Вы читаете книгу «Не беспокойся, со мной всё хорошо» онлайн
Есть вещи, люди, жесты, интонации, на которые мы раз за разом обращаем внимание. Если от них не отмахиваться, а наоборот, начать смотреть ещё внимательнее, то можно попасть на уровень мета-внимания: когда ты становишься сторонним наблюдателем и рассматриваешь то, как ты что-то рассматриваешь. Если дать себе побыть на этом уровне, то дальше ты неизбежно начнётся пытаться осмыслить происходящее: почему я это постоянно замечаю? что мне в этом? я этого хочу? я этого боюсь? Так начинается рефлексия — навык, которому стоит учиться всю жизнь.
До того как я стала обращать внимание, на что я обращаю внимание, я не думала. По крайней мере я не помню, чтобы я думала. Я точно впитывала, смотрела, слушала, всеми рецепторами направленная на внешнее, но не думала о том, почему я на это смотрю и это слушаю. Кроме того, мне казалось, что мои мысли и наблюдения не имеют значения, и это было одно из самых больших заблуждений, потому что только они и имеют значение, только они и могут мне сказать, что мне нравится, а чего я терпеть не могу, и какая я, в конце концов. И так я начала останавливаться, смотреть, присматриваться, а потом спрашивать себя: «Почему я на это смотрю? Почему я об этом постоянно вспоминанию? Почему мне страшно?»
Есть ещё один уровень, без которого рефлексия будет неполной, а иногда даже бесполезной, — писательский. Важно записывать свои мысли или хотя бы проговаривать их вслух. Перед тобой сборник художественных эссе последних лет, в которых я в творческой форме осмысливаю, на что я обращаю внимание, как меняется взгляд в зависимости от обстоятельств и что остаётся в поле зрения.
Часть 1. Как меняется взгляд. Ускользающая жизнь
Британский журналист Оливер Буркеман рассказывал о состоянии, которое называл provisional life — «условной», предварительной, временной жизнью. Он описывал его как странное чувство, что ты пока не живёшь в реальности, а просто делаешь то и это, лелея фантазию, что когда-то в будущем всё будет по-настоящему.
Если бы у меня была такая иллюзия, я бы представила себя в декорациях сериала Sex Education: Англия, юго-восток Херефордшира, столетний дом с видом на долину реки Уай. Я сижу на залитой солнцем террасе, пью свежий кофе, листаю местную газету, вокруг зелень и цветы. Красиво сижу, как героиня Джиллиан Андерсон, и никаких проблем у меня нет. По крайней мере, в этот момент.
Почти все люди — за исключением очень просветлённых или умудрённых опытом — живут с ощущением, что их жизнь ещё не началась. Однако это ловушка. Буркеман пишет, что от этого чувства не избавишься ни новой системой привычек, ни более совершенной версией себя. Помогает только признать, что проблемы и страдания будут всегда и не существует одного правильного, настоящего варианта жизни.
Я точно не страдаю от provisional life — у меня, кажется, другой сбой. Я бы назвала это состояние ностальгией по настоящему.
Варшава, февраль, +17 °C. Я сижу на скамейке и пью кисловатый, крепкий кофе. Лёгкий, маленький стаканчик удобно помещается в руке. Солнце греет по-настоящему. Воробьи чирикают беспрестанно. Дочка сняла тоненькую шапочку и плащ и осталась в пушистой розовой кофте. Волосы неаккуратно заплетены в высокий хвост, золотистые пряди светятся и переливаются. Она кивает мне и бежит на детскую паутинку. Мелкие камешки шуршат под её ногами, выпрыгивают из-под грязных, когда-то тёмно-розовых ботинок. Я слежу за ней. Пятилетние дети одновременно ловкие и неуклюжие. На грани. Она забирается на самый верх и кричит: «Иккинг! Я смогла украсть Огненный Камень! Лови!» Я вытягиваю руку и ловлю воображаемый артефакт: «Камикадза! Ты просто супер! Мы бы без тебя не справились!» Довольная дочка начинает неуклюже-ловко спускаться, а я в этот момент думаю: «Какая прекрасная погода, какой милый возраст у моего ребёнка, какой отличный кофе и как же приятно после зимней обуви надеть кроссовки. Я уже скучаю по этому дню». И я буквально начинаю чувствовать ностальгию по тому, что происходит в данный момент. Дочка спрыгивает на землю, приземляется на одно колено, смотрит на меня торжественно и убегает. А я скучаю по её шикарному приземлению, потому что такого уже не повторится. Я ставлю рядом пустой стаканчик, вытягиваю ноги, кладу голову на спинку скамейки и через секунду начинаю скучать по тому, как я удобно полулежу в парке и смотрю в ясное весеннее небо. Я вижу себя со стороны, будто из будущего, и скучаю. Потом мы идём домой. Маленькая тёплая дочкина ручка в моей руке. Вдруг она вырывается, бежит вприпрыжку вперёд и замирает у витрины кофейни. «Ма-ма! Там столько мороженого! Может, мороженого?». Смотрю на неё: щёки розовые, как кофта, обе ручки на стекле, ножки притопывают от нетерпения — и скучаю. Я просто вижу этот кадр, который никогда уже не повторится, и ностальгирую по тому, что было секунду назад.
