Вы читаете книгу «Гром Бестужевых» онлайн
Книга первая. Гром Бестужевых
ПАДЕНИЕ
Глава 1. Искра, которая погасла
Санкт-Петербург, Зимний дворец
14 мая 1891 года
Александр Бестужев стоял за кулисами Императорского бала и смотрел на свои руки.
Между пальцами плясала голубая искра. Маленькая, едва заметная, но живая. Она перебегала с указательного на средний, с мизинца на большой, оставляя за собой едва уловимый запах озона. Он мог бы зажечь ею свечу за десять шагов. Мог бы оглушить человека. Мог бы – если бы захотел – пробить каменную стену.
Но сейчас он просто смотрел. Любовался. Потому что знал: сегодня вечером эта искра должна стать пламенем.
– Господин Бестужев, – раздался голос распорядителя. – Ваш выход через пять минут.
Александр кивнул, не оборачиваясь. Он сжал пальцы, и искра погасла.
Сегодня всё решится, – подумал он. Сегодня я покажу им.
За кулисами было душно. Пахло лаком, деревом и потом – сотни людей готовились к выходу, каждый хотел показать себя. Императорский бал был не просто праздником. Это был смотр. Экзамен. Битва самолюбий, где проигравших ждало не забвение, а нечто худшее – насмешка.
Александр провёл ладонью по мундиру. Тёмно-синий, с золотым шитьём, на плечах – родовые знаки Бестужевых: две молнии, скрещённые над грозовой тучей. Его отец носил такой же. И дед. И прадед, тот самый, кто построил род с нуля, подняв его из ничтожества до высот, где решаются судьбы империи.
Я не опозорю вас, – мысленно пообещал Александр.
– Саша.
Он обернулся. В проходе стояла Елизавета.
Она была прекрасна. Белое платье струилось, как вода, тёмные волосы уложены сложной причёской, в которую вплетены жемчужины – дар Волконских, её рода. Глаза сине-зелёные, как Нева в ясный день, смотрели на него с тем выражением, которое он знал уже три года.
Гордость. Любовь. Немного страха.
– Ты готов? – спросила она, подходя ближе.
– Всегда готов.
Она улыбнулась уголком губ – так улыбаются, когда хотят скрыть волнение.
– Я слышала, Волконские выставили троих. Мой двоюродный брат Дмитрий рвётся доказать, что он сильнее тебя.
– Пусть доказывает.
– И Трубецкой. Говорят, он достиг уровня Молниевика.
Александр усмехнулся.
– Трубецкой? Этот каменный мешок? Он может поднять сотню пудов, но против молнии его камни – просто пыль.
Елизавета взяла его за руку. Её пальцы были прохладными и влажными – рядом с ней воздух всегда казался чуть более сырым, как перед дождём. В её ладони он чувствовал слабую вибрацию – воду, которая жила внутри неё, ожидая команды.
– Я боюсь, – призналась она шёпотом.
– Чего?
– Не знаю. Того, что всё может пойти не так.
Александр поднёс её руку к губам.
– Всё будет хорошо. Я покажу им, кто такой Бестужев. А потом, – он посмотрел ей в глаза, – потом мы объявим о помолвке. Твой отец дал слово.
Елизавета опустила взгляд. В её глазах промелькнуло что-то – Александр не успел понять, что именно.
– Да, – сказала она тихо. – Отец дал слово.
Из-за кулис донёсся голос распорядителя:
– Господин Бестужев! Ваша очередь!
Александр отпустил её руку.
– Смотри на меня, – сказал он. – Смотри и не бойся.
Она кивнула. Он развернулся и шагнул к свету.
Бальный зал Зимнего дворца был создан для того, чтобы внушать трепет.
Золотые своды, хрустальные люстры, мраморные колонны, отражающие свет тысячи свечей. Галереи, заполненные знатью в расшитых мундирах и шелках. Императорская ложа, где восседал сам государь Александр III – огромный, медвежьей стати, с тяжёлым взглядом человека, привыкшего, что мир подчиняется его воле.
Но главным в этом зале была не архитектура. Главным была магия.
Александр вышел в центр, на круглую площадку из чёрного мрамора, испещрённую рунами. Трибуны взревели. Тысячи глаз уставились на него. Он чувствовал их вес, как физическое давление.
Не обращай внимания. Ты здесь не для них.
