Вы читаете книгу «Всемогущий инженер в обратном мире» онлайн

Глава 1: Последний чертёж

Карандаш скользил по ватману с той уверенной лёгкостью, которая приходит лишь после тысяч часов практики. Сергей Волков склонился над чертёжным столом, и весь мир за пределами жёлтого круга настольной лампы перестал существовать. Линии ложились точно, как рельсы — параллельные, выверенные, безупречные. Фасад двенадцатиэтажного жилого комплекса проступал на бумаге, словно фотография, проявляющаяся в ванночке с реактивом.

— Волков! — голос прораба Петровича ворвался в тишину, как кувалда в гипсокартон. — Хватит рисовать, пошли на площадку! Третья секция — там опять арматуру криво вязали, мать их за ногу.

Сергей выпрямился, потёр затёкшую шею и бросил взгляд на часы. Половина седьмого вечера. Он сидел за чертежами четыре часа без перерыва и не заметил, как за окном бытовки сгустились октябрьские сумерки.

— Иду, — он аккуратно отложил карандаш, с мимолётной нежностью разгладил лист ватмана и потянулся за каской.

Строительная площадка встретила его привычным грохотом и лязгом. Башенный кран медленно поворачивал стрелу над скелетом будущего здания, бетономешалка гудела утробным басом, и где-то наверху перекрикивались рабочие. Сергей надвинул оранжевую каску поглубже на лоб и зашагал к третьей секции, перешагивая через арматурные прутья и обходя лужи, затянутые радужной плёнкой солярки.

Ему было двадцать восемь, и он любил свою работу. Не той восторженной любовью, которая толкает художников к мольберту, а спокойной, основательной привязанностью инженера, который видит красоту в точно рассчитанном напряжении балки и в идеально выдержанном угле наклона стены. Здания, которые он проектировал, будут стоять сто лет. Может быть, двести. Когда всё остальное в его жизни казалось зыбким и неопределённым — развод родителей, бывшая девушка, ушедшая к «более интересному», однокомнатная квартира в панельке на окраине Воронежа, — бетон и сталь оставались надёжными. Бетон не предаст. Сталь не уйдёт к другому.

— Вон, гляди, — Петрович ткнул толстым пальцем в переплетение арматуры на третьем уровне. — Видишь? Шаг хомутов — через полметра вместо двухсот миллиметров. Я этих криворуких…

Сергей присел на корточки, прищурился. Действительно. Стремянки каркаса стояли с увеличенным шагом, и от этого вся конструкция выглядела рыхлой, ненадёжной — как скелет с выдернутыми рёбрами.

— Переделывать, — сказал он спокойно. — Полностью. С первого по четвёртый ряд.

— Да ты знаешь, сколько это времени… — начал подошедший бригадир, низкорослый мужик с вечно красным лицом.

— Знаю. И знаю, сколько времени займут похороны, если дом сложится. Переделывать.

Он не повышал голоса. Не нужно было. За три года работы на площадке Сергей научился говорить так, что люди слушали. Не потому что боялись, а потому что чувствовали — этот парень знает, что говорит. Бригадир побурчал, но ушёл выполнять.

— Жёсткий ты, Волков, — хмыкнул Петрович, прикуривая сигарету. — В хорошем смысле.

— Я не жёсткий. Я точный.

Петрович засмеялся и хлопнул его по спине.

Они поднялись на четвёртый уровень, чтобы осмотреть опалубку. Бетон заливали утром, и нужно было проверить, как он схватился. Сергей шёл по временному настилу из досок, привычно считая шаги и проверяя взглядом каждое соединение. Слева — открытый проём, за которым город раскинулся россыпью вечерних огней. Ветер на высоте двенадцати метров был колючим и злым, октябрьским, пахнущим мокрыми листьями и дымом.

Потом он услышал звук. Не громкий — скорее ощущение, чем звук. Глубокий, утробный стон, идущий снизу. Так стонет металл, когда на него давит непосильная тяжесть.

Сергей замер. Посмотрел под ноги.

— Петрович…

Трещина расползалась по опорной балке — тонкая, стремительная, как молния на зимнем небе.

— НАЗАД! — заорал Сергей, и мир рухнул.

Не метафорически. Буквально.

Временная опора подломилась — та самая, с криво повязанной арматурой, которую он только что приказал переделать. Но переделать не успели. Настил ушёл из-под ног, и Сергей полетел вниз вместе с досками, обломками бетона и облаком пыли. Он успел увидеть, как Петрович вцепился в ограждение и удержался, успел подумать «хорошо, он жив», и потом двенадцать метров закончились.

Удар. Короткий, абсолютный, безоговорочный.

Боль была такой яркой, что стала белой. А потом — чёрной. А потом не стало ничего.

Последнее, что помнил Сергей из того мира, — запах бетонной пыли и далёкий крик Петровича.

Первое, что он почувствовал в этом, — запах сырой земли, прелых листьев и чего-то незнакомого, сладковато-пряного, напоминающего корицу и мёд одновременно.

Он лежал. Это он понял сразу. Лежал на чём-то мягком и влажном — мох, скорее всего, или густая трава. Над головой шумели деревья — тяжёлые, низкие кроны, полные ветра. Сквозь закрытые веки пробивался зеленоватый свет.

«Скорая», — подумал он мутно. — «Наверное, меня уже везут. Или я в больнице. Сейчас открою глаза и увижу белый потолок и сочувственное лицо медсестры».

Он открыл глаза и не увидел ни потолка, ни медсестры.

Над ним были деревья. Но не берёзы и не тополя, знакомые по Воронежу. Эти деревья были… неправильные. Слишком большие, слишком старые, со стволами такой толщины, что и втроём не обхватишь. Кора — тёмно-красная, почти бордовая, покрытая мхом, светящимся мягким изумрудным светом. Листья — не зелёные, а с золотистым отливом, будто осень и лето смешались в одном мгновении.

— Что за… — прохрипел он, и его собственный голос показался ему чужим.

Выше. Тоньше. Моложе.

Сергей рывком сел и тут же пожалел об этом. Тело взорвалось болью — не резкой, хирургической, как при падении, а глубокой, тупой, тянущей. Болело всё: спина, грудь, руки, голова. Но боль была… другой. Не той, которую он ожидал после двенадцатиметрового падения на бетон.

Он посмотрел на свои руки и перестал дышать.

Это были не его руки.

Руки Сергея Волкова были крупными, широкими, с мозолями от арматуры и вечно обломанными ногтями. Эти руки были тоньше, жилистее, с длинными пальцами и загорелой кожей, покрытой грязью и ссадинами. На правом предплечье — уродливый шрам, старый, давно заживший, похожий на след от ожога. На левом — грубая повязка, бурая от засохшей крови.

Сергей поднёс руки к лицу. Ощупал его. Скулы — острее, чем были. Подбородок — уже. Нос — прямой, не с той лёгкой горбинкой, которую он получил в школьной драке в седьмом классе. Волосы — длиннее, чем он носил, спутанные, грязные, и на ощупь — другого цвета. Он вытянул прядь перед глазами. Тёмно-каштановые. Его собственные были тёмно-русыми.

— Нет, — сказал он вслух. — Нет, нет, нет.

Голос окончательно добил его. Это был молодой голос, почти мальчишеский, с хрипотцой, которая шла не от возраста, а от слабости. От болезни или истощения.

Сергей попытался встать. Ноги подогнулись, он упал на колени, упёрся ладонями в мох и несколько секунд просто стоял так — на четвереньках, тяжело дыша, глядя на чужие руки, упирающиеся в чужую землю.

— Ладно, — сказал он наконец. — Ладно. Думай. Ты инженер. Ты умеешь решать проблемы. Собери данные. Оцени ситуацию. Найди решение.

Привычка к системному мышлению — единственное, что удержало его от паники.

Данные. Он начал собирать данные.

Тело: мужское, молодое — лет восемнадцать-двадцать, судя по рукам и голосу. Истощённое, обезвоженное, раненое. Грубая одежда — рубаха из небелёного полотна, штаны из такой же ткани, что-то вроде обмоток на ногах вместо обуви. Одежда — крестьянская, средневековая. На шее — верёвочка с деревянным кругляшом, на котором вырезан непонятный символ. Амулет?

Окружение: лес. Древний, густой, огромный. Таких лесов не осталось в европейской части России — может, в Сибири, может, в Амазонии, но точно не рядом с Воронежем. И деревья — неправильные. Светящийся мох, золотые листья, бордовая кора. Такого не бывает. Нигде на Земле.

Сергей медленно, цепляясь за ствол дерева, поднялся на ноги. Голова кружилась. Во рту было сухо, как в цементном мешке, а в животе — пусто и больно. Это тело давно не ело.

Он осмотрелся внимательнее. В нескольких шагах от того места, где он лежал, земля была примята и взрыта — как будто кто-то полз. Трава примята длинным следом, ведущим из глубины леса к этой поляне. Следы крови — побуревшие, подсохшие, но различимые. Кто-то — хозяин этого тела — полз сюда раненый и умер. Или почти умер.

А потом в это тело пришёл он.

— Попаданец, — Сергей хрипло рассмеялся. — Я, блин, попаданец. Начитался в метро фэнтези — и пожалуйста.

Смех оборвался кашлем. Во рту появился привкус крови. Тело было в плохом состоянии — если он не найдёт воду и пищу в ближайшие часы, второй раз за день умирать будет уже не так удивительно, как в первый.

Он прислушался. За шумом листвы различил — или ему показалось? — журчание воды. Слабое, далёкое, но различимое.

Сергей двинулся на звук. Шёл медленно, опираясь на деревья, переставляя ноги, которые слушались чужо и неохотно, словно он учился ходить заново. В каком-то смысле так и было — его мозг помнил своё тело, крупное, тяжёлое, широкоплечее, а это тело было другим. Легче, ниже, гибче. Центр тяжести смещён, длина шага иная, и первые минуты он двигался как пьяный, спотыкаясь на ровном месте.

Лес вокруг жил своей жизнью. В кронах перекликались птицы — их голоса были незнакомыми, ни одного он не мог узнать. Где-то далеко прокричал кто-то — или что-то — низким, протяжным голосом, от которого волосы на затылке встали дыбом. Под ногами шуршала мелкая живность — Сергей мельком заметил ящерицу, метнувшуюся в траву, и она показалась ему слишком крупной и слишком синей для обычной ящерицы.

Ручей нашёлся минут через десять. Тонкий, прозрачный, бегущий по камням, покрытым тем же светящимся мхом. Вода выглядела чистой — по крайней мере, чище, чем то, что текло из крана в его воронежской квартире.

Сергей упал на колени у ручья и стал пить. Жадно, долго, захлёбываясь. Вода была ледяной и сладковатой, с лёгким минеральным привкусом. Он пил, пока желудок не свело судорогой, потом остановился, отдышался и выпил ещё.

Потом он посмотрел на своё отражение в воде.

Молодое лицо. Худое, осунувшееся, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами. Но под слоем грязи и истощения проступали черты — резкие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Глаза — серо-зелёные.

Те же глаза. Его глаза.

Единственное, что осталось от Сергея Волкова в этом чужом теле.

Он долго смотрел на своё отражение. Потом плеснул водой в лицо, смывая грязь и кровь, размотал повязку на левом предплечье — рана оказалась неглубокой, но воспалённой — промыл её и перевязал заново, оторвав полосу от подола рубахи.

— Ладно, — повторил он своё новое заклинание. — Ладно. Что мы имеем. Чужой мир. Чужое тело. Ни еды, ни инструментов, ни людей. Лес, ручей, тряпьё на теле. Прекрасно. Просто прекрасно.

Он снова прислушался. И на этот раз услышал другое — не птиц и не зверей. Стук. Ритмичный, глухой, далёкий. Топор. Кто-то рубил дерево. А где рубят деревья — там люди.

Или не люди, напомнил он себе, вспоминая золотые листья и светящийся мох. В этом мире «люди» — понятие, вероятно, растяжимое.

Он пошёл на стук.

Лес редел постепенно. Древние исполины с бордовой корой уступали место деревьям помельче — уже более привычным глазу, похожим на дубы и вязы, только с чуть иным оттенком листвы. Подлесок густел, появились кусты с незнакомыми ягодами — мелкими, фиолетовыми, собранными в тяжёлые гроздья. Сергей остановился, посмотрел на них, и голод — зверский, скручивающий внутренности — едва не заставил его сорвать горсть. Но инженерная дисциплина взяла верх. Неизвестные ягоды в неизвестном мире. Нет.

Стук топора становился громче. К нему добавились голоса — человеческие, или очень похожие на человеческие. Мужские, грубые, с незнакомым говором.

Сергей остановился за толстым стволом на краю леса и осторожно выглянул.

Деревня. Маленькая — дворов пятнадцать-двадцать, разбросанных по пологому склону холма. Дома — бревенчатые, одноэтажные, с соломенными крышами и маленькими оконцами, затянутыми чем-то мутным — бычьим пузырём? Никакого стекла. Между домами — утоптанные тропинки, перемешанные с грязью. Огороды, обнесённые кривыми заборами из жердей. Несколько тощих коз и свиней бродили свободно. В центре деревни — колодец с деревянным журавлём.

Всё это Сергей отметил за секунды — привычка инженера оценивать конструкции на лету. Дома построены примитивно: брёвна не калиброваны, швы между ними забиты мхом и глиной, крыши сидят криво, дымоходов нет — дым выходит через отверстие в крыше. Фундаментов нет — брёвна лежат прямо на камнях. Через три-пять лет нижние венцы сгниют.

На околице двое мужчин рубили дерево. Третий обтёсывал бревно. Все трое — в таком же тряпье, как на Сергее, только чуть поновее. Лица — обветренные, тёмные от загара и грязи. Бороды. Руки — грубые, как наждак.

Крестьяне. Самые настоящие средневековые крестьяне.

Сергей несколько минут наблюдал, собирая информацию. Инструменты — примитивные: топоры с железными головками, но грубой ковки. Одежда — домотканая, некрашеная. Обувь — лапти или кожаные обмотки. Оружия не видно. Скотины мало. Деревня бедная, даже по средневековым меркам.

И ещё — язык. Мужчины переговаривались, и Сергей с удивлением обнаружил, что понимает их. Не полностью — как будто слушаешь очень сильный диалект знакомого языка. Отдельные слова ускользали, но общий смысл был ясен.

— …до темна управиться… — бормотал один, замахиваясь топором.

— …толку-то, всё равно ярмарка… не повезём… — отвечал второй.

— …барон опять людей пришлёт… подати…

Тело помнило язык. Память прежнего хозяина — того парня, чьё место занял Сергей — хранила язык, обрывки знаний, смутные образы. Они всплывали на периферии сознания — неясные, как сон, но достаточные, чтобы ориентироваться.

Сергей вышел из-за дерева.

Мужчины заметили его не сразу. Первым обернулся тот, что обтёсывал бревно, — пожилой, с кустистыми бровями и обвислыми усами. Он прищурился, потом нахмурился.

— Эй! — окликнул он. — Ты кто такой?

Двое других перестали рубить и обернулись. Топоры — в руках, это Сергей отметил машинально.

— Путник, — сказал Сергей. Слово пришло само — из памяти тела. — Заблудился в лесу. Ранен.

Он вышел полностью на открытое пространство, стараясь двигаться медленно и не делать резких движений. Выставил руки — пустые ладони, жест, который во все времена и во всех мирах означает одно и то же.

Пожилой крестьянин оглядел его с ног до головы. Взгляд задержался на кровавой повязке, на худом лице, на одежде — такой же крестьянской, как и его собственная.

— Из каких мест?

Сергей напрягся. Тело подсказало — но смутно, обрывками. Образ деревни, далёкой, за лесом. Пожар. Крики. Бегство.

— Из-за леса, — сказал он и не соврал. — Деревня сгорела.

Это тоже пришло из памяти тела — горький, дымный образ, полный ужаса и боли. Прежний хозяин бежал от чего-то. Бежал через лес и не добежал.

Пожилой крестьянин помрачнел. Переглянулся с остальными. Потом кивнул.

— Бывает, — сказал он коротко. — Барон Рэйвен шалит, что ли? Или разбойники?

Сергей не знал, но память тела отозвалась тупой болью при имени «Рэйвен».

— Разбойники, — сказал он. И снова — почти не соврал.

Пожилой крестьянин воткнул топор в бревно, подошёл ближе. Посмотрел на рану.

— Задело? Паршиво выглядишь, парень. Как звать?

