Вы читаете книгу «Предназначение» онлайн

Восемнадцатое кратерия, Савельев

Писк коммуникатора выдергивает меня из размышлений. Он настолько неожиданный, что я просто забываю, о чем только что думал. Нахожусь я сейчас как раз на «площади» – так называется большое помещение на пересечении коридоров пассажирского орбитального порта Гармонии. Что я здесь забыл, совершенно не помню. Стоп, коммуникатор же! А, это подтверждение получения квалификации и отпуска. Положено так в «Щите» перед стажерской практикой – отпуск. В моем случае в гордом одиночестве.

Наверное, стоит домой отправиться, на Кедрозор. Совсем рядом там с заповедником наш дом, мама там, папа, друзья детства… Хотя нет, они по службам разбросаны. Значит, отправлюсь в зону отдыха, чтобы просто полежать в тишине. А там и родители с работы вернутся, они у меня в Службе Движения трудятся, а вот сын аж в «Щите», если не вышибут. Что-то мне не сильно понравилось, как «психи» меня в последний раз опрашивали, какое-то состояние после этого гнетущее у меня. Наверное, все же отдохнуть надо.

Вот и рейсовый на табло зажегся. Я направляюсь в соответствующий коридор, ни о чем особо не думая. Мама, наверное, ворчать будет о том, что семьи у меня и не предвидится даже, но тут насильно мил не будешь. Валя решила, что ей со мной не по пути, а мне только и остается принять ее решение. Она медик из флотских, вместе мы были весь старший цикл школы, а потом и в Академию Флота вместе поступили. Что вдруг случилось – совершенно непонятно.

А может, попытаться ее расспросить? Должна же быть какая-то причина? Только вот избегает меня Валя, что совсем странно. Интересно, почему мне эта мысль раньше в голову не пришла? Надо ее хорошенько обдумать, как учил нас товарищ Синицын. С этими мыслями я вхожу в рейсовый и почти сразу вижу ту, о которой думаю. Валентина сидит спокойно, а я с трудом подавляю первый порыв подойти к ней. Сначала надо понаблюдать. Странно, что мой дар никак не реагирует, но он величина непредсказуемая, поэтому я усаживаюсь на два ряда позади нее. Нужно представить, что это не Валя, а просто похожий на нее разумный. Разумная, точнее.

Лететь нам пару часов благодаря новым двигателям и коридору перехода, это достаточное время для наблюдений и принятия решения. Учитывая, что Валя старательно пряталась почти год – два цикла обучения, – за возможность просто посмотреть на нее я на многое согласен. Итак… Я припоминаю методы, о которых нам на уроках рассказывали.

Девушка ка-энин, вид сзади… Точнее, частичный вид – часть спины, плечи, шея, голова с ушками серебристого, очень красивого цвета. Спина в светло-зеленом медицинского цвета комбинезоне прямая, насколько я вижу, значит, поза напряженная. Странно, с чего бы вдруг? Плечи приподняты, но недвижимы, а ушки смотрят прямо вперед, при этом словно застыли, что у ка-энин, строго говоря, не встречается – у них уши в постоянном движении или прижаты к голове.

Итак, по первым наблюдениям, Валя напряжена, что очень странно, ведь она летит домой. При этом смотрит прямо перед собой. Что может быть причиной такого поведения? Обидели? Нет – уши бы выдали. Напугали? Тоже нет, по той же причине. Но что тогда?

Проходит час, затем другой, и чем дольше я смотрю на нее, тем более отчетливо понимаю – это не Валя. Это квазиживой или вообще робот, потому что поза не меняется совершенно, а такое у живых существ вероятно только в случае серьезных медицинских проблем, которые тоже невозможны, так как коммуникатор бдит. Значит, со здоровьем все в порядке. Тогда в чем же дело?

Посмотрев на боковой экран, замечаю, что в систему Кедрозора мы уже вышли, получается, связь уже возможна. Как выпускник академии «Щита», я имею кое-какие права. И вот учитывая эти права, я сейчас запрашиваю через коммуникатор местоположение Валентины Станиславовой, выпускницы академии Флота. Полученный ответ возможность ошибки исключает, поэтому я делаю еще несколько запросов, понимая: либо что-то случилось, либо у нас проблема.

Товарищ Синицын говорит, что всегда лучше быть параноиком, чем трупом, поэтому мне нужно решаться. Или я считаю, что мне все кажется, или рискую потерять Валюшу навсегда. Но проблема в том, что я и так ее, по-видимому, потерял, так что выбор однозначный. Нужно справиться со своей нерешительностью и все-таки сделать то, о чем говорит инструкция. Они кровью все писаны, потому лучше использовать чужой опыт, чем обжигаться на своем. Вздохнув, прокручиваю список контактов и прижимаю красный сенсор.

– Валентина Станиславова, рейсовый на Кедрозор… – мне очень сложно сейчас сказать то, что уже очевидно, но я люблю ее. – Код сто два.

– Вас встретят на станции, – звучит в ответ. – Окажите поддержку.

– Есть, понял, – вздыхаю я.

Распоряжение логично: я доложил, мне и контролировать ситуацию. На экранах видно, как, подрезая наш маршрут, к станции устремляется какой-то катер, явно намереваясь протаранить саму станцию. На самом деле этого нет, экраны показывают только для нас, но это обосновывает мотив причаливания к другой станции. Судя по виду катера, у него отказал маршевый, вот и несет его. На мой взгляд, все достоверно, а Валя вообще никак на это не реагирует. Учитывая код, который я дал, наши ожидают уже чего угодно – от квазиживого до ходячей бомбы.

Рейсовый подходит к боевой станции, принадлежащей флоту Обороны. Срабатывают захваты, ведь для рейсовых звездолетов эти станции предназначены мало. Пассажиры встают и одновременно с ними и Валя, при этом двигается она действительно как робот. Вот разумные начинают движение, я напрягаюсь внутренне, но на моем лице улыбка, да и вообще я довольно спокоен. Внешне.

Короткий коридор перехода, я иду вслед за всеми, поэтому успеваю увидеть упавший сверху стакан иммобилизатора. Это закрытый наглухо цилиндр, способный выдержать даже, по идее, термоядерный взрыв. Он полупрозрачный, поэтому видно, что делает объект внутри. Так вот, Валя просто останавливается и ничего больше не делает, не показывает свою реакцию, которой просто не может не быть.

– Здравствуйте, товарищи, – подхожу я к щитоносцам. Они бы хотели меня послать далеко и надолго, но видят эмблемы, поэтому просто кивают.

– Не квазиживая, – качает головой один из них, а я чувствую просто непреодолимое желание связаться с наставником.

Получается, Валя – не Валя? И что теперь делать?

***

С Ильей я связаться не успеваю, потому что он как чувствует – присылает мне вызов, а мне же нужно выяснить, что с «Валей» делать, поэтому я посылаю запрос о связи в ответ на его вызов. Чего бы ни касался его вызов, я не могу ее оставить так, не разбираясь, в чем дело.

– Что случилось, Анатолий? – с ходу интересуется товарищ Синицын.

– У меня дело, можно сказать, личное, – осторожно начинаю я, не зная, как объяснить. – Но одновременно не слишком, потому что Валя выпускник академии Флота, и я…

– Коротко и ясно, – приказывает он.

– Иммобилизовали, – отвечаю ему, вздохнув. – Она странная.

– Берешь с собой и экстренным ко мне. Ты на Кедрозоре? – жестко произносит главный следователь.

– Точно так, – от неожиданности традиционно отвечаю я.

И вот тут начинается очень активное шевеление. Находящиеся рядом со мной щитоносцы сразу же получают вызов, что заметно по их сильно удивленным лицам, затем они с кем-то связываются, и все это, не вступая со мной в разговор, так что не успеваю я оглянуться, как меня уносит в сторону Гармонии скоростной звездолет «Щита». Такой скорости я еще не видел…

Сидя в кресле скоростного корабля, я посматриваю в сторону «стакана», где находится недвижимая «Валя». Диагност показал, что это не квазиживой организм, а вот какой именно, непонятно, поэтому работают кровью писанные инструкции. В моей душе тревога, хочется вскрыть стакан и вытащить из этого существа правду: где моя Валя? Но пытать я не умею, а до момента, когда ее примут медики, что-либо делать просто запрещено. К тому же она там вообще не шевелится. Что это значит?

С большим трудом беру себя в руки, запрещая себе сейчас думать о девушке, которую… люблю. Да, люблю, это я понимаю очень хорошо, только вот почему я не пытался объясниться все это время? Вот это мое поведение мне самому совершенно непонятно. Нехарактерно для меня, как мне кажется, сдаваться и опускать руки. Может ли так быть, что на меня самого как-то воздействовали?

Звездолет входит в гиперскольжение, устремляясь к Главной Базе по кратчайшему пути. Погрузившись в воспоминания, я понимаю, что изменение в наших отношениях произошло как-то мгновенно, причем у обоих. Пытаясь вспомнить более-менее точный момент, понимаю – все произошло после контроля психослужбы, вот только, что было во время этого контроля, я, хоть убей, вспомнить не могу. Это, кстати, совершенно ненормально, потому что память у меня идеальная. Значит, что-то тут не так.

– Коммуникатор, записи от четвертого новозара, – по наитию произношу я.

– Записи отсутствуют, – откликается мой верный прибор, и вот тут я стойку-то и делаю.

Такого просто не может быть, потому что коммуникатор пишет информацию постоянно: новости, состояние организма, протокол переговоров, а тут вдруг ничего нет? Так не бывает. Значит, меня тоже надо проверять – и коммуникатор, и мнемограф, и чем быстрее, тем лучше. Не только оттого, что так положено, но еще и из-за внутреннего дискомфорта. Почему же раньше я об этом не подумал, что изменилось?

Такое ощущение, что я был во сне, а затем просто проснулся на «площади». И вот именно этот момент мне не слишком нравится. Что могло произойти? Посматривая в экран, который здесь в единственном числе, я вижу, что звездолет уже вышел из гиперскольжения и маневрирует, подходя к Главной Базе. Насколько я понимаю, встречать меня должны комендачи, надо будет им выдать указание сразу же. Комендантские отряды – это подразделение охраны станции, проверяют их тщательно, так что, скорее всего, они в порядке.

– Корабль не управляется, – информирует меня разум звездолета.