Он поднял глаза к императорской ложе. Рядом с государем сидел его отец – князь Михаил Бестужев. Лицо отца было каменным, но Александр знал: внутри него всё кипит. Для отца этот вечер был важнее, чем для кого-либо. Бестужевы теряли влияние. Их род, некогда один из сильнейших в империи, сдавал позиции. Волконские, Трубецкие, Шереметевы – все точили зубы на их земли, их людей, их праве называться великими.
Сегодня я верну нам это право.
Александр закрыл глаза.
Он сосредоточился на том, что всегда было внутри него. Громовая искра. Дар Бестужевых, переданный по крови от прадеда, который, по легендам, мог вызывать бурю одним взглядом. Александр чувствовал эту силу с семи лет – сначала как слабый зуд в пальцах, потом как гул в груди, потом как бурю, которую он учился укрощать.
Сейчас она была здесь. Живая. Ждущая.
Он открыл глаза и поднял правую руку.
– Смотрите! – крикнул кто-то с трибун.
В его ладони вспыхнула искра. Маленькая, голубая, едва заметная. Трибуны затихли.
Александр улыбнулся. Это только начало.
Он начал накапливать силу. Искра росла, наливалась светом, превращалась в дугу, которая била между пальцами, разбрасывая снопы голубых огней. Воздух наполнился запахом озона. По залу прокатился восхищённый шепот.
Хорошо. Теперь – молния.
Он выбросил руку вперёд, нацеливаясь на мишень – каменный блок в дальнем конце зала, обтянутый медью. Обычно этого было достаточно, чтобы разнести его в щебень.
Ничего не произошло.
Александр нахмурился. Он попробовал снова – влил в удар больше силы, больше ярости.
Дуга вырвалась из ладони, но она была слабой. Жалкой. Она долетела до середины зала и рассыпалась голубыми искрами, не причинив вреда.
Тишина стала другой. Не восхищённой – недоумённой.
– Что за… – начал кто-то.
Александр не слушал. Он сосредоточился, пытаясь понять, что происходит. Сила была внутри. Он её чувствовал. Но стоило ему попытаться выпустить её – как она утекала, рассеивалась, таяла, как дым.
Он попробовал ещё раз. Изо всех сил.
Дуга вырвалась – и погасла через три шага.
Теперь трибуны загудели. Кто-то смеялся. Кто-то перешёптывался. Александр не видел их лиц, но слышал каждое слово.
– Что с ним?
– Бестужев? Тот самый вундеркинд?
– Ха! Вундеркинд без молнии – просто ребёнок.
Александр сжал кулаки. Он попробовал снова. И снова. И снова.
Каждый раз одно и то же: искра, слабая дуга, бессильное мерцание и – ничего.
Он опустил руки.
По залу прокатился смех.
– Господин Бестужев, – голос распорядителя звучал сухо, – вы закончили?
Александр поднял голову. Он смотрел в императорскую ложу. Государь откинулся в кресле, лицо его ничего не выражало. Рядом отец – теперь уже не каменный, а серый, как пепел.
Александр перевёл взгляд на галерею, где стояла Елизавета. Она смотрела на него широко открытыми глазами. В её руках вода – откуда она взялась? – поднималась тонкими струйками, как пар.
Она не улыбалась. Но и не плакала.
Она просто смотрела. И в её взгляде Александр впервые увидел не любовь, не гордость, а нечто другое.
Сомнение.
Он медленно опустился на одно колено, коснулся рукой чёрного мрамора и произнёс то, что говорил каждый Бестужев в конце ритуала:
– Искра Бестужевых угаснуть не может. Молния бьёт там, где велит честь.
Его голос прозвучал глухо. Слова, которые веками произносили с гордостью, теперь звучали как насмешка.
Трибуны взорвались смехом.
Александр поднялся и пошёл к выходу. Спина прямая, руки по швам, лицо – пустота. Он не смотрел по сторонам. Не видел лиц. Не слышал имён.
Он слышал только одно – свой собственный голос, который шептал внутри:
Что со мной?
Глава 2. Вода и пепел
Он нашёл её на балконе.
Зал гудел. Бал продолжался – кареты, вино, сплетни. Слухи о падении Бестужевых разлетались быстрее, чем пламя по сухому лесу. Уже через десять минут после его позора в кулуарах шептались, что род проклят, что мальчишка никогда не был силён, что всё это подстроено, чтобы скрыть слабость.