Мгновенная заминка. Память тела подсказала имя — чужое, непривычное. Но Сергей отверг его. Если уж начинать новую жизнь…

— Сергей, — сказал он.

Пожилой крестьянин слегка приподнял бровь — имя прозвучало необычно для его уха. Но переспрашивать не стал.

— Меня зовут Гарольд, — сказал он. — Гарольд Мосс. Это деревня Тихая Заводь. Входи, парень. Накормим чем есть, а там поглядим.

Он повернулся и зашагал к деревне, не оглядываясь. Двое других крестьян проводили Сергея настороженными взглядами, но враждебности в них было не больше, чем обычной деревенской подозрительности к чужакам.

Сергей пошёл за Гарольдом.

Деревня вблизи выглядела ещё хуже, чем издали. Сергей, привыкший видеть конструкции профессиональным взглядом, машинально каталогизировал дефекты: дома перекошены, крыши протекают (судя по пятнам на стенах), двери не подогнаны — щели в палец толщиной. Ни одного каменного строения. Никакой дренажной системы — дождевая вода стекала прямо по улице, превращая её в болото. Выгребных ям — и тех не было: свиньи бродили среди людей, и запах стоял соответствующий.

«Десятый век», — подумал Сергей, вспоминая лекции по истории архитектуры. — «Может, одиннадцатый. До водопровода тут — как до Луны. До нормальной канализации — ещё дальше».

Гарольд привёл его к дому — одному из самых крепких в деревне, что, впрочем, было относительным комплиментом. Внутри — полутьма, земляной пол, грубый стол, лавки, очаг с тлеющими углями. Пахло дымом, варёной репой и чем-то кислым — квашеной капустой или закисшим молоком.

— Марта! — позвал Гарольд. — Покорми парня.

Из-за занавески — грубой холстины, отделявшей жилую часть дома от чего-то вроде кладовки — вышла женщина. Круглолицая, с усталыми глазами и натруженными руками. Жена Гарольда — Сергей понял это по привычной, не требующей слов координации их движений. Она окинула гостя взглядом, кивнула и молча поставила перед ним глиняную миску.

Каша. Серая, жидкая, из какой-то крупы — не гречка, не пшено. Что-то местное. Сверху — кусок чёрствого хлеба, тёмного и тяжёлого, как кирпич.

Сергей ел медленно, хотя голод кричал — быстрее, быстрее, быстрее! Он заставлял себя жевать тщательно — желудок, пустой неизвестно сколько дней, мог взбунтоваться от резкой нагрузки. Каша была безвкусной и водянистой, хлеб — с привкусом отрубей и чего-то горьковатого, но это было самое вкусное, что он ел в жизни. В обеих жизнях.

Гарольд сел напротив. Рядом, привлечённые любопытством, появились другие жители — осторожно, по одному, заглядывая в дверь и тут же делая вид, что шли мимо.

— Далеко ли твоя деревня? — спросил Гарольд.

— За Большим лесом, — ответил Сергей. Память тела подсказывала — тот лес, через который он полз, местные звали Большим. Или Старым. Оба слова всплывали одинаково.

Гарольд покачал головой.

— Далеко забрёл. От Большого леса до нас — два дня пути. Как добрался живым? Там и волки, и хуже волков…

— Повезло, — коротко ответил Сергей.

— Что умеешь? — Гарольд задал главный вопрос — практичный, крестьянский. В деревне каждый рот должен себя оправдывать.

Сергей задумался. Что он умеет? В реальном мире — проектировать здания, рассчитывать нагрузки, читать чертежи, работать с AutoCAD. Здесь — ничего из этого не применимо. По крайней мере, не напрямую.

Но если подумать…

— Строить, — сказал он. — Я умею строить.

Гарольд хмыкнул. Строить здесь умел каждый мужик — взял топор, нарубил брёвен, сложил стены. Что тут уметь?

— Ну строить так строить, — сказал он без энтузиазма. — Руки есть, спина есть — сгодишься. Поживёшь пока у вдовы Эдны — у неё сарай пустой стоит. За еду отработаешь.

Сергей кивнул. Внутри него уже работал другой процесс — тот самый, который запускался каждый раз, когда он приходил на новую стройку. Оценка. Планирование. Проектирование.

Он посмотрел на стены дома Гарольда. На очаг без дымохода. На земляной пол. На окна без стекла.

«Я могу это исправить», — подумал он. — «Всё это. Я знаю как. Я двадцать один год жил в мире, который тысячу лет совершенствовал искусство строить. У меня в голове — знания, которые здесь стоят больше золота».

Но потом он одёрнул себя. Сначала — выжить. Потом — окрепнуть. Потом — осмотреться, понять, как устроен этот мир. И только потом — менять его.

Шаг за шагом. Кирпич за кирпичом.

Как настоящий инженер.

Следующие три дня Сергей провёл в полузабытьи. Тело было слабее, чем он думал: рана на руке воспалилась, поднялся жар, и он то проваливался в горячечный сон, то выныривал обратно, обнаруживая себя на соломенном тюфяке в сарае вдовы Эдны. Эдна — тощая, жилистая женщина неопределённого возраста с вечно поджатыми губами — ухаживала за ним не из милосердия, а из практичности: если парень выживет — отработает. Если помрёт — заберёт его одежду. И то и другое её устраивало.

Она приносила ему отвар из каких-то трав — горький, вяжущий, от которого сводило язык. Но жар начал спадать на второй день, а к вечеру третьего Сергей смог сесть и съесть миску каши без того, чтобы всё вернулось обратно.

Лёжа в полутьме сарая, он думал. Собирал информацию по крупицам — из обрывков разговоров за стеной, из памяти тела, из собственных наблюдений.

Мир назывался — Сергей ухватил это слово из разговора двух деревенских баб у колодца — Эларион. Континент Эларион. Маленький, по земным меркам, кусок суши, окружённый морями. Четыре королевства делят его между собой, и ни одно не может одолеть остальные. Войны, перемирия, снова войны — бесконечный средневековый цикл.

Деревня Тихая Заводь находилась на берегу большого озера — Срединного озера — в самом центре континента. Формально это была территория королевства Солантис, южного и самого богатого. Но «формально» здесь означало примерно то же, что «теоретически» на совещании у заказчика — никакого практического значения. Власть Солантиса сюда не дотягивалась. Реальная власть принадлежала местному барону — тому самому Виктору Рэйвену, чьё имя заставляло память тела сжиматься от страха.

И были здесь не только люди. Это Сергей выяснил на третий день, когда достаточно окреп, чтобы выйти из сарая и пройтись по деревне.

Он стоял у колодца, щурясь от яркого утреннего солнца (одного солнца — это он отметил с облегчением; по крайней мере, тут не два светила и не фиолетовое небо), когда мимо прошла… девушка? Женщина? Существо?

Она была высокой и худой, в простом платье, с корзиной на спине. Длинные уши — заострённые, как кончики ножей — торчали из-под платка. Кожа — бледная, почти белая, с лёгким зеленоватым оттенком. Глаза — большие, раскосые, цвета весенней листвы.

Эльфийка.

Она прошла мимо Сергея, не удостоив его взглядом. Деревенские тоже не обратили на неё внимания — привыкли.

А потом, через час, с поля вернулся работник — и у него на голове были рыжие лисьи уши. Не накладные. Настоящие. Живые, подвижные — они поворачивались на звуки, прижимались от ветра. Из-под рубахи выглядывал кончик пушистого хвоста.

Зверочеловек. Лисий. Вулпин — слово всплыло из памяти тела так же естественно, как названия деревьев или ругательства.

Сергей стоял у колодца, смотрел на лисьего парня, грузившего мешки на телегу, и чувствовал, как последние остатки «а может, это просто бред от температуры» растворяются в утреннем воздухе.

Другой мир. По-настоящему.

С эльфами, зверолюдьми и бог знает чем ещё.

Он зачерпнул воды из колодца, напился и вернулся к сараю. Сел на пороге, прислонился спиной к стене и стал смотреть на деревню — на покосившиеся дома, на размытые тропинки, на людей (и не-людей), живущих в грязи, болезнях и бедности.

И в его голове — той части, которая навсегда осталась инженером — начал вырисовываться чертёж.

Пока ещё смутный. Пока ещё без масштаба и размеров. Но — чертёж.

«Водяное колесо», — подумал он, глядя на ручей, впадающий в озеро в ста метрах от деревни. — «Течение достаточное. Перепад высот — метра полтора-два. Если сделать отвод, поставить колесо — можно крутить жернова. Или привод для мехов кузнечных».

«Кирпичи», — подумал он, глядя на глинистый берег озера. — «Глина есть. Песок — в ручье. Печь для обжига — дело трёх дней, если знать как. А я знаю как».

«Известь», — подумал он, вспоминая белые камни в русле ручья. — «Известняк. Обжечь — получится негашёная известь. Залить водой — гашёная. Смешать с песком и глиной — простейший раствор. Не портландцемент, конечно, но римляне две тысячи лет назад строили акведуки из подобной смеси, и они до сих пор стоят».

Идеи текли рекой — быстрее, чем он мог их обрабатывать. Двадцать один год инженерного образования и практики. Всё, что он знал. Всё, чему учился. Всё, что читал — от учебников по сопромату до статей в Википедии о средневековых технологиях, которые он листал от скуки в метро.

В том мире он был одним из тысяч инженеров. Хорошим — но одним из тысяч.

В этом мире он был единственным.

«Шаг за шагом», — напомнил он себе. — «Кирпич за кирпичом. Сначала — встань на ноги. Потом — покажи, что умеешь. Потом…»

Он не знал, что будет потом. Но впервые за три дня в этом чужом теле, в этом чужом мире, посреди грязной деревни, от которой несло навозом и безнадёгой, Сергей Волков — бывший инженер-строитель из Воронежа — почувствовал нечто, похожее на азарт.

Он посмотрел на свои руки — чужие, худые, с длинными пальцами.

«Ничего», — подумал он. — «Эти руки тоже научатся строить».

Над озером поднималось солнце. Новый мир ждал.

Глава 2: Новый мир — старые проблемы

Неделя в деревне Тихая Заводь научила Сергея трём вещам.

Первое: тело, которое он получил, было выносливее, чем казалось. Стоило ему начать нормально есть и пить — пусть даже водянистую кашу и жёсткий хлеб, — как молодой организм рванул в восстановление с жадностью, поразившей его самого. Рана на предплечье затянулась вдвое быстрее, чем он рассчитывал. Мышцы, иссушённые голодом, наливались силой с каждым днём. К исходу недели он мог работать наравне с местными мужиками — рубить дрова, таскать воду, копать огород — и не падать к вечеру замертво. Тело было молодым, лет девятнадцать-двадцать, и оно хотело жить.

Второе: память прежнего хозяина была ненадёжной, как старая флешка. Информация всплывала рывками, обрывками, без системы. Иногда Сергей знал слово раньше, чем его произносили — язык сидел глубоко, на уровне рефлексов, и к концу недели он говорил почти свободно, лишь изредка спотыкаясь на незнакомых понятиях. Но события жизни прежнего владельца тела оставались мутными: пожар, бегство, страх, боль — и ничего конкретного. Ни имени семьи, ни названия деревни, ни подробностей того, что случилось. Только липкий, тошнотворный ужас при слове «Рэйвен».

Третье, и самое главное: этот мир был богаче и сложнее, чем показалось в первый день.

Сергей усвоил привычку вставать с рассветом. Не из трудолюбия — хотя и из него тоже — а потому что рассвет над Срединным озером стоил того, чтобы ради него оторвать голову от соломенного тюфяка.

Озеро было огромным. Противоположного берега не видно — только бесконечная гладь воды, в которой тонуло небо. На рассвете поверхность становилась розовой, потом золотой, потом — ослепительно-синей, такой яркой, что глазам было больно. Над водой поднимался туман — тонкий, серебристый, словно кто-то рассыпал по озеру горсть паутины. И в этом тумане, если смотреть очень внимательно, можно было различить далёкие силуэты — рыбацкие лодки, крошечные, как щепки.

В то утро — восьмое в его новой жизни — Сергей сидел на берегу и рисовал.

Не на ватмане, конечно. Ватмана здесь не было. И карандашей не было. И линеек, угольников, транспортиров — ничего из того набора, который сопровождал его всю профессиональную жизнь. Вместо этого — палка и мокрый песок.

Но чертёж есть чертёж, на чём бы он ни был выполнен.

На песке проступала схема деревни. Грубая, без масштаба, но точная в пропорциях — глазомер у Сергея был профессиональный, и за неделю он обошёл каждый двор, каждую тропинку, измеряя шагами расстояния и запоминая углы.

Двадцать два дома. Колодец. Ручей, впадающий в озеро. Поля — к северу от деревни, на пологом склоне. Лес — с юга и запада. Дорога — если можно назвать дорогой разбитую колею — уходила на восток, в сторону ближайшего города.

Рядом со схемой деревни Сергей рисовал другое — то, что видел в своей голове.

Водяное колесо. Печь для обжига. Канал для отвода воды.

— Чего это ты?

Сергей обернулся. За его спиной стоял мальчишка лет двенадцати — конопатый, босоногий, с копной соломенных волос. Тим, внук Гарольда. За неделю Сергей запомнил всех жителей деревни, но Тим запомнился первым — любопытный, вездесущий и совершенно бесстрашный, как все мальчишки его возраста в любом мире.

— Рисую, — ответил Сергей.

Тим подошёл ближе, склонил голову набок, разглядывая линии на песке.

— Это чего? Дом?

— Водяное колесо.

— Чего?

Сергей усмехнулся. Он уже привык к этой реакции — любой разговор о чём-то, выходящем за рамки «посеял-вырастил-собрал-съел», вызывал у деревенских искреннее недоумение.

— Смотри, — он разровнял песок и начал рисовать заново, проще. — Вот ручей. Вода течёт, верно? Она течёт быстро и сильно. Эта сила пропадает впустую — вода просто утекает в озеро. А если поставить вот такое колесо…

Он нарисовал круг с лопастями.

— …вода будет толкать лопасти, колесо будет крутиться. Через вот эту ось — сюда — сила передаётся. И этой силой можно молоть зерно. Или качать воду. Или крутить точильный камень.

Тим смотрел на рисунок, наморщив лоб с такой силой, что конопатый нос сморщился.

— Само? — спросил он недоверчиво. — Без лошади? Без мужика, который крутит?

— Само. Вода делает работу вместо лошади.

Мальчишка присел на корточки, разглядывая чертёж. Потом поднял голову и посмотрел на Сергея — и в его глазах было то выражение, которое инженер знал лучше всего на свете: искра. Не понимания ещё — понимание придёт позже. Но искра интереса, любопытства, того самого «а что, если?..», которое двигает прогресс в любом мире.

— А ты покажи деду, — сказал Тим. — Дед умный, он поймёт.

— Покажу, — пообещал Сергей. — Но сначала мне нужно кое-что проверить.

Он провёл весь день у ручья.

Ручей назывался — он узнал это от вдовы Эдны — Звонкий, что было на удивление точным описанием. Неширокий, шага три-четыре в самом широком месте, но быстрый и полноводный. Вытекал из лесного родника в двух верстах от деревни и впадал в Срединное озеро, спускаясь по склону холма с перепадом высоты — Сергей измерил шагами и прикинул на глаз — около двух метров на протяжении последних ста. Вполне достаточно для нижнебойного водяного колеса.

Русло — каменистое. Сергей собрал образцы камней, разложил на берегу, изучая. Кварц — много, белый и розовый. Гранит — серый, крупнозернистый. И — то, что он искал — известняк. Бледно-серый, мягкий, легко царапающийся ногтем. Его было много, целые пласты по берегам.

— Есть, — сказал Сергей вслух и сжал кусок известняка в кулаке.

Известняк — это известь. Известь — это раствор. Раствор — это кладка. Кладка — это стены, печи, фундаменты, всё.

Он пошёл вдоль ручья вверх по течению, к лесу. Берега были глинистые — жирная, рыжая глина, плотная и пластичная. Идеальная для кирпичей. Сергей набрал горсть, размял в пальцах, проверяя текстуру. Мало песка — значит, жирная, при обжиге может потрескаться. Нужно добавлять песок вручную. Но сам материал — превосходный.

В голове разворачивалась цепочка: глина + песок + вода → формовка → сушка → обжиг → кирпич. Кирпич + известковый раствор → стена. Стена + крыша + фундамент → дом. Нормальный дом, не эта покосившаяся развалюха с дырявой соломенной крышей.

