрипотцой, которая заставляла девчонок в коридорах терять дар речи.

– Ты решила заночевать здесь? Или надеешься, что если просидишь достаточно долго, твоя история перепишется сама собой?

Я продолжала смотреть в свою чашку. Игнорировать его было единственным способом не рассыпаться. Обида, густая и липкая, как смола, обжигала горло. За что? За что он так методично вскрывал мою жизнь перед всеми?

– Уходи, Коул, – прошептала я. Мой голос был сухим, надтреснутым.

Он усмехнулся. Я услышала, как он отодвинул стул и, вопреки моей просьбе, сел еще ближе ко мне. Так близко, что наши плечи почти соприкасались.

– «Уходи», – повторил он, будто пробуя слово на вкус. – Коротко. Ясно. Но твои руки говорят об обратном. Ты дрожишь, Амалия.

Я резко сжала пальцы в замок, пряча чернильные пятна.

– Я дрожу от отвращения. Ты сделал достаточно. Ты победил, ясно? Весь Блэквуд теперь знает, что я – дочь «сумасшедшей». Можешь идти праздновать.

– Думаешь, мне нужен был этот дешевый триумф? – он внезапно наклонился ближе. Его дыхание коснулось моей мочки уха, и по позвоночнику пробежал разряд, который я не смогла подавить.

– Мне не нужна твоя капитуляция перед толпой. Мне нужно было увидеть, что скрывается за этой твоей маской святой мученицы. И знаешь, что я увидел?

Я наконец повернула к нему голову. Мы были так близко, что я видела темные ободки вокруг его зрачков. В его глазах не было вчерашней насмешки. Там было что-то другое – темное, голодное и пугающе знакомое.

– Я увидел, что мы сделаны из одного и того же дерьма, – закончил он шепотом.

– Мы не одинаковые! – я вскочила со стула, но он среагировал мгновенно.

Коул перехватил мою руку чуть выше запястья. Его пальцы были как стальные тиски – горячие, властные. Он рванул меня на себя, заставляя упасть к нему на колени.

– Пусти! – я попыталась вырваться, но он лишь усилил хватку, второй рукой перехватывая меня за талию и вжимая в себя.

Этот контакт был подобен взрыву. Всё мое тело, которое весь день молило о покое, вдруг отозвалось диким, запретным импульсом. Мое сердце забилось о его грудную клетку так сильно, что я испугалась – он услышит. Он почувствует, как предательски тянет меня к нему, к моему палачу.

– Не ври себе, – выдохнул он мне в губы. Его глаза лихорадочно блестели в полумраке. – Ты ненавидишь меня. Ты хочешь меня уничтожить. Но в то же время ты чувствуешь это… это проклятое притяжение. Потому что в этом фальшивом замке из позолоты только я – настоящий. И только я знаю, каково это – когда твой собственный разум становится твоим врагом.

– Ты ничего не знаешь обо мне! – я задыхалась. Гнев и страсть смешались в такой ядовитый коктейль, что кружилась голова. – Ты просто испорченный мальчишка, который ломает игрушки, потому что боится, что они его перерастут!

Коул резко встал, не выпуская меня из рук. Он прижал меня к ближайшей колонне. Холодный мрамор обжег спину сквозь пиджак, а впереди было только его тело – плотное, сильное, заполняющее собой всё пространство. Он зафиксировал мои руки над головой одной рукой, а другой коснулся моего лица. Его большой палец медленно провел по моей нижней губе, и я невольно вскрикнула от этого прикосновения. Это было не насилие. Это была доминация, на которую мой организм отзывался против воли.

– Ты боишься, – констатировал он, глядя на то, как расширяются мои зрачки. – Но не меня. Ты боишься того, что я прав.

Я зажмурилась, стараясь не вдыхать его запах, но он был везде.

– Почему ты преследуешь меня? – мой голос сорвался на всхлип. – Зачем тебе эта война?