Александр не слышал этого. Он стоял на балконе, опершись о мраморные перила, и смотрел на Неву. Вода была чёрной, тяжёлой, медленной.
Он всё ещё чувствовал силу внутри. Она была там – тупая, тяжёлая, как раскалённый слиток, который не может вырваться наружу. Он пытался снова и снова – искра, слабая дуга, и всё.
Почему?
– Александр.
Она подошла неслышно. Он не обернулся.
– Лиза.
– Ты… – она замолчала.
– Я опозорился, – закончил он за неё. – Опозорил род. Отца. Тебя.
– Не говори так.
– Это правда.
Он повернулся. Елизавета стояла в трёх шагах от него. Белое платье, жемчуг в волосах, глаза – сине-зелёные, как Нева в ясный день. Но теперь в них не было тепла.
В них было что-то, от чего у Александра сжалось сердце.
Она боится. Не за меня. Меня.
– Я не знаю, что случилось, – сказал он. – Сила есть. Я её чувствую. Но она не выходит. Я…
– Тебе не нужно объяснять, – перебила она.
– Нужно. Ты должна знать. Я разберусь. Я найду причину. Я верну…
– Отец говорил со мной, – голос её стал тише. – Он… он считает, что нам нужно подождать с помолвкой.
Александр замер.
– Подождать?
– До тех пор, пока… пока не прояснится ситуация.
– Пока не прояснится, что я больше не вундеркинд? – он усмехнулся. – Пока все не убедятся, что Бестужевы кончились?
– Не говори так, – повторила она, но в голосе не было убеждённости.
– А как говорить? Как Волконские? Они всегда умели выбирать правильную сторону. И твой отец… он уже выбрал.
– Саша, – она шагнула к нему. – Я не хочу…
– Что ты не хочешь? Предать меня? Или сделать это сама, а не через отца?
Она остановилась. Между ними оставался всего шаг, но Александр чувствовал пропасть.
– Я не предаю тебя, – сказала она. – Я просто… я не могу сейчас. Понимаешь? Волконские… мой род… они не позволят мне выйти за того, кто…
– Кто стал никем, – договорил Александр. – Ты это хотела сказать?
Она молчала. В её глазах стояли слёзы – вода, которая была её стихией, но сейчас она не могла её контролировать. Капли скатывались по щекам, падали на белое платье, оставляя тёмные пятна.
Она плачет, – подумал Александр. – Но она всё равно это сделает.
– Если ты уйдёшь сейчас, – сказал он медленно, – ты не вернёшься.
– Саша…
– Я спрашиваю, – его голос был твёрже, чем он чувствовал себя. – Ты уходишь?
Елизавета подняла на него глаза. В них была боль. И облегчение. И что-то ещё, что он не мог прочитать.
– Я Волконская, – сказала она тихо. – Ты знаешь, что это значит.
Она развернулась и пошла к двери. Её шаги были лёгкими, но каждый отдавался в его груди, как удар молота.
– Лиза.
Она остановилась.
– Скажи это. Скажи, как есть. Не прячься за отцом, за родом. Скажи, что ты меня бросаешь.
Она стояла спиной. Он видел, как дрожат её плечи. Вода стекала с её платья, оставляя мокрый след на мраморных плитах.
– Я не могу быть женой слабого, – сказала она.
Голос был ровным. Слишком ровным.
– Прощай, Александр.
Она ушла. Дверь закрылась.
Александр остался один. Он смотрел на Неву, на чёрную воду, которая текла, не останавливаясь, не спрашивая ни у кого позволения.
Он поднял руку. Попытался вызвать искру.
Ничего.
Он ударил кулаком по мраморным перилам. Раз, другой. Кровь потекла по пальцам, капая вниз, в темноту.
Сила была внутри. Он её чувствовал. Но она не шла. Не слушалась. Она была там – тупая, тяжёлая, мёртвая.
Как пепел.
Александр опустил голову и впервые за этот вечер позволил себе то, что запрещал всегда.
Он заплакал.
Глава 3. Три года спустя
Имение Бестужевых, Тульская губерния
Май 1894 года
Дождь шёл третий день подряд.
Александр сидел у окна и смотрел, как капли стекают по стеклу. За окном было серо. Деревня, конюшни, поля – всё превратилось в одно мокрое, размытое пятно. Где-то там, за тучами, должно было быть солнце. Он уже забыл, как оно выглядит.