Но для обжига нужна печь. Для печи — камни и тот же раствор. Замкнутый круг? Нет. Первую печь можно сложить из камней на глиняном растворе — без извести, без кирпичей. Примитивно, ненадёжно, но для начала хватит. Обжечь в ней первую партию кирпичей, потом из этих кирпичей сложить нормальную печь, в ней обжечь известняк, получить известь, замесить настоящий раствор — и пошло-поехало.

Каждый шаг создаёт основу для следующего. Как в настоящем строительстве: нельзя класть стены без фундамента, нельзя ставить крышу без стен. Последовательность. Технологическая цепочка. Инженерное мышление.

Сергей вернулся в деревню к вечеру, грязный по колено, с карманами, полными образцов камней и глины, и с горящими глазами. Эдна посмотрела на него с тем выражением, которое он уже начал узнавать, — смесь подозрения и «парень тронулся».

— Ужинать будешь? — спросила она сухо.

— Буду. А потом мне нужно поговорить с Гарольдом.

Гарольд Мосс был старшиной деревни. Не по назначению сверху и не по выборам — просто потому, что был самым старым, самым опытным и самым рассудительным мужиком в Тихой Заводи. Когда нужно было решить, когда сеять, когда жать, куда гнать скотину и что делать с медведем, повадившимся таскать коз, — шли к Гарольду. Он решал. Не всегда правильно, но всегда — окончательно.

Сергей застал его за домом — Гарольд чинил забор. Вернее, пытался привязать перекосившуюся жердь к столбу верёвкой из лыка. Жердь не держалась, верёвка расползалась, и Гарольд негромко, но изобретательно ругался.

— Гарольд, — Сергей подошёл и без спроса подхватил жердь, удерживая её на месте. — Дай помогу.

Старик хмыкнул, но принял помощь. Вдвоём они закрепили жердь — криво, ненадёжно, и Сергей знал, что через неделю она снова упадёт, но сейчас не время это обсуждать.

— Гарольд, я хочу тебя кое о чём спросить. И кое-что предложить.

— Спрашивай.

— Где ближайший город? Как далеко? Что там можно купить и продать?

Гарольд выпрямился, потёр поясницу и посмотрел на Сергея с новым выражением. Не подозрение — скорее, переоценка. Крестьяне редко задают вопросы о торговле. Крестьяне пашут, сеют и молятся, чтобы урожай не сожрала саранча, и чтобы барон забрал не всё.

— Миллхейвен, — сказал он. — День пути на восток, по тракту. Городок торговый, на перекрёстке дорог. Ярмарка — каждые две седмицы. Купить — что хочешь, если деньги есть. Продать — тоже, если товар есть. А у тебя ни того ни другого, парень.

— Пока нет, — согласился Сергей. — Но будут. Расскажи мне о Миллхейвене. И о мире. Я… — он помедлил, подбирая слова, — я долго блуждал в лесу. Многое забыл. Или не знал.

Это было слабое оправдание, и Гарольд явно не до конца ему поверил. Но старик был из тех людей, которые предпочитают судить по делам, а не по словам. Парень работал, не жаловался, рану залечил, в доме не воровал — значит, заслуживает ответов на вопросы. Даже на странные.

Они сели на завалинку перед домом. Марта, не спрашивая, вынесла кувшин с квасом — мутным, кисловатым, но утоляющим жажду — и две глиняные кружки. Вечернее солнце садилось за озеро, расплавленным золотом разливаясь по воде.

И Гарольд начал рассказывать.

Мир был больше, чем деревня. Намного больше. И намного опаснее.

Континент Эларион — единственная известная суша в бескрайних морях. Может, за океанами есть другие земли, но никто не плавал так далеко и не возвращался обратно, чтобы рассказать. Четыре королевства делили континент: Вальдхайм на северо-западе — суровый, военный, с железными рудниками и тяжёлой кавалерией. Цзиньлун на востоке — богатый, торговый, утопающий в шёлке и интригах. Солантис на юге — благословенный Богиней Земли плодородными полями и виноградниками. И Нордхальм на северо-востоке — дикий, воинственный, разодранный на куски вечно враждующими ярлами.

— А мы — посерёдке, — Гарольд обвёл рукой горизонт. — Вроде Солантис, а на деле — ничьи. Солантийскому королевскому двору до нас дела нет, далеко мы. Барон Рэйвен — вот кто тут хозяин. Его земли — к северу отсюда, замок Равенхолл. Десять вёрст.

Он помрачнел при упоминании барона. Пальцы сжали кружку крепче.

— Подати дерёт три шкуры. Зерно, скот, ткань — половину забирает. А то и больше. Парней в дружину тащит — кого добром, кого силой. Девок… — Гарольд осёкся, скулы напряглись. — Тоже тащит. Кто поперёк скажет — тому плеть. Или петля.

Сергей слушал молча, запоминая. Феодальная система в чистом виде: барон — мелкий тиран, которому до крестьян дела нет, пока они платят. Знакомая картина по учебникам истории, только в учебниках она не пахла гнилой соломой и страхом.

— А над бароном — кто?

— Граф Остерман. Его сюзерен. Но граф далеко, в Санхейвене, при дворе королевы. Ему до Рэйвена и дела нет, пока тот присылает свою долю наверх.

Вертикаль власти. Крестьяне кормят барона. Барон — графа. Граф — королеву. И каждый уровень отщипывает свой кусок, а на дно — крестьянам — не достаётся ничего.

— Расскажи про расы, — попросил Сергей, делая вид, что это для него не новость, а просто — уточнение. — Эльфы, зверолюди. Они… везде живут?

Гарольд покосился на него — вопрос, видимо, был из разряда тех, которые не задают. Все и так знают. Но ответил.

— Эльфы — в Большом лесу. То есть в Сильваноре, если по-ихнему. Между нами и Солантисом. Древний народ, себе на уме. К людям относятся… — он поморщился, подыскивая слово, — …снисходительно. Как мы — к детям малым. Живут долго, века считают, как мы — годы. Торгуют мало, воюют реже. Есть среди нас полукровки — ну, ты видел Аэлу.

Аэла — та самая эльфийка с заострёнными ушами, которую Сергей видел в первый день. Оказалось, не полноценная эльфийка — полуэльф, четвертькровка. Мать — человек, бабка — полуэльф, прабабка — настоящая эльфийка из Сильванора, ушедшая жить к людям. Аэла жила в деревне всю жизнь, работала травницей и знахаркой. К ней ходили с болячками — и она знала травы, которых больше никто не знал.

— Зверолюди — их, бывает, терианами кличут — они разные, — продолжал Гарольд. — Волчьи, лисьи, кошачьи, медвежьи. Есть птичьи, да те редко попадаются. Живут везде, да только… — он понизил голос, хотя рядом никого не было. — Живётся им несладко. Многие — рабы. В Цзиньлуне — там получше, лисий народ при дворе бывает, купцы среди них есть. А в Вальдхайме и у нас в Солантисе — зверолюда продать да купить можно, как скотину. Законы позволяют.

У Сергея сжались кулаки. Он не был наивным человеком — знал историю, знал, что рабство существовало тысячелетиями и в его родном мире. Но одно дело — читать об этом в учебнике, и другое — слышать от человека, который живёт рядом с этим и считает нормой.

— Рабство, — повторил Сергей ровным голосом. — А тот парень с лисьими ушами, что у вас работает, он…

— Фэн? Нет, Фэн — свободный. Пришлый, бродяга, прибился к нам три года назад. Работает за еду и крышу. Хороший работник, — Гарольд сказал это так, как сказал бы о хорошей лошади — без злого умысла, просто… так.

Сергей сделал мысленную пометку. Зверолюди — угнетённый класс. Рабство — легальное. Это нужно запомнить. И когда-нибудь — изменить.

— А драконы? — спросил он, вспомнив горную цепь на северо-западе — Хребет Драконьего Позвонка, как называла его память тела.

Гарольд перекрестился — не крестом, а каким-то местным жестом: коснулся лба, потом груди, потом обоих плеч, будто рисуя ромб.

— Драконы — это не для вечернего разговора, парень. Старые твари, в горах спят. Говорят, почти все передохли. Но иногда — раз в поколение — один просыпается, и тогда… — он не договорил. — Есть ещё драконорождённые. Люди с драконьей кровью. Редко, но бывают. К ним относятся… по-разному. Кто боится, кто ненавидит. Мало кто любит.

Ещё одна мысленная пометка.

— А магия?

Гарольд хмыкнул — удивлённо, но не насмешливо.

— Магия есть. Но не то, что в сказках. Целитель может рану затянуть побыстрее, травник — отвар заговорить, чтоб лучше действовал. Элементалисты бывают — огонь разжечь, ветер поднять, воду из земли вытянуть. Но не шибко сильные. Настоящие маги — их по пальцам пересчитать, и все при королевских дворах. Нам, деревенским, от магии — одно название.

«Слабая магия», — отметил Сергей. — «Не замена технологиям. Значит, мои знания — не просто полезны. Они бесценны».

— Последний вопрос, Гарольд. Деньги. Как устроена система?

— Медяки, серебрушки, золотые. Сто медяков — один серебряный. Двадцать серебряных — один золотой. Золотой — это… — он задумался. — Корова стоит три-пять серебряных. Лошадь — золотой и больше. Дом — ну, наш, деревенский — серебряных десять, если покупать. Земля — зависит от места. Тут, у озера, — дёшево, потому как ничьи мы. Ближе к городам — дороже.

Сергей считал в уме. Корова — три-пять серебряных. Значит, серебряный — серьёзная сумма для крестьянина. Золотой — целое состояние. Чтобы купить землю, нужно — предположительно — несколько золотых. Чтобы заработать несколько золотых…

— Что покупают в Миллхейвене? Что пользуется спросом?

— Ну… — Гарольд почесал затылок. — Зерно, скот — это всегда. Ткань хорошая. Железо — дорого, но нужно всем. Керамика — горшки, миски. Посуда хорошая в цене. Стекло — это уж совсем для богатых, стекло привозное, из Цзиньлуна, стоит бешеных денег. Бумага — тоже оттуда, тоже дорого. Оружие, инструменты…

Стекло. Бумага. Сергей чуть не улыбнулся. Стекло — это кварцевый песок, сода и известь. Все три компонента — в радиусе километра от деревни. Бумага — это растительные волокна, вода и давление. Технология, известная с первого века нашей эры.

В Цзиньлуне, видимо, владели этими секретами. Но здесь, в глухом углу Солантиса, стекло и бумага были привозной роскошью. Ещё не сегодня — для стекла нужна печь с температурой около тысячи градусов, а для этого нужны качественные мехи и хороший уголь. Но — в перспективе…

— Спасибо, Гарольд, — сказал Сергей.

Старик посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом.

— Ты не простой парень, — сказал он медленно. — Не крестьянин. Не знаю, кто ты и откуда. Но вопросы ты задаёшь не те, что задал бы деревенский дурачок, потерявшийся в лесу.

Сергей выдержал его взгляд.

— Я тот, кто я есть, Гарольд. Человек, который умеет строить. И я хочу построить кое-что прямо здесь, в вашей деревне. Кое-что, что принесёт пользу всем.

— Что именно?

— Пока — печь. Хорошую печь для обжига глины. А из глины — кирпичи и посуду. Такую посуду, которую можно продать в Миллхейвене.

Гарольд молчал, жуя ус. Квас в его кружке давно кончился, но он держал её в руках, словно якорь.

— Из глины — посуду, — повторил он. — Глины-то у ручья полно, это правда. Да только кто ж из неё горшки лепить будет? У нас горшечника нет. Был один — помер в прошлом году.

— Я слеплю, — сказал Сергей. — Мне нужны три вещи: помощник, инструменты и неделя времени.

Гарольд посмотрел на него ещё раз — долго, внимательно. Потом отставил кружку и поднялся.

— Ладно. Неделю — дам. Помощник — бери Тима, всё равно без толку мотается. Инструменты… — он усмехнулся. — Какие инструменты? Топор да лопата — вот и весь инструмент. Остальное сам мастери, коли умеешь.

— Хватит, — кивнул Сергей. — Более чем хватит.

Работа началась на следующее утро.

Сергей знал теорию — досконально. На втором курсе строительного института был целый семестр по истории строительных материалов, и он помнил всё: от египетских саманных кирпичей до римского пуццоланового бетона. Обжиговые печи, глазури, виды глин, температурные режимы — вся эта информация, бесполезная в мире AutoCAD и железобетона, здесь превращалась в золотую жилу.

Теория. А вот практика…

Практика — это когда ты стоишь по колено в ледяном ручье в пять утра и копаешь глину деревянной лопатой, потому что железная — одна на всю деревню, и её не дадут.

Практика — это когда ты таскаешь камни для печи на собственной спине, потому что тачки нет, тележки нет, а единственная лошадь в деревне занята на пахоте.

Практика — это когда ты месишь глину босыми ногами — два часа, три, четыре — добавляя песок горстями и проверяя консистенцию пальцами, потому что никаких приборов у тебя нет, и всё, на что можно положиться, — это тактильное ощущение.

Но Сергей привык работать руками. Инженер-строитель — не кабинетная крыса, по крайней мере, не в российской строительной компании. Он бывал на площадках, вязал арматуру вместе с рабочими, замешивал бетон, когда миксер ломался, и однажды — незабываемые три дня — клал кирпич на аварийном объекте, когда каменщик запил. Его тело — прежнее, воронежское — помнило физическую работу. И это новое тело, молодое и жадное до движения, быстро перенимало навыки.

Тим оказался идеальным помощником. Не потому что был сильным — мальчишка двенадцати лет, какая там сила. А потому что был бесконечно, неутомимо любопытным. Он задавал вопросы — десятки, сотни вопросов — и слушал ответы с тем жадным вниманием, с которым дети слушают сказки. Только для Тима это были не сказки.

— А почему глину с песком мешать надо? — спрашивал он, помогая носить вёдра.

— Потому что чистая глина при обжиге трескается. Когда влага выходит, глина сжимается. Если она слишком жирная — сжимается неравномерно, и в ней появляются трещины. Песок — это скелет. Он не сжимается и не расширяется. Он держит форму.

— А откуда ты это знаешь?

— Учился, — коротко ответил Сергей.

— Где? В монастыре?

— Вроде того.

Печь он строил три дня.

Место выбрал тщательно — на пологом склоне у ручья, где был выход глинистого грунта. Не в самой деревне — подальше, чтобы дым не мешал. Выкопал яму полтора метра в глубину и два в диаметре. Стены обложил камнями — плоскими, речными, подгоняя их друг к другу и скрепляя густой глиной. Свод — самая сложная часть. Сергей долго думал, прежде чем начать. Без кирпичей полноценный арочный свод не сделать, но он вспомнил другое — африканские и индийские обжиговые печи открытого типа, которые видел в документальном фильме. Купольный свод из прутьев, обмазанный глиной. Когда печь разогреется — прутья выгорят, а глина спечётся и станет каркасом.

Импровизация. Но инженерия — это и есть импровизация на основе знаний.

К деревне подошёл Фэн — тот самый лисий зверочеловек, — наблюдал издали, потом приблизился. Он был молодым, лет двадцати пяти на вид — если вид что-то значил у зверолюдей. Невысокий, жилистый, с рыжими ушами, настороженно прижатыми к голове, и пушистым хвостом, обмотанным вокруг пояса, чтобы не мешал. Глаза — золотистые, с вертикальными зрачками.

— Можно помочь? — спросил он тихо. Голос — с лёгким шипящим акцентом, мягкий, осторожный. Голос существа, привыкшего, что его могут ударить за лишнее слово.

Сергей посмотрел на него. Потом на камни, которые нужно было таскать.

— Буду рад, — сказал он просто.

Фэн мигнул. Его уши дрогнули — поднялись чуть выше. Удивление, понял Сергей. Он удивлён, что его не прогнали.

Они работали молча, бок о бок. Фэн оказался сильнее, чем выглядел, — зверолюди, как вспомнила память тела, физически превосходили людей. Камни, которые Сергей с трудом ворочал, Фэн поднимал без видимого усилия.

К концу третьего дня печь была готова. Грубая, кривоватая, далёкая от идеала — но функциональная. Сергей развёл огонь, медленно, осторожно наращивая жар. Прутья каркаса задымились, затрещали и начали сгорать. Глиняный купол держался.

— Работает, — сказал Тим, заворожённо глядя на пляшущее в жерле пламя.

— Работает, — подтвердил Сергей.

Следующие четыре дня он лепил.