Наверное, поэтому меня когда-то так поразил роман Тома Маккарти «Когда я был настоящим». Его герой после аварии получает крупную компенсацию и начинает тратить деньги на одну навязчивую идею — вернуть себе ощущение реальности. Он нанимает людей, чтобы воссоздать сцены из прошлого со всеми подробностями: запахом жареной печёнки, звуком пианино, силуэтами котов на крыше соседнего дома, городским шумом. Я до сих пор помню своё удивление от того, с какой дотошностью он пытался восстановить те несколько минут своей жизни, когда он чувствовал себя живым. Это было странно, увлекательно и болезненно узнаваемо. У книги открытый финал, и читатель так и не узнаёт, получилось ли у героя вернуть себе это чувство. Я думаю, что нет. Прошлое невозможно вернуть, даже если очень точно воспроизвести его декорации.
И всё же я слишком хорошо понимаю этот порыв, и вполне могу представить себя на его месте:
— Возьмите все мои миллионы, только верните мне тот момент, когда она стояла у витрины с мороженым и топала ножками.
— Конечно, мы можем это сделать. Желаете ли принять во внимание звуковую атмосферу того дня? Влажность? Направление ветра? Ребёнок должен быть максимально похож на вашего или достаточно совпадения роста и цвета волос?
У каждого свои сложности с реальностью. Кто-то живёт ожиданием будущего, когда жизнь наконец станет правильной и лёгкой. Кто-то скучает по прошлому, понимая, что именно тогда был счастлив. А я часто скучаю по тому, что происходит прямо сейчас. Иногда это раздражает, потому что вместо того, чтобы наслаждаться происходящим, я заранее расстраиваюсь из-за того, что оно скоро закончится. Но именно эта склонность помогает мне быть внимательной и замечать моменты, кадры, выражения, состояния, ощущения, будто в замедленной съёмке. Помогает видеть крошечные истории и запоминать их.
Моё настоящее постоянно ускользает, но я его вижу.
Анестезия настоящего
Суббота, 12 марта 2022 года, десять вечера. У меня всё хорошо. Ничего не болит, ничего не мешает, я ни на что не жалуюсь, меня ничего не раздражает. Я имею в виду, не раздражает то, что раньше могло раздражать, например, тарелка, неубранная со стола, разбросанные игрушки, остывший чай, остатки еды в раковине. Даже чужая агрессия, которой вокруг стало так много, почти перестала меня задевать.
Насчёт «ничего не болит» — это я про спину, которая всё ещё иногда даёт о себе знать, это я про голову, про горло, про ногу, про руку, живот — я не ипохондрик, но иногда, как и все молодые и здоровые люди, я чувствую себя суперстарой. А сейчас нет. У меня всё хорошо, очень ровно, приглушённо, я словно под наркозом. Не знаю, сколько ещё это продлится, но понимаю, что это последствия кризиса, когда все ресурсы направляются на решение возникшей проблемы, и из-за этого остальное уходит на задний план и чувства притупляются. Отсюда отсутствие аппетита, ненормальная бодрость, даже какая-то взволнованность, тревожность, которая быстро изматывает, поэтому я теперь снова по чуть-чуть сплю днём.