Три года.
Три года прошло с того вечера, когда его искра погасла перед глазами всей империи. Три года, как он сидит в этом имении, забытый всеми, кто когда-то называл себя друзьями. Три года, как отец не произнёс в его сторону ни слова, кроме приказов по хозяйству.
Александр поднял руку. Между пальцами – ничего. Он попытался снова. Та же пустота.
Он опустил руку.
Три года я пытаюсь. Три года – ни искры.
В дверь постучали.
– Войдите.
Дверь скрипнула. На пороге стоял Ефим, старый камердинер, доставшийся ему ещё от матери. Лицо у Ефима было виноватым, что в последнее время случалось часто.
– Барин, – камердинер помялся. – Там это… господин Григорий приехали.
Александр почувствовал, как внутри что-то сжалось.
– Дядя?
– Они самые. Спрашивают вас.
– Пусть войдут.
Ефим поклонился и вышел. Александр провёл рукой по волосам, одёрнул рубаху. Не то чтобы ему было важно, как он выглядит перед дядей. Просто старый инстинкт – перед Бестужевым нужно выглядеть достойно.
Григорий вошёл в комнату с видом человека, который делает одолжение, просто переступив порог.
Он был старше отца лет на пять, но выглядел моложе – гладко выбритое лицо, живые глаза, мундир с иголочки, ордена на груди. В отличие от Михаила Бестужева, который после позора сына почти перестал появляться в свете, Григорий, казалось, расцвёл. Он часто бывал в Петербурге, вхож в лучшие дома, его имя упоминали в связи с Волконскими.
– Саша! – Григорий распахнул руки для объятия. – Ну как ты, племянник?
Александр не двинулся с места. Григорий опустил руки, не смутившись.
– Здравствуй, дядя.
– Здравствуй, здравствуй. – Григорий оглядел комнату с притворной печалью. Взгляд скользнул по старой мебели, пыльным книгам, немытой посуде на столе. – Всё ещё… без силы?
– Всё ещё.
– Жаль, жаль. А я к тебе с вестями. – Григорий уселся в кресло, не дожидаясь приглашения. – Хорошими вестями не назовёшь, но ты должен знать.
Александр сел напротив, сложив руки на груди.
– Слушаю.
– Лизавета-то наша… Волконская… замуж вышла. За князя Трубецкого. Свадьба была пышная. Весь Петербург гулял.
Слова упали в тишину, как камни в воду. Александр чувствовал, как дядя наблюдает за ним, ждёт реакции.
Он не дал её.
– Я знаю, – сказал он ровно. – Это было два года назад.
Григорий на миг растерялся, но быстро взял себя в руки.
– Ну да, ну да. Просто подумал, ты захочешь… ну, знать, как она.
– Как она?
– Хорошо. В роскоши. Муж её – сильный маг, землистый. Уровня Молниевика, говорят. Волконские довольны союзом. Укрепили связи. А ты, Саша…
– Что я?
– Ты, – Григорий вздохнул с преувеличенной жалостью, – ты здесь. Один. Без силы. Без будущего.
Александр молчал. В груди закипало что-то тёмное, но он держал лицо.
– Зачем приехал, дядя?
– Да вот, проведать. Брат мой, отец твой, всё в делах, а я решил… может, нужда какая? Деньги? Связи? Ты только скажи.
– Не нужно.
– Ну как знаешь. – Григорий поднялся, одёрнул мундир. У дверей обернулся. – А знаешь, что говорят в Петербурге? Говорят, Бестужевы кончились. Что род угас. А жаль. Великое было имя.
Он улыбнулся. Улыбка была доброжелательной, заботливой. И от этого становилось тошно.
– Передавай отцу привет, – бросил Григорий и вышел.
Александр остался сидеть. Слышал, как внизу хлопнула дверь, заскрипели колёса экипажа.
Он поднял руку. Сжал кулак. Разжал.
Ничего.
Он ударил по столу. Чашка подскочила, опрокинулась, чай разлился по бумагам. Александр смотрел на коричневые разводы и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не давал воли три года.
Ярость.
Не на дядю. Не на Елизавету. На себя. За то, что сидит здесь. За то, что смирился. За то, что позволил им всем думать, будто он конченый человек.