Коул замер. Его рука на моем лице напряглась. На секунду мне показалось, что маска ледяного принца на нем треснула, обнажая нечто кровоточащее.

– Потому что ты – единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым, – произнес он так тихо, что я едва разобрала слова. – Даже если это чувство – ярость.

Он наклонился еще ниже, так близко, что мир вокруг перестал существовать – остались только его тяжелое дыхание и мои сумасшедшие удары сердца. Я была уверена, что он меня поцелует – грубо, властно, забирая последние остатки моей воли. Я уже была готова сдаться, уже невольно подалась навстречу, ненавидя себя за эту слабость, за эту жажду…

Его губы коснулись моих. Это не был поцелуй в привычном понимании – ни напора, ни обладания. Это было едва ощутимое, почти невесомое прикосновение, от которого по моему телу прошел электрический разряд такой силы, что у меня подкосились ноги. Секунда. Плотная, густая, как патока. Я почувствовала вкус его дыхания, холод его кожи и ту дикую, первобытную тоску, которую он прятал за своей жестокостью. В этом мимолетном касании было больше правды, чем во всех словах, сказанных в этой школе.

Но Коул вдруг отстранился. Резко, будто обжегся.

Он отпустил мои руки, и я едва не сползла по колонне на пол. Он стоял в паре шагов, тяжело дыша, и смотрел на меня так, будто я была его личным проклятием.

– Уходи домой, Грейс, – бросил он, восстанавливая свою броню прямо на глазах. Его голос снова стал холодным, как арктический лед.

– Пока я не решил закончить то, что начал.

Я стояла, прижав руку к груди, чувствуя, как горит кожа там, где он меня касался. Мой барьер был не просто сломан – он был превращен в пыль. Я ненавидела его. Я презирала каждое его слово. Но когда я шла к выходу через пустой, темный холл, я знала одну страшную вещь: Он прав.

Мы были одной крови. И те шрамы на моих коленях, о которых говорила уборщица… я была готова поклясться, что в ту секунду, когда он прижимал меня к себе, я почувствовала, как под его кожей бьется точно такая же боль.

Я вышла в холодную ночь, и первый дождь ударил мне в лицо. Но я не чувствовала холода. Я чувствовала только жжение на губах и дикий, первобытный страх от того, что игра Коула Блэквуда только что переросла в нечто, из чего никто из нас не выйдет живым.

Глава 6. POV Коул

Академия всегда жила по собственным законам, и я был тем, кто эти законы писал. Шум коридоров, приторный смех, ленивый флирт на каждом шагу – я чувствовал себя здесь как в родной стихии. Я шел через толпу, собирая на себе десятки взглядов, как налоги. Девушки липли ко мне, словно мотыльки на свет, не понимая, что этот свет может их сжечь. Их нарочитые улыбки и попытки завладеть моим вниманием были для меня привычным, серым фоном. Я позволял им подходить, позволял касаться – я играл ими, как шахматными фигурами, которым никогда не суждено стать королевами.

– Коул, ты сегодня просто убийственно хорош, – пропела Саванна, материализуясь рядом. Её пальцы лениво скользнули по моему плечу, оставляя за собой шлейф слишком сладких духов.

– Только сегодня? – я хмыкнул, даже не глядя на неё. – А в остальные дни я что, мертвенно прекрасен?

Мы отошли к окну, и она начала вполголоса рассуждать о какой-то вечеринке, о том, как ей будет «невыносимо скучно» без моей компании. Она снова коснулась моей руки – демонстративно, собственнически, чтобы каждый в коридоре это видел.

– Может, вечером зайдешь в гости? Помнишь, чем закончился прошлый раз? – прошептала она мне прямо в ухо.

– Знаешь, Сав, – я слегка наклонился к ней, понизив голос до опасного минимума, – ты слишком стараешься. Это выглядит… дешево.

Её глаза блеснули от обиды, но я уже не слушал. Мой взгляд зацепился за фигуру в конце коридора.

Амалия.