Кофе не пью совсем, и без того нахожусь в перманентном состоянии on full alert. Поверх всего этого накрывает чувство огромной любви ко всему живому, особенно к ребёнку, но в целом ко всему: собачкам, птичкам, цветочкам. Хочется, чтобы это всё было и жило, а всего другого не было.
Мне нужно понимать причину своих чувств — тогда мне легче с ними справляться, поэтому я разобрала по частям свою тревожность, свой стыд, любовь и страх, и не даю ни одному из этих чувств взять надо мной верх, поглотить меня, потому что это всё сейчас только мешает. Надо просто продолжать делать то, что должно. В том числе базовые, рутинные вещи вроде мытья посуды. А ещё пора, наверное, всё-таки побегать. В Лондоне все бегают, погода налаживается и, кажется, мне уже не хватает простых ежедневных прогулок на воздухе, потому что от этих мыслей пешком не уйти, но вдруг от них можно убежать, хотя бы на какое-то время.
Каждый текст в те дни давался с невероятным трудом, но мне всё равно казалось важным продолжать. Не потому, что я верила в продуктивность как спасение, а потому, что сосредоточенное, внимательное действие было единственным способом не раствориться в тревоге. В такие моменты мне помогает мысль, которую я когда-то прочитала у одного художника:
«The world may end. You’re right. But that’s not a reason to be scared. None of us know what will happen. Don’t spend time worrying about it. Make the most beautiful thing you can. Try to do that every day. That’s it. You know? What are you working for, posterity? We don’t know if there is any posterity».
(Конец света может наступить. Вы правы. Но это не повод бояться. Никто из нас не знает, что произойдёт. Не тратьте время на беспокойство об этом. Делайте самое прекрасное, что вы можете. Старайтесь делать это каждый день. Вот и всё. Понимаете? Для чего вы работаете, для потомков? Мы не знаем, будут ли они существовать.)
Ощущение острова
Я живу в Великобритании, а Великобритания — это остров. У меня есть ощущение острова, и оно странное. Отчётливо чувствуется, что ты отделён от европейских стран не просто сухопутной границей, а целым проливом. Из-за этого кажется, что местные жители вовлечены в новостную повестку, но всё же смотрят на многое издалека: из своих уютных зелёных парков, милых кафе, шумных пабов.
Я не могу сказать, что чувствую себя здесь в полной безопасности, потому что уровень тревоги у меня и без того повышенный, а после начала войны я живу будто не только в Лондоне, но одновременно ещё и в Украине, Беларуси и России. Но я вижу, как спокойно тут местным, и от этого у меня возникает диссонанс, хотя я прекрасно понимаю, почему они так себя чувствуют: они же на острове.
Сейчас осень. Раз в неделю вечером я одеваюсь потеплее и иду в паб. В трёх минутах от моего дома есть четыре паба, но обычно я хожу в тот, до которого идти две с половиной минуты. Заказываю бокал вина или кофе. В начале войны был период, когда я заказывала виски с яблочным соком. Меня из-за этого запомнили, потому что в моём пабе не принято такое пить — здесь пьют пиво, сидр, джин-тоник, а летом — апероль. Точно не знаю, почему я тогда выбрала именно виски с яблочным соком. Помню только, что в первые дни после 24 февраля мне было плохо физически, и я решила заказать виски, а когда заказывала, добавила: «С яблочным соком», потому что подумала: «Как я буду пить эту гадость без яблочного сока?» Бармен переспросил: «With apple juice?» Я кивнула, и он уточнил: «In the same glass?» Тот период прошёл, и я вернулась к красному.
В паб я хожу не просто так — я хожу туда, чтобы поболтать с подругой по видеосвязи, поэтому и одеваюсь потеплее: сижу не внутри, а в биргартене, где поздним вечером может быть прохладно. Я выбираю летнюю террасу, потому что там обычно тише, чем в помещении. Подруга в это время тоже иногда идёт в бар или устраивается дома с бокалом вина или чашкой чая, и мы болтаем пару часов. Сначала: «Как дела? Что нового?», а потом — война, санкции, репрессии.