– Барин? – Ефим заглянул в дверь, увидел разлитый чай, опрокинутую чашку. – Может, помочь?
– Оставь меня, Ефим.
– Как скажете.
Дверь закрылась. Александр встал, подошёл к окну. За стеклом всё так же моросил дождь.
Он вдруг подумал о матери. Она умерла, когда ему было тринадцать. За год до того, как всё рухнуло. Иногда ему казалось, что если бы она была рядом, ничего бы этого не случилось. Она бы заметила. Предупредила. Защитила.
Но её не было.
Осталась только старая шкатулка, которую он так и не открыл. Стояла в углу на комоде, покрытая пылью. Мать оставила её перед смертью, сказала: «Когда будешь готов – открой». Он не был готов три года. Сначала надеялся, что сила вернётся сама. Потом – что забудет. Потом просто боялся. Боялся прочесть её последние слова, которые сделают её уход окончательным.
Александр подошёл к комоду. Шкатулка была старой, кожаной, с медными уголками, покрытыми зеленью. Он не трогал её всё это время. Боялся.
Сейчас он взял шкатулку в руки. Она была тяжёлой. Замок щёлкнул, открываясь без ключа, словно ждал этого момента.
Внутри лежали три вещи.
Первое – письмо. Листок бумаги, исписанный знакомым почерком.
Второе – книга. Старая, в кожаном переплёте, с медными застёжками. На обложке – вытисненная молния, разделяющая небо и землю.
Третье – амулет. Серебряная молния на кожаном шнурке. Когда Александр коснулся его пальцами, по коже пробежал слабый разряд. Он отдёрнул руку.
– Что это? – спросил он шёпотом.
Никто не ответил. Но в воздухе пахло озоном. Слабо. Едва заметно. Впервые за три года.
Александр развернул письмо.
«Мой дорогой Саша», – прочитал он. Почерк матери был ровным, аккуратным, таким, каким он запомнил его навсегда.
«Если ты читаешь это, значит, ты вырос. Стал мужчиной. И я хочу, чтобы ты знал: я всегда гордилась тобой. С первого дня, когда ты появился на свет, с каждым твоим шагом, каждым словом, каждой улыбкой. Ты – самое лучшее, что было в моей жизни».
Александр сглотнул. Он не плакал три года. Даже в ту ночь, когда всё потерял, глаза были сухими. Сейчас они защипало.
«Я оставляю тебе две вещи. Первая – этот амулет. Его носила моя бабка, а до неё – её бабка. Говорят, он от древнего рода, который хранил знания о небесной силе. Я никогда не чувствовала в нём ничего особенного, но пусть он будет с тобой. Как моя любовь, которая всегда с тобой, даже если меня нет рядом».
Александр сжал амулет в ладони. Металл был тёплым, хотя в комнате было холодно.
«Вторая вещь – книга. Это «Громовник». Наследие первого Бестужева, того, кто приручил молнию. Твой прадед говорил, что в ней заключена древняя сила, но никто из Бестужевых после него не смог её открыть. Может быть, она просто легенда. Может быть, в ней пустые страницы. Но я храню её для тебя. Если в ней есть что-то – оно достанется тебе. Если нет – это будет просто память о тех, кто был до нас».
Александр перевёл взгляд на книгу. Она лежала на столе, тёмная, тяжёлая, древняя. Никто из Бестужевых не смог её открыть. Значит, и он не сможет. Что в ней толку?
«Я не знаю, как сложится твоя жизнь, Саша. Может быть, ты станешь великим магом, как твой отец и дед. Может быть, выберешь другой путь. Но что бы ни случилось, помни: ты не один. Твоя сила не в молнии, не в крови, не в имени. Твоя сила – в тебе самом. В твоём сердце. В твоей воле».
Последние строки были написаны чуть дрожащей рукой. Она уже болела тогда. Уже знала, что скоро уйдёт.
«Береги себя, сынок. Я всегда буду с тобой. Твоя мама».
Александр опустил письмо. Смотрел на него долго, не видя. Потом аккуратно сложил и убрал в шкатулку.
Он взял книгу.
Она была тяжёлой. Кожа переплёта потрескалась от времени, медные застёжки потемнели. На обложке – молния, вытисненная золотом, почти стёршаяся, но всё ещё различимая.