Ну это, положим, логично – мы захвачены силовым захватом Базы, которая сейчас нас куда-нибудь сунет. Судя по всему, в специальный ангар, что уже сразу очень хорошо. Я сижу и ничего не делаю, ибо ничего сделать не могу. Впрочем, это очень даже хорошо, можно сосредоточиться на своих мыслях.

Проходит несколько минут, и в рубке, которая единственное помещение скоростного звездолета, появляются офицеры с эмблемами комендантской службы. Они держатся на расстоянии, сканируя и меня, и «стакан» выносными сенсорами диагноста.

– Меня необходимо срочно под мнемограф, – подаю я голос. – А коммуникатор распотрошить по максимуму. Считайте, возможные три нуля.

– Вот как, – ошарашенно реагирует старший комендачей. – Тогда пошли, товарищ лейтенант.

Поднявшись на ноги, я глажу холодную гладкую поверхность «стакана», а затем, вздохнув, двигаюсь на выход. За мной пристраиваются и товарищи офицеры, страхуя. Хорошо хоть не иммобилизуют, но тут понятно почему – я сам их известил о необходимости процедуры. В этот самый момент коммуникатор издает громкую трель, а в трансляции звучит мелодия… От звуков этой мелодии у меня волосы за малым дыбом не встают. Эта мелодия знакома каждому, с ней далекие наши предки шли в бой, зачастую последний. И означает она общую тревогу, что уже очень нехорошо.

– Твою же… – явно сдерживает себя старший наряда. – Капсулу мы доставим, а вам необходимо…

– Нет, сначала мнемограф, – качаю я головой.

– Ну, вольному воля, – избегает спора офицер. – Что ж такое началось-то?..

Я тоже очень хотел бы знать, что именно у нас началось, впрочем, думаю, еще узнаю, мимо меня не пройдет. А пока я двигаюсь в направлении подъемника. Меня сопровождает… Ага, квазиживой сопровождает, это правильно. Если со мной что-то не так, он и остановить сумеет, и доставить куда нужно. Сейчас мнемограф поможет установить, что именно со мной произошло, а затем я и к товарищу Синицыну явлюсь, потому что происходящее никому понравиться не может.

Вот что интересно: это свои какие-то враги завелись или все же внешнее вмешательство? Если второе, тогда у нас с большой вероятностью Враг, а вот если первое… думаю, мы обязательно разберемся, потому что выбора нет, как нет и других вариантов, а Валюшу непременно найдем. Если заколдована, как в сказке, – расколдуем, а если выкрали ее, тогда найдем и воров примерно накажем.

Вот и госпиталь Базы. Я снимаю с руки коммуникатор, отдавая его сопровождающему, а сам замираю: от коммуникатора тянется какая-то нить прямо в тело, чего быть не может, а это значит – у нас нештатная ситуация.

– Нештатная ситуация! – подтверждая мои мысли, звучит сигнал. – Биологическая опасность! Внимание…

Все, теперь разумным совершенно точно будет чем заняться, а я…

Четвертое июля, Татьяна

Сорок четыре дня назад умерла тетя Варя. Я опять совсем одна, как тогда, когда меня увозил поезд в неизвестность, а я совсем не понимала, почему я жива. И зачем мне жить, не знала, ведь они забрали у меня все.

Они пришли на рассвете… Нет, не так. Сначала все плакали, затем успокоились, потом уже вокруг все бухать начало, и мама нас с сестренкой прятала в подпол. Почему она не ушла, как другие? Теперь уж и не спросишь – унесла маму в рай фашистская печь. Так вот, бухало все, а потом голодно очень стало, и только позже пришли они. Мы думали, что это просто другие дяди, но оказалось, что мы для них хуже животных, а они страшнее волка.

Я не очень хорошо помню, что было, только страх и голод. Мне три годика было всего, когда ушли наши. А однажды нас всех взяли и погнали куда-то. Пять мне, наверное, было… Или даже четыре… Сначала пешком гнали, а потом и на поезде. А за нашими спинами полыхало родное село. Я туда, кстати, так и не вернулась, потому что некуда возвращаться.

Мама исчезла сразу, и остались мы с сестренкой вдвоем. Я помню поезд, страшные бараки, где о нас заботились старшие ребята, но их убивали очень быстро. Не хочу об этом рассказывать, потому что лагерь до сих пор в сны приходит, хотя столько лет уже прошло… Да. Барак – это большая длинная комната, уставленная нарами до потолка, а по коридору между ними голодными гиенами рыщут ауфзеерки, капо и пипли. Ауфзеерки самые страшные – они могут избить просто ни за что… Я закрываю глаза и снова оказываюсь в детском бараке жуткого лагеря. Там очень голодно и страшно…

С нами что-то делали; моя детская память не удержала ничего из того, что творили звери с нами, но моя сестренка не дожила до освобождения всего несколько дней. Наши пришли неожиданно, поэтому, наверное, нас всех убить не успели. А потом я плакала, глядя на мертвые тела зверей, но… Но мне уже было все равно, потому что я просто не понимала, что происходит.

Я снова закрываю глаза и вижу оскаленную пасть овчарки, что хочет вцепиться в меня и рвать на куски. Я знаю, как это бывает. Я знаю, как вешают, как забивают насмерть, как страшно попасться кому-нибудь из этих зверей… Будто на экране кинотеатра за сомкнутыми веками встает одетый в белый халат зверь, и я слышу страшный крик сестренки. Зачем я выжила? Зачем? Как мне жить без нее?

Я плачу. Так, чтобы никто не видел, я плачу, вспоминая ее, ведь нет на свете никого у меня. Совсем никого нет. И детей у меня не может быть, испортили во мне что-то фашисты проклятые. А если детей быть не может, то какая семья? И мужчин я боюсь, а от белого халата в панику впадаю. Ничего не могу с собой поделать – просто ужасом захлестывает.

Когда нас освободили… Я запомнила теплые руки нашего воина, его красную звезду во лбу и уже думала, что он защитит, но он отдал меня страшным в белых халатах. Просто передал, а я цеплялась за него, молила оставить себе или убить, но никто меня не спрашивал. Я плакала, ожидая боли, не принимая тех, кто в халате, за наших. Почти и не помню я госпиталь…

От сестренки ничего не осталось, только пепел и косточки. Даже могилы у нее своей нет – братская на месте страшного лагеря. И вот так меня вместе с другими на поезде отправили в детский дом. Поезд шел долго, нас кормили, хотя для тех, кто нас освободил, это было непросто. Эшелон санитарный, они все в белых халатах, а мы… И вот, когда кормили, я думала, что отравить хотят, ведь не баланду давали… И жить мне совсем не хотелось. Мы долго ехали, дрожа и ожидая лютой смерти каждый день, потому что в слова не верили уже.

Кто-то решил, что на юге нам будет лучше, поэтому я попала в детский дом у теплого моря. Кто бы знал, как часто мне хотелось уплыть к сестренке… Только тетя Варя поняла меня и согревала все то время, пока я училась. Школа, которую я окончила с отличием, потом техникум. В институт надо было далеко ехать, а уезжать от тети Вари я не хотела. Краснодарский сельскохозяйственный техникум, в котором я три года отучилась, потом еще курсы повышения квалификации, и вот уже я агроном.

Я люблю заниматься с растениями, потому что людей я боюсь. Я все равно боюсь всех людей, ведь они у меня отняли сестренку. Я знаю, что фашисты нелюди, но даже сейчас врача пугаюсь до обморока. Тетя Варя меня забрала себе, став почти мамой, только вот мамой себя называть не позволяла, а мне так нужно было… И вот совсем недавно она умерла. Тетя Варя блокаду пережила, была из Ленинграда вместе с детьми эвакуирована, наверное, поэтому так мало прожила, а я… Я снова одна.

И будто вновь я маленькая, никому не нужная девочка, у которой просто-напросто никого нет. Остается только ждать, когда смертушка смилостивится надо мной и заберет к маме и сестренке. В детстве я Смерть представляла такой строгой тетей, она возьмет меня за руки и отведет в волшебную страну, где чужих детей не бывает. Ведь я была чужой… Как будто лагерь меня в синий цвет перекрасил!

Я сижу на могиле тети Вари и снова, как когда-то давно, не понимаю, зачем мне жить. Вокруг кипит жизнь, бегают не знающие ужаса войны дети, ходят люди, но нет в их сердце места для меня, а я себя в двадцать три чувствую уставшей. Просто смертельно уставшей ощущаю себя. Сегодня день выходной, поэтому я на могиле единственного близкого человека.

Неподалеку стоит мой «ИЖ-56» с коляской, от дяди Сени полученный. Он руководитель колхоза, а я все еще маленькая девочка, поэтому все для меня дяденьки и тетеньки. Они очень хорошие, просто не могут принять чужую… будто заклеймена я на веки вечные для них – чужая, никому не близкая. А так хочется родных рук… И я падаю на колени перед простым деревянным крестом, заходясь в рыданиях. Нет никого в воскресный день на кладбище, потому и поплакать можно. Не увидит меня никто…

Я так привыкла – никто не должен видеть моих слез, потому что звери за это били. Им нравилось очень, когда дети кричат от боли, а еще на кусочки резать тоже. И наши… Они почему-то не поняли меня. А может, я после смерти сестренки просто не могла никого принять, потому что мы близняшками были и… Как будто половину меня оторвали – больно.

Давеча Сергеич, наш зоотехник, рассуждал громогласно о том, что будет, если летающая тарелка к нам прилетит. Напугал он меня очень, ведь говорил о том, что инопланетян, если что, разрежут, чтобы посмотреть, как они устроены. Не говорить с ними начнут, а разрежут. И я поняла: он страшный, не зря же в белом халате ходит. Но говорить о том нельзя – враз заметут, а мне хватило и немецкого лагеря.

***

Пыль за спиной столбом встает, а я с поля возвращаюсь. Время все еще горячее – уборка. На мой взгляд, урожай хорошо выглядит, новый сорт вдвое зерна даст, потому будет нам грамота и благодарность для всех, а я в отпуск поеду. Куда-нибудь к морю… Или в лес? Наверное, в лес было бы лучше. В Сибирь, где народа почти нет. Усесться в избушке, тем более что до середины августа я совершенно точно никому не нужна. Да, надо оформить прямо с завтрашнего дня!

