Вы читаете книгу «Русь, которую мы придумали» онлайн

Глава 1. Конец пути.

Я сдохну в лесу.

Эта мысль пришла не сразу. Сначала была просто темнота. Потом – боль в затылке, такая, будто кто-то со всей дури огрел меня дверью «КамАЗа». Потом – холод. Промозглый, липкий холод, пробирающий до костей.

Я открыл глаза и увидел небо.

Осеннее, серое, низкое, и сквозь него – голые ветки. Много веток. Я лежал на спине и смотрел вверх, пытаясь вспомнить, какого хрена я тут делаю.

Тело ломило. Каждая мышца ныла так, словно я вчера в качалке решил побыть героем и поднял штангу с весом груженой «Газели». Шея затекла, в ушах звенело, а во рту был такой вкус, будто я час жевал землю. И немного прикусил язык – чувствовался привкус крови.

Приподнялся на локтях и пожалел об этом.

Голова взорвалась фейерверком боли. Перед глазами заплясали белые мухи. К горлу подкатила тошнота – резкая, удушающая. Я зажмурился, переждал, сглотнул горькую слюну и попробовал снова сесть. Медленно. Осторожно.

Я сидел в лесу.

В самом настоящем, дремучем, древнем лесу. Вокруг стояли сосны-великаны, чьи верхушки терялись где-то в облаках. Мох свисал с веток косматыми бородами. Пахло прелой листвой, сыростью и чем-то звериным – острым, мускусным запахом, от которого подсознательно хотелось оглядываться. Где-то каркала ворона – противно, издевательски, будто смеялась надо мной.

– Бред, – сказал я вслух. Голос прозвучал хрипло и чуждо. – Полный, конченый, ёбаный бред.

Я похлопал себя по карманам. Джинсы – порваны на левом колене, в грязи и прошлогодних листьях. Футболка – когда-то белая, сейчас серая от въевшейся земли. Куртка – легкая, осенняя, не по погоде, вся в царапинах от веток. В кармане куртки – ключи от квартиры, зажигалка, полпачки «Винстона» и смартфон.

Смартфон.

Я вытащил его. Экран был разбит вдребезги – от угла к углу паутина трещин. На попытку включить аппарат не отреагировал никак. Ни вибрации, ни писка, ни даже слабой подсветки. Ни искры жизни. Как и я сам.

– Твою мать.

Я попытался встать. Ноги слушались плохо. Левая ступня отозвалась острой болью – кажется, подвернул, когда падал. Или, когда меня сюда закидывало, если верить всей этой херне, которую я читал на досуге.

Стоп.

А что я вообще помню?

Я ехал. Точно. Вечер, пятница, я свалил с работы пораньше, чтобы не стоять в пробках. Начальник косился, но я сделал вид, что не заметил. Плеер воткнул в уши. Светофор, перекресток, я слушал музыку – кажется, «Кино» играло, Цой пел про перемены.

Перемены, блин.

Дождь начинался. Я помню «дворники» дергались по стеклу. Помню фары встречной машины. И тут…

И тут ничего.

Ни хлопка. Ни вспышки. Ни звука удара. Просто – обрыв плёнки. Кадр есть, следующего нет. Темнота. А теперь – вот это.

– Попадалово, – констатировал я, оглядывая лес. – Классическое попадалово. Только без фанфар и без системы.

Я всегда смеялся над этими книжками. Мужик попадает в другой мир и сразу становится героем. Нагибает драконов, собирает гарем из эльфиек, строит заводы и двигает прогресс. Ага. Щас.

Я сидел в лесу, в одних джинсах, с разбитой головой и дохлым телефоном. И я понятия не имел, где я, какой сейчас год и как мне не сдохнуть в ближайшие сутки.

Интересно, меня уже хватятся? Квартплату когда платить? Десятого. А сегодня какое? Я нащупал часы на запястье – старые «Касио», подарок отца на двадцатилетие. Экран треснул, но циферки теплились.

14 октября. 21:47.

Четырнадцатое октября. Я выехал в шесть вечера. Значит, я провалялся без сознания больше суток. В лесу. В октябре. Абсолютный рекорд везения – не сдохнуть от переохлаждения за ночь.

Холод подступал неумолимо. Осень в этом лесу чувствовалась во всем – в сыром воздухе, в запахе гниющей листвы, в том, как быстро немели пальцы. Я подул на руки, спрятал их в карманы. Бесполезно. Ветер пробирал до костей.

– Ладно. Так, – я попытался взять себя в руки. – Паника – путь в никуда. Что у нас есть?

Я выложил содержимое карманов на поваленное дерево.

Ключи. Три ключа от квартиры, брелок – пластиковый ёжик с глупой улыбкой, подарок бывшей. Зачем я его вообще хранил? Бесполезно.

Зажигалка. Обычная, китайская, прозрачная, на заполненная. Газ есть – я потряс её, слушая бульканье. Уже теплее.

Сигареты. Десять штук, если не считать раздавленных. Две точно превратились в труху. Курить хотелось зверски, но я понимал, что сейчас это не главное.

Носовой платок. Сопли вытирать.

Мелочь. Рубли, копейки, пара сотен бумажными. Металлический рубль – новенький, блестящий. В лесу не кафе.

Чётки. Да, у меня были чётки – деревянные, чёрные, купил когда-то в Пскове в монастырской лавке. Просто так, по приколу. Тоже бесполезно.

Всё.

Я посмотрел на это богатство и рассмеялся. Истерика подкатывала к горлу липким комом. Великий попаданец. Арсенал – зажигалка и ёжик.

– Цой, ты обещал перемены, – сказал я в небо. – Ну, где они? Где мои перемены, а?

Ворона ответила карканьем. Похоже, она надо мной тоже смеялась.

Я зачем-то перекрестился. Привычка с детства, от бабушки. Потом подумал – а есть ли тут Бог? И если есть, зачем он меня сюда засунул? Может, я умер? Может, это чистилище? Или ад? Лес как ад – почему бы и нет.

Ладно. Сидеть на месте нельзя. Нужно двигаться, искать людей, воду, тепло. Люди – главное. Если тут вообще есть люди. Может, я в каком-нибудь заповеднике? Или в Сибири? Вдруг самолет упал? Или поезд сошел с рельсов?

Я прислушался. Тишина. Только ветер шумит в кронах и та дурацкая ворона.

Ни самолетов. Ни машин. Ни даже отдаленного гула трассы. Тишина, какой в современном мире уже не бывает. Глухая, древняя, ватная. Такая тишина бывает только в глухой тайге или… или в прошлом.

– Хреново, – сказал я и пошел.

Куда? Выбрал направление на глаз – туда, где, кажется, деревья чуть реже. Авось к опушке выйду. Или к реке. Вода – это жизнь. Вода – это люди.

Идти было тяжело. Нога болела, подворачивалась на каждой кочке. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за куртку, царапали руки. Я проваливался в мох, спотыкался о корни, которые торчали из земли, как змеи, матерился сквозь зубы и продолжал переставлять ноги.

Главное – не останавливаться. Остановишься – сядешь. Сядешь – замерзнешь. Замерзнешь – труп.

Я шел, наверное, часа два. Или три. Или целую вечность. Время в этом лесу будто остановилось. Солнце, если оно вообще было, пряталось за тучами, и я даже не мог определить, сколько сейчас времени.

Периодически я останавливался и кричал: «Ау! Есть кто?!» Тишина. Только эхо, отраженное деревьями, возвращало мой голос, делая его чужим и пугающим.

К вечеру я выдохся окончательно.

Ноги гудели, в голове шумело, желудок скрутило голодным спазмом так, что к горлу подкатывала кислота. Я не ел с обеда пятницы, а судя по тому, что уже светало, когда я очнулся, прошла минимум ночь.

Есть хотелось зверски. Так, как не хотелось никогда в жизни. Даже когда в студенчестве сидел на одной гречке месяц – так не хотелось.

Я попытался вспомнить уроки выживания. Передачи про медведей и лес. Съедобные грибы. Я видел вокруг грибы. Вон семейка опят на пне. Вроде опята. Желтенькие, на тонких ножках. Или ложные? А если ошибусь? В кишечнике сдохнуть как-то не хочется. Медленная мучительная смерть от отравления – не мой вариант.

Ягоды. Ни одной ягоды. Поздно уже для ягод.

Кора? Кору едят? Кажется, березовую можно, если содрать нижний слой. А это не береза. Это сосна. Сосну не едят.

Я сел под дерево и закрыл глаза. Сил не было. Холод пробирался под куртку, под футболку, под кожу. Меня трясло. Крупная дрожь – первые признаки переохлаждения. Я знал это. Но ничего не мог с собой поделать.

– Значит так, – сказал я сам себе, стуча зубами. – Сейчас я тут посижу, отдохну пять минут и пойду дальше. Обязательно пойду. Нельзя сдаваться. Я же… я же как-то выживал… я…

Я не додумал.

Где-то совсем рядом хрустнула ветка.

Громко. Сочно. Так хрустит, только если на нее наступили. Или если её сломали.