Горшки, миски, кружки. Без гончарного круга — он ещё не знал, как сделать подшипник, а без подшипника круг бесполезен — руками. Методом кольцевой лепки: жгуты глины, уложенные кольцами друг на друга, сглаженные и выровненные. Медленно, кропотливо, каждый предмет — час работы. Но результат был лучше всего, что производилось в деревне.

Намного лучше.

Секрет был не в мастерстве рук — руки у Сергея были средние. Секрет был в подготовке материала. Он тщательно очищал глину от камешков и корней, вымешивал до однородности, добавлял ровно столько песка, сколько нужно. Местные гончары — те, что были в городах — работали на глаз, по наитию. Сергей работал по знанию. Разница была видна невооружённым глазом: его посуда получалась ровнее, тоньше, легче.

А потом он обжёг первую партию.

Температура в печи поднялась до нужных восьмисот — восьмисот пятидесяти градусов. Без термометра Сергей определял температуру по цвету огня — тёмно-красный, вишнёвый, светло-красный — и по тому, как вёл себя пробный черепок, брошенный в жар. Это была не точная наука, это было — почти искусство. Но обожжённые горшки, вынутые из печи через восемь часов и медленно остуженные, звенели при постукивании, как колокольчики.

Качественная керамика. Прочная, водонепроницаемая, лёгкая.

— Ого, — сказал Гарольд, повертев горшок в руках. — Это… хорошая работа, парень.

— Это первая партия, — ответил Сергей. — Дальше будет лучше.

— Это ты на ярмарку хочешь везти?

— Да.

Гарольд поставил горшок на стол. Щёлкнул по нему ногтем — чистый, высокий звон.

— В Миллхейвене горшечная гильдия, — сказал он. — Они таких чужаков не любят. Цены сбиваешь — получишь по голове. Или хуже.

— Я знаю. Поэтому я не пойду продавать сам. Мне нужен торговец. Местный, знающий рынок. Ты кого-нибудь знаешь?

Гарольд задумался. Поскрёб подбородок.

— Есть один. Томас Грант. Старик, но хитрый. У него лавка в Миллхейвене, торгует всякой всячиной — ткани, специи, скобяные товары. Человек честный — насколько может быть честным торговец. Бывает у нас, в деревне, раз в месяц — скупает шкуры и мёд. Через четыре дня должен приехать.

— Познакомишь?

— Познакомлю, — Гарольд кивнул. — Но учти, парень: Томас — купец до мозга костей. Если учует прибыль — он твой друг. Если учует убыток — и не вспомнит, как тебя зовут.

— Я на это и рассчитываю, — сказал Сергей.

Четыре дня он работал не покладая рук. Двадцать горшков. Пятнадцать мисок. Десять кружек. Три кувшина — с ними пришлось повозиться, ручки не хотели держаться, и два первых лопнули при обжиге. Но третий — получился.

Параллельно он экспериментировал с кирпичами. Формовка — из деревянных рамок, сколоченных Тимом под руководством Сергея. Сушка — на солнце, три дня. Обжиг — в той же печи, но дольше и при более высокой температуре.

Первая партия — двадцать кирпичей — вышла кривоватой, но прочной. Сергей взял один, подбросил на ладони, стукнул по нему камнем. Кирпич выдержал. Стукнул сильнее — появилась трещина, но не раскололся.

— Пойдёт, — сказал он. — Для начала — пойдёт.

Вечером четвёртого дня, когда деревня готовилась ко сну, Сергей вышел к озеру. Один. Ему нужно было подумать.

Он сел на валун у кромки воды, обхватил колени руками и долго смотрел на отражение звёзд в озёрной глади. Звёзды здесь были другими — ни одного знакомого созвездия. Ни Большой Медведицы, ни Ориона, ни Полярной звезды. Чужое небо. Чужой мир.

И в этом чужом мире он сидел один, без денег, без статуса, без защиты, с горсткой глиняных горшков и головой, полной знаний, которые некому оценить.

«Мог бы сдаться», — подумал он. — «Мог бы просто остаться деревенским работягой. Рубить дрова, пахать землю, жениться на какой-нибудь Марте, нарожать детей и умереть в пятьдесят от гнилого зуба. Жизнь. Не худшая из возможных».

Но инженер внутри него — тот неспящий, неумирающий инженер, который видел мир как набор задач, требующих решения, — не мог. Физически не мог остановиться. Он видел эту деревню — и видел, как она может быть лучше. Он видел этих людей — и видел, как их жизнь может быть другой. Он видел этот мир — несправедливый, жестокий, отсталый — и видел чертёж мира, каким он мог бы стать.

— Ладно, — сказал он озеру, звёздам и луне — крупной, серебристо-голубой, непохожей на земную, висящей над горизонтом. — Ладно, мир. Давай договоримся. Ты дал мне второй шанс — я не знаю зачем, и мне всё равно. Я инженер. Я строю. Это единственное, что я умею по-настоящему. И я буду строить. Пока руки держат, пока голова соображает — я буду строить.

Озеро молчало. Луна молчала. Звёзды молчали.

Но Сергею не нужен был ответ. Ему нужен был план. И план у него был.

Шаг первый: продать керамику. Заработать первый капитал. Установить торговые связи.

Шаг второй: построить гончарный круг и увеличить производство. Начать делать кирпичи в промышленных масштабах.

Шаг третий: водяное колесо. Механическая сила. Мельница.

Шаг четвёртый: купить землю. Свою собственную землю, на которой никакой барон не будет указывать.

Шаг пятый…

Шаг пятый был пока размытым, как дальний берег озера в утреннем тумане. Но он был. Сергей чувствовал его — огромный, амбициозный, невозможный.

Он усмехнулся, поднялся с валуна и пошёл обратно к деревне, к своему сараю, к своему соломенному тюфяку.

Завтра приезжал торговец.

Томас Грант приехал на рассвете — на скрипучей телеге, запряжённой пегой кобылой с выражением глубокого философского скептицизма на морде. Сам торговец выглядел под стать лошади: грузный, лысеющий, с пышными рыжеватыми усами, хитрыми карими глазами и носом, покрасневшим то ли от мороза, то ли от пристрастия к хорошему элю. Одет богаче деревенских, но без вычурности — добротный кожаный камзол, сапоги настоящие, с каблуком, пояс с серебряной пряжкой. На поясе — короткий меч, скорее для вида, чем для дела, и увесистый кошель.

За ним, верхом на тощем муле, ехал парнишка-помощник — конопатый, как Тим, только постарше и поугрюмей.

Деревня ожила. Приезд торговца — событие. Жители потянулись к центральной площади — если можно назвать площадью утоптанный пятачок земли у колодца — с тем, что могли предложить: связки шкур, мешочки сушёных трав, горшочки мёда, вязанки сушёной рыбы.

Сергей ждал.

Он наблюдал, как Томас торгуется — профессионально, виртуозно, с тем наслаждением, которое великий мастер получает от своего ремесла. Старик давил, отступал, качал головой, закатывал глаза, хватался за сердце, клялся всеми семью богами, что эта цена — разорение, катастрофа, петля на шее — и в итоге закупал товар за цену, устраивающую обе стороны. Классический переговорщик.

Когда основная толчея схлынула и Томас уселся на край телеги, отхлёбывая из фляги, Сергей подошёл.

— Мастер Грант?

Торговец посмотрел на него поверх фляги. Оценивающий взгляд — быстрый, как у оценщика в ломбарде. Одежда — тряпьё, крестьянин. Руки — рабочие, но не грубые, не фермерские. Взгляд — прямой, умный, без подобострастия. Странный крестьянин.

— Ну?

— Меня зовут Сергей. У меня есть товар, который вас заинтересует.

— У всех есть товар, который меня заинтересует, — Томас усмехнулся, отхлебнул ещё. — Проблема в том, что обычно он интересует только продавца.

Сергей молча протянул ему миску.

Он выбрал лучшую из партии — идеально круглую, тонкостенную, с ровным дном. Не глазурованную — глазурь требовала материалов, которых у него пока не было — но гладкую, отполированную камнем до почти шёлковой поверхности. Тёплого красно-коричневого цвета, с лёгким блеском обожжённой глины.

Томас взял миску. Повертел в руках. Постучал костяшкой пальца — звон. Поднёс к глазам, рассматривая стенки. Перевернул, осмотрел дно. Попробовал на изгиб — надавил большими пальцами.

Его рыжеватые брови поползли вверх. Медленно, но неуклонно.

— Хм, — сказал он.

Потом протянул руку:

— Ещё что-нибудь есть?

Сергей принёс корзину. Горшки, миски, кружки, кувшин. Томас осмотрел каждый предмет, каждый постукал, каждый повертел. Молчал. Выражение его лица менялось — от вежливого скепсиса к интересу, от интереса — к тому особому блеску в глазах, который появляется у торговца, когда он видит прибыль.

— Это ты сделал? — спросил он наконец.

— Я.

— Без круга?

— Без круга.

— Хм, — сказал Томас снова. Помолчал. Потом: — Садись, парень. Поговорим.

Они проговорили два часа. Сергей рассказал ровно столько, сколько нужно, и ни слова больше: он умеет делать керамику высокого качества, у него есть материалы и возможность увеличить объёмы. Ему нужен торговый партнёр, знающий рынок.

Томас слушал внимательно. Задавал точные, профессиональные вопросы: сколько можешь делать в неделю, какой размер, какой ассортимент, насколько стабильно качество, откуда берёшь глину, сколько стоит обжиг. Сергей отвечал честно — и видел, как с каждым ответом уважение в глазах торговца растёт.

— В Миллхейвене горшечная гильдия контролирует рынок, — сказал Томас, как бы между прочим.

— Знаю. Поэтому я и пришёл к вам, а не на ярмарку.

— Умный мальчик, — Томас впервые улыбнулся по-настоящему. — Гильдия не любит чужаков. Но я — член торговой гильдии. Через мою лавку — можно. Тридцать процентов — мне.

— Двадцать, — сказал Сергей.

Томас поперхнулся элем.

— Парень, ты дерзкий. Двадцать пять.

— Двадцать. За первые три месяца. Потом пересмотрим условия по результатам.

— Двадцать два.

— Двадцать. — Сергей не мигнул. — Вы не несёте расходов на производство. Не рискуете материалом. Только перепродажа. Двадцать процентов чистой прибыли — это очень щедрое предложение, мастер Грант.

Томас долго смотрел на него. Потом — захохотал. Громко, раскатисто, хлопая себя по ляжкам.

— Двадцать! — повторил он сквозь смех. — Парнишка в тряпье, с грязными ногами, торгуется, как купец из Санхейвена! Где тебя такому учили?

— В монастыре, — ответил Сергей с каменным лицом.

Томас смеялся ещё минуту. Потом вытер глаза, высморкался в платок и протянул руку.

— Двадцать. Но если качество упадёт — сделки конец.

— Качество не упадёт.

Они ударили по рукам. Томас загрузил в телегу всю партию — двадцать горшков, пятнадцать мисок, десять кружек, три кувшина. Заплатил аванс — пять серебряных монет. Для Сергея — начальный капитал. Для Томаса — мелочь, которой он рисковал, доверяя чутью.

— Через две седмицы — ярмарка, — сказал Томас, забираясь на телегу. — Готовь следующую партию. Побольше. И если сможешь — сделай что-нибудь… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово, — …необычное. Не просто горшки. То, чего ни у кого нет.

— Будет, — пообещал Сергей.

Телега скрипнула и покатилась по дороге. Сергей стоял на околице, сжимая в кулаке пять серебряных монет, и смотрел ей вслед.

Пять серебряных. Корова — три. Коза — полсеребряного. Лопата железная — серебряный. Мешок зерна — полтора.

Деньги. Первые деньги в новом мире. И он знал, на что их потратит.

Не на еду. Не на одежду. Не на комфорт.

На инструменты.

Тем вечером Сергей сидел в сарае вдовы Эдны, при свете лучины, и рисовал. На обратной стороне куска бересты — лучшее, что он нашёл вместо бумаги — обугленной палочкой, заострённой ножом.

Чертёж гончарного круга. Простейшая конструкция: тяжёлый маховик внизу, рабочий диск наверху, ось — деревянная, с глиняным подшипником, смазанным жиром. Не идеал, но достаточно. С кругом он будет делать в пять раз больше посуды, и качество вырастет на порядок.

Под чертежом круга — схема водяного колеса. Нижнебойное, с лопастями. Диаметр — два метра. Ось — бревно, обтёсанное до цилиндра. Привод — на мельничные жернова. Нужен кузнец — хотя бы для осевого штыря и нескольких скоб.

Под схемой колеса — список. Длинный, подробный, с пометками.

«Купить: железный молоток, зубило, клещи. Нож хороший. Верёвку — много. Если хватит денег — железные гвозди, хотя бы два десятка».

«Сделать: гончарный круг (5 дней). Форму для кирпичей — вторую, третью (1 день). Сушильный навес (2 дня). Вторую печь, побольше (4 дня)».

«Обжечь: партию кирпичей — 200 штук. Партию посуды — удвоить. Попробовать: глазурь? Нужна зола определённых пород дерева + полевой шпат. Искать».

«Узнать: есть ли кузнец в Миллхейвене. Цена на железо. Цена на землю у озера. Кто владеет территорией формально? Какие законы о собственности?»

Он писал и писал — на русском, разумеется. Если кто-то найдёт эти записи — не прочтёт. В этом мире русского языка не существовало. Его персональный шифр, бесплатный и невзламываемый.

За стеной сарая ночная деревня жила своими тихими звуками: лаяла собака, мычала корова, скрипел колодезный журавль — кто-то набирал воду. Далеко, на озере, кричала ночная птица — протяжно, тоскливо, как плач.

Сергей отложил бересту и посмотрел на свои руки. Чужие руки, ставшие за неделю почти своими. Пальцы — в глине. Под ногтями — грязь. На ладонях — свежие мозоли поверх старых.

Руки строителя.

«Ничего», — подумал он, как думал каждый вечер. — «Это только начало. Горшки — сегодня. Кирпичи — завтра. Дома, стены, мосты, дороги — послезавтра. А потом…»

Он задул лучину и лёг. Соломенный тюфяк кололся сквозь тонкую подстилку. За стеной выла собака. В щели между досками задувал холодный ночной ветер.

Сергей закрыл глаза и уснул — крепко, без снов. Как человек, у которого есть план.

А снаружи, над Срединным озером, медленно поворачивалось чужое небо с чужими звёздами, и где-то далеко — за лесами, за горами, за морями — ждал мир, который ещё не знал, что изменится навсегда.

Глава 3: Глиняный торговец

Две недели — это много, когда ты строишь дом. И мало, когда ты строишь будущее.

Сергей работал так, как не работал никогда в жизни — ни в той, ни в этой. Вставал до рассвета, когда небо над озером было ещё серым, а трава — мокрой от росы, и ложился после заката, когда деревня давно засыпала. Между этими двумя точками — четырнадцать-пятнадцать часов непрерывного труда, перемежаемого глотками воды и кусками хлеба, которые Тим приносил к печи.

Первые три дня ушли на гончарный круг.

Конструкция была простой — до смешного простой для человека, который в прошлой жизни проектировал двенадцатиэтажные здания. Но простота инженерного решения и простота его исполнения — разные вещи. Особенно когда твои инструменты — топор, нож и деревянная лопата.

Маховик — тяжёлый диск из поперечного спила дубового ствола, толщиной в ладонь, диаметром чуть больше полуметра. Найти подходящее дерево, спилить — нет, срубить, пилы-то нет — обтесать до ровного круга, прорезать отверстие в центре. Полдня. Рабочий диск — тоньше, легче, из берёзы. Ещё полдня. Ось — ствол молодого ясеня, выструганный до гладкости и максимально возможной цилиндричности. Подшипник — выдолбленный камень, заполненный смесью глины и животного жира. Не подшипник, конечно — издевательство над словом «подшипник». Но ось в нём вращалась, пусть и с ощутимым сопротивлением.

Когда Сергей в первый раз крутнул маховик ногой и положил комок глины на вращающийся диск, собралась вся деревня.

Двадцать два двора. Мужчины, женщины, дети. Стояли полукругом, молча, с одинаковым выражением на лицах — смесь недоверия и осторожного любопытства. Кот, вышедший к колодцу, и тот, казалось, остановился посмотреть.

Глина поддалась рукам сразу. Вращение — медленное, неровное, рывками — всё равно делало то, что никакие руки не могли: создавало идеальную симметрию. Сергей обхватил влажный комок ладонями, надавил — и глина потянулась вверх, превращаясь в цилиндр. Чуть сжал сверху — появились стенки. Развёл руки — стенки раздались, и вот уже миска, ровная, тонкая, как будто отлитая в форме.