И вот я сижу во дворике паба: вокруг густая зелень деревьев и кустов, птички чирикают, жучки ползают; пару раз сюда забегала лиса, один раз — ёжик. Обшарпанные деревянные столы, разнокалиберные стулья и диваны, на деревянной ограде — флаги чьих-то любимых футбольных команд, три телевизора в разных углах беззвучно показывают каждый своё: на одном — скачки, на втором — кулинарное шоу, на третьем — бесконечная реклама. Над моей головой висит гирлянда с небольшими матовыми лампочками тёплого жёлтого света.
В биргартен заходят четверо мужчин с теннисными ракетками. Видно, что только что с тренировки. Довольные, громко разговаривают. Им приносят по бокалу пива. Я часто их вижу: наверное, раз в неделю они вместе играют в теннис, а потом идут в паб выпить пива и поболтать. Я сначала не понимала, зачем после тренировки пить пиво, хотя и сейчас не очень понимаю. Наверное, одно другому не мешает, и дело не в теннисе, а в социализации, которую теннис и пиво обеспечивают. Без общения тяжело.
В биргартен заходит пожилой мужчина с бокалом сидра. Садится за стол напротив телевизора со скачками, раскладывает перед собой табак, бумагу, фильтры, зажигалку. Потом вваливается шумная компания из четырёх девушек и двух парней — местные завсегдатаи. Потом появляется мужчина, на вид лет тридцати пяти. Ему приносят бутылку белого вина и бокал. Пока я разговариваю с подругой и цежу свой бокал красного, он выпивает всю бутылку и уходит.
Ветра нет, прохладно. Если ты не лиса и не ёж, то из биргартена есть только один выход — через паб. Получается, я сижу в кармашке и не вижу ничего, кроме зелёных стен. Раньше, до войны, именно это и казалось мне особенно уютным: укромный уголок, где так хорошо и безопасно, где никто тебя не видит и, что немаловажно, ты никого не видишь.
После начала войны всё вокруг осталось таким же размеренным и спокойным, но я приходила в паб уже другой — моё внимание переключилось в тревожный режим. Именно тогда я начала ощущать, что нахожусь на острове, и именно тогда впервые в моём уютном и очень английском биргартене у меня стало появляться чувство клаустрофобии. Похожее чувство у меня было в декабре 2020-го, когда объявили, что Беларусь закрывает сухопутные границы на выезд. От одной мысли, что при желании я не смогу выехать из страны по суше, я почувствовала себя в клетке. Клетка была большой и просторной, но от этого не переставала быть клеткой.
Наверное, поэтому с войной это ощущение замкнутости вернулось ко мне так легко. Сам по себе остров никогда не был бы проблемой. Более того, раньше это казалось скорее забавной географической особенностью, чем ограничением. Но на фоне происходящего вокруг остров стал ощущаться иначе: как дополнительная граница, как ещё один слой, который усиливает чувство скованности, удалённости, разобщённости. Ощущение острова — всего лишь маленькая, символическая часть моего сегодняшнего мира, состоящего из запретов, закрытых границ, заборов, санкций, арестов, сроков, штрафов, отменённых рейсов, брошенных домов, взрывов, разделённых и разрушенных семей, тысяч, десятков тысяч смертей и горя, горя, горя.
Вот откуда эта клаустрофобия. Остров здесь ни при чём. Мне просто хочется выбраться из реальности, которая всё сильнее сжимается вокруг.
Сбой присутствия
Когда мне плохо, я читаю. Вчера мне было плохо, и я совместила прогулку с чтением. Я начала читать на платформе, когда мы ждали поезда, потом — в поезде, в метро на одной ветке, в метро на другой ветке. Я читала на многочисленных эскалаторах. Я читала на скамейке в парке, пока дочка возилась у японского пруда и пыталась выловить карпа-альбиноса. Большую часть прогулки я держала книгу в руке, зажав страницы пальцем вместо закладки, чтобы, если подвернётся подходящий момент, тут же продолжить читать. Как будто целого Лондона мало, или, наоборот, его слишком много и он оглушает, или моё в нём текущее состояние так меня тяготит, что хочется отключиться, забыться, убаюкать себя чужой историей. Reading soothes your mind and soul.