Я замер. Открыл глаза. Дыхание перехватило.

В двадцати метрах от меня, между стволами, мелькнуло что-то большое. Темное. Мохнатое.

Звук тяжелого дыхания – хриплого, мощного.

Запах – кислый, звериный, тошнотворный. Запах старого пса, только в тысячу раз сильнее. Запах хищника.

Медведь.

Я не видел его целиком, но я понял – медведь. Огромный, злой, голодный медведь, который тоже ищет пожрать перед спячкой. Шатун? Или просто хозяин леса?

И я был в его меню.

Сердце ухнуло в пятки. Адреналин ударил в кровь так, что затряслись руки, а в ушах зашумела кровь. Усталость исчезла мгновенно, сменившись животным, первобытным ужасом. Таким ужасом, какой чувствует заяц, когда видит волка.

Медведь сделал шаг. Еще один. Из-за деревьев показалась голова – огромная, с маленькими злыми глазками. Он смотрел прямо на меня.

– Хороший мишка, – прошептал я одними губами. – Хороший…

Медведь не оценил.

Он встал на задние лапы.

Господи, какой же он огромный. Метра два с половиной, не меньше. Гора мышц, шерсти и клыков. Из пасти капала слюна.

Я вскочил и побежал.

Я не думал, куда бегу. Я просто ломился сквозь кусты, перепрыгивал через поваленные деревья, падал, вставал и бежал снова. Ветки хлестали по лицу, кровь заливала глаза, но я не останавливался. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнем.

Сзади слышался треск – медведь ломился за мной. И он был быстрее. Намного быстрее.

– Не-не-не-не-не! – орал я на бегу, срывая голос. – Я не согласный! Я не подписывал договор! Это ошибка! Не хочу быть завтраком! Я веган! Слышишь, тварь?! Я ГАДКИЙ! У МЕНЯ МЯСО ЧЕРВИВОЕ!

Треск приближался. Я чувствовал его дыхание за спиной. Тяжелое, горячее, вонючее. Запах падали. Рев – низкий, утробный, от которого кровь стынет в жилах и подкашиваются ноги. Бежать. Только бежать. Не оглядываться.

Ветка.

Я не заметил её. Она была низко, на уровне шеи. Толстая, сухая ветка, торчащая из куста. Я влетел в неё со всей дури.

Удар в горло – резкий, ослепляющий. Хруст. Боль. Темнота.

Вспышка света перед глазами и провал.

Последняя мысль была глупая и обидная:

«Ну вот. Даже не медведь сожрал. Сам убился, как лось… Дурак. Какой же я дурак…»

Сквозь темноту пробился голос. Чужой, гортанный, незнакомый. Слова странные, но почему-то понятные. Не все, но общий смысл улавливался.

– Ишь ты… Живой ещё?

Другой голос, помоложе, нагловатый:

– Бесовское отродье? Может, добьём, Ратибор? Чтоб не мучился?

– Погодь, Воян. Не торопись. Старуху надо позвать. Ведана разберётся – бес али человек. Ежели бес – сама выгонит. Ежели человек… глядишь, пригодится.

– На что он сгодится? Тощий, хилый, одёжа странная. И воняет от него… химией какой-то.

– Язык не чеши. Лучше свяжи покрепче.

Я попытался открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. Получилось только приоткрыть один – узкую щелочку. И тут же захотелось закрыть обратно.

Надо мной стояли двое.

Бородатые. В звериных шкурах – медвежьих, волчьих. С копьями в руках – настоящими, с каменными наконечниками. Длинные волосы, перетянутые кожаными ремешками. Лица суровые, обветренные.

Смотрели на меня без капли сочувствия – как на дохлую собаку на обочине. Или как на товар, который ещё нужно оценить.

И тогда я понял окончательно.

Это не Сибирь. Это не заповедник. Это даже не другая страна.

Это вообще другое время.

Время взад. Прошлое. Древняя Русь, мать её. Или что-то очень похожее.

И если я не хочу сдохнуть здесь и сейчас, мне придется очень, очень быстро учиться выживать заново.

– Очухался, – сказал тот, что постарше – Ратибор, кажется. – Ну, давай, вставай, чудило. Пошли к князю. Там решат, что с тобой делать.

Меня грубо схватили за шкирку и поставили на ноги. Голова кружилась, горло саднило так, что глотать было больно, в глазах темнело. Ноги подкашивались.

– Пить, – прохрипел я. – Воды…

Молодой – Воян – засмеялся:

– Ишь, барин какой! Воды ему подавай! А может, ещё и баньку истопить, да баб позвать?

Ратибор зыркнул на него, но всё же снял с пояса кожаный мех и сунул мне в руки.

– Пей. И молчи. Лишнего не болтай. Князь сам спросит – тогда ответишь.

Я припал к меху. Вода была холодная, чуть отдавала болотом и кожей, но слаще этого напитка я в жизни не пробовал. Пил жадно, захлёбываясь, проливая на грудь.

– Ишь, хлещет, – хмыкнул Воян. – Утопленник, и правда. Может, из Нави вышел?

– Молчи, сказал, – оборвал его Ратибор. – Пошли. Темнеет уже.

Меня подхватили под руки и поволокли сквозь лес. Я перебирал ногами, пытался идти сам, но получалось плохо. Голова кружилась, перед глазами всё плыло.

Я успел заметить, что мы вышли на тропу – узкую, но утоптанную. Значит, люди здесь ходят часто. Хороший знак. Не совсем дикие.

Впереди замаячили просветы. Запахло дымом – приятным, жилым запахом очага. И ещё чем-то – едой? Похлебкой? У меня свело желудок.

Лес кончился внезапно. Мы вышли на опушку, и я увидел поселение.

Частокол из заостренных бревен. Ворота – массивные, дубовые. За ними виднелись крыши – землянки, крытые дёрном, пара деревянных срубов побольше. Дымок тянулся из нескольких отверстий.

Люди. Много людей. Женщины в длинных рубахах, дети в одних портках, мужики у ворот с топорами.

Все смотрели на меня.

Как на диковинного зверя.

– Чудной какой, – сказала баба с коромыслом. – Голый почти, а не мёрзнет.

– Мёрзну, – прохрипел я. – Ещё как мёрзну.

Она отшатнулась. Перекрестилась. Странно – креститься в языческом поселке? Или уже крещёные? Или это просто жест такой?

– Ведёт бесовским шёпотом, – зашептались в толпе. – Слышали? По-нашему лопочет, а слова чужие…

– Ведите его к князю! – распорядился Ратибор. – Вон, к очагу, старейшины уже собрались.

Меня поволокли дальше, к центральному костру, вокруг которого на брёвнах сидели бородатые мужики. Самый крупный – с седой бородой, в плаще, подбитом мехом, с тяжелым взглядом исподлобья.

Князь.

Я стоял перед ними – грязный, оборванный, в порванных джинсах, с разбитым лицом, и пытался не упасть. Ноги дрожали. Холод пробирал до костей. В голове стучало.

– Кто таков? – голос князя был низким, густым, как смола. – Откуда явился? Чей будешь?

Я открыл рот. И понял, что не знаю, что сказать.

Здравствуйте, я Алексей, тридцати двух лет, из две тысячи двадцать шестого года, программист, холост, детей нет. Прибыл к вам на машине, но машина сломалась, а вы, собственно, кто?

Они меня убьют. Сразу. Или сожгут. Или принесут в жертву каким-нибудь Перунам.

– Я… – голос сорвался. – Я не помню.

Князь прищурился.

– Не помнишь? А имя своё помнишь?

– Ле… – я осекся. Леша? Алексей? Слишком чужое для них. – Лексей. Кажется.

– Лексей, – повторил князь. – Имя не наше. Чудское. Откуда идёшь?

– Оттуда, – я махнул рукой в сторону леса. – Из леса.

В толпе засмеялись.

– Из лесу, вестимо. А род твой где? Племя? Город?

Я молчал. Что я мог сказать? Москва? Питер? Они не знают таких слов.

– Потерялся я, – выдавил наконец. – Шёл, шёл и заблудился. Напали на меня… звери. Медведь гнал. Еле убежал.

– Медведь, говоришь? – князь обернулся к Ратибору. – Медведя видели?

– Следы есть, княже. Свежие. И этого мы у дерева нашли, без памяти лежал. Медведь его гнал – это верно. Только… – Ратибор замялся. – Одет он чудно. И вещи при нём странные.

Он выложил перед князем мои сокровища. Ключи с ёжиком. Чётки. Сигареты. Зажигалку.

Князь взял зажигалку. Повертел в руках. Нажал на кнопку.

Огонь.

Толпа ахнула и отшатнулась. Кто-то вскрикнул. Женщина с коромыслом выронила вёдра.

Я смотрел на это и понимал, что сейчас решится моя судьба.

Князь смотрел на огонь в прозрачной коробочке. В его глазах читалось что-то странное. Не страх. Уважение.

– Кто ты, чужеземец? – спросил он тихо. – Бог? Бес? Колдун?

Я молчал. Я не знал, что ответить.