Никто не смог её открыть, – подумал он. Прадед не смог. Дед не смог. Отец не смог. Что я смогу, без силы, без дара, никчёмный?
Он провёл пальцами по застёжкам. Они не поддавались.
– Конечно, – усмехнулся он горько. – Легенда. Пустые страницы. Просто старая книга.
Он хотел отложить её, но что-то остановило. Вспомнил, как коснулся амулета, и по пальцам пробежал разряд. Вспомнил запах озона, которого не было три года.
Он посмотрел на амулет. Серебряная молния тускло блестела в свете свечи.
– А что, если?.. – прошептал он.
Он надел амулет на шею. Металл коснулся груди – и по телу пробежала дрожь. Не от холода. От чего-то другого.
Александр снова взял книгу. Закрыл глаза. Вспомнил мать. Её голос. Её руки. Её слова: «Твоя сила – в тебе самом».
Он нажал на застёжки.
Они открылись.
Мягко, легко, как будто ждали этого момента сотню лет.
Александр открыл книгу.
Страницы были старыми, пожелтевшими, исписанными древнерусской вязью, которую он с трудом разбирал. Но буквы… они светились. Слабо, едва заметно, золотистым светом, который перетекал с одной страницы на другую, как вода.
– Ну наконец-то, – раздался голос.
Александр отшатнулся. Книга захлопнулась сама собой.
– Кто здесь? – он оглядел комнату.
– Здесь, – голос раздался снова. Из книги. – Не бойся. Открой. Ждал я тебя. Долго ждал. Скука смертная.
Александр медленно открыл книгу. На этот раз свет был ярче. Буквы складывались в слова, слова – в предложения, но не на бумаге. В воздухе. Золотистые нити тянулись от страниц, сплетаясь в призрачную фигуру.
Старик.
Он был полупрозрачным, сотканным из света и пыли. Длинная борода, косоворотка, мудрые глаза, которые смотрели на Александра с любопытством и… одобрением?
– Князь Владимир Бестужев, – представился старик. – К твоим услугам. Такие, какие есть.
Александр смотрел на него, не веря своим глазам.
– Ты… мой предок?
– Прапрапрадед, если быть точным. Основатель рода. Тот самый, кто приручил молнию. Или, как теперь говорят, первый Громовержец.
– Но ты… ты в книге?
– Часть меня. Та, что не пожелала уходить. Знал, что пригожусь. – Старик оглядел Александра с ног до головы. – А ты, смотрю, в беде.
Александр опустил взгляд на свои руки. Пустые. Бессильные.
– Моя сила пропала. Три года назад, на балу. Я не знаю почему. Я пытался…
– Знаю, – перебил старик. – Вижу. И не просто пропала. Её украли.
Александр замер.
– Украли?
– Конечно. Дар Бестужевых не может пропасть просто так. Он в крови. Это тебе не простуда. Его можно забрать. Украсть. Высосать, как сок из яблока.
– Кто?
Старик посмотрел на него долгим взглядом.
– Ты хочешь знать? Правду? Ты готов её услышать?
– Да.
– Даже если правда окажется хуже, чем ты думаешь?
– Говори.
Старик вздохнул.
– Твой дядя. Григорий. Это он.
Слова ударили тяжелее, чем любая молния.
– Дядя Гриша? – Александр не верил. – Он… он всегда был добр ко мне. Он…
– Он завидовал тебе, – перебил дух. – Ты был сильнее, чем он когда-либо мечтал быть. Ты был наследником, которым он никогда не станет. И он нашёл способ отнять у тебя то, что не мог получить сам.
– Но как? Как можно украсть силу?
– Артефакт. Называется «Глушитель». Старая вещь, из тех, что запрещены. Передаёт силу одного мага другому. Григорий подсунул его тебе перед тем балом. Помнишь подарок? Кольцо с рубином?
Александр вспомнил. Дядя подарил ему кольцо накануне бала. Сказал, что это родовой артефакт, который принесёт удачу. Александр надел его. Не снимал весь вечер.
А после бала кольцо исчезло.
– Он забрал его, – сказал Александр. – После того, как я опозорился. Сказал, что потерял.
– Не потерял. Забрал. Сила твоя ушла в кольцо, а из кольца – к нему. Или к тем, кто ему заплатил.
– Кто заплатил?
Старик усмехнулся.
– А ты догадайся. Кто больше всех выиграл от падения Бестужевых? Кто забрал твою невесту?