В самом начале нашей прогулки случилось странное. Мы шли на железнодорожную станцию, тротуар был узкий, поэтому муж с дочкой шли впереди, а я сразу за ними. Было жарко и душно, я погрузилась в свои мысли, глаза блуждали. Я ничего не разглядывала, ни на что не обращала внимания, всё распадалось на пятна и паттерны, было лишь фоном для моих размышлений. В какой-то момент глаза скользнули по тёмному пятну, двигающемуся навстречу справа. По размытому силуэту можно было подумать, будто кто-то идёт в куртке с капюшоном. В Лондоне буквально недавно в +30 °C на улице можно было встретить человека в длинном пуховике, поэтому в +25 °C человек в куртке с капюшоном — это обычное дело. Однако там было что-то ещё: что-то в движениях этого силуэта, что-то в странных узорах на том месте, где должно быть лицо. Эти мысли мелькнули за доли секунды, я повернула голову и заставила себя сфокусировать взгляд.
Навстречу шла, а точнее, волочилась женщина. Низкого роста, сутулая. Казалось, она была немного пьяна. На ней действительно была укороченная тёплая чёрная куртка с глубоким капюшоном, который она накинула на голову. То, что мой расфокусированный взгляд принял за узоры на лице, оказалось потёками крови. Судя по характеру этих потёков, рана была где-то в волосах, как раз под капюшоном. Струйки крови были ярко-красными, свежими. Они медленно стекали по её щекам, соединяясь и разъединяясь, рисуя плотный узор, за которым сложно было рассмотреть черты лица.
В следующую секунду я услышала свой шокированный выдох, потом почувствовала, как хочу протянуть руку, чтобы дотронуться до плеча идущего впереди мужа и сказать ему, что тут, похоже, человеку нужна помощь. Однако я не протянула руку, потому что меня будто парализовало. Я хотела посмотреть по сторонам: может быть, эту женщину сбила машина? Но взгляд был прикован к кровавым узорам. Я хотела сама броситься к ней, но чувствовала себя будто под водой или во сне, когда хочешь бежать быстрее, но бежишь мучительно медленно.
И тут эта женщина остановилась, неточным движением руки достала из кармана пачку тонких сигарет, засунула одну в окровавленный рот и процедила сквозь зубы: «Ahhh! Fuck that!»
Через два часа я сидела на скамейке в парке, дочка тыкала палкой в пруд, муж стоял в метрах десяти от меня и пил чай из термоса. Я оторвалась от книги и неожиданно для себя самой спросила:
— Послушай, когда мы проходили Brewer’s Inn, ты заметил, как мимо нас прошла женщина вся в крови?
Муж удивлённо посмотрел на меня и покачал головой.
То, что муж её не заметил, не отменяет того, что я её увидела. Я внимательна к деталям — это мой способ смотреть на мир. Если меня что-то заинтересовало, то я умышленно фокусируюсь на этом, выхватываю больше нюансов и могу даже мысленно проговорить то, что вижу. Это может быть всё что угодно: чья-то деталь гардероба, морщинки вокруг глаз, собака, виляющая хвостом, пирожное в витрине магазина, дерево или цвет маникюра. Я учу себя осознанно это всё отмечать и сохранять для последующей интерпретации.
Я узнала о принципе «pay attention to what you pay attention to» много лет назад от Остина Клеона. Он рассказывал о нём в рамках поиска себя и своего дела. Потерялся и не знаешь, чем заниматься по жизни? Попробуй начать обращать внимание, на что ты обращаешь внимание, — там вся информация, которая тебе необходима. Я тогда подумала: «Действительно, разные люди обращают внимание на разное, а на что обращаю внимание я?»
Изучать себя таким образом увлекательно, и поначалу меня очень удивляло то, на что я обращаю внимание. А со временем я сама стала будто отражаться в этих наблюдениях и деталях, лучше понимать своё настроение, что мне интересно, а что совершенно не имеет для меня никакого значения.
Вчера вечером я думала об этой женщине. Почему муж с дочкой её не заметили? Почему я не смогла к ней подойти? Что могло с ней случиться? Помог ли ей кто-то? Среди всего прочего я, конечно, пришла к тому, что если романтизировать свою жизнь и представить, что я героиня романа или фильма, то эта женщина могла бы легко стать метафорой моего внутреннего состояния. Так я себя чувствовала: нетрезвой, раненой, злой. Какой-нибудь писатель-дилетант точно бы что-то такое придумал, а потом какой-нибудь читатель вроде меня закатывал бы глаза: «Божжже! Так банально, так на поверхности, так очевидно!»