А потом из темноты вышла старуха. Сгорбленная, с клюкой, с длинными седыми волосами. Глаза – чёрные, глубокие, немигающие.

Ведунья.

Она подошла ко мне близко. Взяла за подбородок костлявой рукой. Повертела голову, заглянула в глаза. Нюхнула воздух у шеи.

– Не бес, – сказала она хрипло. – И не бог. Человек. Только… чужой. Очень чужой. Издалека.

– Издалека – это откуда? – нахмурился князь.

– Из такого далека, княже, что нам и не снилось, – старуха усмехнулась беззубым ртом. – Оставьте его мне. Разберусь.

Князь подумал. Кивнул.

– Забирай, Ведана. Если что не так – головой ответишь.

– Отвечу, – старуха взяла меня за руку. Рука у неё была холодная, но цепкая. – Пошли, чудо залётное. В бане тебя отмоем, накормим. А там видно будет.

Меня повели сквозь толпу. Люди расступались, крестились, плевали через плечо. Дети прятались за юбки матерей.

Я шёл и думал только об одном: Баня. Еда. Тепло.

Выжил.

Пока выжил.

А за спиной у костра князь всё ещё вертел в руках зажигалку, и огонёк плясал на его ладони, освещая суровые лица старейшин.

– Чудны дела твои, Перун, – пробормотал кто-то в толпе.

Я обернулся. Посмотрел на небо. Там, где-то за тучами, садилось солнце.

– Ну, здравствуй, новое утро, – прошептал я одними губами. – Здравствуй, новая жизнь.

Старуха дёрнула меня за руку.

– Не застывай, Лексей. Идём.

И я пошёл.

В баню. В тепло. В неизвестность.

Глава 2. Баня.

Баня оказалась не такой, как я представлял.

В моем мире баня – это храм. Кафельная плитка, горячая вода из крана, веники, которые можно купить в любом супермаркете, и запах эвкалипта. Иногда – пиво и компания друзей. Хаммам, сауна, инфракрасная кабина – на любой вкус и кошелек.

Здесь баня была черной.

В прямом смысле слова. Маленькая бревенчатая избушка без окон, с низкой дверью, из которой валил дым. Не пар – именно дым. Едкий, древесный, от которого сразу защипало глаза и захотелось чихать.

– Полезай, – Ведана подтолкнула меня в спину костлявой ладонью. – Чего встал? Или в первый раз?

– Там же дым, – сказал я глупо, пятясь. – Задохнусь. Угарный газ. Смерть.

Старуха усмехнулась – опять этим беззубым ртом, отчего ее лицо стало похоже на печеное яблоко, морщинистое и доброе одновременно.

– Ты, Лексей, видать, вовсе из другого мира, коли бани не знаешь. По-черному она топлена. Дым-то вверху, он головы не достанет. А ты внизу будешь, на полке. Полезай давай, не морозь меня. Ишь, угарный газ… Слова-то какие мудреные.

Я полез.

Пришлось согнуться в три погибели, чтобы протиснуться в дверной проем. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Глаза сразу защипало от дыма, но дышать и правда можно было – если пригнуться пониже. Дым скапливался под потолком, густой и сизый, клубился там живыми облаками и медленно уходил в приоткрытую дверь и в маленькое отверстие в крыше.

В углу тускло светились угли в печи-каменке. Жар от них шел такой, что через минуту я перестал чувствовать холод. А еще через минуту начал потеть. По-настоящему потеть – как в сауне, только в тысячу раз интенсивнее.

– Раздевайся, – Ведана зашла следом и прикрыла дверь. Стало совсем темно, только угли светились алым, да изредка вспыхивали искры, когда старуха ворошила дрова кочергой.

– Э.… – я замялся. В темноте было не видно, но присутствие старухи чувствовалось остро.

– Не бойся, не съем. Стара я уже для таких дел, – хмыкнула она. – Да и не гоже в одежде в бане. Кожа дышать должна. И грязь с потом выходить. А у тебя грязи, поди, за сутки налипло – как на свинье после грязевых ванн.

Я стянул куртку, футболку, джинсы. Остался в трусах – и то скорее от стеснения, чем от необходимости. В темноте все равно ничего не видно. Пальцы не слушались – от холода? от напряжения? – путались в мокрых узлах шнурков.

– Трусы сымай, – скомандовала старуха. – Всё сымай. Потом высушим, а пока пар тебя примет. Нечего на себя тряпки мотать, когда очищаться надо.

Я вздохнул и снял трусы. Стыдно перед старухой? Смешно. После всего, что случилось, стесняться какого-то там голого тела… Хотя в темноте я хотя бы не видел ее, а она – меня. Надеюсь.

– На полок полезай, – голос Веданы донесся откуда-то снизу. – На самый верх. Там жарче.

Я нащупал ступеньки – грубо сколоченные, скользкие от воды – и полез. Деревянный полок был горячим, обжигал кожу. Я лег на живот, вытянулся, стараясь занимать как можно меньше места.

Ведана плеснула ковш воды на камни.

Пар ударил такой, что я взвыл. Горячий, густой, обжигающий. Казалось, кожа сейчас слезет с костей, мышцы расплавятся, а легкие просто сварятся заживо.

– Терпи, – голос старухи звучал спокойно, будто она сидела не в аду, а на лавочке у подъезда. – Это грязь из тебя выходит. И хворь. Ты, Лексей, битый сильно. И застуженный. И испуганный до смерти. Пар тебя лечит. Боги через пар говорят с телом.

Я терпел. Зубы сжаты до скрежета, глаза закрыты, пот течет градом – по лицу, по спине, по груди, заливает глаза, хотя они закрыты. Никогда не думал, что баня может быть такой… агрессивной. Такой первобытной. В фитнес-клубах было не так. Совсем не так.

– Откуда ты, говоришь? – спросила Ведана, подкидывая дров в печь. Пламя на миг осветило ее лицо – морщинистое, но с живыми, внимательными глазами. Глаза светились в отсветах огня, как у кошки.

– Я не говорил, – выдохнул я. Говорить было трудно – воздух обжигал горло.

– То-то и оно, что не говорил. А я спрашиваю. Ты не думай, я не из любопытства. Я здесь за людей отвечаю. За их здоровье. За то, чтобы хворь не зашла, чтобы духи злые не вселились. Коли ты враг – я должна знать. Коли свой – тоже.

Я молчал. Что я мог ей сказать? Здравствуйте, я из 2026-го, приехал к вам на «Киа Рио», только машину угнал медведь? Она же решит, что я бесноватый.

– Ладно, – старуха плеснула еще воды. Пар снова обжег, но уже чуть слабее. Или я начал привыкать. – Не хошь – не скажешь. Твоя тайна. Только ты, Лексей, пойми: здесь тебе не дома. Здесь за правду убивают. И за ложь – тоже. Если ты враг – лучше сознайся сразу, может, пощадят. Если чужой – мы примем. Если беглый – скажи, от кого бежишь, укроем. Мы тут свои люди, лесные. Друг за друга горой.

– Я не враг, – сказал я хрипло. – И не беглый. Я.… я сам не знаю, кто я.

– Как это? – старуха наклонила голову, и в свете углей ее глаза блеснули странно – желтым, почти звериным блеском. – Человек всегда знает, кто он. Сын своих родителей. Муж своей жены. Отец своих детей. Воин своего племени.

– А если у него ничего этого нет? – спросил я тихо. – Если он один?

Ведана помолчала. Потом я услышал, как она поднимается по ступенькам. Скрип дерева, тяжелое дыхание. Села рядом – я почувствовал тепло ее тела даже сквозь жар.

– Рассказывай, – сказала она просто. – Я слушаю.

И я рассказал.

Не всё. Не про интернет и компьютеры – это было бы слишком. Но про то, что я из очень далекого места. Про то, что там всё по-другому. Про то, что я потерялся. Про то, что не знаю, как вернуться. И про то, что боюсь.

– Боишься, это хорошо, – кивнула Ведана, когда я замолчал. – Бояться – значит, жить хочешь. Глупые не боятся. Глупые быстро помирают.

Она протянула мне что-то – я нащупал мокрый веник. Березовый, с листьями. Липкий, пахучий.

– Повернись. Спиной.

Я перевернулся на живот. И началось.

– Это чтобы кровь гнать, – приговаривала Ведана, хлестая меня веником. – Это чтобы хворь выходила. Это чтобы силу набрать. Это чтобы сон хороший был.

Каждый удар отдавался болью, но потом приходило странное тепло. Глубокое, внутреннее, не от пара – откуда-то изнутри. Будто кровь действительно побежала быстрее, будто каждая клеточка просыпалась после долгой спячки.

– Хватит, – сказала наконец старуха. – Слезай. Теперь мыться.

Я сполз с полка – ноги не держали. Тело горело, дышалось легко и глубоко, и мир вокруг казался новым. Даже сквозь дым и темноту.

Ведана подала мне какую-то мочалку – жесткую, из лыка, и глиняный горшок с чем-то склизким.