Двадцать секунд. Миска, на которую вчера уходил час.

— Матерь Богиня, — прошептала Марта, жена Гарольда. Перекрестилась ромбом.

— Это ж колдовство? — спросил кто-то из толпы. Голос настороженный, с дрожью.

— Это ремесло, — ответил Сергей, не отрывая рук от глины. — Круг вращается — глина принимает форму. Никакого колдовства. Только механика.

Слово «механика» он произнёс на русском — в местном языке такого понятия не было. Пришлось тут же подобрать аналог:

— Движение. Сила, приложенная с умом.

Гарольд протолкался вперёд, присел, заглянул под круг. Потрогал маховик, провёл пальцем по оси.

— Камень внизу крутится, — констатировал он. — Тяжёлый, потому крутится долго. Хитро. Кто тебя научил?

— Учитель в монастыре, — повторил Сергей свою легенду.

— Хороший монастырь, — буркнул Гарольд. — Надо б туда внуков отправить.

Тим, услышав это, просиял.

К концу первой недели Сергей вышел на темп, который казался ему приемлемым: сорок-пятьдесят предметов посуды в день. Не все — идеальные. Круг вибрировал, ось люфтила, маховик приходилось подкручивать каждые несколько минут. Из пятидесяти изделий до обжига доживали тридцать — остальные шли обратно в ком. Из тридцати обожжённых — двадцать-двадцать пять проходили контроль качества. Остальные — в отвал.

Но двадцать пять единиц качественной посуды в день — это было в десятки раз больше, чем ручная лепка. И качество — круговая посуда была ровнее, тоньше, изящнее — в другой лиге.

Параллельно он не забывал о кирпичах. Вторая печь — побольше, на основе первой, с улучшенной тягой — заработала на четвёртый день. В неё помещалось до пятидесяти кирпичей за обжиг. Два обжига в день — на рассвете загрузить, к полудню вынуть, загрузить снова, к ночи — вторая партия. Сто кирпичей в день. Не промышленный масштаб, даже близко. Но — начало.

Фэн помогал без просьб. Просто приходил на рассвете, молча брался за работу и уходил на закате. Таскал глину, месил её, носил воду, загружал печь. Его нечеловеческая выносливость и сила были бесценны. Сергей платил ему — медную монету в день, из своих скудных запасов. Фэн каждый раз брал монету с таким выражением, будто ему вручали орден.

— Никто раньше не платил, — сказал он однажды, тихо. Уши прижаты, хвост обмотан вокруг талии — поза уязвимости. — За еду работал. Или за то, чтобы не побили.

У Сергея сжались зубы. Но он ответил спокойно:

— У меня все получают плату за работу. Все.

Фэн посмотрел на него — снизу вверх, золотистыми лисьими глазами — и его уши медленно поднялись. Впервые.

На десятый день Сергей получил первые результаты эксперимента с глазурью.

Глазурь — это тонкий стекловидный слой на поверхности керамики, делающий её водонепроницаемой, блестящей и красивой. В его прежнем мире глазури были сложнейшими химическими составами. Здесь он мог рассчитывать только на простейшие рецепты.

Зола определённых пород дерева — бука или дуба — содержит поташ (карбонат калия) и оксиды металлов. Смешанная с мелко измельчённым кварцевым песком и водой, она даёт примитивную, но работающую глазурь. При высокой температуре обжига — выше девятисот градусов — состав плавится и образует тонкий стеклянный слой.

Три дня он собирал золу, промывал, фильтровал, сушил. Толок кварц камнем — тяжёлая, монотонная работа, от которой ныли руки. Смешивал пропорции — одна часть золы, две части кварца, вода до консистенции жидкой сметаны. Наносил кистью из свиной щетины на высушенные, но ещё не обожжённые горшки. Загружал в печь, поднимая температуру до максимума — дрова трещали, камни свода раскалялись, жар был такой, что лицо обжигало в трёх шагах.

Первая партия — провал. Глазурь не расплавилась, осталась матовой шершавой коркой. Температура недостаточна.

Вторая партия — он нарастил стенки печи, удлинил дымоход, организовал поддув через канал в основании. Температура поднялась. Глазурь потекла — но неравномерно, сползла к основанию, застыла каплями.

Третья партия — другие пропорции. Больше золы, меньше кварца. Нанесение тоньше. Обжиг дольше, но при чуть меньшей температуре.

Результат: шесть мисок из десяти покрылись ровным слоем желтовато-зелёной глазури. Не идеальной — с пузырьками, с неровностями, с более тёмными пятнами в местах, где слой был толще. Но — глазурь. Настоящая, блестящая, водонепроницаемая.

Сергей взял одну из мисок и налил в неё воды. Вода стояла. Не впитывалась, не сочилась. Стояла, как в стеклянном стакане, отражая небо.

Он повертел миску в руках. Глазурь играла на солнце — зеленовато-золотистая, с глубиной, как у старого нефрита. Красиво. Грубовато — но красиво. В мире, где вся посуда серая и матовая, эта миска сияла, как драгоценность.

— Ого, — сказал Тим, заглядывая через плечо. — Блестит! Как… как волшебная!

Сергей усмехнулся.

— Это не волшебство. Это химия.

Слово «химия» он снова произнёс на русском. В местном языке ближайшим аналогом было «алхимия» — но алхимия здесь ассоциировалась с шарлатанами и культистами. Лучше не использовать.

— Это наука, — поправился он. — Знание о том, как вещества меняются при нагревании.

Тим кивнул — не потому что понял, а потому что доверял. Для двенадцатилетнего мальчишки Сергей за две недели стал кем-то средним между старшим братом и волшебником. Опасная комбинация — но Сергей ценил его преданность.

К четырнадцатому дню — накануне ярмарки в Миллхейвене — Сергей подвёл итоги.

Готовая продукция: сто двадцать единиц обычной керамики (горшки, миски, кружки, кувшины) и тридцать единиц глазурованной посуды. Плюс — триста кирпичей, аккуратно сложенных штабелем под навесом.

Кирпичи он решил пока не продавать. Они нужны были для другого — но об этом позже.

Посуду он уложил в корзины, переложив соломой, и загрузил на телегу Гарольда — старик одолжил и телегу, и лошадь, взяв обещание вернуть в целости.

— Ты бы поехал в Миллхейвен, — предложил Гарольд. — Сам. Посмотрел бы на город, на ярмарку. Томас тебя встретит, он слово давал.

— Я так и собирался, — кивнул Сергей.

— Возьми Фэна. Вдвоём по дороге безопаснее.

Сергей глянул на Гарольда. Старик сказал это буднично, но за простыми словами стояло предупреждение. Дорога небезопасна. Разбойники, мародёры, дезертиры — обычное дело в мире без полиции и дорожных патрулей.

— Возьму, — согласился он.

Фэн, когда узнал, что поедет в город, замер. Его хвост — обычно плотно обмотанный вокруг пояса — дрогнул и распушился. Уши встали торчком.

— В Миллхейвен? — переспросил он. — Но… мне там нельзя. Зверолюды без документа хозяина — ловят. Продают. Или хуже.

У Сергея похолодело внутри. Он знал о рабстве зверолюдей — Гарольд рассказывал. Но одно дело — знать, и другое — видеть этот страх в глазах живого существа.

— Ты поедешь со мной, — сказал он твёрдо. — Как мой работник. Если кто-то спросит — ты служишь мне по найму. Я за тебя ручаюсь.

— Но у тебя нет документа, — Фэн нервно дёрнул ухом. — Для стражи это ничего не значит. Им нужна печать. Барона, гильдии или…

— Тогда, — Сергей помедлил, — мы сделаем документ.

Он достал кусок бересты, свой уголёк и написал — на местном языке, с максимальной официальностью, на которую был способен:

«Сей документ удостоверяет, что зверочеловек по имени Фэн состоит в найме у ремесленника Сергея из Тихой Заводи. Данный работник находится под защитой и ответственностью нанимателя».

Внизу он поставил свой знак — букву «С» в круге — и приложил большой палец, испачканный в глине. Отпечаток.

Фэн посмотрел на бересту. На «печать». На Сергея.

— Это… не сработает, — сказал он тихо. Но в его голосе была не уверенность, а надежда.

— Посмотрим, — ответил Сергей.

Дорога до Миллхейвена заняла целый день.

Телега скрипела на каждом ухабе — а ухабов на «тракте» было больше, чем ровных участков. Тракт — громкое слово для разбитой колеи, петлявшей через поля и перелески. Кое-где следы колёс тонули в грязи, и Сергей с Фэном спрыгивали с телеги, чтобы толкать и вытаскивать. Лошадь — старая, флегматичная кобыла по имени Хильда — относилась к происходящему с монументальным безразличием.

Но Сергей не жаловался. Он смотрел.

Мир за пределами деревни разворачивался перед ним, как свиток — медленно, неторопливо, рисуя картину за картиной.

Поля — огромные, неровные, поделённые на полосы. На каждой полосе — свой крестьянин, свой урожай. Пшеница, рожь, ячмень — он узнавал по колосьям. Между полосами — межи, заросшие сорняками. Неэффективно. Каждый пашет свой клочок, вместо того чтобы обрабатывать большой участок сообща.

«Трёхпольная система», — отметил он мысленно. — «Здесь, похоже, даже до двупольной не дошли. Одно поле пашут — другое пустует. Половина земли простаивает каждый год. Если ввести трёхполье — озимые, яровые, пар — урожайность вырастет на треть минимум».

Деревни — ещё три, по дороге. Такие же, как Тихая Заводь, — бедные, покосившиеся, пахнущие дымом и навозом. В одной из них Сергей увидел то, что заставило его остановить телегу.

Столб на площади. К столбу — привязан человек. Нет, не человек. Зверочеловек. Молодой парень с медвежьими ушами, широкоплечий, с бурой короткой шерстью на предплечьях. Голый по пояс, спина исполосована кнутом — свежие, кровоточащие рубцы. Голова опущена, ноги подогнулись, он почти висел на верёвках.

Рядом стоял мужчина — дородный, красномордый, в добротной одежде, с плетью в руке. И ещё двое — то ли охранники, то ли просто зеваки.

Фэн увидел — и вжался в телегу. Его хвост свернулся в тугой клубок, уши прижались к черепу.

— Не смотри, — прошептал он. — Проезжай. Это барщина. Его наказывают за провинность. Не наше дело.

Сергей смотрел. Мужчина с плетью — управляющий? Надсмотрщик? — ударил ещё раз. Звук плети по живой плоти был мерзким, мокрым, как удар ладонью по сырому мясу. Медвежий парень дёрнулся, но не закричал. Может, уже не мог.

Пальцы Сергея сжались на поводьях до белизны в костяшках. В груди поднималась волна — горячая, тёмная, знакомая каждому, кто хоть раз видел несправедливость и не мог ничего сделать.

Он не мог ничего сделать. Он — нищий крестьянин с телегой горшков. Без оружия, без статуса, без силы. Если он вмешается — получит плетью сам. Или хуже.

Он хлестнул Хильду и проехал мимо. Не оглядываясь.

Молча.

Фэн молчал рядом. Его золотистые глаза были потухшими, как угли затушенного костра.

Через полчаса Сергей заговорил — тихо, глядя на дорогу:

— Я запомню эту деревню. Запомню этого человека с плетью. И когда у меня будет сила — а она будет — я вернусь. И всё изменится.

Фэн посмотрел на него. Ничего не сказал. Но его уши — медленно, осторожно — приподнялись.

Миллхейвен открылся перед ними к вечеру — и Сергей, при всей своей инженерной привычке к точным оценкам, был впечатлён.

Город стоял на пересечении двух дорог и реки — классическая позиция для торгового центра. Стены — каменные, метров пять высотой, с квадратными башнями по углам. Не крепость, но серьёзная защита по меркам региона. За стенами — плотная застройка: дома в два-три этажа, черепичные крыши (черепица!), мощёные улицы (булыжник, уложенный кое-как, но мощёные). Над крышами — шпили двух храмов.

У ворот — очередь. Телеги, всадники, пешие — все тянулись к городу, привлечённые завтрашней ярмаркой. Стража — четверо солдат в кольчугах, с копьями, стояли у ворот и лениво проверяли входящих. Проверка, как быстро понял Сергей, сводилась к двум вещам: есть ли товар — и есть ли пошлина. Один медяк с пешего, три — с телеги.

Когда подошла их очередь, стражник — усатый, скучающий — глянул на телегу, на Сергея, на горшки.

— Товар?

— Керамика. На продажу.

— Три медяка. — Стражник протянул ладонь. Сергей заплатил.

Взгляд стражника скользнул дальше — и остановился на Фэне. Лисьи уши, хвост. Стражник подобрался.

— А это что? Зверолюд. Где документ?

Сергей достал бересту.

— Мой работник. Нанят по договору. Вот бумага.

Стражник взял бересту. Повертел, нахмурился. Печать — глиняный отпечаток пальца — выглядела… ну, как глиняный отпечаток пальца. Не гербовая печать барона. Не знак гильдии. Пятно.

— Это что за фигня? — стражник поднял брови.

— Печать ремесленника Сергея из Тихой Заводи, — Сергей говорил ровно, уверенно, глядя в глаза. — Я — свободный мастер, зарегистрированный в деревне старшины Гарольда Мосса. Фэн — мой наёмный работник. По закону Солантиса, свободный человек имеет право нанимать работников любой расы и нести за них ответственность. Указ королевы Изабеллы от третьего года её правления, параграф двенадцатый.

Он понятия не имел, существует ли такой указ. Но уверенный тон и точные цифры действовали на бюрократов одинаково в любом мире.

Стражник моргнул. Посмотрел на бересту. Потом на Сергея. Потом на очередь за ними, которая начала ворчать.

— Ладно, — сказал он. — Проезжай. Но если зверолюд набедокурит — с тебя спрос.

— Разумеется, — кивнул Сергей и тронул Хильду.

Когда они отъехали на двадцать шагов, Фэн выдохнул — долго, дрожаще, как человек, вынырнувший из-под воды.

— Ты, — сказал он слабым голосом, — только что соврал стражнику. В лицо. Назвал закон, которого не существует.

— Откуда ты знаешь, что не существует?

— Потому что я пять лет жил в Солантисе. Такого закона нет.

— Ну, — Сергей пожал плечами, — стражник этого тоже не знает. А уверенность — лучшая печать.

Фэн смотрел на него долго. Потом издал звук — что-то среднее между фырканьем и смешком. Его хвост распустился и мотнулся из стороны в сторону.

— Ты сумасшедший, — сказал он.

— Я инженер, — поправил Сергей. — Мы решаем задачи. Любыми доступными средствами.

Миллхейвен внутри был хаосом. Шумным, пёстрым, вонючим, восхитительным хаосом.

Улицы — узкие, кривые, забитые людьми, повозками, скотиной. Запахи — еда, навоз, кожа, дым, специи, немытые тела, жареное мясо, гнилые овощи — всё вместе, слоями, как геологические пласты. Звуки — крики торговцев, стук молотков, скрип колёс, лай собак, визг свиней, которых гнали по улице, музыка — кто-то играл на чём-то вроде лютни, скверно, но весело.

И люди. Боги, сколько людей. После деревни в двадцать два двора — город казался Вавилоном. Тысячи три-четыре жителей, прикинул Сергей, плюс приезжие на ярмарку — ещё столько же.

И не только люди.

Он видел эльфов — двух или трёх, выделявшихся в толпе, как журавли среди ворон. Высокие, стройные, в одеждах из тонкой ткани, с заострёнными ушами и выражением лица, говорящим «мы здесь терпим вас, а не наоборот». Один — мужчина, видимо, торговец — вёл разговор с человеком у прилавка, и Сергей поймал обрывок их разговора. Эльфийский акцент — мелодичный, с длинными гласными — был безошибочно узнаваем.

Зверолюдей было больше, чем он ожидал. Десятки. В основном — рабочие, носильщики, прислуга. Сергей видел кошачью девушку — маленькую, полосатую, с прижатыми ушами — которая несла корзины за толстой купчихой. Видел волчьего мужика — огромного, в цепях, грузившего бочки на телегу под надзором надсмотрщика. Видел группу лисьих — трёх или четырёх — торговавших на углу чем-то мелким, блестящим. Те, по крайней мере, были без цепей и с живыми глазами.

Фэн шёл рядом, стараясь держаться ближе к Сергею. Его уши крутились непрерывно — ловили звуки, оценивали угрозы. Хвост — снова обмотан вокруг пояса, спрятан.