Но дело не в банальной метафоре. Дело в том, что в тот день я впервые ясно почувствовала: внимание и присутствие — не одно и то же. Я увидела кровь, почувствовала собственный ступор, и не смогла войти в происходящее. Можно заметить — и не откликнуться. Можно понять, что происходит что-то страшное, — и остаться как бы за стеклом, по ту сторону собственного тела. В тот день меня испугала не столько женщина с окровавленным лицом, сколько эта странная неисправность во мне самой.
Я до сих пор не знаю, что именно тогда со мной произошло: страх, ступор, усталость, перегрузка или обычная человеческая слабость. Мне всегда казалось, что внимательность автоматически делает человека более живым, более включённым в происходящее. Что если ты умеешь замечать, то ты уже в каком-то смысле присутствуешь. Но, видимо, это не так. Внимание — только первая ступень. Оно помогает увидеть, но не гарантирует, что ты выдержишь увиденное и сможешь действовать.
Возвращение в реальность
Дочка заболела, хотя в последнее время простужалась редко. Несколько лет назад, когда она болела чаще, я даже пыталась выяснить, где на планете маленькие дети меньше всего простужаются, чтобы однажды переехать туда и жить спокойно. Тогда я быстро поняла, что таких мест не существует: если дети реже ходят в соплях, то чаще болеют чем-нибудь другим. Дело не только и не столько в климате, хотя он, несомненно, важен. В конце концов, что плохого в том, когда много солнца, когда не сыро, когда зелено.
Эта простуда отличалась от других ночными пробуждениями. Несколько дней подряд дочка просыпалась по два раза (около часа ночи и около четырёх утра) и утверждала, что не может уснуть и больше не будет спать. Вспотевшая и сонная, она хриплым голосом просила включить ей свет и дать книжку. Я гладила её по голове и говорила: «Доча, сейчас полчетвёртого утра. Ночь в самом разгаре. Совы и ёжики ещё охотятся в парках на мышей, давай мы не будем мешать им светом. Ложись на бочок, я с тобой посижу».
Я не могу сказать, что я чутко сплю. Студенческие общежития меня закалили, но я просыпаюсь от голоса своего ребёнка, как бы крепко я ни спала. Даже когда дочка просто подходит ко мне спящей, я её чувствую и просыпаюсь. Однажды ранним утром я крепко спала, а потом вдруг осознала, что сплю: почувствовала кровать, подушку, но пошевелиться не могла, будто попала в эпизод сонного паралича. Произошло это, предположу, из-за того, что дочка подошла проверить, сплю я или нет. Я ощутила её присутствие, почувствовала, что она стоит рядом и смотрит на меня. А потом дочка тихим шёпотом сказала: «Я вижу, что ты спишь. Позови меня, когда проснёшься». Она будто знала, что я её слышу. Я хотела ответить «хорошо», но не могла пошевелиться. Дочка ушла, и я снова уснула, а когда проснулась, то позвала её своим обычным «кис-кис-кис!» и она радостно приползла ко мне на четвереньках.
Сейчас, когда она болела, я сразу просыпалась. Иногда сон уходил моментально и я вскакивала с кровати, будто и не спала. Иногда всё происходило медленнее, но как бы то ни было, ты не можешь не подойти к своему ребёнку, если он зовёт тебя посреди ночи. Ты просто встаёшь и идёшь.
В одну из ночей, когда я сидела рядом и пыталась уговорить её поспать, я услышала, как где-то в доме плачет младенец. Обычно мы не слышим других жильцов, но ночь была очень тихой. Малыш всё плакал, и плакал, и плакал, и никак не мог успокоиться. Чтобы как-то убаюкать дочку, я начала рассказывать ей о младенцах и почему они часто плачут: о коликах, о грудном вскармливании, о том, что им иногда просто хочется на ручки. В какой-то момент дочка начала задавать уточняющие вопросы и я поняла, что моя лекция о младенцах работает в другую сторону — ребёнок, наоборот, проснулся ещё больше и слушает с большой заинтересованностью.