– Что это? – спросил я, нюхая содержимое. Пахло золой и травами

– Щелок. Из золы сделан. Волосы мой, тело мой. Грязь смывает лучше мыла. Мыла у нас нет, мыло дорогое, купцы издалека везут. А щелок – он свой, лесной.

Я мылся. Щелок и правда смывал грязь – я чувствовал, как кожа скрипит под пальцами. Вода, которую Ведана подавала ковшом, была холодной, обжигала после жара, но это было приятно.

– Спина у тебя чистая, – заметила Ведана, ощупывая меня в темноте. – Ни одного шрама. Не воин. Руки мягкие, не работник. Кожа белая, не паханая. Барин, значит. Или писарь.

– Программист, – сказал я машинально.

– Чего?

– Писарь, – поправился я. – Только не на бумаге, а в машине. Машина считает за меня. Цифры. Буквы. Всё.

– Машина считает? – старуха хмыкнула. – Чудно. Как мельница, что ли? Зерно мелет, а тут – цифры?

– Вроде того, – согласился я. – Только сложнее.

– Ладно, писарь так писарь. Выходи. Остынешь.

Я выполз из бани на четвереньках – ноги действительно не держали. Холодный воздух ударил в лицо, и это было прекрасно. Небо уже совсем почернело, звезды высыпали крупные, яркие, как на картинке. Месяц висел над лесом – тонкий, молодой.

Ведана сунула мне в руки холстину – обтереться. Потом накинула на плечи что-то вроде длинной рубахи из грубого льна. Колючее, но теплое.

– Идем в избу. Есть будешь.

Я думал, что сейчас меня поведут в общий дом, к людям. Но Ведана повела меня в маленькую избушку на краю поселения, почти у самого частокола. Внутри было чисто, пахло травами – мятой, полынью, еще чем-то терпким и сладким одновременно. В углу висели пучки сушеных растений, на полках стояли горшки и склянки, в центре – очаг из камней, над ним котелок.

– Садись к огню.

Я сел на лавку, придвинулся к очагу. Тепло разливалось по телу, веки тяжелели, но спать пока не хотелось – только блаженная истома после бани.

Ведана поставила передо мной глиняную миску с чем-то горячим. Похлебка. С крупой – похоже на ячмень, с травой – укроп, крапива? – с кусочками мяса. Плавали в бульоне желтые кружочки – то ли яйцо, то ли еще что.

– Ешь.

Я попробовал. Самая вкусная похлебка в моей жизни. Горячая, соленая в меру, наваристая. Я ел жадно, обжигаясь, не чувствуя вкуса, только голод. Огромный, звериный голод, который проснулся, когда организм понял, что выжил.

Ведана смотрела и молчала. Сама не ела – только подкладывала мне хлеба. Хлеб был темный, тяжелый, пах ржаной мукой и тмином.

– Спасибо, – сказал я, выскребая миску до дна. Пальцем собрал остатки, облизал. Не стыдно. Голод не тетка.

– На здоровье. Спи сегодня здесь. Завтра князь решать будет, что с тобой делать.

Я кивнул. Глаза слипались. Жар очага, сытый желудок, чистое тело делали свое дело.

– А та девушка… – спросил я, засыпая. – Которая воду несла. С длинной косой, в красной рубахе. Кто она?

Ведана усмехнулась. Я даже сквозь сон почувствовал эту усмешку.

– Заряна. Дочь князя. Красивая, да? Гордая. Своенравная. Женихов гоняет – ни один не мил. Спать давай, Лексей. До девок ли тебе сейчас.

Я хотел что-то ответить, но сон накрыл меня, как волна – теплая, черная, глубокая.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо.

– Вставай, чудо. К князю идти надо.

За окном светало. Сквозь маленькое окошко, затянутое чем-то прозрачным – бычий пузырь, что ли? – пробивался серый утренний свет. Ведана стояла надо мной с вязанкой хвороста под мышкой.

Я сел на лавке, растирая лицо. Тело ломило после вчерашнего, но в целом чувствовал я себя почти человеком. Даже голова не болела, хотя после такого падения должна была.

– Одежку тебе справила, – старуха кинула на лавку сверток. – Не баскую, конечно, но ходить можно. А то в твоем-то виде только чучело огородное пугать. Сожгут ведь, подумают – леший.

Я развернул сверток. Длинная холщовая рубаха – белая, с вышивкой на вороте? Пригляделся – нет, просто нитки другого цвета, для крепости. Порты из грубой ткани, серые, на веревочке. Онучи – длинные полосы ткани для обмотки ног. И лапти.

Лапти.

Настоящие лапти, плетеные из лыка, с веревочками для крепления.

– Серьезно? – спросил я, разглядывая эту обувь. Я думал, лапти – это что-то из сказок, из музея деревянного зодчества. А тут – реальные, рабочие. – Лапти?

– А что? – нахмурилась Ведана. – Не нравится? Кожу на сапоги тебе князь даст, если заслужит. Если воином станешь или мастером. А пока носи, что дают. Или босиком пойдешь? Ноги отморозишь – лечить не буду. У меня дел других хватает.

– Нет-нет, – я быстро натянул порты и рубаху. Рубаха оказалась длинной, почти до колен, с длинными рукавами. Подпоясаться? Ведана кинула веревку – я обвязался кое-как.

Лапти намотал с трудом, путаясь в онучах, никак не мог понять, как их крепить. Ведана смотрела и качала головой. В глазах ее читалось что-то среднее между жалостью и насмешкой.

– Бестолковый ты, Лексей. Совсем бестолковый. Мужик, а одеться сам не может. Дитя малое, ей-богу.

– У нас по-другому носят, – буркнул я, запутавшись в веревках окончательно.

– Вижу, что по-другому. Давай сюда ногу.

Она ловко, привычными движениями перемотала мне онучи – плотно, но не туго, чтобы нога дышала. Замотала крест-накрест, закрепила лапти веревочками. Стало удобно. Странно, но удобно. Нога дышала, лапоть не жал, даже пружинил немного при ходьбе.

– Спасибо, – сказал я искренне.

– Пойдем. Князь ждать не любит.

Мы вышли из избушки. Поселок просыпался. Женщины шли к ручью с коромыслами, мужики тащили дрова из общих куч, дети бегали с криками, играя в догонялки. На меня косились, но уже не шарахались. Некоторые даже кивали – осторожно, вопросительно.

Я разглядывал поселок при свете дня. Частокол из заостренных бревен – выше человеческого роста, с башенками по углам. Внутри – десятка два построек. Землянки, крытые дерном, от которых шел пар – топились. Несколько срубов побольше – видимо, амбары или дома побогаче. В центре – площадка с кострищем, там уже горел огонь, женщины готовили еду в больших котлах.

– Красиво у вас, – сказал я.

– Живем помаленьку, – отозвалась Ведана. – Лес кормит. Река поит. Боги берегут.

У центрального костра, где вчера заседал князь с мужиками, собрался народ. Князь сидел на бревне, рядом стояли Ратибор и Воян – мои вчерашние спасители-захватчики. И еще несколько бородатых мужиков с суровыми лицами – видимо, старейшины родов.

– Привела? – спросил князь.

– Привела, княже, – Ведана поклонилась. Я тоже поклонился, вспомнив, как это делали вчера.

– Садись, Лексей, – князь указал на бревно напротив.

Я сел. Народ обступил нас полукругом. Женщины, дети, воины. Все смотрели. За спиной я услышал шепот – обсуждают мою одежду, мой вид, мое вчерашнее появление.

– Сказывай, – князь смотрел тяжело. Исподлобья, как медведь из берлоги. – Кто таков, откуда, зачем явился. И про огонь в коробочке расскажи. Про тварей в воде тоже.

Я глубоко вздохнул. Момент истины.

– Зовут меня Лексей, это правда. Родом я… издалека. Очень издалека. С востока, – решил я не врать про географию. Вдруг у них тут с географией лучше, чем я думаю? – Там, откуда я, люди живут в больших городах. Умеют делать вещи, которые вам покажутся чудом. Но я не колдун и не бес. Я просто человек. Ученый. Писарь, – добавил я, вспомнив вчерашний разговор с Веденой.

– А огонь? – спросил Ратибор, выступая вперед. – Огонь в коробочке – тоже не чудо?

Я достал зажигалку из кармана – князь вернул? Ах да, она у меня. Народ шарахнулся, кто-то вскрикнул, дети заплакали. Князь остался сидеть, только руку на меч положил. Меч – настоящий, широкий, в деревянных ножнах.

– Это не колдовство, – я показал зажигалку, повертел в руках, чтобы все видели. – Это вещь. Механизм. Вот здесь – кремень, маленький, видите? Вот здесь – колесико, оно высекает искру. А внутри – горючая жидкость. Если нажать…

Я чиркнул. Огонек вспыхнул ровным желтым пламенем. Толпа ахнула, отхлынула. Кто-то из женщин упал на колени и начал бормотать молитвы.

– Нет тут никаких духов, – я погасил огонь, дунул на зажигалку. – Только руки и ум. У нас так каждый ребенок умеет. Такие штуки продаются в каждом ларьке за копейки.