Александр сжал кулаки.
– Волконские.
– Они самые. Твой дядя продался им. Стал вассалом, присягнул на верность. В обмен на что? На обещание сделать его главой Бестужевых.
– А моя сила? Где она сейчас?
– У Волконских. Или у того, кому они её передали. Это уже не важно. Важно другое: вернуть ту силу, что была, нельзя.
– Тогда зачем ты здесь? – Александр чувствовал, как внутри поднимается отчаяние.
Старик посмотрел на него с усмешкой.
– Затем, чтобы дать тебе новую. Не ту, что даётся по крови. Ту, что берётся с неба. Ту, что была у меня. Настоящую. Живую. Свободную.
– Чем она отличается?
– Родовая сила – это наследство. Ты получаешь её от предков, пользуешься, передаёшь дальше. Удобно. Но если её украли – всё. А живая молния – это сама буря. Она не в крови. Она в небе. В каждой грозе. В каждой искре. Её нельзя украсть. Её можно только призвать. И если ты сможешь это сделать…
– Что?
– Ты станешь сильнее, чем был. Сильнее, чем любой Бестужев за последние сто лет. Сильнее, чем твой дядя. Сильнее, чем Волконские.
Александр посмотрел на свои руки. Пустые. Бессильные.
– Чему мне учить? – спросил он.
Старик улыбнулся.
– Для начала – тебе сейчас стоит выйди в поле. Твоя старая сила пряталась в крови. Новая – в небе. Почувствуй её.
Александр поднялся. Он взял книгу со стола, коснулся амулета на груди и вышел на крыльцо.
Дождь всё ещё шёл. Но где-то на западе небо начало светлеть. Солнце пробивалось сквозь тучи, окрашивая их в багровый цвет.
Александр спустился с крыльца и пошёл через двор к полю.
– Куда? – крикнул вслед Ефим.
– Погуляю.
– Дождь же!
Александр не ответил.
Он шёл по мокрой траве, мимо конюшен, мимо амбаров, к открытому полю, которое тянулось до самого леса. Ветер трепал волосы, бросал в лицо холодные капли.
Где-то далеко, за лесом, грохотал гром.
Александр остановился на середине поля. Поднял лицо к небу. Закрыл глаза.
Ну давай, – подумал он. Я здесь.
Ничего.
Он открыл книгу. Голос старика раздался у него в голове:
– Не проси. Молния не слушает просьб. Она слушает гнев. Ярость. Волю. Ты злишься?
– Да.
– На кого?
– На дядю. На Волконских. На Лизу. На себя. За то, что был слаб. За то, что позволил им…
– Хватит. Не трать ярость на слова. Покажи.
Александр сжал кулаки. Он думал о Григории – о его лицемерной улыбке, о том, как тот смотрел на него свысока. Он думал о Волконских – о том, как они украли его невесту, его силу, его будущее. Он думал о Елизавете – о том, как она стояла на балконе и говорила, что не может быть женой слабого.
Вся боль. Все унижения. Все ночи, когда он смотрел в потолок и ненавидел себя за то, что не может ничего изменить.
Всё это выплеснулось наружу.
Александр поднял руки к небу. Он не кричал. Он просто – хотел получить силу. Хотел так, как не хотел ничего за три года.
Молния ударила.
Не в него. В землю в трёх шагах.
Грохот был оглушительным. Земля вздыбилась, комья грязи разлетелись во все стороны. Александра отбросило на спину, он больно ударился затылком.
Он лежал, глядя в серое небо, и чувствовал.
В груди – жар. В пальцах – ток. Всё тело гудело, как натянутая струна.
Он поднял руку.
Между пальцами плясала искра.
Не слабая, серая, жалкая, как три года назад. Яркая, голубая, почти белая. Она жужжала, перебегала с пальца на палец, оставляя за собой запах озона.
Александр рассмеялся. Лёжа в грязи, под дождём, с дрожащими руками – он смеялся.
– Получилось, – прошептал он. – Получилось!
Из книги, которую он чудом не выронил, донёсся насмешливый голос:
– Это был просто разряд. Младенец и то может. Тебе ещё учиться и учиться.
Александр поднялся на ноги. Оглядел поле. В трёх шагах от него зияла воронка, из которой шёл дым.
Он посмотрел на свои руки. Искра всё ещё плясала между пальцев.
