Вы читаете книгу «Афганистан. Школа Призраков» онлайн

Глава 1. Горы провинции Кунар

Декабрь 1981 года. Горы провинции Кунар.

Ночь была глубокая, как колодец, и такая же черная. Луна спряталась за тяжелыми свинцовыми тучами, которые месяцами не отпускали это небо. Мы лежали на краю скального утеса, вжавшись в колючий, промерзший известняк. Казалось, сама гора давила на лопатки, стараясь сбросить нас в пропасть.

Снизу, из долины, тянуло горьким дымом навоза и чинары. Кишлак спал. Два десятка глиняных дувалов прилепились к подножию холма, как нарывы на больной земле. Единственная дорога — звериная тропа, петлявшая среди зарослей сухого держидерева — была перекрыта силуэтами «бэтээров» где-то в пяти километрах отсюда. Но это было далеко. Здесь, на выступе, нас отделял от кишлака лишь морозный воздух да стометровый обрыв, поросший колючей саксаульной порослью.

Погода стояла скверная даже по меркам этой войны. Влажный ледяной ветер с перевала Хайбар задувал в рукава, выстуживая кости. Снег в этом году так и не выпал, но земля промерзла насквозь, и каждый камень под локтем казался куском льда. Сизый туман слоями висел над рекой, которая угадывалась только по глухому шороху где-то внизу. Растительность здесь была чахлой, злой — корявый миндаль да жесткая, как проволока, трава, которая не гнулась, а ломалась под тяжестью бронежилета.

Наушники давили на уши. Акустическая грязь эфира накладывалась на шум крови в висках. Станция («Шмель», кажется, или последняя модификация «Сирени» — нам не докладывали) гуляла по диапазону, выхватывая из ночи обрывки чужих разговоров.

— Шевелится что-то на средних — прошептал я, даже не надеясь услышать ответ. Говорить было нельзя. Язык жестов — вот наш алфавит.

Но рядом, в двух метрах справа, застыл Володя. Настоящий арабист, выпускник Института стран Азии и Африки, человек, которого зачем-то одели в «малиновый» камуфляж и выдали пулемет Калашникова. Он не шевелился. Только желваки ходили под небритой щекой. Он вслушивался в ту тарабарщину, что лилась из динамика. Фарси? Пушту? Иногда мне казалось, что в этом гортанном наречии нет ничего человеческого, но Володя слышал смысл.

— Базарный день… — едва слышно выдохнул он в микрофон ларингофона. — Нет, не то. Посторонние.

Моя задача была проще и смертоноснее. Мне надо было засечь их. Не духов, не караван с опиумом. Американцев.

Информация из Центра приходила рваная: якобы где-то в этой долине появились новые советники. Не цэрэушники даже, а кто-то круче. Приказы не обсуждаются, но гриф «Полная конспирация» на нашем задании был такой высокой плотности, что даже старший лейтенант, когда ставил задачу перед заброской, смотрел не на карту, а на выданные нам гранаты. Радиомолчание. В случае обнаружения — самоуничтожение вместе с оборудованием.

Я покосился на рюкзак за спиной. Там лежал прибор, которого официально не существовало: ядерные батарейки сроком на пятьдесят лет работы, корпуса-макеты камней разных цветов, спутниковый маркер и какие-то микросхемы в свинцовой оболочке. Говорили, что эти железяки могут засечь сигнал даже с закрытой антенны. Если «духи» просто расстреляют нас — это честная смерть. Если в плен возьмут американцы с их новыми «прослушками» … Тогда последняя граната не для них, а для меня и этого рюкзака.

Володя вдруг напрягся. Я кожей почувствовал, как он меняется. Он медленно приподнял ладонь, зажатую в кулак — стоп. Замер.

— Есть — прошипел он так тихо, что я услышал это скорее затылком. — Похоже, твои америкосы.

— В кишлаке? — одними губами спросил я.

— Третий дом от водокачки. Внутри не спят. Передают координаты.

Володя убрал наушники, и в наступившей тишине стало слышно, как где-то в долине тявкнул шакал, а потом замолк, будто его задушили. Я глянул на горизонт. Там, за грядой, начинался Пакистан.