– Врешь, – сказал Воян зло. В его голосе звучала не столько злоба, сколько страх. – Не может так каждый. Это ложь. Ты бесовское отродье, огнем играешь.

– Может, – я посмотрел ему в глаза. – У нас даже дети постарше такие вещи делают. И сложнее. Самолеты – это такие птицы железные, в которых люди летают. Поезда – дома на колесах, которые сами едут. Телефоны – коробочки, через которые можно говорить с другим человеком за тысячу верст.

– За тысячу верст? – переспросил кто-то из старейшин недоверчиво.

– Да. И это не магия. Это наука. Знания.

– А ну покажи, – князь протянул руку.

Я отдал зажигалку. Князь повертел, нажал. Огонь. Еще раз. Еще. В его глазах мелькнуло что-то – не страх, не удивление. Азарт. Жадный, хозяйский азарт.

– И много ты таких умеешь делать?

– Я? – я усмехнулся. – Нет. Я не мастер. Я… писарь. Я умею считать, записывать, придумывать. А делать руками… не очень. У нас разделение труда: одни делают, другие считают.

– Бесполезный ты человек, – подытожил князь. – Огнем умеешь баловать, сказки рассказываешь про железных птиц, а делать ничего не умеешь.

– Не совсем, – сказал я осторожно. Понимая, что сейчас решается моя судьба. – Я умею думать. И знаю много такого, чего вы не знаете. Например, как ловить рыбу не удочкой, а сетью, которая сама ставится и рыбы берет в десять раз больше. Как хранить мясо без соли – копчением и вялением. Как сделать так, чтобы зерно не гнило в амбарах – проветривание и правильная сушка. И как лечить некоторые болезни.

Ведана при этих словах насторожилась. Подошла ближе, встала рядом.

– Болезни? – переспросила она. – Какие болезни?

– Ну… – я задумался. – Например, цинга. Когда десны кровоточат, зубы выпадают. Это от недостатка витаминов. Лечится – есть сырую зелень, хвою, квашеную капусту. Или гнойные раны. Если рана загноилась – надо ее чистить и прижигать. Или…

– Откуда знаешь? – перебила Ведана. Глаза ее сузились, смотрели колюче.

– Читал. У нас… книги есть. Много книг. Про всё. Я читал.

– Книги, – повторила она. – Грамоте знаешь?

– Да.

Это произвело эффект. Старейшины зашевелились, зашептались. Князь нахмурился.

– Грамота – дело поповское, – сказал он недовольно. – Наши попы есть, в Киеве крестились, а мы старых богов держимся. Ты кто по вере?

– Я.… – я замялся. – Я крещеный. Но верю… по-своему. Сложно объяснить.

– Сложно, – согласился князь. – Ладно. С верой потом разберемся. Ты про болезни говорил. Это ближе к делу. У нас тут люди мрут. Дети мрут. Бабы мрут при родах. Сказывай, что знаешь.

Я глубоко вздохнул. Вот оно.

– Вода, – сказал я. – Вода – источник многих болезней.

– Опять про тварей? – усмехнулся Воян. – Невидимых?

– Да, – я не сдавался. – В воде живут… существа. Мелкие, невидимые глазом. Они попадают в тело и вызывают болезни. Особенно опасна вода из стоячих прудов, из болот. Ручей – чище, но и в нем может быть зараза.

– Зараза, – повторила Ведана задумчиво. – Мы это слово знаем. Мор, когда люди мрут – это зараза. Но та зараза по воздуху летит.

– И по воде тоже, – сказал я. – Если воду кипятить – убивать огнем – зараза гибнет. И если руки мыть перед едой – меньше шансов, что зараза попадет в рот.

– Руки мыть, – хмыкнул кто-то в толпе. – Бабские дела.

– Не бабские, – возразил я. – Солдаты… воины, которые руки не моют, чаще болеют и умирают от ран. Чистота – это важно.

– В бане моемся, – отрезал князь. – Раз в неделю. Чего еще?

Я понял, что спорить бесполезно. Слишком чужое, слишком непонятное.

– Княже, – сказала вдруг Ведана. – Оставь его мне. Помощником. Он много знает, хоть и чудной. Проверим. Если обманет – всегда успеем на осинку вздернуть. А если правду говорит – польза будет. От книжного человека всегда польза.

Князь подумал. Погладил бороду – длинную, седую, с вплетенными в нее бусинами? Или это просто украшение? Посмотрел на зажигалку в своей руке. Спрятал ее за пазуху.

– Хорошо, – решил он. – Живи пока у Веданы. Помогай ей. Кормить будем из общих запасов. А там посмотрим. Работай, Лексей, и докажи, что не зря хлеб ешь. Если что – ответишь головой.

– Спасибо, княже, – я поклонился, стараясь, чтобы получилось достаточно низко.

– И зажигалку я у тебя пока возьму, – усмехнулся князь. – Для безопасности. А то еще спалишь чего. Или себя. Или нас.

Он встал и ушел в свою избу – самую большую, с резными наличниками. Народ начал расходиться, обсуждая услышанное.

Ратибор хлопнул меня по плечу – больно, но вроде дружелюбно.

– Живи, Лексей. Работай. Ведана баба строгая, но справедливая. Мы ее уважаем. Она многих с того света вытащила.

– Спасибо, – кивнул я, потирая плечо.

– А про тварей в воде ты загнул, – хмыкнул Воян, проходя мимо. – Врать надо складно, складно, а то не поверят. Я вот не поверил.

– Я не врал, – сказал я.

– Ага, – он усмехнулся и пошел прочь.

Я остался стоять у костра. Ведана уже тащила меня обратно в свою избу.

– Не стой, Лексей. Работы много. Травы перебирать будешь. Заодно расскажешь, что за твари в воде живут и как ты их видеть умеешь. И про книги расскажешь. Про всё расскажешь.

День пролетел незаметно.

Я перебирал сушеные травы, сидя на лавке у окна. Ведана давала мне пучки и объясняла: это зверобой – от ста ран, это тысячелистник – кровь останавливает, это полынь – от глистов и от живота, это крапива – от малокровия и для щей.

Я слушал, кивал и пытался запомнить. Половина из того, что она говорила, судя по моим скромным знаниям из интернета, была полной чушью. Например, вера в то, что болезнь – это вселение злого духа, которого нужно выгнать заговором. Но спорить я не рисковал. Во-первых, она все-таки лекарь с опытом. Во-вторых, она меня приютила. В-третьих, кто я такой, чтобы учить жизни старуху, которая прожила здесь семьдесят лет?

– А это, – Ведана протянула мне пучок серо-зеленых листьев, – белоголовник. От головной боли. Настой пьют и в голову втирают.

– Понял, – сказал я, откладывая пучок в кучку "проверено".

– И вот это – волчье лыко. Ядовитое. Никогда не бери голыми руками. Только в рукавицах. Используют для растираний, когда суставы болят. Но осторожно, очень осторожно. Если переборщить – кожа слезет.

Я отодвинул пучок подальше.

К вечеру я устал так, как не уставал никогда в жизни. Даже когда сервер падал в самый горячий сезон и приходилось ночевать в дата-центре, в окружении серверных стоек и звука вентиляторов – такого не было. Спина болела, глаза слезились от напряжения и дыма, пальцы пахли полынью и еще чем-то горьким, чем-то неуловимо лесным.

– Отдыхай, – Ведана кивнула на лавку, где уже лежала охапка сена, прикрытая холстиной. – Завтра еще день. И послезавтра. И еще много дней.

– Ведана, – спросил я, укладываясь. Сено пахло сухо и уютно, как лето. – А кто та девушка? Заряна? Почему она на меня так смотрела? Утром, у костра.

– Смотрела? – старуха усмехнулась, и в ее голосе мне послышалась какая-то старая, бабья мудрость. – А ты заметил? Значит, не все еще в тебе умерло, Лексей. Живой еще. Ну-ну.

Она помешала угли в очаге, подбросила дров. Огонь весело затрещал, осветив ее морщинистое лицо.

– Заряна – дочь князя. Единственная дочь. Мать ее умерла, когда Заряна маленькая была. Князь ее растил сам, баловал. Вот и выросла гордая, своенравная. Красивая, умная – женихов полно. А она гоняет их. Никто не мил. То не так, это не эдак. Одного отослала, другого прогнала, третьего так посмотрела, что сам ушел.

– А на меня почему смотрела? – повторил я.

– А на тебя смотрит, потому что ты чудной, – Ведана села напротив, на свою лавку. – Диковинка. Таких она не видала. Ты не жених, не воин, не купец. Ты непонятно кто. А непонятное всегда привлекает. Пока не поймут, что к чему. Потом может и прогонят.

– Понятно, – я закрыл глаза. – Спасибо.

– Ты это, Лексей, – голос Веданы стал серьезным, почти суровым. – Ты на Заряну не заглядывайся. Княжеская дочь – не для чужаков. Себе дороже. Тут свои порядки: кто ты есть, того и девки. А ты никто. Пока никто. Найдешь себе девку попроще. Вон Милана, вдова кузнеца. Молодая еще, справная. Мужика ищет, хозяйство поднимать. Может, приглянется?