Приняв решение, сворачиваю к правлению. Мой «ИЖ» ревет мотором, а я понимаю – давно надо было куда-нибудь в лес отправиться. Там нет людей, там тихо, только природа, и я, может быть, успокоюсь, ну… или с медведем встречусь. Боли я не боюсь уже, наверное, а от людей устала так, что хоть плачь. Именно с такими мыслями я оставляю мотоцикл у крыльца правления, а сама захожу в просторный холл каменного здания. Да, это не тети Варина избушка, здесь все современным выглядит, как в столице, наверное, – колонны белые, прямо дверь в Ленинскую комнату, но мне направо надо.

Председатель-то на уборке, скорее всего, а я сейчас человек здесь лишний, по крайней мере, мне это все кому не лень показывают. Не приняли меня люди, как и я не принимаю их. Надеюсь, Верка поймет, что меня стоит отпустить. Это секретарша Петра Степаныча, она щеки раздувает, как блок-капо, а при нем ведет себя, как пипли. И противно мне от этого, буквально скручивает всю, но ничего не поделаешь, надо унижаться, как в лагере, потому что любит она свою власть показать.

Я уже настраиваюсь на это, но тут слышу скрип тормозов. В следующее мгновение хлопает дверь, и в здание Петр Степаныч входит. Вот этот-то точно притворяться, что рад мне, не хочет. Он кривится, увидев меня, но это-то и хорошо – отпустит наверняка. Не нравлюсь я ему, чужая я здесь, пришлая… «Была в плену» это называется. Уродливое клеймо на всю жизнь, как и то, что на руке моей.

– А, это ты… Чего хотела? – быстро спрашивает он, желая избавиться.

– Отпуск… – тихо отвечаю я, с трудом удерживаясь от того, чтобы опустить голову. Те за взгляд один готовы были до полусмерти избить, а эти…

– Быстро пиши на два месяца! – это звучит приказом, в ответ на который хочется по стойке смирно встать. Морозным дуновением лагеря…

Я, конечно же, быстро пишу, хотя и удивляюсь очень сильно: два месяца это до сентября, но озимые же, я ведь должна решение принимать! Тем не менее пишу в двух экземплярах, а он подписывает не глядя оба. Почему два – понятно, мне же с чем-то в бухгалтерию за отпускными идти надо, ну и гарантия будет у меня на всякий случай. Хотя странно как-то… Как будто что-то задумал председатель, но что?

Впрочем, есть у меня ощущение, что рано или поздно и так узнаю, а сейчас я быстро отправляюсь за деньгами, чтобы поскорее покинуть это место. Прямо сейчас на станцию поеду, чтобы билет взять. До Краснодара тут рукой подать, а оттуда, наверное, поездом можно… Жалко, спросить некого. Просто не смогу я никому поверить, да и обманут наверняка, поэтому попробую сама, а там… Еще надо с собой хлебушка взять.

Деньги мне выдают неожиданно быстро, да и вообще ощущение у меня такое, как будто от меня стараются избавиться, так что уже через полчаса я ошалело сижу посреди горницы, пытаясь понять, что взять с собой. И чувство еще такое, как будто прощаюсь я с домом навеки. Но может быть, это и к лучшему? Здесь меня совершенно точно никто не любит – лишняя я, а там, вдали, может вдруг что-то сладится. Или вообще уволиться? Нет, это пока не к спеху.

Собрав в небольшой чемодан свои вещи, я закрываю дом, кидаю чемодан в коляску и еду в Краснодар. Отчего-то принимаю решение своим ходом отправиться. Мотоцикл потом можно возле ГАИ оставить, ничего с ним не случится. Есть у меня мысль все же, что я правильно поступаю, хотя и напасть на меня некому. Но если так выходит, то пусть будет…

Ехать мне часа два, а там возьму билет на ближайший поезд. Пока дорога, буду надеяться на лучшее, мечтать о своем и спать. По крайней мере, никто не будет смотреть на меня брезгливо или с ненавистью. Есть у нас и такие… Даже не знаю, чем я их так раздражаю. Вот в таких размышлениях еду я, затем выскакиваю на шоссе и увеличиваю скорость почти до максимальной.

На шоссе практически никого и нет, только редкие машины туда-сюда снуют, но вот и я еще еду. Серая нитка приближает меня к городу, а там и станция есть. Можно было бы, конечно, самолетом, да только не знаю я, что нынче в Москву летает, и летает ли… Мне или в Москву, или… не знаю куда. На вокзале узнаю, спрошу доброго дядю милиционера, которому все равно скучно.

Дорога ложится под колеса, как будто подгоняет меня что-то. Видать, действительно я ко двору не пришлась, раз от меня избавиться хотят. Тетя Вера говорила, что так бывает, вот и мне испытать довелось. Город появляется при этом совершенно неожиданно, но я здесь училась, потому знаю его. Вскоре я поворачиваю к вокзалу, и, остановившись, бегу к кассам. Чемодан мой украсть, конечно, могут, но не будут. Я напротив поста милиции остановилась. Вот и кассы.

Потолкавшись в очереди куда-то спешащих людей, добираюсь до заветного окошка. За ним усталая тетка сидит, на меня и не смотрит, а я уже расписание успела посмотреть и карту тоже, поэтому знаю, куда мне надо.

– До Москвы, пожалуйста, – произношу я, протягивая деньги. – Общий вагон.

– Через час отправление, – предупреждает она меня, а потом добавляет: – Второй путь.

– Спасибо, – сердечно благодарю я ее, принимая билет. Он без плацкарты, общий же вагон.

Теперь мне нужно купить хлеба, бородинского, потому что с детства я к нему привыкла. Еще бы чая… Но кто знает, сколько будет дорога стоить, поэтому решаю быть экономной. И вот тут случается первое мое чудо – но сначала я занимаюсь мотоциклом, подогнав его к отделению милиции.

– Вам чего, гражданочка? – интересуется у меня милиционер, смолящий папиросу у крыльца.

– Мне в Москву надо срочно, – объясняю я ему, показывая билет. – А мотоцикл служебный…

– Понятно, – улыбается он. – Езжайте спокойно, посторожим мы вашего коня.

– Спасибо! – радостно отвечаю я ему.

Слезаю с мотоцикла и не замечаю сама, как задирается рукав на левой руке, зато это замечает какая-то бабушка. Она охает и… обнимает меня. Вот просто так берет и обнимает, так бережно, как… Как только в детстве бывало. Она будто чувствует, что мне это надо, и так же, как в детстве, я плачу. Просто не в силах себя сдержать, я плачу в ее руках.

Девятнадцатое кратерия, Савельев

С тихим шипением поднимается крышка медицинской капсулы, пробуждая меня. Слабости не ощущается, при этом чувство легкости есть. Значит, со мной все в порядке. Я поднимаюсь из капсулы, обнаруживая справа свой форменный комбинезон. Несколько минут – и я готов. Коммуникатора ожидаемо нет, поэтому нужно выяснить, что делать дальше.

Звук открывшейся двери привлекает мое внимание, заставляя повернуться в ту сторону. От входа ко мне приближается, насколько я вижу, щитоносец. Судя по выражению лица… Впрочем, кого я обманываю, просто по ощущениям – это квазиживой, а в руках его коробка упаковки коммуникатора.

– Ваш новый прибор, – спокойно сообщает он мне. – Все сведения и доступы подтверждены. Вас ждет товарищ Синицын.

– А… – я хочу спросить о Вале, но он качает головой.

– Все необходимое вам сообщит щитоносец второго ранга, – произносит квазиживой. – Пожалуйста, обратитесь к нему.

– Понял, спасибо, – киваю я и в первую очередь принимаюсь за коммуникатор.

Без этого прибора я как без рук – привык к нему, к тому же вся нужная мне информация, контакты, новости… Судя по дате, прошло не так и много времени, потому что сейчас семь утра девятнадцатого числа. Учитывая, что товарищ Синицын уже наличествует, то ситуация у нас так себе. Ну и звание… Он, выходит, второй по званию в «Щите», а это уже очень серьезно, ведь так просто в званиях не прыгают. Это означает, что ситуация у нас и на три нуля потянуть может. А раз так, лучше с вопросами действительно погодить.

Надев коммуникатор на руку и идентифицировавшись, я выхожу из палаты. Мне в сторону подъемника надо, туда и направляюсь. Стены коридора светлые, что выдает суть уровня, на котором я нахожусь, – здесь госпиталь. Специальный, значит, потому что обычно всех на Минсяо направляют, а раз я здесь, то или секретно все, или нельзя меня было в центральный. Вот и подъемник.

Молочно-белая кишка возносит меня на командный уровень, где все начальство сидит. Коммуникатор подсказывает, куда идти, а я ревизую память. И вот выходит у меня, что Валюшу я с год не видел, но никак на этот факт не реагировал, что для меня совсем нехарактерно. Надеюсь, с мнемограммой мне ознакомиться дадут, ведь мне нужно выяснить, где искать Валю. Недостаточно я люблю ее, получается…

Это открытие застает меня врасплох. Я даже не знаю, что мне думать, но тут достигаю кабинета товарища Синицына, автоматически протянув руку к сенсору извещателя. Дверь раскрывается перед моим носом, и я делаю шаг вперед. Кабинет у него небольшой, больше всего места стол для совещаний занимает, а все остальное – стулья, малый синтезатор и темно-зеленые стены.

– Разрешите? – в соответствии с традицией интересуюсь я.

– Садись, Толя, – голосом, в котором звучит усталость, приглашает меня товарищ щитоносец второго ранга. – Сначала расскажу о тебе, потом поговорим по составу группы.

– Есть, понял, – занимаю предложенное место, отложив переживания в сторону: потом поплачу.

– Смотри, – коротко предлагает мне Илья.

И на экране появляется выжимка из моей мнемограммы. Я понимаю, что мнемограмма моя, ведь на ней есть характерные для меня отметки, вот только… Только содержимое совершенно незнакомое. Такое ощущение, что взято из памяти какого-то другого разумного, а вовсе не из моей. Я не узнаю ни существ, с которыми разговариваю, ни событий, ни даже местности, где нахожусь в мнемограмме.

– У тебя есть вопросы, – вздыхает Илья. – Эта память наложенная, не твоя. И похоже, наложена, чтобы ввести нас в заблуждение. Поэтому подумай, где с тобой могли провести эту операцию?