Я достал бинокль. В зеленом мареве ночного прибора дом казался черным кубом. Ни огонька. Но если Володя прав, за этими стенами сидят люди, которые говорят на том же языке, что и рейгановские конгрессмены. И у них есть техника, способная слышать нас даже здесь, на этом ветру.

Володя перекатился на бок, доставая блокнот. Его пальцы в шерстяных перчатках мелко дрожали — от холода или от злости. Он начал записывать частоты.

А я слушал дальше. В кишлаке, в дувале, в темноте горел один-единственный микроскопический глазок — индикатор заряда на американском передатчике. Светодиод. Красный. Как прицел.

Задача была: «Выявить и поставить закамуфлированный под камень передатчик для спутника». Но сейчас, лежа на промерзшем камне в декабре 81-го, когда весь этот ад только начинал раскручиваться, я понял главное: Школа призраков — это не метафора. Это место, где нас не было, но где мы обязательно умрем.

Я перевел предохранитель автомата на одиночный.

Скоро утро. Самое длинное в моей жизни…

Глава 2. Призыв

Как мы попали в эту школу — наверное, как и все.

Осенью 1981 года призыв был обычным. Никто еще не знал, что эта война растянется на десять лет. В военкомате пахло мастикой для полов, йодом и казенным потом. Очередь — стриженые затылки, справки, вереница «годен» и «не годен». А потом появился он. Худощавый капитан с пустым рукавом, пришпиленным к кителю, и с глазами, которые смотрели сквозь тебя, как через оптический прицел. «Покупатель». Он ходил вдоль шеренги, как конюх на базаре. Отобрал семерых. Меня в том числе.

— Фамилия? — спросил сухо.

— Иванов.

— Годен к строевой?

— Так точно.

— Поедешь с нами.

Никаких «здрасте» и «до свидания». Мама плакала на перроне, крестила меня украдкой, совала в карман шинели отцовскую молитву. Я отмахнулся — не маленький. Теперь я думаю о той молитве каждую ночь здесь, на камнях.

Поезд. Плацкарт. Вагон накачанный, душный, пахнет портянками, сигаретами и дешевым одеколоном «Шипр», которым надраились пацаны перед дорогой. Мы еще не знали, куда едем. Капитан — долговязый, с фамилией Халаш — сидел в углу, укутавшись в плащ-палатку, и молчал. Лицо у него было равнодушное, как у бухгалтера. Иногда он поворачивал его в нашу сторону, когда мы начинали шуметь, и смотрел. Неодобрительно. Так смотрит учитель на первоклашек, которые еще не понимают, что их ждет диктант.

— Тихо вы, салаги — бросал он сквозь зубы. — Наговоритесь еще.

Но нам было все равно. Мы были молоды, а молодость глуха к предупреждениям.

Шум в плацкарте стоял звенящий. Витька Сизов, рыжий с шестьдесят шестого квартала, достал трехрядку — немецкую губную гармошку — и дул в нее так, что стекла дребезжали. Серега Копылов, на год старше нас, уже отслуживший в стройбате и почему-то попавший под «покупателя» вторично, нарезал хлеб и сало. Колян — здоровенный детина с девяносто пятого квартала — тихонько наяривал на шестиструнной, той самой, с приклеенной пластинкой вместо медиатора.

— Эх, ребята — пел он сипловато — лица стерты, краски тусклы…

Мы подхватывали. Кто в голос, кто фальшиво. Делились продуктами: тушенка, печенье, яблоки из дома, вареные яйца, от которых потом весь вагон вонял тухлятиной, но нам было по кайфу. Хлопали друг друга по плечу, курили в тамбуре, врали о подвигах, которых еще не совершили.

— Я в ВДВ хочу — сказал Сизов, затягиваясь «Примой». — Десантура, братцы. Крылатая пехота. Там мужиками становятся.

— Ага — хмыкнул Копылов. — Становятся. Только не все обратно.

— Чего ты каркаешь? — обиделся Витька. — Я комсомолец, мне сам райком дорогу дал.

Комсомольцы… в то время мало кто отлынивал от армии. Это сейчас модно прятаться по кустам, а тогда служба была путевкой в жизнь. Отслужил — мужик. Тебя везде с почетом принимали на работу, в институт, даже в очереди за колбасой пропускали. Никто не хотел быть «уклонистом». И, конечно, все хотели попасть в элитные войска — ВДВ, морпехи, спецназ ГРУ. Научиться драться по-взрослому, стрелять, метать ножи. Чтобы потом в компании рассказывать, как ты с парашютом прыгал или автомат разбирал с закрытыми глазами.