— Здесь рабов много, — тихо сказал Фэн, когда они проходили мимо закованного волка. — Миллхейвен — перевалочный пункт. На юг, к портам Солантиса, идут караваны с рабами. Из степей, из Нордхальма. Ловят зверолюдей, везут сюда, продают.

Сергей стиснул зубы. И снова — ничего не мог сделать. Пока.

— Где лавка Томаса? — спросил он, меняя тему. Не потому что ему было всё равно. Потому что злость без действия — это яд, и он не мог позволить себе отравиться.

Лавка Томаса Гранта стояла на Торговой улице — центральной артерии Миллхейвена, широкой (по местным меркам), мощённой, с каменными домами по обе стороны. Двухэтажное здание из серого камня, с вывеской — нарисованным кораблём и надписью «Грант и Сыновья. Товары со всех земель». Вывеска была написана на местном языке, который — Сергей только теперь обратил внимание — использовал алфавит, отдалённо напоминающий латиницу.

Томас встретил их на пороге — будто ждал. Может, и ждал: торговец, который не следит за дорогами в день перед ярмаркой, долго не протянет.

— А-а, горшечный мастер! — загремел он, распахивая объятия. — Живой! Я уж думал — медведи задрали или барон Рэйвен прибрал. Заходи, заходи. И… — он глянул на Фэна, — работника своего заводи. У меня тут без предрассудков.

Лавка внутри была больше, чем казалась снаружи. Полки до потолка, забитые товарами: рулоны ткани, мешки со специями, бочонки с чем-то, звякающим при движении (гвозди? скобы?), глиняные лампы, кожаные ремни, связки сушёных трав. Пахло пылью, корицей и деньгами.

— Показывай, что привёз, — Томас потёр руки.

Сергей расставил товар на прилавке. Обычная посуда — отдельно. Глазурованная — отдельно, на чистой тряпице, чтобы блеск был виден.

Томас взял глазурованную миску. Повертел. Посмотрел на свет. Провёл пальцем по поверхности — гладкой, блестящей, зеленовато-золотой.

Его усы дрогнули. Глаза сузились. Сергей уже знал это выражение — торговец считал прибыль.

— Откуда? — спросил Томас.

— Сам сделал. Глазурь — мой рецепт.

— Глазурь, — повторил Томас, будто пробуя слово на вкус. — Я видел такое на цзиньлунской посуде. Они продают глазурованные чашки по три серебряных за штуку. Эта, конечно, не такого качества. Но… — он поставил миску и посмотрел на Сергея поверх очков, которых у него не было (но если бы были — именно так и посмотрел бы). — Сколько их?

— Тридцать.

— Все такие?

— Примерно. Оттенок варьируется. Некоторые — зеленее, некоторые — желтее. Зависит от золы.

— Варьируется, — Томас хмыкнул. — Парень, в Цзиньлуне за «варьируется» казнят гончара. Но мы не в Цзиньлуне, хвала богам. Здесь, в нашей глуши, даже кривая глазурь — чудо. Вот что я тебе скажу…

Он сел на табурет, положил руки на колени и заговорил — уже другим тоном, деловым, без балагурства.

— Обычную посуду — продам. По медяку за миску, по два за горшок, по три за кувшин. Это стандарт. Твоя — лучше стандарта, но рынок есть рынок, цену задрать не дадут. Выйдет… — он считал в уме, — …серебряный и два медяка за всю обычную партию. Минус мои двадцать процентов — тебе остаётся примерно девяносто шесть медяков. Почти серебряный.

— А глазурованная?

Томас снова взял миску. Подержал. Поставил.

— Вот тут интереснее. Глазурованная керамика — товар для богатых. Обычный крестьянин не купит. Но в Миллхейвене есть купцы, есть мелкая знать, есть командир гарнизона, жена лекаря и дамы из гильдий. Они хотят красивые вещи, но цзиньлунский фарфор им не по карману. А твоя глазурь — дешевле. Если правильно подать…

Он прищёлкнул пальцами.

— Серебряный за штуку. Может — полтора, если покупатель попадётся тщеславный.

Тридцать мисок. По серебряному. Тридцать серебряных — полтора золотых.

У Сергея перехватило дыхание, но он не подал виду. Инженерная дисциплина. Контроль.

— Итого с двух партий — около двух золотых, — сказал он спокойно.

— Около того. Минус мои двадцать — тебе, — Томас загнул палец, — серебряных тридцать два. Золотой и двенадцать серебряных. За две седмицы работы. Парень, ты представляешь, сколько крестьянин зарабатывает за год?

Сергей представлял. Гарольд говорил — средний крестьянский двор в Тихой Заводи видит два-три серебряных в год. Живыми деньгами. Всё остальное — натуральный обмен.

Золотой и двенадцать серебряных за две недели.

— Мне нужно больше, — сказал Сергей.

Томас поперхнулся.

— Больше?!

— Мне нужна земля, Томас. Своя земля, с документами. И инструменты. И материалы. И, — он помедлил, — работники. Нормальные, которым я буду платить нормальные деньги.

Томас посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде было что-то новое — не просто интерес к прибыли. Любопытство. Настоящее, человеческое любопытство к странному парню в крестьянском тряпье, который делает посуду, какой здесь не видели, и говорит о покупке земли так, как другие говорят о покупке хлеба.

— Земля, — повторил Томас. — Земля — это серьёзно. Это не горшки. Земля — это статус. Закон. Политика. Ты хоть знаешь, как здесь земля покупается?

— Расскажи, — попросил Сергей. — Пожалуйста.

Они проговорили до глубокой ночи.

Томас оказался не просто торговцем. Он был энциклопедией местной жизни — знал всех, всё и обо всём. Тридцать лет в торговле, пять из которых он провёл, путешествуя по всему континенту, дали ему знания, которых не было ни в одной библиотеке (библиотек тут, впрочем, и не было).

Земля. Вся земля формально принадлежит короне. Корона раздаёт её вассалам — герцогам, графам, баронам — в обмен на службу и налоги. Вассалы могут распоряжаться землёй: передавать по наследству, дарить, продавать — с одобрения сюзерена. Простой человек — крестьянин, ремесленник — может владеть землёй, только если купит её у дворянина и получит документ, заверенный королевским чиновником. Или — если будет пожалован титулом.

— Но, — Томас поднял палец, — есть лазейка. Нейтральные земли. Территории, на которые ни одно королевство не распространяет юрисдикцию. Или распространяет формально, но не фактически. Вокруг Срединного озера — километров на двадцать в каждую сторону — такая зона. Солантис считает её своей, но никогда не осваивал. Вальдхайм — тоже претендует, но далеко. Там можно… — он понизил голос, — …просто занять участок. Расчистить, огородить, начать обрабатывать. По обычному праву — если никто не оспорил твоё владение за год и один день — земля твоя. De facto.

— А de jure?

— De jure — тебе нужен документ. Хотя бы от ближайшего чиновника Солантиса. В Миллхейвене есть королевский судья — магистрат Коллинз. Старый лис. За мзду — оформит что угодно.

— Сколько?

— Смотря какой участок. Пустошь у озера — пять-десять золотых за надел. Включая мзду магистрату.

Пять-десять золотых. При текущем темпе — два-три месяца работы. Если увеличить производство и найти новые товары — быстрее. Достижимо.

— А если на земле уже живут крестьяне?

— Тогда дороже. Крестьяне — это… — Томас поморщился, — …ценность. Земля без людей — пустое место. Земля с людьми — доход. Когда покупаешь землю с крестьянами — покупаешь и людей. Крепостное право. Они привязаны к земле. Переходят с ней.

— Я не хочу крепостных, — сказал Сергей ровно.

Томас поднял бровь.

— Чувства — это одно. Экономика — другое. Свободный работник — дорогой. Крепостной — условно бесплатный. Вся система на этом стоит. Ты не изменишь систему горшками.

— Посмотрим, — ответил Сергей.

Это слово — «посмотрим» — становилось его вторым заклинанием. После «ладно».

Потом Томас рассказывал о другом. О торговых путях — морских и сухопутных. О гильдиях — закрытых кланах ремесленников, контролирующих производство и цены. О налогах — десятина короне, десятина церкви, доля барону, доля гильдии. О ценах на ключевые товары: железо — два серебряных за десять фунтов. Соль — серебряный за пять фунтов. Ткань льняная — три серебряных за рулон. Ткань шёлковая (из Цзиньлуна) — золотой и выше.

Сергей слушал, запоминал, систематизировал. Его инженерный мозг строил модель — экономическую модель региона, со связями, потоками, узкими местами.

Узкие места были везде. Товаров мало, производство примитивное, транспорт — телеги и лодки, скорость — пешеходная. Деньги — в дефиците, большая часть экономики — натуральный обмен. Информация — путешествует со скоростью лошади, а чаще — со скоростью сплетни.

Любая — буквально любая — технология из его мира здесь была бы революцией. Водяное колесо. Ветряная мельница. Печатный станок. Стекло. Бумага. Порох — боже, порох. Он гнал от себя эту мысль — рано, слишком рано, — но знание формулы жгло ему голову, как угли в печи.

— Есть ещё кое-что, — сказал Томас, когда свеча на столе догорела до огарка. — Завтра на ярмарке — не только торговые ряды. Будет… — он замялся, — …другой рынок. За южной стеной. Невольничий.

Сергей замер.

— Каждую ярмарку, — продолжал Томас, не глядя ему в глаза. — Караван из Нордхальма привозит. Зверолюди, в основном. Иногда — военнопленные. Торг открытый, стража следит за порядком.

Фэн, молча сидевший в углу всё это время, не шевельнулся. Только его уши — и без того прижатые — легли ещё плотнее.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил Сергей.

Томас наконец посмотрел на него. Его хитрые карие глаза были на мгновение — всего на мгновение — серьёзными. Без маски торговца. Просто — глаза старого человека, который видел слишком много.

— Потому что ты — странный парень, Сергей. Странный и, может быть, хороший. И я хочу посмотреть, что ты будешь делать, когда увидишь.

Они ночевали в каморке над лавкой — Томас выделил угол, набросал соломы, дал одеяло. Фэн свернулся в клубок в углу, обернув себя хвостом, и уснул мгновенно — зверолюди, оказывается, спали по-звериному, глубоко и быстро.

Сергей не мог уснуть.

Он лежал, глядя в темноту, и думал. Не о горшках. Не о земле. Не о водяных колёсах.

О парне с медвежьими ушами, привязанном к столбу в деревне. О цепях на руках волчьего мужика у бочек. О прижатых ушах Фэна. О невольничьем рынке, который будет работать завтра — здесь, за стеной, в городе, где он собирается продавать горшки.

«Ты не изменишь систему горшками», — сказал Томас. И был прав. Горшками — не изменишь. Нужна сила. Нужны деньги. Нужна власть.

А для этого нужно — шаг за шагом, кирпич за кирпичом — подниматься. Из грязи. Из ничтожества. Из безвестности. Наверх. Туда, где его слово будет что-то значить. Где он сможет не просто мечтать о справедливости — а устанавливать её.

Сергей закрыл глаза.

Завтра — ярмарка.

Завтра — первый настоящий шаг.

Утро ярмарочного дня обрушилось на Миллхейвен, как прилив на берег: шумно, неудержимо, весело.

Сергей проснулся от грохота — телеги катились по мощёной улице под окном, и каждый булыжник отзывался гулким ударом. Выглянул в окно — улица уже была полна: торговцы тащили товары к прилавкам, мальчишки бегали с корзинами, стражники зевали на перекрёстках. Солнце только-только поднималось над крышами, а город уже жил на полную катушку.

Томас был внизу — в лавке, уже при полном параде. Камзол начищен, усы расчёсаны, пряжка на поясе блестит. Рядом суетился его помощник — конопатый парень по имени Нэд — расставляя товары на прилавке перед лавкой.

— Проснулся! — Томас кивнул. — Бери свою посуду, расставляй. Глазурованную — на видное место. И, парень, — он поднял палец, — улыбайся. Покупатели любят весёлых продавцов.

— Я продаю качество, — ответил Сергей. — А не улыбки.

— Продаёшь и то, и другое. Добро пожаловать в торговлю.

Они расставили посуду на дощатом прилавке перед лавкой. Обычная керамика — слева, рядами. Глазурованная — справа, на чистой белой тряпице, каждый предмет на расстоянии ладони от соседнего. Как в музее.

Первые покупатели появились через полчаса. Точнее — первые зеваки. Подходили, смотрели, трогали, уходили. Сергей стоял за прилавком и наблюдал, изучая поведение покупателей. Кто на что смотрит. Кто трогает осторожно, а кто — хватает. Кто спрашивает цену сразу, а кто — сначала притворяется равнодушным.

Обычная посуда пошла к полудню — быстро, без торга. Крестьянки, горожанки, служанки из богатых домов — все нуждались в горшках и мисках, и качество товара Сергея говорило само за себя. К концу дня из ста двадцати обычных предметов осталось меньше двадцати.

А глазурованная посуда…

Глазурованная посуда стала сенсацией.

Это началось с женщины — жены какого-то мелкого торговца. Полная, разряженная, с перстнями на пальцах. Она увидела глазурованную миску, подошла, взяла в руки — и её глаза расширились.

— Это… это же как цзиньлунская! Только…

— Только местная, — подсказал Томас, мгновенно оказавшийся рядом. — Работа мастера Сергея. Единственного в наших краях, кто владеет секретом глазури. Штучный товар. Серебряный за штуку.

— Серебряный?! За миску?!

— За произведение искусства, — поправил Томас с обезоруживающей улыбкой. — Вы видели, как она блестит? Поставьте на стол — гости будут спрашивать, не из Лунъюя ли привезли.

Женщина купила три штуки. Потом пришла подруга — и купила четыре. Потом — жена командира гарнизона, и та взяла шесть, торговавшись до хрипоты. Потом — купец из проезжих, увидевший толпу у прилавка и решивший узнать, что за суета.

Этот купец — худой, смуглый, с острой бородкой, по виду — из Цзиньлуна или с восточных границ — долго осматривал глазурь. Профессионально. Взвешивал в руке, постукивал, рассматривал на просвет.

— Грубовато, — сказал он наконец. — Пузырьки в глазури. Неравномерный слой. В Лунъюе за такое мастеру отрезали бы пальцы.

— Мы не в Лунъюе, — ответил Сергей.

Купец посмотрел на него. Усмехнулся.

— Верно. Здесь — это чудо. Сколько у вас осталось?

— Пятнадцать.

— Беру все. По серебряному. Но — с условием. Следующую партию — мне первому. По той же цене. Или дешевле, если партия больше двадцати.

Томас открыл рот, чтобы возразить, но Сергей опередил его.

— Вы торговец? Куда повезёте?

— Восток. Малые города по тракту. Там такого вообще не видели.

— Партия будет через месяц. Тридцать штук. По серебряному, цена та же. Но — мне нужна информация. Цены на товары в восточных городах. Что спросом пользуется. Маршруты караванов. Имена торговцев, с которыми можно вести дела.

Купец поднял бровь.

— Информация? Не скидка?

— Информация дороже скидки, — ответил Сергей.

Купец рассмеялся — коротко, сухо.

— Хорошо. Договорились, мастер…

— Сергей.

— Мастер Сергей. Меня зовут Чжоу Фань. Запомните это имя.

Они пожали руки.

Когда Чжоу Фань ушёл, унося корзину с пятнадцатью глазурованными мисками, Томас повернулся к Сергею. На его лице было выражение, которого Сергей раньше не видел. Не удивление. Не восхищение. Что-то более глубокое — почти благоговение.

— Парень, — сказал он тихо. — Ты только что отдал мне двадцать процентов от мелкой розничной продажи. И тут же — заключил оптовую сделку на будущее. С восточным торговцем. Напрямую.

— Наша договорённость — на розницу через твою лавку, — ответил Сергей. — Опт — отдельная история. Но если хочешь — можем обсудить новые условия. Для опта — через тебя — пятнадцать процентов.

— Десять.

— Двенадцать.

Они пожали руки.

К вечеру Сергей подсчитал выручку.

Обычная посуда: продано — сто единиц. Выручка — около двух серебряных. После вычета доли Томаса — серебряный и шестьдесят медяков.

Глазурованная посуда: продано — тридцать штук. Выручка — тридцать серебряных. После вычета доли Томаса — двадцать четыре серебряных.

Итого: двадцать пять серебряных и шестьдесят медяков.

Плюс аванс от Томаса — пять серебряных (уже потраченных на инструменты).