Я задумываюсь. А действительно – где? И главное, когда? Если быстро просмотреть события и возможности, то варианта всего три. Или во сне, или в душевой, или… у психологов. Только там я один остаюсь, поэтому других вариантов нет. Значит, надо рассмотреть по очереди. Хотя кого я обманываю? Только вариант психослужбы остается.

– Психопрофилирование, – озвучиваю я свои мысли, на что товарищ Синицын удовлетворенно кивает.

– Правильно, – подтверждает он. – Теперь о твоей девушке. То, что ты приволок, вообще не живое существо, а какой-то сложный конструкт. Так что твоя задача будет состоять и в поиске Валентины.

– Ясно, – киваю я. – С кем я работаю?

– Толя, выбери сам, – качает головой мой начальник. – Бери комендачей и занимайся, а я в это время буду трясти психологическую службу.

То есть всех проверять будут, это правильно. Мнемографирование такого количества разумных – дело очень непростое, а мне нужно взять помощников и отслеживать путь Вали. Стоп, а что значила нить, которая в руку тянулась от коммуникатора? Желая проверить мой уровень доступа, я запрашиваю данные госпиталя и застываю. Во-первых, ответ приходит мгновенно, а, во-вторых, «нить», получается, иллюзией оказалась. То есть я не был под контролем, но отчего тогда не реагировал?

– Товарищ Синицын, а почему я не реагировал? – не очень понятно даже для самого себя интересуюсь я, еще раз просматривая протокол лечения.

– Потому что ты находился во сне, – объясняет он мне. – В течение полугода ты отсутствовал, причем это никого не озаботило, а вот все время до этого…

– Где же я был? – удивляюсь я, но понимаю: ответа пока нет. – Разрешите идти?

– Иди, – разрешает мне Илья, затем потянувшись к автомату раздачи медикаментов – за бодрителем.

Выходя, я вижу мирно спящую его жену, сразу же выдыхая. Если бы тронули Ульяну, я не знаю, что было бы. Но выясненное означает, что мне нужно понять, где именно я был, отыскать Валюшу, а затем найти виновных. И значит это, что нужен допрос сотрудников психологической службы академии флота. Точнее, сначала надо посмотреть, что у нас есть, это можно во время еды сделать, а затем уже двигаться дальше.

Допустим, у нас есть некий враг, внедрившийся в самую глубинную структуру Флота. И Человечество оказывается беззащитным перед внешней угрозой… Выглядит страшно, да только это не так, потому что у нас есть квазиживые. Нужно выяснить, нет ли у них каких-либо казусов. Вот и второй пункт плана.

А квазиживые быть авторами этого бардака не могут, потому что, если они вдруг предадут, мы совершенно точно окажемся со спущенными штанами. Отлично, этот момент исключили. То есть у нас имеются именно флотские… нужно проверить врачей, учителей и наставников. Но дар подсказывает, что атакованы изолированно разумные Флота, и то не все. Надо понять, кто и почему.

***

Судя по информации, что мы имеем… Внешнее воздействие. Психологическую службу надо менять полностью. Причем ситуация выходит в целом не эстетичной совершенно – большая часть просто выполняли приказ, не задумываясь. Это огромная проблема, и что с ней делать, будет решать руководство. Сейчас же я закончил центрально опрашивать квазиживых и сижу в задумчивости.

Квазиживые отметили изменения в поведении некоторых разумных, но вот при этом получается у меня, судя по опросу, только тех, у кого нет несовершеннолетних детей, а это уже намек. Этот момент необходимо проверить, и если это так, то он может быть зацепкой, причем очень серьезной. Формулирую запрос и посылаю его товарищу Синицыну – мне важно знать, кто именно «задет» этой ситуацией.

Как же отследить… Стоп! Есть же буи, маяки Службы Движения! Можно отследить все борта за период времени. Загоревшись этой идеей, я резко вскакиваю со стула, желая уже куда-то бежать, но успокаиваю себя усилием воли. Вдохнуть-выдохнуть, подумать о чем-то другом. Не думается, но это и понятно, поэтому запрашиваю текстом, чтобы дрожащий от напряжения голос не нарушил подачу информации. Там же квазиживые, еще заподозрят чего.

– Внимание, приоритетный запрос, – добавляю я голосом, с трудом успокоившись. – Указать все корабли, двигавшиеся от станции Академии Флота.

Именно так и нужно, потому что обе Академии на одной станции находятся, как и центральные подразделения психослужбы. Это, кстати, показывает, что пораженной может быть ровно одна станция, а брызги – только следствие. Все те случаи, которые и навели на нехорошие мысли наше начальство и группу Контакта. Вот они брызги, а центр, похоже, именно на станции. И если я прав, то у нас область поражения не такая большая, а зараженных не слишком много.

Ответ я получаю почти мгновенно. И это настолько необычно, что я даже проверяю свои эмблемы – вдруг меня в адмиралы произвели, а я не в курсе. Но звание у меня оказывается все тем же, лейтенантским, зато эмблемы не зеленые, как стажеру положено, не желтые, как у щитоносца, а глубокого синего цвета. Ну, можно сказать, почти угадал, потому что приоритет у меня сейчас абсолютный.

Так вот, в ответ я получаю список кораблей, их заявленный маршрут, данные контроля движения. В указанные сроки Академию покинуло всего пять звездолетов: рейсовый на Гармонию, рейсовый на Драконию, рейсовый на Кедрозор, грузовик на Базу Флота, почтовый. На каком-то из них была вывезена Валя, возможно и не она одна. На рейсовом, по идее, это сделать невозможно, тогда остается грузовик и почтовик. Два звездолета – не пять, уже можно работать. Но на Главной Базе?..

– Нашел чего? – звучит знакомый голос совсем рядом.

Я поднимаю голову и против воли улыбаюсь: Наташа, квазиживая из службы расследований, стоит рядом. Сразу на сердце теплее становится – я уже не один. Она грациозно опускается на стул рядом со мной, а я молча показываю ей наладонник с результатами.

– Грузовик отпадает, – сразу же сообщает она. – Там атмосферы нет, все в боксах.

– А если в капсуле? – интересуюсь ради порядка, понимая уже, что она права.

– А в капсуле все равно не выйдет – ее питать надо, – не обманывает моих ожиданий Наташа.

– А ты здесь как? – спрашиваю я.

– Да вот иду, вижу – сидишь в полном одиночестве… – улыбаясь, отвечает она мне. – Ладно, главный распорядился.

Это уже больше похоже на правду – распоряжение Синицына в смысле. Наверное, беспокоится о моем психологическом состоянии, потому что иначе не объяснишь. Но квазиживая рядом – большая помощь, она может с информаторием напрямую общаться, кроме того, у нее опыт как раз нашей службы, так что вовремя она, конечно.

– И почтовик отпадает, – замечает Наташа. – По той же, кстати, причине. Это автомат, а не квазиживой, так что совсем никак.

Да, перепрограммировать автомат можно, но очень хлопотно. Значит, остаются только рейсовые. Нужно проверить три рейсовых, а до того догадаться, как именно перевозили разумных. Ну и отследить маршрут каждого. Хорошо, тогда возьмем самый дальний – на Драконию, его идентификатор есть, потому надо просто запросить о маршруте, и…

– Ага, – кивает Наташа, видя, какой конкретно запрос я формулирую. – Но есть нюанс.

Через мгновение я узнаю, что она имеет в виду. Маршрута два. Один – Синьди-Дракония, а второй Гармония-Дракония… Такого не может быть даже теоретически, потому что идентификатор звездолета уникален. Очень интересно: получается, шестьдесят восьмого лучезара существовали разные звездолеты с одним идентификатором и никто даже не почесался. Как такое возможно?

– По крайней мере, дата известна, – задумчиво произносит квазиживая. – Значит, во-первых, контроль Службы Движения на тему того, почему никто не обратил внимания, а во-вторых…

– Стоп, – прерываю я ее. – А что вообще рейсовики делали на станции Академий в конце лучезара?

– Интересный вопрос, – кивает она. – Надо смотреть обоснование маршрутов и заодно выяснить домашние планеты пропавших.

– Ну, это просто, – улыбаюсь я, выдавая запрос за запросом.

Отчет Службы движения выглядит так, как будто в конце лучезара она не была в единой сети. Интересно, что же произошло? И как это возможно технически? Но по крайней мере установлено, как «потеряшки» покинули станцию. Теперь нужно проследить маршруты, выяснить, не менялся ли идентификатор в течение пути… И друзей наших запросить на ту же тему. У них же тоже есть Служба Движения.

– Интересные сказки, – тянет Наташа, заглядывая мне через плечо. – Это точно не симуляция?

– Хороший вопрос, – я вздыхаю, в задумчивости просматривая отчет. – Учитывая, что обоснования нет. Служба Движения что, тоже?..

– Это нужно расследовать, – качает она головой. – Давай докладывай.

Она точно знает, что я пойму. Новости у нас такие, что впору взвыть, потому что халатность Службы Движения – это совсем не смешно. Где одно нарушение, там и другое, и это совершенно недопустимо. В неурочный час приходят почти одновременно, кстати, три рейсовых звездолета, которых тут быть не должно, и никто не задает никаких вопросов. А Валя могла попасть на рейсовик добровольно, кстати, – она же не розыскник и логичный вопрос не задала бы. Вот только каков мотив ее отлета в учебное время?

– Запрос по форме «Щита», – обращаюсь я к разуму службы расследований. – Входящие на коммуникатор… – заглянув в свой, я быстро диктую идентификационный номер коммуникатора Валюши.

Пятое июля, Татьяна

Уже ночь давно, полночь пробило, наверное, а я лежу на третьей полке и никак не могу в себя прийти. Баба Нюра в войну тоже всех потеряла и просто почувствовала, как мне плохо внутри. Мы уговорились, что после отпуска я к ней. Как она сказала, «если возвращаться будешь». Что-то почувствовала совершенно доселе незнакомая мне старушка. Но вот она меня по всему рынку протащила, еды купила и даже платок теплый пуховый, и всем рассказывала о том, что человеком надо быть! По-моему, у председателя будут неприятности, потому что я под конец просто разрыдалась и всё вывалила, а какой-то дядька сказал, что так поступать не по закону. И провожали меня чуть ли не всем рынком, отчего я плакала, да и сейчас…

Поезд стучит колесами, а я плачу, ведь впервые мне показали мою нужность. Мне это необходимо, оказывается, как будто я снова потерянная девочка из страшного лагеря, до которой никому нет дела. Но баба Нюра мне вдруг словно открыла, что люди, настоящие, на свете еще остались, и потому я тихо плачу, посасывая корочку хлеба. Успокаивает меня это еще с тех времен.