– Я не ищу никого, – буркнул я в сено.

– Ищи не ищи, а жизнь сама найдет, – философски заметила старуха. – Спи давай. Завтра чуть свет вставать.

Я уснул под треск лучины, запах трав и тихое бормотание Веданы – она шептала что-то, может, молитву, может, заговор. Язык был древний, певучий, непонятный. Но в нем чувствовалась сила. Какая-то дремучая, лесная, настоящая.

Ночью мне приснилась Заряна.

Она стояла у ручья с коромыслом, смотрела на меня темными глазами – большими, глубокими, как омуты. Вода в ручье была чистая, прозрачная, и в ней плавали те самые невидимые твари, о которых я говорил утром. Только во сне они были видимыми – маленькие, прозрачные, с острыми зубами и злыми глазами. Они кружились в воде, как пираньи, ждали добычу.

– Смотри, – сказала Заряна. – Твоя правда. Они есть.

Она протянула руку к воде, и твари бросились к ней. Я закричал, рванулся вперед…

…и провалился в воду.

Холод обжег тело. Я тонул, задыхался, твари кусали меня, впивались в кожу…

Я проснулся.

В избе было темно. Только угли в очаге тлели алыми глазками. Ведана спала на печи, посапывая и всхрапывая во сне. За крошечным окошком – ни зги. Только ветер шумит в ветвях за частоколом, да где-то далеко воет волк. Или собака. Или ветер – не разобрать.

Я лежал и смотрел в темноту. Сердце колотилось, как бешеное.

Думал о доме. О маме. Она, наверное, с ума сходит. Объявили в розыск? Ищут? Или просто пропал человек – сколько таких пропадает каждый день? О друзьях. О работе. О незаконченном проекте, о дедлайне, который теперь никогда не наступит.

Ничего этого больше нет.

Я здесь. В прошлом. В чужом мире. Среди людей, которые говорят на странном языке – я понимаю его, но сам говорю с трудом, слова приходят медленно. Которые носят шкуры и лапти. Которые верят в духов и боятся грома. Которые могут убить меня просто потому, что я не такой.

И я должен выжить.

Ради чего? Не знаю. Ради мамы, которая осталась там. Ради себя. Ради того, чтобы узнать, зачем я здесь. Может, есть какая-то причина? Может, боги – или кто там у них – не просто так закинули меня сюда?

За стеной снова завыло.

Я закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новые испытания. И я знаю, с чего начать. Сети для рыбалки – из крапивы, как читал в книге про выживание. Гигиена – хотя бы самому мыться чаще и руки мыть. Кипячение воды – для себя и для Веданы, если уговорю. Попросить топор и попробовать сделать что-то полезное.

Простые вещи, которые здесь могут стать революцией.

Если меня не убьют раньше.

Я повернулся на бок, подложил руку под голову. Сено пахло летом и свободой.

– Ну, здравствуй, новый день, – прошептал я в темноту. – Посмотрим, что ты мне принесешь.

И провалился в сон – глубокий, без сновидений, как в черную воду.

Глава 3. Первый рабочий день.

Утро началось с петухов.

Если бы меня спросили, каково это – просыпаться в древнерусском поселении под крик петухов, я бы ответил: громко. Очень громко. И рано. Так рано, что даже солнце еще не решилось вылезти из-за леса, а эти пернатые твари уже орали так, будто их режут. И не один – десятка два, на все голоса, перекрикивая друг друга, будто соревновались, кто громче.

Я открыл глаза и долго не мог понять, где я. Потолок был низким, бревенчатым, с подтеками сажи. Пахло травами, дымом и еще чем-то кисловатым – вчерашними щами, наверное, и прокисшим молоком. За маленьким окошком, затянутым бычьим пузырем, едва брезжил рассвет – серый, неверный, осенний.

Тело ломило. Вчерашняя баня сделала свое дело – мышцы расслабились, а потом затекли на жесткой лавке. Шея не поворачивалась, поясница ныла, даже пальцы – и те болели, наверное, от непривычной работы с травами.

– Вставай, – раздался голос Веданы откуда-то сверху. – Чай, не барин. Работа ждет. Солнце встанет – не успеешь оглянуться.

Я с трудом сел на лавке. В избе было прохладно – печь, видимо, прогорела за ночь, и теперь только угли тлели, давая слабое тепло. Мой выдох превращался в пар.

Ведана уже хлопотала у очага. В свете огня ее морщинистое лицо казалось вырезанным из старого дерева – темным, мудрым, с глубокими трещинами-морщинами. Она подкидывала хворост, раздувала угли, и пламя весело затрещало, осветив избу.

– Умойся, – она кивнула на глиняный рукомойник в углу. – Вода свежая, я принесла. С ручья, пока мужики не замутили.

Я подошел, плеснул водой в лицо. Вода была ледяной – видимо, из ручья, что тек за частоколом. Зубы свело, дыхание перехватило, но сон как рукой сняло. Я фыркал, умывался, растирал шею и грудь. Вытерся холстиной, висевшей рядом – жесткой, колючей, но чистой.

– На, поешь, – Ведана протянула мне глиняную миску с кашей. Пшенная, с кусочками тыквы – сладкими, рассыпчатыми – и чем-то темным, тягучим. Мед? Дикий, наверное, пахло цветами и воском. Я впился зубами.

Каша была горячей, сытной, непривычной – без сахара, без масла, с привкусом дыма и глиняного горшка, но удивительно вкусной. Я ел быстро, обжигаясь, чувствуя, как тепло разливается по желудку.

– Сегодня что делать? – спросил я с набитым ртом, понимая, что надо бы помедленнее, но голод был сильнее приличий.

– Сначала к князю пойдем. Он вчера велел утром явиться. Хочет с тобой еще поговорить. Без народа, без баб. По-мужски, – Ведана усмехнулась, и в ее усмешке мне почудилась какая-то тайна. – Ты там смотри, не начуди. Князь у нас суровый, но справедливый. Зовут его Борислав. Помни: головой не крути, говори уважительно, если спросят – отвечай, если нет – молчи. И в глаза смотри. Князь не любит, когда отводят взгляд.

– Понял, – кивнул я, доедая кашу и выскребая миску пальцем. – Борислав. Запомнил. А что за человек? Какой он?

Ведана помолчала, помешивая что-то в котелке.

– Воин. Старый воин. Еще при Олеге ходил на Царьград. Много видел, много знает. Баб у него было – не счесть, а жена одна, и та померла. Дочку растит один. Строгий, но за своих – горой. Если ты ему понравишься – жизнь будет хорошая. Если нет… – она развела руками. – Сам понимаешь.

Я понял.

– И оденься как следует. Рубаху подтяни, порты оправь. Не ходи растрепой. Князь порядок любит.

Я привел себя в порядок насколько мог. Лапти вчера Ведана показала, как надевать правильно, сегодня справился сам – почти. Онучи намотал плотно, веревочки закрепил. Рубаху подпоясал веревкой покрепче, расправил складки.

– Ну, идем, – старуха оглядела меня критически, обошла вокруг, поправила ворот, одернула подол. – Сойдет. Для первого раза сойдет.

Поселок просыпался на глазах.

Из землянок выбирались люди, зевая и потягиваясь. Женщины уже разводили огонь в уличных очагах, ставили котлы с водой. Мужики тащили инструмент – кто топор, кто косу, кто сеть рыболовную. Кто-то точил ножи на камне, кто-то чинил обувь, кто-то просто сидел на бревне и смотрел в небо, проверяя погоду.

Дети носились с криками, несмотря на ранний час – ловили друг друга, боролись в пыли, визжали так, что закладывало уши. Взрослые не обращали внимания – привыкли.

На меня косились, но уже без вчерашнего ужаса. Кто-то кивал, кто-то отворачивался, кто-то смотрел с любопытством. Привыкали.

У дома князя – самого большого сруба в поселке, с резными наличниками и высоким крыльцом, украшенным искусной резьбой (кони, птицы, солнце) – уже стоял Ратибор. Мой вчерашний спаситель-пленитель стоял, опершись на копье, и жевал травинку.

– А, Лексей, – кивнул он. – Князь ждет. Заходи. И ты, Ведана, зайди. Князь и тебя звал.

Мы поднялись на крыльцо. Ратибор толкнул тяжелую дверь – она отворилась с протяжным скрипом.

Внутри было просторно и тепло. Вдоль стен – лавки, покрытые шкурами – медвежьими, волчьими, лосиными. В центре – стол, массивный, дубовый, заставленный глиняной посудой. На стенах – оружие: мечи, копья, луки, щиты. В углу – божница с деревянными идолами – грубо вырезанные, с большими глазами, перед ними тлели угли в плошке, пахло сухой травой.

Князь Борислав сидел во главе стола, перед ним стояла кружка с чем-то – квас, наверное, или мед. Смотрел он на меня тяжело, изучающе, как смотрят на лошадь перед покупкой – оценивая, прикидывая, взвешивая.

– Садись, Лексей.

Я сел на лавку напротив, стараясь держать спину прямо. Ведана села рядом, положив руки на колени.