– Я готов, – сказал он.
Глава 5. Первый урок
Александр вернулся в дом мокрый, грязный, но с горящими глазами. Ефим ахнул, увидев его, но Александр отмахнулся.
– Не нужно ничего. Я сам.
Он поднялся к себе, переоделся в сухое, сел за стол и открыл книгу.
Старик появился сразу – призрачная фигура, сотканная из золотистого света, устроилась в кресле напротив, как будто сидела там все эти годы.
– Ну что, – сказал он, – начнём?
– Начинай.
– Для начала – забудь всё, чему тебя учили. Родовая школа, наставники, упражнения – всё это мусор. Живая молния не терпит правил. Она как дикий зверь. Её нельзя заставить – можно только приручить.
– Как?
– Сначала – почувствуй. Та искра, что ты вызвал в поле – это не твоя сила. Это отклик неба. Молния ударила, потому что ты позвал. А теперь научись удерживать её внутри.
Александр сосредоточился. Он чувствовал жар в груди – слабый, едва заметный, но живой.
– Я чувствую.
– Хорошо. Теперь – выпусти. Но не ударом, как в поле. Пусть она течёт через тебя, как вода.
Александр поднял руку. Искра выскочила из пальцев, пробежала по ладони и погасла.
– Слабо, – прокомментировал старик. – Ещё.
Он попробовал снова. И снова. Каждый раз искра была ярче, длиннее, увереннее.
– Лучше, – кивнул старик. – Теперь – дуга. Удар на расстояние.
Александр выбросил руку вперёд, нацеливаясь на пустой подсвечник на комоде. Дуга сорвалась с пальцев, ударила в подсвечник, отбросила его к стене.
– Попал, – усмехнулся Александр.
– В подсвечник? – фыркнул старик. – Великая победа. Враги будут в ужасе, когда ты начнёшь сбивать с них подсвечники. Давай серьёзно.
– Что значит – серьёзно?
– Ты знаешь, что такое «Громовая клетка»?
Александр покачал головой.
– Это первая настоящая защита. Ты создаёшь вокруг себя электрическое поле. Враги, которые приближаются, получают удар. Чем ближе – тем сильнее.
– Звучит сложно.
– Сложно – это уровень Громовержца. А это – просто. Представь, что твоя кожа – это небо. А под ней – буря. И выпусти её наружу.
Александр закрыл глаза. Он чувствовал жар в груди, ток в пальцах. Он попытался разлить эту энергию по всему телу, заставить её выйти наружу.
Ничего.
– Не получается, – сказал он.
– Потому что ты боишься, – ответил старик. – Ты боишься, что она сожжёт тебя. Но молния не жжёт своего хозяина. Если он настоящий хозяин.
– А если нет?
– Тогда сгоришь. Но лучше сгореть, чем сидеть в этом имении и жалеть себя, верно?
Александр стиснул зубы. Он снова закрыл глаза. Представил, что его тело – это небо. А внутри – буря. И выпустил её.
Воздух вокруг него загудел. Волосы встали дыбом. По коже пробежали голубые разряды, зашипели, зажужжали.
Александр открыл глаза. Он смотрел на свои руки – они светились голубым, покрытые тонкой сетью молний.
– Получилось, – выдохнул он.
– Не расслабляйся, – сказал старик. – Удерживай. Считай до десяти.
Александр считал. Один. Два. Три. Молнии плясали по его телу, но не жгли. Четыре. Пять. Шесть. Он чувствовал себя… живым. Семь. Восемь. Девять. Десять.
Он выдохнул. Свет погас. Волосы опустились.
– Неплохо, – сказал старик. – Для первого раза.
Александр улыбнулся.
– Что дальше?
– Дальше – учиться держать это состояние дольше. Минуту. Пять. Час. Потом – двигаться в нём. Потом – бить. У тебя уйдут на это недели. Месяцы.
– У меня есть время.
– Ты уверен? – старик посмотрел на него с усмешкой. – Твой дядя уже почувствовал, что ты проснулся. У него есть способы следить. Он придёт. Или пришлёт кого-то. И тогда тебе понадобится не просто искра, а настоящее оружие.
Александр сжал кулаки. Молния пробежала между пальцами.
– Пусть приходит. Я готов.
– Нет, – старик покачал головой. – Ты не готов. Но станешь. Если выживешь.