Утром оказывается, что еду я с военными. Офицеры отправляются в Москву, трое их. Седые они, орденоносцы, ну я им предлагаю все то, что мне баба Нюра с собой дала, меня благодарят. Веселые они, да только замечаю я в их глазах застарелую боль, такую же, как и моя. И они вдруг видят…

– Ты тогда совсем маленькой была, – тихо произносит пожилой майор. – Откуда?

Я понимаю, о чем он спрашивает, и, опустив голову, шепчу одно лишь слово, ожидая реакций, как в колхозе, но и они оказываются совсем другими. Пожилые дядьки меня обнимают. Вот как-то вдруг мягко обнимают за плечи, а я словно чувствую, будто не одна я. Откуда они понимают, что нет у меня никого? Как? Нет ответа на этот вопрос у меня, совсем нет.

– Витька твой лагерь освобождал, – произносит товарищ майор. – Совсем зеленым младлеем он тогда был, история одна на него влияние оказала, да и на всех нас, когда он рассказывал.

– Девчонка там была одна, – ой, а у этого погон небольшой, но эмблемы – щит с мечом. – Малышка совсем… Мы не знали тогда, что означает для них белый халат, а она вцепилась в меня и так плакала…

Я опускаю голову, потому что узнаю его. Мне не хочется отвечать, но вот товарищ майор вдруг понимает.

– Значит, это была ты, – негромко произносит он. – Тогда расскажи, как твоя жизнь сложилась.

– Я… – сглотнув комок, начинаю свой рассказ.

Меня очень внимательно слушают, переглядываются. Я-то понимаю, что эти офицеры непростые, потому что им же лет по сорок, а они в строю и едут в Москву, да и капитан госбезопасности – очень серьезное звание, на самом деле, а это значит, что они все трое необычные. И вот я рассказываю, доходя уже и до колхоза, хотя о нем мне рассказывать не хочется, но я все равно говорю.

– Витя… – с угрозой, по-моему, произносит, кажется, подполковник.

– А мотив? – сразу же реагирует капитан.

– Ну сам посуди: третируют узницу, значит, хозяевам услужить хотят, – негромко произносит старший офицер.

– Логично, – отвечает товарищ майор. – А сейчас куда едешь?

– От людей подальше, – признаюсь я, пытаясь понять, что происходит. – Чтобы хоть недолго лес и никого…

– Укатали Сивку, – понимающе кивает он. – Хорошо, у меня к тебе будет предложение.

И вот теперь он мне рассказывает, что если мне мой колхоз надоел, а хочется побыть там, где нет или очень мало людей, то для меня будет предложение. Я, конечно же, соглашаюсь, потому что противоречить сотрудникам госбезопасности очень опасно, это все знают. Если они хотят мне почему-то помочь, то это хорошо, но что-то не верится мне. Не умею я людям доверять уже после того, что случилось со мной в жизни. Но я радостно улыбаюсь, хотя вдруг оказывается, что меня с вокзала повезут обмундировывать, чтобы я нигде не замерзла. Так мне говорит ставший улыбчивым товарищ капитан.

Вот только имена и фамилии они свои не называют и смотрят так… Страшный в лагере так смотрел, когда выбирал кого-то из нас, вот такой же взгляд у старшего офицера. Могут ли они меня… Не знаю, что у них на уме, но мне важно просто подальше от людей оказаться, поэтому я сейчас на что угодно соглашусь. Мы в лагере за кусочек хлеба…

– Тогда по прибытии сразу на Дзержинского, – кивает старший из них. – Там тебя приоденут и решат с самолетами.

– Спасибо, – благодарю я, не очень поняв, куда и зачем меня хотят отвезти.

Но спрашивать меня все равно не будут, отказаться я точно не могу. Пока они говорят ласково, обнимают, но веет от офицеров холодом. Получается, я им для чего-то нужна, причем, учитывая, что меня никто не учил ничему, кроме моей специальности, нужна я им вовсе не как агроном. А как кто? Этот вопрос, впрочем, я задавать не спешу, потому что все равно их боюсь.

Может быть, это и неправильно, но с чего вдруг троим офицерам так радоваться и стремиться помочь девчонке, у которой совершенно точно никого нет? Почему они мне так обрадовались? Ответа мне не узнать, пока не станет поздно. Если так подумать – обо мне никто плакать не будет, да и я сама… Мне же все равно, жить или нет. Если мне пообещают смерть, я, наверное, и соглашусь, и они это знают, потому что вряд ли я первая такая.

Интересно, а почему они едут в общем вагоне? Такие важные дяди должны ехать в мягком, а тут мало того, что в жестком, так еще и без плацкарты. Подозрительно это. А вдруг они шпионы? Хотя они меня знают, так что не шпионы, наверное… Но я все равно спрошу, чтобы бдительность показать.

– А почему вы в общем едете, вы шпионы? – интересуюсь я, сделав максимально наивное выражение лица.

– Молодец, – улыбается товарищ майор. По-моему, искренне он улыбается, даже и не хочется думать, что он меня использовать хочет. – Мы не шпионы.

Товарищ капитан достает из кармана какую-то бумагу и протягивает мне. Доверяет, что ли? Или просто показывает доверие, чтобы я не суетилась? Не знаю, но я, конечно, читаю, раз дали. А там – «особая надобность», а еще «специальное задание». Больше я ничего и не вижу, потому что бумагу у меня быстро забирают. Важно кивнув, я готовлюсь слушать дальше, потому что мне сейчас рассказывают сказку. Просто волшебную сказку о том, что они мне рады…

Это сказка, ведь таких, как я – тысячи. Правда, мне непонятно, зачем этим важным офицерам нужна именно я. Думаю, рано или поздно мне расскажут.

***

Меня действительно с поезда прямо привозят в большое здание, но ведут не вверх, а куда-то вбок. Со мной только товарищ майор, а товарищ капитан с моими документами куда-то исчезает. Он ведет меня полутемным коридором, отчего мне немного боязно становится. Я, конечно, понимаю, куда меня привезли, но молчу, потому что меня все равно не спрашивают. И в лагере не спрашивали, и здесь не спросят, а больнее, чем тогда, мне вряд ли может быть.

Наконец мы доходим до какого-то кабинета. Товарищ непредставившийся майор открывает дверь передо мной, и я вдруг оказываюсь на складе. По крайней мере, помещение выглядит как склад. Передо мной стол от стены до стены, за ним военный, погон которого я не вижу, а за ним стеллажи. Стены зеленой краской покрашены, и две лампы сверху свисают.

– Муромцев, – обращается к военному товарищ майор, – выдай нам на девушку все для тайги. Прогулка у нее на полтора месяца.

– Понял, – кивает тот и, повернувшись, уходит куда-то вглубь.

– Ты полетишь в Якутск, – повернувшись ко мне, негромко произносит офицер. – Там возьмешь что-нибудь водоплавающее и отправишься куда захочешь.

– Спасибо… – шепчу я, не понимая его мотивов. – А…

– Позже, – обрывает он все мои вопросы.

Ну позже так позже, а пока военный приносит из глубин склада форму какую-то пятнистую, сапоги и большой мешок. Мне объясняют, что там теплая одежда и не очень теплая тоже. От комаров всякие средства, а еще мне дают бинокль зачем-то. Я молчу, помня, что все объяснения после. Товарищ майор показывает мне, что и как лежит в этом мешке, а потом просто выводит меня наружу.

Я молчу, недоумевая – меня экипируют, как будто я их сотрудница, но… так просто не бывает. Энкаведе не будет ничего делать просто так, и если они решили мне помочь, то нужно понять, просто очень нужно. Впрочем, товарищ майор и сам понимает, что я совершенно растеряна. Он приводит меня в кабинет. Стол, два стула обычных, и совсем окон нет, зато на стене большая карта висит.

– Присаживайся, – произносит офицер. – Ты недоумеваешь, но молчишь. Это правильно.

– Спасибо, – только и произношу я, очень желая взять в рот кусочек хлеба, чтобы пососать. Тогда не так страшно будет.

– Ты получишь рацию, она автоматическая, – продолжает рассказывать мне он. – Нужно будет просто нажать кнопку, а вот когда… Посмотри.

Он показывает мне на карте область в Сибири, насколько я вижу. Но еще там какие-то флажки воткнуты. И обозначения странные имеются, мне совершенно точно непонятные. Товарищ майор обводит кружок на карте.

– Ты будешь где-то здесь, – информирует он меня. – Места там заповедные, и нет никого, так что тебе подойдет. Тебе нужно будет нажать кнопку, если ты вдруг увидишь что-то необычное.

Оказывается, лет пять уже над тайгой фиксируются какие-то неизвестные объекты, отчего батарею противовоздушной обороны поближе передвинули. Так вот, если я увижу что-то такое летающее в бинокль, или, допустим, оно упадет, то мне нужно сразу нажать кнопку, и сигнал тогда услышат. Только… Я пока молчу, стараясь не показать, что поняла, о чем он умалчивает. Вот им зачем нужна та, которую никто не ждет…

– Мы считаем, что это американские шпионы летают, и тогда сможем оперативно отреагировать, – врет мне товарищ майор.

Он, конечно же, обманывает, потому что на такой сигнал никто «оперативно» не отреагирует, кроме какой-нибудь мощной бомбы, а места там безлюдные… Скажут потом, что промахнулись или, наоборот, нет… Понятно мне все становится. Ну я же хотела умереть? Вот мне и предлагают это сделать с пользой. Почему же мне так горько внутри?

Появляется товарищ капитан, он просто входит сквозь дверь. Я получаю свой чемодан, документы, а затем мне показывают рацию, точнее какую кнопку нажимать. И вот кажется мне, что это не рация, но я, конечно же, молчу. Изображаю из себя дурочку из переулочка, стараясь ничем не выдать свое понимание. Интересно, кого же они действительно боятся? Что это за «объекты»? Думаю, рано или поздно узнаю, а сейчас меня вездеход на аэродром увозит. Товарищ майор напутствует, рассказывая, как важно им, чтобы я обязательно кнопку нажала.