Она шла так, будто стены Академии были готовы схлопнуться и раздавить её. Черный рюкзак на одном плече, волосы рассыпаны по спине, а взгляд… холодный, стеклянный, отрешенный. Словно она была здесь только физически. Когда наши глаза встретились, внутри меня что-то коротнуло. Знакомый азарт, похожий на жажду, вспыхнул с новой силой. Все эти «мотыльки» вокруг мгновенно померкли.

– Привет, принцесса, – бросил я, проходя мимо. Я сказал это громко, чеканя каждое слово, чтобы оно вонзилось в неё на глазах у всех.

Её плечи мгновенно напряглись. Она моргнула, выходя из своего оцепенения.

– Не называй меня так, – отрезала она, не замедляя шага.

– Любопытно, как тебе удается не замечать никого вокруг, – я усмехнулся, бесцеремонно сбрасывая руку Саванны и делая шаг вслед за Амалией.

– Ты так занята своим горем или просто считаешь нас недостойными своего взора?

– Может, потому что вокруг нет ничего, что стоило бы моего внимания, – ответила она тихо, но в этой тишине было больше яда, чем во всех колкостях Саванны.

Саванна, оскорбленная моим пренебрежением, тут же влезла в разговор:

– Тебе бы поучиться манерам, новенькая.

Амалия остановилась. Она посмотрела на Саванну, а потом перевела взгляд на меня, и в этом взгляде было столько усталости и презрения, что я невольно залюбовался. Она прикусила нижнюю губу – черт, у неё это получалось так невинно и вызывающе одновременно, что у меня свело челюсть.

– А тебе бы перестать путать манеры с липкой навязчивостью, – бросила она Саванне, но смотрела при этом мне прямо в душу.

– Может, оставишь меня в покое, Коул? – её голос дрогнул, и эта крошечная трещина в её защите отозвалась во мне хищным триумфом. Она старалась звучать твердо, но я слышал, как внутри нее всё вибрирует от напряжения.

– А ты попробуй заставь меня, Амалия, – я наклонился совсем близко, ловя запах её страха и каких-то травяных духов. – Или ты просто боишься признать, что тебе нравится это внимание?

Она резко вдохнула, её губы разомкнулись, будто она хотела выплеснуть в меня целый океан ярости, но в последний момент она осеклась. В её глазах, обычно таких глубоких и ясных, промелькнул вызов, за которым прятался первобытный, чистый испуг.

– Ты не меняешься, – прошептала она так тихо, что я скорее прочитал это по её губам. Она развернулась и ушла, почти срываясь на бег.

Я провожал её взглядом, чувствуя, как внизу живота завязывается тугой узел. Она думала, что отталкивает меня, но на самом деле лишь сильнее затягивала петлю. Каждое её «нет» звучало для меня как приманка.

Позже, в столовой, я выбрал место у самой стены – так, чтобы видеть каждый её вдох, оставаясь при этом вне зоны её досягаемости. Амалия сидела в дальнем углу, сжавшись над подносом, словно пыталась слиться с серой мебелью. Она была как инородное тело в этом зале, полном смеха, сплетен и дорогого фарфора. Она не принадлежала Блэквуду, и именно это делало её такой… желанной мишенью. Я медленно достал телефон. Экран мигнул, открывая анонимный чат.

Тот самый чат, который стал моей секретной дверью в её сознание. Мы общались там месяцами, и она не имела ни малейшего представления, кто находится на другом конце провода. Там я не был «монстром Блэквудом». Там я был тем, кем невозможно быть в реальности: её тайным союзником, поддержкой, единственным человеком, которому она выкладывала свою душу, слой за слоем. Я был её незримым властелином. Я знал её страхи, её сны, её любимые цитаты. И сейчас, глядя на её поникшие плечи всего в паре десятков шагов от себя, я чувствовал почти божественное превосходство. Я начал печатать, глядя, как она в дальнем углу вздрагивает от вибрации своего телефона.