Плюс задаток от Чжоу Фаня за будущую партию — три серебряных.

Общий капитал: около тридцати четырёх серебряных. Золотой и четырнадцать серебряных.

Сергей сидел в каморке над лавкой, при свете огарка свечи, и записывал цифры на бересте. Руки слегка дрожали — не от усталости, а от осознания.

Месяц назад он очнулся в лесу в теле умирающего крестьянина. Без гроша, без имени, без надежды.

Сегодня у него — золотой. Торговые контакты. План.

И — знания. Знания, которые стоили больше всего золота в этом мире.

Он убрал бересту, задул свечу и лёг.

За стеной, на улице, ярмарка ещё шумела — пьяные голоса, смех, музыка, звон посуды. Где-то лаяла собака. Где-то плакал ребёнок.

А где-то — за южной стеной города — был невольничий рынок. Который откроется завтра утром.

Сергей не спал долго. Смотрел в темноту и думал.

Не о деньгах. О людях. О существах. О цепях и свободе.

И о том, какую цену он готов заплатить — за право называть себя человеком. Не в биологическом смысле. В моральном.

За окном медленно разгорался рассвет. Новый день. Новые решения.

Глава 4: Рабский рынок

Невольничий рынок располагался за южной стеной Миллхейвена — будто город стыдился его и не хотел пускать внутрь, но и отказаться от прибыли не мог. Площадка размером с два футбольных поля, огороженная наспех вбитыми столбами и верёвками. Деревянный помост — для показа товара. Клетки — железные, ржавые, стоящие в ряд, как ульи на пасеке. И запах — густой, тяжёлый, бьющий в ноздри ещё на подходе. Запах немытых тел, мочи, страха и железа.

Сергей стоял у входа и не мог заставить себя сделать шаг.

Он знал, что увидит. Томас предупредил. Гарольд рассказывал. Фэн — молчал, что было красноречивее любых слов. И всё же — знать и видеть оказались вещами настолько разными, что между ними можно было уместить пропасть.

Утро было ясным, солнечным, с лёгким ветерком с озера. Погода — для прогулки, для пикника, для ленивого дня на берегу. А здесь, на этом поле, продавали людей.

Не людей, поправил он себя. Зверолюдей. По местным законам — не людей. По местным обычаям — собственность. По местной морали — нормально.

По его морали — нет.

Фэн остался в лавке Томаса. Сергей не стал его звать — и без объяснений было понятно, почему. Отправить бывшего бродячего зверочеловека на невольничий рынок — всё равно что отправить выздоравливающего в чумной барак. Фэн только посмотрел на него — молча, с пониманием, граничащим с болью, — и отвернулся.

Сергей пошёл один.

Он сказал себе: иди, посмотри, запомни. Информация. Данные. Ты инженер, ты собираешь данные, чтобы решать задачи. Эмоции — потом. Сначала — факты.

Он сделал шаг. Потом ещё один. И вошёл.

Торг ещё не начался — до официального открытия оставалось около часа, — но покупатели уже бродили между клетками, разглядывая «товар». Десятка три мужчин, одетых заметно лучше ярмарочной толпы: купцы, мелкие дворяне, управляющие поместий. Некоторые — с охраной. Некоторые — с записными дощечками, на которых делали пометки. Покупали деловито, привычно, без тени смущения. Как на скотном рынке. В каком-то смысле — именно на скотном рынке.

Сергей шёл вдоль ряда клеток.

Первая — трое мужчин. Зверолюди волчьего типа: широкоплечие, мускулистые, с серыми ушами и хвостами. Руки — в кандалах, лица — в ссадинах, глаза — пустые. Не сломленные, нет — скорее, отрешённые. Они видели покупателей и знали, что будет дальше. Ещё одна клетка. Ещё один хозяин. Ещё одна жизнь, которая им не принадлежит.

Вторая — женщина с ребёнком. Кошачьи уши, полосатые, прижатые к голове. Ребёнок — девочка лет пяти-шести — сидел у матери на коленях, вцепившись в её рубаху. Мать обнимала дочь обеими руками и смотрела на проходящих с выражением, от которого у Сергея перехватило горло. Не ненависть. Не мольба. Отчаяние — глухое, чёрное, безвыходное. Отчаяние существа, которое знает, что их могут разлучить.

Третья клетка. Четвёртая. Пятая.

Старик с медвежьими ушами — огромный когда-то, теперь иссохший, со сломанными клыками. Двое подростков лисьего типа — мальчик и девочка, может быть, брат с сестрой — тонкие, грязные, с голодными глазами. Женщина птичьего типа — с рудиментарными крыльями за спиной, перевязанными верёвкой, чтобы не расправила. Мужчина без одного уха — кровь на месте раны запеклась коркой, значит, ухо отрезали недавно.

Сергей шёл и считал. Инженер внутри него делал то, что умел лучше всего: собирал данные, анализировал, структурировал. Отсекал эмоции — временно, как предохранительный клапан отсекает давление в трубе. Эмоции — потом. Сначала — данные.

Всего — около шестидесяти невольников. Примерно сорок мужчин, пятнадцать женщин, пятеро детей. Преобладающие расы — волчьи и медвежьи. Из Нордхальма, судя по маршруту каравана. Физическое состояние — от удовлетворительного до тяжёлого. Некоторые ранены. Некоторые — явно больны.

Цены — на табличках, прибитых к клеткам. Грубые цифры, нацарапанные углём:

Калека, старик, больной — за сколько отдадут.Рабочий мужчина, здоровый — пять-восемь серебряных. Рабочая женщина — три-пять серебряных. Ребёнок — серебряный-два.

Ценник на живое существо. Сергей читал эти таблички, и предохранительный клапан внутри него дрожал.

А потом он услышал рёв.

Не человеческий и не звериный — что-то среднее, первобытное, идущее из глубины горла. Рёв толпы, которая видит кровь. За рядами клеток, в дальнем конце площадки, располагался круг — огороженная верёвками площадка, утоптанная до каменной твёрдости, с тёмными пятнами на земле. Пятна были бурыми. Сергей знал, что это за пятна.

Гладиаторская арена. Бои рабов.

Он не хотел идти. Каждый нерв в его теле кричал — не ходи, не смотри, уходи, ты уже видел достаточно. Но ноги несли его к толпе, к рёву, к кругу, и он знал — знал с той иррациональной уверенностью, которую не мог объяснить, — что ему нужно увидеть то, что там происходит.

Толпа — человек сорок, может пятьдесят — стояла кольцом вокруг площадки. Мужчины в основном, но и несколько женщин — разряженных, с блестящими глазами, с румянцем на щеках. Зрители, наслаждающиеся зрелищем. Некоторые держали кружки с элем. Некоторые — кошельки с монетами. Ставки.

Сергей протиснулся сквозь толпу и увидел.

На арене дрались двое.

Первый — здоровенный зверочеловек медвежьего типа. Урсин, вспомнила память тела. Огромный, под два метра, с бурыми ушами и массивными плечами, покрытыми короткой шерстью. Руки — как стволы, каждый кулак — с голову ребёнка. На нём — только набедренная повязка и кандалы на щиколотках, соединённые короткой цепью. Цепь ограничивала шаг — он не мог ни бежать, ни широко расставить ноги.

Второй боец — вернее, вторая — заставила Сергея замереть.

Она была высокой, под метр восемьдесят, и каждый сантиметр её тела говорил о силе — не грубой, медвежьей силе, а хищной, экономной, волчьей. Стройная, но мускулистая — мышцы перекатывались под загорелой кожей, как тросы под обшивкой. Серебристо-белые волосы — длинные, спутанные, грязные — метались за спиной при каждом движении. На голове — волчьи уши того же серебристого цвета, острые, подвижные, сейчас прижатые к черепу. Хвост — пушистый, серебристый — жёсткий, как стальной прут, вытянутый назад для баланса.

Лицо. Сергей увидел его, когда она повернулась, уклоняясь от удара медведя, и на мгновение оказалась в профиль. Острые скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Губы — тонкие, сжатые в линию. И глаза — янтарные, с вертикальными зрачками, горящие тем светом, который бывает только у загнанных зверей. Не страх. Не ярость. Решимость. Решимость выжить.

Она была ранена. Левый бок — разорван, кровь текла тёмной полосой от рёбер до бедра. Рана была не глубокой, но обильной — кровь каплями падала на утоптанную землю, оставляя дорожку, как нить Ариадны. Левая рука висела чуть ниже правой — ушиб или трещина в ребре. Дышала тяжело, рвано, со свистом.

Медведь атаковал снова — размашистый удар правой, целящий в голову. Если попадёт — конец. Одного такого удара хватит, чтобы свернуть шею.

Но она не дала ему попасть.

Движение было таким быстрым, что Сергей — и, судя по оху толпы, не он один — едва уловил его. Она нырнула под удар, перекатилась по земле — кровь брызнула из раны на боку — и оказалась за спиной медведя. Её нога — босая, грязная, с длинными пальцами, заканчивающимися когтями — ударила под колено. Медведь рухнул на одно колено. Цепь на его щиколотках зазвенела.

Она уже была на нём. Прыжок — на спину, руки — вокруг шеи. Удушающий захват. Медведь ревел, крутился, пытался сбросить. Его руки — каждая толщиной с её бедро — тянулись назад, хватали воздух. Она держалась, как клещ, сжимая хватку, и Сергей видел, как белеют её костяшки, как вздуваются жилы на предплечьях, как серебристые волосы залиты кровью — не его, её, из раны на боку.

Десять секунд. Двадцать. Медведь замедлялся. Движения стали вялыми, неточными. Глаза закатывались.

Тридцать секунд.

Медведь рухнул лицом в землю. Пыль поднялась облаком.

Волчица разжала хватку. Скатилась с его спины. Поднялась на ноги — шатаясь, хватая ртом воздух, прижимая руку к окровавленному боку. Стояла на арене одна, среди пыли и крови, и смотрела на толпу теми янтарными глазами, в которых не было ничего, кроме презрения.

Толпа ревела. Монеты летели на арену — ставки, оплата за зрелище. Кто-то свистел, кто-то хлопал. Развлечение.

Сергей не аплодировал. Сергей не мог пошевелиться.

Из-за ограждения вышел человек — невысокий, жирный, с масляной улыбкой и бегающими глазками. Работорговец, понял Сергей. Хозяин арены.

— Семь боёв, дамы и господа! — прокричал он, воздевая руки. — Семь боёв — и она снова победила! Серебряная Клыкастая! Непобеждённая! Лучшая бойцовая сука на рынке!

Слово «сука» он произнёс буднично, как произносят «кобыла» о лошади. Для него это было описание товара, не оскорбление.

Волчица — Серебряная Клыкастая, бойцовая сука — стояла посреди арены и молча истекала кровью.

Работорговец подошёл к ней, схватил за цепь, прикреплённую к ошейнику, и дёрнул. Она качнулась, но устояла. Он дёрнул сильнее — она сделала шаг, другой. Поволок её к клетке. Она шла, не сопротивляясь — ноги подчинялись, а глаза были мертвы.

И в этот момент Сергей увидел вторую.

У клетки, куда волчицу вели, стояла ещё одна зверодевушка. Маленькая — совсем маленькая, ростом едва ли метр пятьдесят пять. Белоснежные волосы, тонкие, как паутина, падали на лицо, скрывая его. На голове — крошечные кошачьи ушки, белые, прижатые так плотно, что почти не видны. Хвост — тонкий, белый, с пушистым кончиком — обвивал её ноги, как верёвка. Она сидела на земле, прислонившись к прутьям клетки, и была настолько неподвижна, что Сергей сначала подумал — мертва.

Потом она подняла голову. И он увидел глаза — огромные, фиолетовые, на бледном, кукольном лице. Глаза, в которых не было ничего. Пустые, как окна заброшенного дома.

На табличке у клетки было нацарапано: «Кошачья. Мелкая. Негодна к работе. За что отдадут».

За что отдадут.

Предохранительный клапан внутри Сергея лопнул.

Он не помнил, как дошёл до работорговца. Помнил только — ноги несли, и мир вокруг стал очень чётким, очень резким, как бывает, когда адреналин заливает мозг. Каждая деталь — преувеличенно яркая. Пот на лысине работорговца. Ржавчина на цепи ошейника. Кровь на боку волчицы, уже начавшая сворачиваться тёмной коркой.

— Эй, — сказал Сергей.

Работорговец обернулся. Оглядел его — сверху вниз, быстро, профессионально. И тут же потерял интерес. Крестьянин в тряпье. Не покупатель.

— Чего тебе?

— Сколько за неё?

Работорговец моргнул. Посмотрел ещё раз — внимательнее. Потом — на волчицу, которую он держал за цепь.

— За Серебряную? — его масляная улыбка вернулась. — О-о, ты выбрал лучшее, парнишка. Семь боёв, семь побед. Лучшая бойчиха, что я видел за десять лет. Сильная, быстрая, выносливая. Немного дикая, правда — троих предыдущих хозяев покалечила, одному палец откусила. Но если умеешь обращаться…

— Сколько?

— Двадцать серебряных.

У Сергея было тридцать четыре. Двадцать серебряных — больше половины всего, что он заработал за месяц.

Волчица стояла рядом с работорговцем и не смотрела на Сергея. Смотрела в землю. Её серебристые уши — одно целое, другое надорванное, со старым шрамом — были прижаты так плотно, что почти сливались с волосами. Кровь из раны на боку уже не текла — сворачивалась, — но бок вздымался тяжело, рвано. Ей нужен был лекарь.

— Пятнадцать, — сказал Сергей.

— Восемнадцать.

— Пятнадцать. Она ранена. Может не выжить до утра. Сейчас — пятнадцать, или завтра — закопаешь бесплатно.

Это был блеф. Рана выглядела болезненной, но не смертельной. Но работорговец не был лекарем — он видел кровь и считал убытки.

— Шестнадцать. Последнее слово.

— Пятнадцать. И я забираю ту кошачью. — Сергей кивнул на белую фигурку у клетки. — «За что отдадут», написано? Вот я и забираю.

Работорговец посмотрел на кошачью девушку. Потом на Сергея. Пожал жирными плечами.

— Пятнадцать серебряных за волчиху и медяк за кошку. Идёт?

— Идёт.

Сергей отсчитал монеты. Пятнадцать серебряных и один медяк. Руки не дрожали — он не позволял им дрожать. Но внутри всё дрожало, как натянутая струна.

Работорговец пересчитал монеты, спрятал в кошель. Протянул Сергею две цепи — от ошейника волчицы и от верёвки на запястье кошачьей.

— Документы оформим на месте. Две печати, два свитка. С волчихой осторожнее — она кусается. А кошка… — он хмыкнул. — Кошка вообще ничего не делает. Ни работать, ни драться. Третий хозяин вернул — сказал, бесполезная. Бери, мне она даром не нужна.

Он повернулся и ушёл. Легко, деловито, как человек, завершивший рутинную сделку. Ещё один день, ещё одна продажа.

Сергей стоял с двумя цепями в руках и смотрел на двух существ, которых только что купил.

Волчица подняла голову первой.

Янтарные глаза с вертикальными зрачками уставились на него — холодные, настороженные, с тем же презрением, которое он видел на арене. Только теперь в них было ещё кое-что. Вызов. Молчаливый, жёсткий, как оскаленные зубы.

«Ну давай», — говорили эти глаза. — «Дёрни цепь. Прикажи. Ударь. Все так делают. Давай, человек. Покажи, какой ты хозяин».

Сергей опустил взгляд на цепь в своей руке. Потом — снова на волчицу. Потом — сделал то, чего она явно не ожидала.

Он присел на корточки. Медленно. Так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Не сверху вниз — как хозяин на раба. Лицом к лицу — как человек к человеку.

— Как тебя зовут? — спросил он. Тихо. Не приказ, не требование. Вопрос.

Волчица молчала. Её уши чуть дрогнули — непроизвольно, помимо воли. Удивление, которое она пыталась скрыть.

— Серебряная Клыкастая — это не имя, — продолжил Сергей. — Это кличка, которую тебе дали люди, считающие тебя собакой. У тебя есть имя. Настоящее. Какое?

Молчание. Долгое, как зимняя ночь. Потом — хриплый голос, надтреснутый, как старая кость:

— Кира.

— Кира, — повторил Сергей. — Хорошее имя. Кира, я сейчас сниму с тебя ошейник. Потом — мы уйдём отсюда. Мне нужно обработать твою рану. Ты согласна?

Её глаза сузились. Зрачки — тонкие, вертикальные — расширились.