А самолет совсем необыкновенный, я таких и не видела – он огромный просто, с четырьмя моторами, и хвост большой еще. Но вот то, что меня в него сажают, а потом он пустым идет на взлет… Это мне кое о чем говорит. Я когда в школе училась, часто в библиотеке сидела, потому много книжек прочитала. Так вот, если я вижу американца и потом получается взрыв, то он никогда никому не докажет, что это не он. Ну, мне так кажется. И вот именно это и объясняет, почему ко мне так относятся. Потом скажут, что погибла только я, плакать никто не будет, разбираться тоже…

Самолет взлетает, а я в последний раз смотрю на Москву. Вот думается мне, что не все так просто, но… Сейчас у меня есть вещи, еда на первое время, а еще мне бумагу показали, в которой написано, что возвращаться в колхоз мне не надо, потому что я уже внештатная сотрудница органов. У меня даже удостоверение есть, чтобы, если что, можно было показать. Ну это если кто-нибудь за шпионку примет.

С этой мыслью я и засыпаю, лететь нам долго-предолго. Товарищ майор сказал, что будет две посадки на военных аэродромах, но мне выходить нельзя, а в Якутске… Ой, переодеться надо, ведь там холодно может быть! Поскольку в салоне нет никого, я переодеваюсь прямо там, хотя вот стеснительность как таковая у меня не появилась. Просто запомнила, что нельзя обнажаться при других, и все, но тут нет никого, так что можно.

Я ведь подумала, что офицеры могут захотеть меня по женской линии использовать, но у них, наверное, сотни таких, а вот добровольная жертва… Под крылом проносится зелень, временами испещренная дорогами и полями, а я уже в пятнистой одежде сворачиваю одежку из чемодана в большой рюкзак, а затем укладываюсь на брезент, чтобы поспать. Часов двенадцать мне лететь, на месте уже завтра буду.

Горько мне на душе. Размякла я от хорошего отношения, вот и поверила в доброту, а они меня враз предали. Если бы рассказали честно, что и зачем, я бы согласилась, конечно, а они решили обмануть. Наверное, «рация» эта – бомба какая-нибудь, может быть, даже химическая, чтобы я умирала подольше и это могли кому-нибудь показать. Ничем, выходит, эти от тех не отличаются…

Тот же день, Савельев

Илья смотрит мне в глаза, а я докладываю обо всем выясненном. На стульях располагаются товарищи Петров и Хуань, командиры групп направлений, ну и еще я вижу Ольгу Ильиничну, она как раз из психологической группы. Раз она здесь, то ее уже проверили. И вот сейчас товарищи слушают доклад о находках последних часов.

– Так, с этим ясно, – кивает мне товарищ Синицын. – Товарищ Петров займется Службой Движения, а Хуань… Что вы накопали?

– Похоже, что просто все успокоились и перестали думать, командир, – тяжело вздыхает пожилой розыскник. – Получили приказ, отработали не думая, так что психологов менять надо в полном составе.

– Хорошо, я доведу это командованию Флота, – кивает Илья. – Там уже все чисто, но они не люди. И начальники Академий, и заместитель командующего – неизвестная раса.

– Интересно как… – я задумываюсь, а затем задаю напрашивающийся вопрос: – И что говорят?

– Ничего они пока не говорят, – вздыхает он, кивнув на экран, где перечеркнутый круг светится, что значит – мнемографирование ничего не дало. – Или переходить к пыткам, или…

– Разрешите, я поговорю? – прошу я его, и получаю разрешение.

Сейчас мне кажется, нужно попытаться поговорить с «подменышами», а затем только обращаться к товарищу Винокурову, адмиралу флота, чтобы выделил нам звездолет какой-нибудь. Будем проходить маршрут каждого корабля в поисках своих, потому что вариантов я не вижу. Вот кажется мне, что не все так просто…

– Да, Толя, ты был прав, – серьезно кивает мне Илья. – Действительно нет никого с малышами или школьниками.

– Тогда это все может быть проверкой, – замечаю я, пытаясь выстроить мысли в одну систему. – Тогда группа Контакта нужна. Нам бы эксперта…

– Будет вам эксперт, – усмехается старший начальник. – Значит, считаешь, это проверка… Только непонятно, что именно проверяют, почему таким способом и именно сейчас?

– Есть ощущение… – я пытаюсь сформулировать мысль, но у меня не выходит: это именно ощущение и не более того.

Я погружаюсь в размышления, пытаясь понять, что же мне дар подсказать хочет, и не могу никак ухватить мысль за хвост. Мне кажется, решение где-то совсем рядом, очень близко, но вот сформулировать его никак не могу. Товарищи офицеры спокойно ждут, негромко о чем-то переговариваясь. А что, если…

Допустим, проверка касается не только нас, но и тех, кого «украли». Их могут поместить в условия, разрушающие критерии разумности и моральные принципы. Ну, например, если для собственного выживания нужно убить ребенка. Ну хорошо, не убить, а оставить без помощи. Что этим можно проверить? Готовы ли мы жертвовать собой ради чужих детей… Стоп, вот оно! Теперь остается только понять, о ком могут так позаботиться. Совсем недавние события должны быть!

– Анатолий что-то понял, – негромко произносит товарищ Синицын, а я чувствую, что почти нащупал разгадку.

– Возможно… – медленно произношу я. – Возможно, в течение последнего времени у нас появились дети. Возможно, другой расы или нечто подобное. И кто-то, скажем, пытается проверить, не способны ли мы их предать, не просто ли слова то, что мы говорим. Может такое быть?

– Опаньки, – произносит товарищ Петров, потянувшись за наладонником.

– Случай Соколова и случай Ермолова, – очень мне понятно говорит товарищ Синицын. – Только два случая за последнее время. Если первый… хм…

Писк моего наладонника отвлекает меня. Я беру его в руки, увидев там новую информацию, с которой сразу же хочу ознакомиться. И знакомлюсь, конечно же. При этом товарищи офицеры общаются, а я анализирую. Логичнее всего случай как раз Соколова – приход из другой вселенной, но вот именно поэтому его можно не рассматривать. Та вселенная или была уничтожена, или закрылась, но детей оттуда просто выкинули, а вот второй случай…

– А внешний вид детей случая Ермолова известен? – задаю я, как мне кажется, невинный вопрос.

– Девушка – из Темных Веков, при этом с ней непросто, – негромко произносит Илья. – Будет трансляция, Человечество должно это знать, потому что она героиня настоящая.

– А дети? – интересуюсь я.

И тут на экране появляется изображение, причем надпись гласит «с большой вероятностью». Вот такого я не видел еще, но откуда эта надпись, мне объясняет товарищ Петров – детьми наши друзья занимаются, возвращая их к каноническому виду. Именно поэтому пока только примерный внешний вид. Такой расы мы совершенно точно не знаем, ведь все известные нам друзья изучаются в школе. Я на всякий случай запрашиваю информаторий, но ответ именно «раса неизвестна». Получается, пытаются проверить именно в отношении именно этих детей? Но почему тогда не заберут?

– Почему тогда просто не заберут? – озвучиваю я вопрос. – Если у них есть близкие…

– Это если они есть, – напоминает мне товарищ Синицын. – Помнишь, что не все могут чужих детей своими принять?

– Но мы-то можем! – возражаю я ему.

– Им это откуда знать? – отвечает мне он, и я понимаю его правоту. – Принимаем рабочей версией.

– Но к решению основной проблемы нас это не приближает, – киваю я, вполне осознавая этот простой факт.

Несмотря на то что мы теперь практически знаем ответ на вопрос «почему?», ближе к решению вопроса «где искать наших?» не становимся. Значит, имеет смысл брать звездолет и идти по пути каждого из трех звездолетов. А затем уже, когда найдем их, думать о том, что делать. Хотя понятно – искать этих «испытывающих». Интересно даже то, что Учителя разводят щупальцами. Значит, очень издалека пришли возможные друзья. Если я прав, то они друзья, а если нет, то Вали и других уже нет в живых, а у нас новый коварный и беспощадный враг. И если это так, то нам нужен крейсер, не меньше.

– Пойдете с «Марсом», – информирует меня товарищ щитоносец второго ранга. – У них мощный опытный разум, группа Контакта на борту, да и десант свой есть.

– А нас никуда не пошлют? – негромко спрашиваю я.

– Не пошлют, – качает он головой. – Кроме того, дети у них на борту, и если ты прав…

– Мы ведь не делаем так? – я понимаю мотив этого сообщения, но мне неприятны мои же мысли и возникающие ассоциации.

– Мы их будем защищать до последнего, – отвечает мне Илья. – Но Мария Сергеевна говорит, что правильно именно так, а интуитов сильнее группы Контакта у Человечества нет.

Это правда – действительно, аналитическая группа «Марса» самая сильная, потому что именно там она и нужна. Контакт часто штука очень сложная.

***

Встречает нас с Наташей лично глава группы Контакта, Мария Сергеевна. Она внимательно смотрит мне в глаза, а затем вздыхает, жестом приглашая следовать за ней. Я киваю, идя куда показано. Где именно Валюшу и остальных искать, даже мыслей нет, но и ничего не делать нельзя.

– Сначала посидим с аналитиками, – предупреждает она нас. – Расскажете о своих печалях, а потом прикинем и маршруты.

– Что вам известно? – интересуюсь я, потому что аналитикам же нужна как можно более полная информация.

– Некоторое количество людей оказались подмененными, – пока мы идем за ней, объясняет нам Мария Сергеевна. – Непонятно, зачем тут мы, но найти их нужно.

– Мы считаем, – заходя в подъемник, объясняю ей, – что это проверка от каких-нибудь нам неизвестных разумных, не уверенных в нашей разумности. И связана она с детьми, которые у вас на борту.

– И связана с малышами, с которыми работают… – с задумчивыми интонациями произносит она. – Зачем тут мы, я поняла. Да и в чем проверка, тоже.

Тут только я вспоминаю, что она телепат, поэтому, скорее всего, информацию у меня из головы уже считала. Не скажу, что я против этого, время действительно экономит. Привычно загоняя беспокойство о Вале внутрь, сосредотачиваюсь. Мне сейчас надо объяснить аналитикам группы Контакта все то, что мы поняли.