В другую ночь дочка проснулась от кашля и была уверена, что больше она точно не уснёт. Тогда я решила поговорить о чём-то более скучном и стала рассказывать, как работает редакция The New Yorker и отдел cartoons, и о том, что недавно в возрасте 96-ти лет умер известный cartoonist Джордж Бус (George Booth), который практически до последнего дня своей жизни не переставал рисовать. Как ты понимаешь, такая себе идея среди ночи рассказывать про смерть, и я об этом поняла в тот миг, когда произнесла слово «умер», поэтому сразу переключилась на то, что одними из главных героев комиксов Буса были самодовольная кошка и ворчливая собака. У меня снова получилось слишком интересно и дочка слушала меня с широко раскрытыми глазами.
В итоге я остановилась: «Завтра посмотрим с тобой рисунки Буса, хорошо? У нас в энциклопедии они есть. Тебе понравятся. А сейчас спать. Но если что, зови. Я приду и ещё поболтаем». Она кивнула, и я потихоньку ушла, легла в постель и поняла, что пока не усну, потому что думаю о Джордже Бусе, о том, что первый свой рисунок он продал The New Yorker в возрасте сорока трёх лет, после этого проработал в журнале больше полувека и умер от осложнений деменции через шесть дней после смерти своей жены Дион. Ей было было 85 лет. Я прочитала несколько посвящённых ему некрологов и больше всего мне запомнились слова его дочери: «Всю свою жизнь он сидел в своей студии, придумывал подписи и смеялся над своими рисунками». Я уснула с мыслью, что хочу как он: уметь быть себе весёлой компанией. Удивительно, за какие темы может цепляться усталый мозг.
Утром дочка проснулась в шесть, включила свет и взяла книжку. Я проснулась только около девяти: всё это время она читала, потом играла в планшет, потом в игрушки и пришла ко мне лишь потому, что, по её словам, уже умирала от голода. Дальше были сырники, вермишелевый суп, рис с овощами, и стало понятно, что ребёнок пошёл на поправку. Она скучает по школе и клубам, а я — по тишине. Ночные разговоры, кашель, младенец за стеной, Джордж Бус, совы и ёжики — всё это уже начинало растворяться в обычном утре. Но я знаю: стоит ей снова позвать меня среди ночи, и я мгновенно вернусь в реальность.
Раздроблённое присутствие
Я вспомнила, что мне нужно забросить в стирку дочкины спортивные майки, и подумала, что вот сейчас отвечу на пару сообщений, буквально три минуты, и сразу это сделаю, потому что завтра физкультура, а обе майки грязные. В то же время я ощущала, что если я не сделаю этого сейчас же, то через три минуты точно забуду. (Точно забудешь, Оля! Сделай сразу, пока помнишь!) Но как можно забыть такую очевидную вещь? Не напоминание же себе ставить! Я же мать, а ребёнку завтра в школу не в чем идти. Сейчас-сейчас, последние два письма и сразу займусь майками.
Что случилось дальше, думаю, понятно.
Просыпаюсь я утром, лезу в детский шкаф на полку, где лежат школьные вещи, а там пусто. Нет ни маек, ни шортов, ни худи. Смотрю по сторонам, но ничего не нахожу, и тут до меня доходит: я забыла постирать дочкины майки. (Я же говорила, что забудешь! ) Лезу в корзину с грязной одеждой и выуживаю оттуда две белые синтетические майки с логотипом школы. На первой коричневые пятна и зелёные разводы, будто дочка кувыркалась в траве. Скорее всего, так и было. На днях после клуба по паркуру она рассказывала, что они отрабатывали какие-то сложные прыжки прямо на газоне.
На второй майке были не разводы, а просто одно большое серое пыльное пятно размером с волейбольный мяч. Судя по всему, в этой майке она отрабатывала chest pass на нетболе, когда ты прижимаешь мяч к груди, а потом делаешь передачу.
В сентябре третьеклашки выбирали вид спорта на учебный год. Варианта было два: нетбол и футбол. Нетбол — что-то вроде баскетбола и один из немногих видов спорта, исторически придуманных для женщин, хотя мужчинам, разумеется, никто в него играть не запрещает. Точнее, почти никто. Дочкин одноклассник сначала выбрал нетбол и был вполне доволен, пока его же отец не возмутился за ужином: «Почему мой сын вместо футбола выбрал девичью игру?»