Колян ударил по струнам громче, запел Макаревича «Поворот». Подхватили всем вагоном. Даже бабка на верхней полке заулыбалась беззубым ртом и подпевала, глотая окончания.

А капитан Халаш сидел в углу, поджав губы. Смотрел на нас. На гармошку, на гитару, на разложенные на столике продукты. И в его равнодушных глазах вдруг мелькнуло что-то похожее на жалость. Или на усталость. Он отвернулся к окну, достал фляжку, сделал глоток. Я поймал себя на мысли, что он не пьет с нами. Не курит. Не смеется. Он просто едет. И ждет. Чего? Не знаю.

За окном мелькали дома и поля. Октябрь 1981 года. Солнце еще светило по-осеннему — низко, желто, без тепла. Золотые березки, серые избы, стога сена, потом южнее — голые поля, потом горы на горизонте, как зубы. Мы ехали на юг, это я уже понял. Но куда точно — не знал. Капитан молчал. На душе было хорошо. Тревога еще не поселилась там, она только скреблась где-то на пороге, маленьким грызуном. Солнце светило в окна, блики плясали на потолке, и в этом теплом, почти уютном свете казалось, что впереди — приключение. Романтика. Может, Афганистан? Да бросьте, это где-то далеко, да и на поезде туда не везут, только самолетом, значит, поближе. Я смотрел в окно на убегающие назад столбы и думал: «Куда? Куда? Куда?» Поезд стучал колесами в такт этим вопросам.

А капитан Халаш, не оборачиваясь, тихо сказал в никуда:

— Спите, орлы. Выспаться надо. В учебке вас быстро научат не спать.

Учебка? И тут я взглянул на погоны. Как же я мог сразу то не заметить, вот лох педальный — это же связь. И какое отношение я со своим гуманитарным образованием и безупречным знанием английского в спецшколе должен служить в этих войсках? Хотя бы в разведчики или к погранцам. Неужели никто не читает личные дела и забирают по принципу «понравился — не понравился»?

Колян заиграл тише. Сизов засунул гармошку в вещмешок. Вагон затихал. Только колеса стучали: туда-туда-туда…

А внутри, под гитарные аккорды и смех, уже росло холодное, липкое: неизвестность. И куда-то вглубь, под ребра, забирался тот самый страх, которого мы стеснялись показать друг другу.

— Слышь, капитан — спросил вдруг Копылов, усмехнувшись в темноту — а нас хоть в десантники возьмут? Или куда погонят?

Капитан помолчал. Достал папиросу, закурил прямо в вагоне, выпустил дым в форточку. Повернулся к нам. Лицо его в полутьме было как вырезанное из старой фотографии.

— В десантники? — переспросил он. — Нет, пацаны. В десантники вы не попали. А теперь спите.

Нас встретила Полтава, учебка связи.

Глава 3. Арабист

Как мы попали в эту школу Призраков — наверное, как и все.

Через боль, через песни, через поезда и учебку. Через приказы, которых не обсуждают. Через страх, который никогда не проходит. Через собственную глупость и самонадеянность. А может, просто по доверчивости. Ведь мы родились в самом сильном и счастливом государстве, в СССР.

Я перевел взгляд с горизонта на Володю. Он уже записал частоты и теперь запечатывал блокнот в целлофановый пакет — от влаги.

— Слышь, арабист — прошептал я. — А ты сам откуда?

— Из-под Питера — ответил он, не поднимая головы. — Мы там тоже воевать умеем. Только там одни болота и комары. А здесь — чужие.

Он посмотрел на меня, и в его глазах впервые за всю ночь мелькнуло что-то живое. Не холодный расчет, не усталость. А то самое — из поезда. Когда мы пели «Макара» и не знали, что такое настоящая война.

— Ладно — сказал я. — Уходим. Наша задача — поставить камень и уйти. Живыми.

Володя кивнул. И мы снова вжались в холодный известняк, слушая ночь.