Подъемник прибывает на нужный этаж, Мария Сергеевна идет вперед, мы с Наташей позади. Темно-зеленые стены боевого корабля успокаивают, хотя, может, это самоуспокоение или еще что-то. Привык я к тому, что Флот защитит, потому, видимо, и успокаиваюсь. Может быть, причина в чем-то другом, но сейчас уже неважно, нужно найти Валю. Весь я настроен именно на это – найти ее.

– Здравствуйте, товарищи, – здороваюсь я, войдя в зал совещаний.

– Садитесь, – приглашает нас Мария Сергеевна, а затем обращается к своим сотрудникам: – Девочки и мальчики, ситуация три нуля.

– Да мы уже поняли, – тяжело вздыхает смутно знакомая мне ка-энин. – Что там?

– Напомню хронологию, – продолжает Мария Сергеевна. – Началось все с Тани. Сестренка обнаружила, что психослужба Флота свои функции выполняет как-то странно. Дернули командование, и полезло… Но самое смешное не это. С полгода-год отсутствует девушка, при этом влюбленный в нее юноша никак на это не реагирует.

– Не верю! – восклицает ка-энин.

– Правильно, – кивает глава группы Контакта. – Он находился в симуляции, как и обе Академии вместе со всей станцией.

– Ма-а-а-ать! – эмоционально высказывается офицер с отметками службы связи. – А как так?

– Разбираются, – коротко отвечает Мария Сергеевна, а зачем поворачивается ко мне. – Считай, что ты спал все это время. Год обе Академии вообще не работали, находясь в некоем виртуальном пространстве, и никто на это не реагировал.

– Действительно три нуля, – кивает та же ка-энин. – И результат?

– У нас исчезли оба начальника, несколько разумных разных рас и чуть ли не половина психослужбы, – объясняет глава группы Контакта. – Потому Флот идет в поиск, ну и мы тоже.

– Ну и мы тоже, – кивает офицер связи. – Для этого у нас щитоносцы?

– Мы конкретно ищем его возлюбленную, – улыбается Мария Сергеевна. – А там, может, и остальных найдем. Вот только смысл испытания…

– А смысл может быть следующим, – женщина с пронизывающим взглядом, сидящая рядом с ка-энин, внимательно смотрит на меня. – В понимании этой расы своя рубашка ближе к телу. И если выбор между «чужими» детьми и своей жизнью…

– Детей же выберем, нет? – удивляется ка-энин, и на лице ее я вижу понимание.

Я и сам понимаю: чужим неоткуда знать, что для нас дети важнее всего, а слова – это только слова. Но вот ситуация в результате у нас может быть очень плохой. Просто совершенно, ведь симуляция, да еще и такая, что никто не заметил… Что делали с украденными, кто мне скажет? Кого приняли за эталон? Вот и мне непонятно.

– Маша, мы закончили, – раздается откуда-то сбоку. – Через три-четыре дня можно будет поднимать.

– Спасибо, координатор Раац! – радостно восклицает Мария Сергеевна. – Детей стабилизировали, а их маму Ермолов за счет своего дара… ну и единение у них необычное.

– Отличная новость, – улыбается ка-энин, очень знакомо дернув ушками. Мне отчего-то хочется заплакать, чего я, разумеется, не делаю. – И куда мы сейчас?

– Анатолий? – с вопросительными интонациями звучит от главы группы.

– Мы выяснили, – справившись с нежданными эмоциями, начинаю я рассказывать, – что наших увезли маскировавшимися под рейсовые звездолетами. Поэтому мы пойдем по маякам, используя идентификатор. А в отношении других…

– …работают другие корабли, – заканчивает Мария Сергеевна. – Группа Контакта – для рубки.

– Слушаем, Марьсергевна, – доносится по корабельной трансляции.

Вот теперь уже ставится задача. Отследить по маякам курс движения довольно просто, чем «Марс» начинает заниматься немедленно. А я раздумываю о девушке, пришедшей из далекой эпохи. То ли Темные Века, то ли самое начало древности. Времена дикие, и знаем мы о них очень мало. Почему же тогда я возвращаюсь мыслями к ней? Может ли испытание нас всех быть связано с нею?

Вот тут самое время, по-моему, задуматься. Женщины группы Контакта что-то яростно обсуждают, а мужчины молчат. Я же размышляю, ведь кажется мне, что ответ как раз в этом, ну а что в голове у чужаков, вообще неизвестно. Возможно, они проверяют какую-то историю, или алгоритм действий, или… Вот только сможем ли мы им доверять после этого? Вопрос потом будет у группы Контакта, ведь сейчас надо просто найти наших.

– Идем по маршруту идентификатора, – сообщает мне Мария Сергеевна. – Можете остаться тут или пройти в рубку.

И я прислушиваюсь к себе. Дар пока молчит. В душе тоска жуткая, а дар не дает никаких сигналов, но возможно, он оживет в рубке? Вряд ли я, на самом деле, могу помочь, а вот где могу… Достав наладонник, еще раз просматриваю список пропавших. Что-то цепляет мой взгляд, что-то неявное, но важное. Мария Сергеевна ждет моего решения. У нас тут пятеро мужчин, три женщины разных рас, при этом только молодые. Что это может значить?

– Я бы хотел в рубку, – отвечаю я наконец. – Хотя толку от этого чуть. А вот среди пропавших есть ка-энин, человек и аилин. А кхраагов или иллиан нет. Интересно почему?

– Их нет в психослужбе Флота, – спокойно отвечает мне Мария Сергеевна. – А вот с аилин все очень непросто, тем более, что… хм… Ну-ка, пойдем.

И я иду за ней, конечно, потому что главе группы виднее. Что-то она поняла, но вот что?

Шестое июля, Татьяна

Посадка происходит совершенно неожиданно, да так, что я просто падаю с лавки, при этом быстро проснувшись. Самолет некоторое время катится, а затем останавливается. И тут оказывается, что у него сзади пол опускается, поэтому я даже улыбаюсь – всяко удобнее тащить будет. Но внезапно оказывается, что тащить ничего не нужно.

– Татьяна? – интересуется у меня незнакомый военный в куртке.

– Да, – киваю я, с интересом его рассматривая.

– Это ваши вещи? – продолжает спрашивать он. – Идемте, за вами пришла машина. Да и судно уже ждет.

– Спа-спасибо, – заикаюсь от такой неожиданной заботы, но понимаю потом, что это не забота, а приказ.

На улице прохладно, грязно очень, по-моему, особенно после чистой теплой Москвы. Как будто в прошлой жизни я покинула колхоз, а теперь уже за тысячи километров от него. Меня усаживают… вроде эта машина «Победа» называется. Весь мой багаж тоже прибирают, а затем автомобиль срывается с места.

– Моториста дядей Колей зовут, – коротко бросает мне сопровождающий. – Он здесь все знает. Расскажете ему, куда вам надо, он доставит.

– А вопросов не будет? – интересуюсь я.

– Вопросы уже решены, – отвечает мне он.

Понятливо замолкаю, думая лишь о том, что мне нужно будет придумать, куда бомбу, которая «рация», засунуть. Я уже полностью уверяюсь в том, что это бомба, поэтому теперь думаю, как спастись. Несмотря ни на что, последние дни укрепили во мне желание жить, как бы странно это ни звучало. Совсем недавно я хотела к маме и сестренке, а теперь желаю только тишины и покоя.

Спустя, наверное, час, автомобиль останавливается. Я вылезаю наружу и вижу большую реку, причал, у которого притулилось небольшое суденышко. Офицер, меня сопровождающий, как-то очень быстро переносит и мешок, и короб «рации», а затем, козырнув, исчезает, оставив меня стоять перед хлипкой доской, ведущей на корабль.

– Это тебя, что ли, надо вверх по Лене? – интересуется у меня бородатый дядька такой, в фуражке с якорем и тельняшке.

– Да… Вы дядя Коля? – негромко интересуюсь я.

– Я дядя Коля, – улыбается он мне, держа в зубах мундштук трубки. – Проходи, девица, не бойся.

Я ступаю на корабль, который спустя несколько мгновений отходит от причала. Что делать дальше, я, впрочем, не знаю, а встретивший меня дядя Коля молча усмехается чему-то своему. И только когда берег скрывается в тумане, он поворачивается ко мне.

– Куда тебе надо, красна девица? – интересуется дядя Коля, вглядываясь в мое лицо.

– Куда-нибудь, где нет людей, – вздыхаю я. – Если жилье какое будет, то и хорошо.

– Тогда ближе к Жиганску, – подумав, произносит он, зачем-то взглянув на небо. – Там за притоком изба есть. Лет двадцать, как никого нет, в самый раз для тебя.

– Спасибо, – я чувствую желание заплакать, но давлю его в себе.

– Вот оно как, – негромко произносит он. – Лешка! – кричит кому-то. – Руль прими.

Никто тем не менее не появляется, а вот дядя Коля уводит меня назад и усаживает на перекинутой от борта до борта доске. Некоторое время он молчит, я же лезу за хлебом. С трудом справляясь с собой, прямо как в детстве, я отламываю кусок, протягивая ему, а себе корочку пососать беру. И вот теперь он очень серьезным становится.

– Никого нет у тебя? – спрашивает меня дядя Коля.

– Нет, – качаю я головой. – И меня скоро, наверное… Зря вы согласились…

– Ага… – негромко произносит он. – Не все так просто, значит. Ну да ты не беспокойся, расскажи, какая беда у тебя.

Мне, впрочем, рассказывать не хочется. Я пытаюсь сообразить, что делать с ящиком, а он будто все понимает. Осторожно рассматривает ящик со всех сторон, но вскрывать не лезет. Вместо этого достает нож, начиная простукивать «рацию» со всех сторон, и я замираю буквально. А ему мое молчание, видимо, обо всем говорит.

– Я-то, девица, много чего в жизни повидал, – произносит он. – Потому ты помирать погоди-ка, ибо вылечим мы сейчас кручину твою.

И я понимаю – у него речь правильная. Значит, образование есть, опыт какой-никакой, и, видимо, не зря он тут с рыбой подмышку по Лене ходит. Тут дядя Коля поддевает какой-то лючок и удовлетворенно произносит:

– Ага, так я и думал, – а затем уже лезет внутрь.