– Ну, рассказывай, – князь отхлебнул из кружки. – Ведана говорит, ты книжный человек. Грамоте знаешь. Считать умеешь. Откуда у тебя это? В ваших краях все грамотные?

– Не все, – осторожно ответил я. – Но многие. У нас… учат. С детства.

– Хорошо, – он кивнул. – Это хорошо. У нас тут с этим беда. Торгуем с варягами, с хазарами, с греками, а считать толком никто не умеет. Пальцы загибаем, как дети. Врут купцы, обсчитывают – а мы и не знаем. Ты вот что… – он отхлебнул еще. – Сделай мне подсчет. Сколько у нас людей, скотины, припасов. И запиши. На бересте. Чтоб я видел. Чтоб цифры были. И чтоб никто не врал.

– Сделаю, – кивнул я. – Только… мне бы посмотреть всё. Посчитать. Обойти. Спросить.

– Посмотришь, посчитаешь, – князь махнул рукой. – Ратибор с тобой пойдет, покажет. Он у меня за хозяйство отвечает. Всё покажет, всё расскажет.

Он помолчал, поглаживая бороду. Я заметил, что в бороду вплетены какие-то бусины – то ли стеклянные, то ли янтарные.

– Еще… – князь посмотрел на меня внимательно. – Про болезни ты говорил. Вчера, у костра. Про воду. Про детей. Вот что скажи: дети у нас мрут часто. Грудные особенно. Каждую зиму – по двое, по трое. Почему? Ведана лечит, травы дает, заговаривает – а они всё равно мрут. Почему?

Я задумался. Медицинское образование у меня было – школьное, да пара курсов по выживанию в интернете, да статьи на "Медузе", которые я читал от нечего делать. Но что-то я помнил. Что-то общее, базовое.

– Много причин, – начал осторожно, подбирая слова. – Грязь. Вода сырая. Если мать не моет руки перед тем, как кормить – может заразу занести. Если грудь грязная – тоже. Если соски трескаются – туда попадает зараза, и ребенок сосет эту заразу.

– Какую заразу? – нахмурился князь.

– Невидимую, – я вздохнул, понимая, как это звучит. – Такую же, как в воде. Она везде есть. На руках, на посуде, на еде. Сами мы ее не видим, а она есть. И когда попадает в тело – человек болеет.

Ведана слушала внимательно, не перебивая. Князь нахмурился сильнее.

– Еще воздух, – продолжил я. – В избах. Если не проветривать – копится зараза. Люди кашляют, чихают – зараза летит по воздуху. Другие дышат – и тоже заболевают.

– Воздух? – переспросила Ведана. – В избах зимой тепло, мы щели затыкаем, чтоб не дуло. А ты говоришь – проветривать? Выстужать?

– Не выстужать, – поправил я. – Проветривать. Открывать дверь на короткое время, чтобы воздух сменился. Или окно делать, чтоб можно было открыть. Заразу ветром уносит.

– А если холодно? – спросил князь. – Дети замерзнут?

– Оденьте теплее. Или на время проветривания уводите в другую избу. Но воздух должен быть свежий. В спертом воздухе – смерть.

Князь переглянулся с Веденой. Та задумчиво кивнула.

– И еще, – я уже вошел в раж. – Еда. Если еда стоит долго, особенно мясо или рыба, в ней тоже заводится зараза. Невидимая. Есть такую еду нельзя – отравишься.

– Это мы знаем, – отозвалась Ведана. – Протухшее мясо мы не едим. И рыбу тоже.

– Протухшее – да. А бывает, что мясо свежее на вид, а в нем уже зараза есть. Особенно если мухи сидели. Мухи заразу переносят. Садятся на говно, потом на еду – и зараза переходит.

– На говно? – переспросил Ратибор, который стоял у двери и слушал. – Мухи на говно садятся, это да. А потом на еду?

– Да. Поэтому еду надо накрывать. И уборные делать подальше от изб и от воды. И ямы выгребные закапывать.

– Уборные? – не понял князь.

– Ну… место, куда люди ходят по нужде. Оно должно быть отдельно. Далеко от ручья, от колодца. Чтобы вода оставалась чистой.

– Мы в лес ходим, – пожал плечами Ратибор.

– В лес – хорошо. Но если много народу – лучше выкопать яму подальше. И засыпать землей.

Князь поднялся, прошелся по избе. Задумался.

– Много ты говоришь, Лексей. И всё складно. Но откуда знаешь?

– Книги, – повторил я. – У нас много книг. Про всё. Про болезни, про еду, про воду. Я читал.

– Книги – это хорошо, – согласился князь. – Только у нас книг нет. Попы есть, у них книги, но они по-гречески, по-латыни. Наши не понимают. А ты по-нашему говоришь, хоть и чудно.

– Я быстро учусь, – сказал я.

– Вижу. Ладно. Вот тебе первое дело: посчитай всё. А потом – учи людей. Баб научи, как руки мыть, как детей кормить. Ведана поможет. И про уборные эти… придумай что-нибудь.

– Сделаю, – кивнул я.

Мы вышли от князя. Ратибор хлопнул меня по плечу – опять больно, но уже почти дружески.

– Ну что, писарь, пойдем считать? Работы много.

– Пойдем.

И мы пошли.

День выдался тяжелым.

Ратибор оказался мужиком немногословным, но дело свое знал досконально. Мы обошли весь поселок – каждый угол, каждый закоулок. Он показывал, я считал и записывал на бересте острой палочкой.

Писать на бересте оказалось неудобно, но можно. В школе нас учили, что на бересте писали заостренными палочками – писалами. Я нашел подходящую щепку, заточил ножом – и пошло. Буквы выходили корявые, неровные, но разобрать можно.

Первое – люди.

Мы ходили по избам, и Ратибор называл имена. Я записывал, отмечал возраст примерно, род занятий, семейное положение.

Вот старый Воислав – охотник, вдовец, живет один. Дети выросли, ушли.

Вот Милана – молодая вдова кузнеца. Я узнал ее – ту самую, что мыла меня в бане в первую ночь. Она покраснела, когда увидела меня, отвела глаза. Я тоже почувствовал неловкость.

Вот семья Доброгоста – он рыбак, жена его Предслава, трое детей мал мала меньше. Живут в землянке, тесно, грязно.

– Дети часто болеют? – спросил я.

– А то, – вздохнул Доброгост. – Мрут. Двоих схоронили уж. Этих вот бережем.

Я посмотрел на детей – чумазые, в одной грязи, сопливые, с гнойными глазами. Руки немытые, из одной миски едят все подряд. И воду пьют из ручья – некипяченую.

Захотелось сказать что-то, но я промолчал. Не время. Сначала надо понять, потом учить.

Население: сорок две души. Из них мужчин – семнадцать, женщин – пятнадцать, детей – десять. Но это только те, кто в поселке постоянно. Еще были охотники в лесу, рыбаки на реке – их Ратибор обещал показать позже.

Скотина: ходили по загонам.

Коров – пять. Три дойные, две – нетели. Лошадей – восемь. Три из них княжеские, боевые; пять – рабочие, для пахоты и возки дров. Овцы – двадцать три штуки. Козы – семь. Свиньи – четыре, ходят в лесу, сами кормятся.

Куры – не сосчитать, "много". Бегают по всему поселку, гадят где попало, клюют что найдут.

Припасы: пошли по амбарам.

Зерно – рожь, ячмень, овес. В мешках, в закромах. Примерно двадцать мешков, но мешки разные – кто-то считает на вес, кто-то на объем. Солонина – три бочки, пахнет сильно, но вроде не тухлая. Рыба вяленая – связки, висят под крышей. Грибы сушеные – в мешках, много. Мед – в бочонках, немного.

Я записывал всё, пытаясь прикинуть, насколько эффективно используется это хозяйство. По моим прикидкам – не очень.

Зерно хранилось кое-как. Мыши бегали прямо по мешкам – их следы, помет. Мешки грязные, сырые. В углах – плесень.

– Мышей много? – спросил я у Ратибора.

– А то, – кивнул он. – Жрут зерно. Кошек нет, собаки не ловят. Ловушками берем, но мало.

– Кошки нужны. Хотя бы пару штук.

– Где ж их взять? – пожал плечами Ратибор. – У варягов просить? У хазар?

– Можно и попросить. Или в другом поселке найти.

– Ладно, князю скажешь.

Дальше – мясо. Солили его, но соль была дорогой, привозной, экономили. Часть мяса просто вялили на ветру – мухи облепляли тучи, яйца откладывали прямо в мясо.

– А мухи? – спросил я.

– А что мухи? – не понял Ратибор. – Летают. Летом всегда летают.

– Они в мясо яйца откладывают. Черви потом заводятся.

– Так солим же. Или вялим. Черви – они сверху, обрежешь – и ничего.

Я понял, что с гигиеной тут совсем беда. Но спорить не стал.

К обеду мы сделали перерыв. Ратибор привел меня к общему котлу, где женщины раздавали еду. Дали похлебку – рыбную, с крупой, и кусок хлеба.

Я сел на бревно, ел и смотрел на людей.