Далеко внизу, в кишлаке, красный светодиод продолжал гореть. Как прицел. Как обещание. Как напоминание о том, что поезд уже не вернется обратно.

Глава 4. Полтава. Учебка связи

Поезд остановился. Не на вокзале — в чистом поле, у семафора, где нас уже ждали зашторенные «Уралы». Капитан Халаш, впервые за всю дорогу улыбнувшись кривой, страшной улыбкой, скомандовал:

— Вышли. Молча. Без паники.

Мы выпрыгивали из вагона, путаясь в шинелях, теряя вещмешки. В темноте нас хватали крепкие руки, рассаживали по машинам. Колян успел шепнуть:

— Братцы, мы куда?

— Узнаешь — ответил кто-то из темноты. — Если доедешь.

Дорога была долгой. Сквозь дребезжание бортов я успел продрогнуть, уснуть, проснуться и снова продрогнуть. А когда нас выгрузили — ударил в глаза свет. Высокий забор из колючей проволоки в три ряда. Контрольная полоса. И запах. Особый, ни с чем не сравнимый запах казармы: мастика для полов, портянки, хлорка и железо.

Нас построили на плацу. Потом повели.

И тут я впервые услышал этот звук.

Мы шли вдоль строя гудящих и галдящих старослужащих. Человек пятьдесят, наверное, а может, и больше. Они стояли в две шеренги, образуя живой коридор, и этот коридор кричал, ухал, свистел. Кто-то бил ложкой по алюминиевой миске, кто-то орал в самодельный рупор из жестяной банки.

Мы были одеты в гражданскую одежду — кто в чем приехал из дома. Джинсы, куртки, кеды. Сумки через плечо. Абалаковские рюкзаки — те самые, альпинистские, с прочными лямками, которые потом снимут и выбросят. Мы шли, вжав головы в плечи, как овцы на бойню.

— О, свежатинка приперлась! — заорал кто-то с левого фланга. — Смотрите, кеды привезли! Адидас!

— Пацан, дай кроссовки! — крикнул рябой сержант, выскакивая из строя и хватая меня за рукав. — Я тебе сапоги дам, хромовые, во! Только сними свои шнурки…

— А ну стоять! — гаркнул прапорщик откуда-то сзади. — Разойдись, падлы!

Но старослужащие не расходились. Их было слишком много. Нас хватали за руки, за плечи, за сумки. Пытались обменять кроссовки на какие-то сапоги — кирзовые, разношенные, со стоптанными каблуками. Куртки — на гимнастерки, застиранные, с чужой фамилией на подкладке. Выманивали харчи.

— Харчи сдавай, салага! — орали из толпы. — Да они вам тут уже не пригодятся! Все равно отберут! Лучше нам отдай по-хорошему!

Сизов, который всю дорогу хвастался банкой сгущенки, которую ему мать засунула, побледнел и прижал вещмешок к груди, как младенец. Кто-то из «дедов» выхватил у него из-под мышки сверток с салом — и был таков.

Прапорщики и сержанты, те, что были при исполнении, отгоняли старослужащих, но делали это как-то лениво, без огонька. Я понял почему: им просто хотелось, чтобы больше добра досталось им, а не «дедам». Свои же. Свои.

— Не боись — шепнул мне Копылов, уже бывалый. — Это проверка. Кто слабый — сразу поплывет. Держись.

Мы прошли сквозь строй. Потерявшиеся, но не сломленные.

Потом была комната с желтым светом, запахом казенных бумаг и усталыми офицерами. Нас распределили по ротам и по взводам. Меня — в третью роту, второй взвод. Витька Сизов — в первую, Колян — в четвертую. Разбросали, как дробь.

— Фамилия? — спросил капитан с нашивкой за ранение.

— Иванов.

— Рост?

— Сто семьдесят восемь.

— Годен?

— Так точно.

— Второй взвод, третье отделение. Старший прапорщик Шевченко. Любить будешь, пока не выучишь.

Выдали форму. Гимнастерки — колючие, пахнущие складом. Брюки галифе — смешные, широкие в бедрах и узкие в голенищах. Сапоги — кирзовые, тяжелые, как танки. Пилотки. Портянки. Все новое, но такое чужое. Я надел форму и перестал быть собой. Стал кем-то другим. Рядовым Ивановым.