Я замираю на месте, надеясь только на то, что не рванет бомба, которую «рацией» назвали. Дядя Коля вытаскивает изнутри что-то, на длинную колбасу похожее, и без сожаления выбрасывает это в воду. Затем еще что-то делает, а потом просто закрывает лючок и улыбается.

– Вот и излечили кручину твою, – объясняет он. – Только маячок живым остался. Я тебя высажу за порогом, а кручину твою за Жиганском на берег кину. Пусть думают, что там ты обосновалась.

– А почему… – я хочу спросить его, почему он мне помогает, но дядя Коля останавливает меня жестом.

– А потому, краса-девица, что не по-людски это, – объясняет он мне, но видя, что я не поняла, только тяжело вздыхает. – Тебя приговорили, как меня когда-то. Но меня – это другое дело, а вот ты ничего не видела еще, да и не жила совсем, а волос уже седой…

И тут я задираю рукав, чтобы показать ему. Оно как-то само собой получается, я даже сразу и не осознаю, что делаю, а дядя Коля только тяжело вздыхает, как будто все знает. Протянув руку, он опускает рукав моей куртки на место, скрывая клеймо. При этом взгляд у него какой-то очень понимающий, как будто он и сам пережил подобное.

– Вот о том я и говорю, – негромко произносит он, глядя вдаль на покрытую легким туманом воду. – Умерла ты там, заледенела, а согреть некому было.

– У меня тетя Варя была… – не соглашаюсь я. – Она меня…

– Не мама, а тетя, – сразу же понимает дядя Коля. – А тебе мама нужна, как и всем нам.

– Мама… – я только всхлипываю. – Пожрал мою маму огонь…

А вот он меня не обнимает, только смотрит так, как будто, напротив, обнимает, но как-то душой, что ли. Жалко, что мне такой человек раньше не встретился. Сейчас-то что, сейчас поздно почти. Мне и жить-то осталось, наверное, не так много. Не потому, что убьют, а потому, что незачем мне жить, нет у меня совсем никого.

– Говорят, какие-то тарелки летают, – будто бы ни о чем говорит дядя Коля. – Глядишь, и тебя с собой заберут.

– Скажете тоже, – я смеюсь, понимая, что он пошутил, а потом задумываюсь.

Было бы, конечно, здорово улететь на звезду, но там у меня близких все так же не будет, и смысла от этого не прибавится. В общем… Надо мне, наверное, постараться выжить такой. Или просто лечь и помирать, ведь когда вокруг никого, то и уговаривать некому…

***

Я смотрю вослед кораблю дяди Коли, у ног моих мешок мой огромный. Отсюда три километра до избушки, прямо по едва заметно лежащей промеж деревьев тропке. Вокруг природа нетронутая, кедры стоят, птицы поют, ветерок… и кажется мне, что нет никого вокруг. Некому меня унижать, желать что-то плохое сделать, совсем некому, теперь я здесь одна. Ведь я этого хотела?

С трудом взвалив мешок на спину, начинаю свой путь. Идти мне неблизко, но и не сказать, чтобы далеко. Ночь я на кораблике провела, среди ящиков с рыбой, а теперь вот по утренней зорьке топаю в свой новый дом. Прохладно сейчас, что гнусу не мешает совсем, кажется, но я все иду и иду, ведь мне надо дойти. Еще сегодня и дом убирать, и печь, наверное, топить, много дел сегодня у меня, некогда мне будет почивать да бездельничать.

Не скажу, что дорога далась мне легко. Останавливаться часто приходится, но я все-таки дохожу. И вот он – на небольшом пригорке, прямо за кустами черемухи, вырисовывается мой новый дом. Почерневший от времени сруб выше меня на венец, с крышей из лиственничной дранки, кое-где, кажется, пробитой. Значит, надо будет осмотреть перед осенью, коли жива буду. Оконце одно, маленькое совсем, только не видно ничего, будто тряпкой закрыто оно изнутри. Дверь косая, щель на ней видна, но это я поправлю, этому меня тетя Варя учила. А еще я на косяке календарь примитивный замечаю – царапины, будто кто-то дни отмечал. А сбоку совсем и дровяник есть, в нем даже чудом сохранившиеся поленья лежат. Березовые, кажется.

Осмотрев избу, прихожу к выводу, что жить тут можно. Оставив мешок снаружи, решаюсь сделать шаг внутрь. С тяжелым скрипом открывается дверь, из темноты доносится запах смолы, мышей и… Тут я замираю, потому что знаю этот запах. Но, справившись с собой, выдыхаю уже свободнее – не та это зола, что в лагере. И уже смелее делаю шаг внутрь.

Печь стоит, поддувало у нее явно железное, но не ржавое, а рядом и ухват поломанный, ну да починить можно. Вдоль стены, как нары – доски, покрытые почти истлевшими звериными шкурами, в углу то ли кастрюля без ручки, то ли горшок детский, а прямо над ней на гвозде железная кружка висит. С потолка веревка свисает, видать, была тут и колыбель. Я делаю шаг, осматриваясь. На полке коробочка деревянная, я, конечно же, заглядываю внутрь. Рыболовные крючки, пуговица, обломок зеркала – сокровища чьи-то. Ну раз была колыбель, то и постарше дети, наверное, тоже.

Значит, в первую очередь нужно здесь прибрать. Истлевшее выкинуть, грязное помыть, чистое развесить. Потянувшись, закатываю рукава, приступая к работе. Ничто, я работы не боюсь, а тут же для себя стараюсь, потому, добыв воды – колодец за избой, вскоре уже полы намываю. Вот бы мне кота… Но это мечты, потому что взять его здесь негде. Завтра, наверное, отдыхать стану, а послезавтра уже и пойду по грибы да ягоды.

Справляюсь я с уборкой удивительно быстро, будто помогает кто. Но помочь мне здесь некому, и я вскоре уже устраиваю свои пожитки. Спать, наверное, стоит на печи, в из нар сделать шкаф, да еще стол, чтобы питаться прилично. Света оконце, кстати, прилично дает. А еще я улыбаюсь.

Сейчас печку разожгу… нет, сначала поем. У меня и бабы Нюрины подарки остались, и еще военные поделились, так что от голода совершенно точно не умру, а буду я сейчас хлебушек с сальцем есть да водой студеной запивать. Пироги-то уже потом будут, благо… Стоп, а мука у меня есть? Завтра буду уже инспектировать, сейчас у меня уже сил никаких нет.

Не хочется ничего делать, а только выйти наружу да на лес смотреть, благо дело неожиданно к вечеру идет. Долго у меня уборка заняла, да и поход сквозь лес не меньше, даже несмотря на то, что я в штанах. Но это первый день, завтра уже полегче будет, а сейчас я просто сижу и смотрю в небо, посасывая корочку хлеба. Вот сосу я ее и чувствую – отпускает меня напряжение, отпускает…

Я не знаю, сколько времени покоя мне отмерено и не взвою ли я затем, но пока хочу насладиться тишиной. И еще мне непонятно, почему эти, из госбезопасности, поступили именно так. Если бы не здание, в котором мы были, я подумала бы, что точно шпионы, – ведь вели они себя совсем не как советские люди. А если они скрытые враги, то тем более лучше всего затаиться. Ибо кто знает…

Насидевшись, с трудом поднимаюсь, отправляясь в избу. Только по дороге собираю пару полешков – печку свежепомытую растопить надо, а то ночи холодными будут: Сибирь, чай, а не юга Краснодарские. Надо же, куча народа боится сюда попасть, а я, наоборот, всей душой желала. Вот теперь я в Сибири, и нет никого вокруг меня, только зверь дикий. Ну а захочет он мной полакомиться – значит, судьба такая, хоть на что-то напоследок сгожусь. Да, тяжко мне на душе, будто и нет мне места среди людей. Да и нет тут людей, так что все уже хорошо.

Растапливаю печь и чувствую себя уже очень усталой, да и то – весь день ведь трудилась, даже не заметила, как время прошло. Надо, кстати, пока не стемнело, смородины да чабреца набрать, чтобы чайку заварить. Несмотря на то, что чай мне тоже дали, просто на все деньги отоварили, но я его поберегу пока, а полакомлюсь дарами природы, спокойнее мне отчего-то так.

Выхожу я из избушки, обхожу ее кругом, глядь – а трав тут видимо-невидимо. Видать, и огород был или что-то такое похожее, потому что соседствуют травы, которые вроде бы не должны. Я же агроном, я в таких вещах разбираюсь. Но дареному коню в зубы не смотрят, потому собираю я все, что нужно да что пригодиться может, и обратно в избу возвращаюсь.

Мне здесь, пожалуй, нравится. Отчего-то и тоска внутренняя ослабела, и душа не так болит, и страха нет. Куда-то пропал внутренний страх, что с лагеря того со мной всегда был, а только нет его боле, как будто сибирский лес ветерком его сдул. Может, это от усталости, оттого, что сил много потрачено? Тогда завтра все вернется, вот тогда и поглядим, а сейчас я сижу у самого оконца, на небо глядючи.

Ночка темная давно в свои права вступила, с неба месяц смотрит ясный, да звезд видимо-невидимо. Тишина просто волшебная… Слышно, как шишка падает или вон сова заухала, а вот протрещал кустарник – верно, бродит кто, может, и лось. А в избушке лучина лишь чуть все вокруг освещает, да печка греет, кажется, самую душу. Вот сижу я, смотрю на мириады звезд в оконном стекле, приветливо моргающих мне с неба, и не думаю просто ни о чем.

Двадцатое кратерия, «Марс»

Вячеслав Ермолов

Поначалу я произошедшего не понимаю, только объясняю моей неожиданно ставшей бесконечно дорогой девочке, что такое мнемограф. И вот после я смотрю запись того, кем она была, и не могу сдержать слез. Она спит, а я смотрю визуализацию ее мнемограммы и просто поражаюсь звериной жестокости древних.

Жизнь ее началась вполне счастливо, а затем был просто ужас. Она проходила этот ужас каждый день. В ожидании смерти, в каких-то совершенно невозможных экспериментах над детьми, Таня потеряла сестренку, а близких не обрела. Я смотрю на сцены освобождения, затем транспортировки, ожидая увидеть ее новых маму и папу, но их нет! Совсем ребенок, измученная и искалеченная не обретает родных близких людей. Невозможная, нереальная для нас ситуация становится реальностью в ее прошлом.