Жизнь кипела. Мужики чинили сети, точили топоры, правили косы. Женщины стирали в корытах, доили коров, нянчили детей. Дети носились, играли в войну – палки вместо мечей, крики, визг.

И все это – без электричества, без машин, без интернета. Просто – живут. Как жили сотни, тысячи лет до нас.

– Чего задумался, писарь? – спросил Ратибор, садясь рядом.

– Думаю, – ответил я. – Как тут люди живут.

– А чего думать? Живем – и живем. Лес кормит, река поит, боги берегут. Чего еще надо?

– Много чего, – усмехнулся я. – Но вы правы. Главное – жить.

Ратибор посмотрел на меня странно, но ничего не сказал.

– Слушай, – спросил я. – А что за девушка там, у колодца? В синей рубахе?

Ратибор глянул.

– А, это Заряна. Княжна. Красивая, да?

– Красивая.

– Ты на нее не заглядывайся, – серьезно сказал Ратибор. – Девка гордая, своенравная. Женихов гоняет. Князь ее балует, вот и выросла… такая. А ты человек пришлый, не рода, не племени. Не по Сеньке шапка.

– Я и не заглядываюсь, – соврал я. – Просто спросил.

– То-то, – Ратибор поднялся. – Пошли дальше. Еще амбары считать.

К вечеру я устал так, что еле передвигал ноги.

Глаза слипались, спина болела, пальцы, сжимавшие писало, свело судорогой. Береста была исписана с обеих сторон корявыми буквами, цифрами, значками.

Ратибор смотрел на меня с усмешкой:

– Ишь, писарь, а ногами слаб. Привык на мягком сидеть, на перинах, поди?

– На стуле, – поправил я. – Мы на стульях сидим. Тоже мягко.

– На стульях? – удивился он. – Это как?

– Ну… лавка такая, со спинкой. Иногда с подлокотниками.

– Зачем? – искренне удивился Ратибор. – На лавке сидеть можно. И на бревне. А спинка – баловство.

– Привычка, – вздохнул я.

Вернулись к князю уже под вечер, когда солнце село за лес и начало темнеть. Борислав сидел на крыльце, строгал палку ножом. Рядом стояла кружка, в воздухе пахло медом.

– Ну, чего насчитал? – спросил он, не поднимая головы.

Я протянул бересту. Князь взял, посмотрел, повертел так и сяк, поднес к глазам, отдалил.

– И что тут? – спросил он. – Я грамоте не обучен. Читай.

Я вздохнул и начал читать:

– Люди: всего сорок две души. Мужчин – семнадцать. Из них воинов – восемь, охотников – четыре, рыбаков – три, мастеровых – два. Женщин – пятнадцать. Детей – десять, из них до семи лет – шестеро, старше – четверо.

Князь кивнул, продолжая строгать.

– Скотина: коров – пять. Лошадей – восемь. Овец – двадцать три. Коз – семь. Свиней – четыре. Куры – без счета.

– Без счета – это плохо, – заметил князь. – Надо посчитать.

– Посчитаем, – согласился я. – Припасы: зерна – примерно двадцать мешков. В каждом мешке – примерно по пять пудов. Итого – сто пудов.

– Пудов? – переспросил князь. – А почему пудов?

– Я в ваших мерах считал. В пудовых. Мешки разные, но в среднем – пудов пять. Солонины – три бочки. В каждой – примерно по десять пудов. Итого тридцать пудов. Рыбы вяленой – связки, весом примерно пудов десять. Грибов – пудов пять. Меда – пудов три.

Князь отложил нож, посмотрел на меня с уважением.

– Толково. А теперь скажи: сколько нам всего надо до весны, чтобы не голодать? На всех. Сорок два человека.

Я прикинул в уме.

Человеку в день нужно хотя бы фунта два хлеба – это примерно килограмм, но в старых мерах… Ладно, будем считать в пудах. Пуд – это 16 килограммов примерно. В месяце – 30 дней. Значит, на одного человека в месяц – примерно два пуда хлеба. На сорок два человека – 84 пуда в месяц.

До весны – четыре месяца с лишним. Ноябрь, декабрь, январь, февраль, март еще – почти пять. Пять месяцев по 84 пуда – 420 пудов.

А у них – сто пудов зерна. Солонина, рыба, грибы добавят, но все равно – катастрофа.

– Плохо, княже, – сказал я честно. – Зерна – только на месяц с небольшим. Если добавить мясо, рыбу, грибы – может, на два месяца хватит. До весны – четыре месяца. Голод будет. Сильный.

Князь помрачнел. Глубокие морщины пролегли на лбу.

– Думаешь? – переспросил он тихо.

– Считать умею, – повторил я. – Если не добавить – голод будет. Люди начнут умирать. Особенно дети и старики.

– А как добавить? – в голосе князя впервые прозвучало что-то похожее на отчаяние. – Охотиться больше? В лесу зверь не бездонный. Рыбу ловить? Река замерзнет скоро.

– Охотиться – да. Рыбу – можно и зимой ловить, подо льдом. Но главное – сохранить то, что есть. Мыши зерно едят. Я в амбарах видел – мышей тьма. Они зерно портят, гадят в него. Надо мышей извести.

– Как?

– Кошек завести. Кошки мышей ловят лучше собак. Если хотите зерно сохранить – заводите кошек.

– Кошек? – усмехнулся князь. – Кошки – твари нечистые. Бабы их боятся, говорят – ведьмы в кошек превращаются.

– Не превращаются, – вздохнул я. – Кошки – просто звери. Они мышей ловят. И всё. Никакой магии.

Князь задумался. Почесал бороду, помолчал.

– Ладно. Про кошек подумаю. Может, и правда. Видел я у хазар кошек – живут в домах, мышей нет. А ты – молодец. Дело говоришь. И считаешь хорошо. Оставайся у Веданы, помогай ей, людей учи. Завтра на рыбалку сходишь с мужиками. Посмотришь, как мы рыбу ловим. Может, чего умного присоветуешь.

– Схожу, – кивнул я. – И еще, княже…

– Что еще?

– Про уборные. Надо место отдельное сделать. Подальше от ручья. И ямы выкопать. Чтоб нечистоты в воду не попадали. А то пьете из ручья, а туда же и.… ну, сами понимаете.

Князь поморщился.

– Ладно. Завтра с мужиками поговорю. Пусть сделают. Иди, Лексей. Устал ты.

Я поклонился и пошел к Ведане.

Вечером, вернувшись в избу, я рухнул на лавку и закрыл глаза. Тело гудело, ноги ныли, голова кружилась от усталости.

– Устал? – спросила Ведана, помешивая что-то в котелке.

– Устал, – признался я. – У вас тут работать – не в офисе сидеть.

– В офисе? – не поняла она. – Это что за место?

– Ну… это такое место, где люди сидят и считают. И пишут. Целый день сидят. На стульях. В тепле. И за это деньги платят.

– Сидят и считают? – удивилась Ведана искренне. – И за это платят? Едой? Мясом?

– Деньгами, – поправил я. – А на деньги уже еду покупают.

– Чудно, – покачала головой старуха. – У нас каждый работать должен. Кто не работает – тот не ест. А у вас – сиди, считай, и ешь.

– Ну, не совсем так… – начал я, но понял, что объяснять бесполезно. – Ладно, забудь.

– Ешь давай, – Ведана поставила передо мной миску. Похлебка – мясная, густая, с кореньями. Пар валит, запах – с ума сойти.

Я ел и думал.

А ведь я сейчас делаю то же, что и в офисе – считаю, анализирую, предлагаю решения. Только платят не деньгами, а едой и правом на жизнь. И если мои решения будут неправильными – меня не уволят, а убьют. Или просто выгонят в лес – на верную смерть.

– Ведана, – спросил я, доедая. – А князь… он всегда такой?

– Какой?

– Суровый. Хмурый. Но вроде справедливый.

– Князь есть князь, – ответила старуха, садясь напротив со своей миской. – Он за всех отвечает. За еду, за безопасность, за жизнь. Если он слабый – племя пропадет. Соседи нападут, свои переругаются, голод придет. А он сильный. И умный. Тебя вот не убил сразу – значит, умный. Другие бы убили – и не думали. А он слушает, думает, решает. И Ведану слушает – тоже умный.

– А ты давно здесь?

– Всю жизнь, – она усмехнулась беззубым ртом. – Здесь родилась, здесь и помру, наверное. Дочки выросли, замуж вышли, в другие племена ушли. Муж помер давно. Одна осталась.

– А дочки далеко?

– Далеко. К вятичам одна ушла, к радимичам другая. Редко видятся. Раз в год, если повезет. Внуков не вижу почти.

Она замолчала, уставившись в огонь. В ее глазах отражались языки пламени, и на миг мне показалось, что она видит там что-то, чего я не вижу. Прошлое. Будущее. Что-то свое, бабье, древнее.

– Ладно, – сказала она наконец. – Спать давай. Завтра рано вставать. На рыбалку пойдешь. Там тяжело будет.

– Знаю, – вздохнул я. – Привыкну.