— Зачем? — она спросила это так, будто слово было камнем, который приходилось выплёвывать. — Зачем тебе это? Что тебе нужно?

— Партнёр, — ответил Сергей. — Мне нужен кто-то, кто будет прикрывать мне спину. Я — строитель. Не воин. В этом мире… — он обвёл рукой арену, клетки, рынок, — …строителю без воина не выжить. Я предлагаю сделку. Не рабство — сделку. Ты охраняешь меня. Я обеспечиваю тебе свободу, еду, крышу и уважение. Если тебе не понравится — уйдёшь. В любой момент.

— У меня нет выбора, — её голос был плоским, мёртвым. — Ты купил меня. Я — твоя собственность. Можешь говорить красивые слова — но цепь есть цепь.

Сергей посмотрел на цепь в своей руке. Потом — спокойно, без драмы, без демонстрации — разжал пальцы. Цепь упала в пыль. Тонкий металлический звон прокатился по воздуху и затих.

— Нет цепи, — сказал он. — Видишь? Нет. Ты можешь уйти прямо сейчас. Я не буду тебя останавливать.

Кира смотрела на цепь, лежащую на земле. Потом — на Сергея. Потом — снова на цепь.

Её уши — медленно, осторожно, как цветы, которые боятся мороза, — приподнялись.

— Ты… — её голос треснул. — Ты или святой, или дурак.

— Я инженер, — ответил Сергей. — Это третий вариант. Ну что, Кира? Идём?

Она молчала ещё десять секунд. Двадцать. Сергей ждал, не шевелясь, не отводя взгляда. Мимо проходили люди — покупатели, зеваки, стража. Никому не было дела до крестьянина, сидящего на корточках перед окровавленной волчицей.

Потом Кира наклонилась. Подняла цепь. И — вместо того чтобы бросить её, швырнуть, растоптать — протянула обратно Сергею. Обеими руками. Голова опущена, уши прижаты, но не от страха — от чего-то другого. Горло напряглось, как будто она глотала слова, которые не давались.

— В моём… в нашем… — она запнулась, начала снова. — У волков есть обычай. Клятва Стаи. Когда воин… когда волк выбирает вожака. Не потому что его заставили. А потому что он… решил.

Она подняла голову. Янтарные глаза — мокрые. Она плакала — или пыталась не плакать, что, в общем, одно и то же.

— Я не знаю, кто ты. Не знаю, зачем тебе я. Но ты… — она сглотнула, — ты первый за четыре года, кто спросил моё имя. Первый, кто опустил цепь. Первый, кто посмотрел мне в глаза, а не на мои зубы.

Она вытянула руку вперёд — ладонью вверх. На запястье — старые шрамы от кандалов, и свежие ссадины.

— Клятва Стаи, — произнесла она. — Я, Кира Сильверфанг, дочь вождя Серого Утёса, клянусь. Мои клыки — твои клыки. Мой нос — твой нос. Мои уши — твои уши. Там, где ты идёшь — я иду за тобой. Там, где ты стоишь — я стою рядом. Если ты падёшь — я подниму. Если ты умрёшь — я умру. Это клятва. Она навсегда.

Её голос дрожал на последних словах. Но рука — не дрожала. Ладонь была твёрдой, открытой, ждущей.

Сергей смотрел на неё. На протянутую руку. На шрамы. На кровь, сочившуюся из раны на боку. На янтарные глаза, в которых — впервые — было что-то, кроме презрения и пустоты. Что-то хрупкое, робкое, невозможное.

Надежда.

Он положил свою ладонь на её.

— Принимаю, — сказал он. — Кира Сильверфанг. Добро пожаловать.

Её пальцы сжались — крепко, до боли, с нечеловеческой силой. Когти чуть вдавились в кожу. Сергей не отдёрнул руку.

Потом Кира резко отвернулась, вытерла глаза тыльной стороной ладони и сказала — уже другим голосом, жёстким, деловым:

— Рана. Нужно промыть. И зашить, если есть чем.

— Будет, — пообещал Сергей. — Но сначала…

Он повернулся к клетке. К маленькой белой фигурке, которая всё это время сидела неподвижно, как фарфоровая статуэтка.

Кошачья девушка не подняла голову, когда он подошёл. Не отреагировала, когда он присел рядом. Не вздрогнула, когда он протянул руку и осторожно — очень осторожно — коснулся её плеча.

Её тело было ледяным. Кожа — бледная до синевы, с проступающими венами. Рубашка — обрывок ткани, не способный защитить от утреннего холода. Она была настолько худой, что Сергей видел каждое ребро. Запястья — тоньше, чем у Тима, двенадцатилетнего мальчишки. Белый хвост, обвивающий ноги, выглядел так, будто его единственная функция — сохранять тепло.

— Эй, — сказал Сергей мягко. — Ты меня слышишь?

Нет ответа. Только ушки — крошечные, белые, почти невидимые в белых волосах — чуть дрогнули. Она слышала. Но не реагировала.

Сергей снял с себя верхнюю рубаху — ту самую, небелёную, крестьянскую, в которой очнулся месяц назад. Она была изношенной, грязноватой и пахла дымом от печи. Но она была тёплой.

Он накинул рубаху на плечи кошачьей девушки. Осторожно, как накрывают одеялом спящего ребёнка.

Она вздрогнула. Всем телом — мелкой, судорожной дрожью. Подняла голову — и Сергей увидел её лицо. Маленькое, с острым подбородком и огромными — непропорционально огромными — фиолетовыми глазами. Кукольное лицо. Детское почти. Но глаза — глаза были старые. Старше, чем у Гарольда, старше, чем у Томаса. Глаза существа, которое видело столько боли, что перестало её чувствовать.

— К-кто… — голос был тихим, как шёпот ветра. — Кто вы?..

— Сергей. Я забираю тебя отсюда. Как тебя зовут?

Пауза. Длинная, мучительная.

— У меня… нет имени. Хозяева не давали. Звали — «кошка». Или… — она осеклась. Потом совсем тихо: — Или «тварь».

У Сергея сжались челюсти так, что скулы свело. Он заставил себя дышать ровно.

— Как тебя звали до того, как ты стала рабыней?

Ещё одна пауза. Ещё более долгая. Фиолетовые глаза моргнули — раз, другой. Как будто она копалась в памяти, перебирая обломки.

— Юки, — прошептала она наконец. — Мама звала меня Юки.

— Юки. Красивое имя. Юки, ты можешь встать?

Она попыталась. Ноги подломились. Сергей подхватил её — она весила меньше, чем корзина с горшками. Невесомая, хрупкая, как высушенная ветка.

— Я понесу тебя, — сказал он. — Держись за шею.

Тонкие руки — невозможно тонкие, с пальцами, похожими на птичьи лапки — обвились вокруг его шеи. Её лицо оказалось у его плеча. Он почувствовал, как она прижалась — не от доверия, от инстинкта. Как котёнок, который ищет тепло.

И потом — тихий, едва слышный звук. Не плач. Не вздох. Мурчание. Слабое, прерывистое, на грани слышимости — но мурчание. Рефлекс. Тело, которое так долго было в холоде и боли, отреагировало на тепло единственным способом, который знало.

Сергей сжал зубы до скрипа. Предохранительный клапан давно лопнул, и теперь всё, что он держал внутри — злость, боль, отвращение, решимость, — бурлило в груди раскалённой массой.

Он обернулся к Кире. Волчица стояла рядом, прижимая ладонь к ране на боку, и смотрела на Юки. Её янтарные глаза были тёмными, как расплавленный янтарь.

— Идём, — сказал Сергей. — Нам здесь больше нечего делать.

Обратный путь через ярмарку был другим. Сергей шёл с белой кошачьей девушкой на руках, а рядом — окровавленная волчица с порванным ухом и янтарными глазами. Люди расступались. Не из уважения — из любопытства, из осторожности. Кира шла рядом с Сергеем, и хотя она была ранена, хромала и шаталась, что-то в её осанке — в развёрнутых плечах, в положении головы, в оскале, мелькавшем при каждом неосторожном взгляде прохожих — заставляло людей отступать на шаг.

Она уже охраняла его. Бессознательно, инстинктивно. Клятва Стаи — не просто слова.

Томас встретил их на пороге лавки. Его обычно подвижное, хитрое лицо застыло. Он смотрел на волчицу, на кошку, на Сергея — и его рыжеватые усы шевелились, как живые.

— Ты, — сказал он медленно, — потратил деньги. Те деньги, которые копил на землю. На… — он указал пальцем.

— На людей, — закончил Сергей.

— На зверолюдей. На рабыню-гладиаторшу и… — он посмотрел на Юки, — …на то, что от неё осталось. Парень, ты обезумел?

— Возможно.

— Ты только что потратил почти всё. На что ты будешь жить? Чем кормить их? Чем…

— Томас, — Сергей перебил его. Спокойно, без повышения голоса. — Мне нужна горячая вода, чистая тряпка и, если у тебя есть, спирт. Или крепкий самогон. Что-нибудь.

Томас замолк. Открыл рот. Закрыл. Потом — без слова — повернулся и ушёл внутрь. Через минуту вынес глиняный кувшин с горячей водой, полотно и флягу с чем-то, от чего резало глаза.

— Огненная вода, — сказал он. — Из Нордхальма гонят. Крепче не бывает.

— Спасибо.

— Не благодари. Ты мне за неё должен. Серебряный.

Сергей усмехнулся. Даже в этот момент — торговец оставался торговцем. Это было почти утешительно в своей предсказуемости.

Он обработал рану Киры в каморке над лавкой.

Рана была длинной — от нижнего ребра до гребня бедра — но неглубокой. Коготь или тупое лезвие содрали кожу и поверхностный слой мышц, не задев внутренних органов. Кровотечение почти остановилось — зверолюди заживали быстрее людей, это Сергей отметил. Но рана была грязной, и без антисептической обработки инфекция была вопросом времени.

— Это будет больно, — предупредил он, смочив тряпку огненной водой.

— Я знаю, что такое боль, — ответила Кира ровно.

Она стояла, прислонившись к стене, подняв левую руку, обнажив раненый бок. Стиснутые зубы, напряжённая челюсть. Она смотрела в стену — не на Сергея, не на рану. В стену.

Он промыл рану. Кира не вздрогнула, не застонала. Только её хвост — серебристый, обычно жёсткий — мелко задрожал и поджался. Единственный знак боли, который она себе позволила.

— Шить нечем, — сказал Сергей. — Нужна игла и нить. У Томаса, наверное, найдётся.

— Не нужно, — Кира качнула головой. — К утру начнёт затягиваться. Мы заживаем быстро.

Он наложил повязку — плотную, из чистого полотна, которое Томас выделил (за отдельную плату, разумеется). Закрепил, проверил — не слишком туго, не слишком свободно.

— Рёбра? — спросил он, заметив, как она морщится при глубоком вдохе.

— Трещина, может быть. Или ушиб. Ничего серьёзного.

— Ничего серьёзного, — повторил он. — Ты дралась с медведем вдвое тяжелее тебя, с трещиной в ребре и открытой раной. И говоришь — ничего серьёзного.

Впервые — за всё время их знакомства, за весь этот безумный день — Кира улыбнулась. Не улыбка, нет — тень улыбки. Призрак. Но уголок её рта дрогнул и приподнялся, обнажив кончик клыка — белого, острого, длиннее человеческого.

— Медведь был медленный, — сказала она. — Волки быстрее.

Потом она посмотрела на Юки — на маленькое тельце, лежащее на соломенном тюфяке, укутанное рубахой Сергея и одеялом Томаса. Кошачья девушка спала — или была без сознания, разница невелика. Мурчание прекратилось. Дыхание — тонкое, поверхностное, едва заметное.

— Она не выживет, — сказала Кира. Без жалости, без жестокости. Констатация факта. — Слишком слабая. Слишком долго голодала.

— Выживет, — ответил Сергей.

Кира посмотрела на него. Янтарные глаза — вопросительные.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я не позволю ей умереть.

Он сказал это так, как говорил на стройке «переделывать» — тем же тоном инженера, который констатирует факт. Не пожелание, не надежда. Факт. Стена будет стоять. Крыша будет держать. Эта девочка будет жить.

Кира смотрела на него ещё несколько секунд. Потом — молча — села на пол рядом с тюфяком Юки. Скрестила ноги, положила руки на колени. Её уши — оба, целое и порванное — встали торчком, поворачиваясь к двери, к окну, к лестнице. Слушая. Охраняя.

— Спи, — сказала она Сергею. — Я покараулю.

— Тебе самой нужно отдохнуть. Рана…

— Я покараулю, — повторила она. — Это моя работа. Ты сказал — партнёр. Я — охраняю. Ты — строишь. Спи.

В её голосе было что-то новое. Не приказ — скорее, просьба. Просьба позволить ей делать то, что она умеет. Дать ей цель. После четырёх лет в клетке — цель.

Сергей лёг на пол, подложив под голову свёрнутый камзол Томаса (одолженный, за плату). Закрыл глаза.

И вдруг почувствовал — мимолётно, как касание ветра — движение рядом. Кира наклонилась и натянула на него одеяло. Не своё — она сняла кусок мешковины со стены и накрыла его.

Жест был неуклюжим, резким, будто она стеснялась собственных рук. Но одеяло было тёплым.

— Спасибо, — пробормотал Сергей.

— Тихо. Спи.

Он уснул.

Проснулся он от тихого звука. Не от шума — от тишины. Специфической тишины, когда знаешь, что рядом кто-то есть, но этот кто-то старается быть беззвучным.

Серый рассвет сочился в окно. Каморка — в полумраке. Кира сидела там же, где он её оставил — у тюфяка Юки, скрестив ноги, — но её поза изменилась. Она наклонилась вперёд и осторожно — невероятно осторожно для существа, которое вчера голыми руками задушило медведя — держала руку Юки.

Маленькую, бледную, невесомую руку, которая помещалась в её ладони целиком.

А тихий звук, который разбудил Сергея, — это было мурчание. Но не Юки. Кира. Волчица мурчала — вернее, издавала низкий, горловой, ритмичный звук, похожий на мурчание. Волчий аналог. Что-то из детства, из тех времён, когда была стая, был дом, была мать. Что-то успокаивающее, защищающее, древнее, как мир.

Когда Кира почувствовала его взгляд, звук оборвался. Она отдёрнула руку, выпрямилась, и её лицо — то самое лицо, которое вчера выражало только презрение и ярость — стало каменным.

— Она горячая, — сказала Кира. — Лихорадка. Нужна вода.

— Я принесу.

Он встал, потянулся и поймал Киру за мгновение — за то мгновение, когда она думала, что он не смотрит. Она снова протянула руку к Юки. Коснулась белых волос. Убрала прядь с лица.

Воин-гладиатор, четыре года в клетке, семь боёв, палец, откушенный хозяину. И — вот это. Пальцы, осторожно убирающие волосы с лица незнакомой кошачьей девушки.

«Ты выбрал правильно», — подумал Сергей. — «Ты не знаешь, как. Не знаешь, почему. Но — правильно».

Следующие два дня слились в одно — в непрерывную борьбу за жизнь Юки.

Лихорадка поднялась к полудню первого дня и не спадала. Юки металась на тюфяке, бормотала что-то на языке, которого Сергей не знал — может, кошачий диалект, может, бред. Её кожа была горячей, как печная стенка, а фиолетовые глаза, когда открывались, не видели ничего.

Сергей делал то, что мог. Мокрые тряпки на лоб — охлаждать. Вода — вливать по глотку, держа голову. Бульон — Томас, ворча, отдал кость и кусок жилистого мяса, из которых Фэн (появившийся мгновенно, как только узнал) сварил жидкий бульон. Кормить с ложки, по капле, по глотку.

Он вспоминал всё, что знал о медицине. Не много — он был инженером, не врачом. Но базовые принципы: гидратация, снижение температуры, питание, чистота. Промывал тряпки в кипятке. Менял подстилку, когда та промокала от пота. Не подпускал мух — ни одну.

Кира не отходила от Юки. Ни на шаг. Буквально. Она сидела рядом, как собака у постели хозяина — и Сергей тут же одёрнул себя за это сравнение. Не собака. Волчица. Воин. Женщина, которая впервые за четыре года нашла кого-то слабее себя — и решила защищать.

— Ты сама ранена, — сказал ей Сергей на второй день, когда увидел, что повязка на её боку снова побурела. — Тебе нужно отдыхать.

— Нет.

— Кира.

— Нет, — она посмотрела на него. — Я… — замялась. — Мой клан. Серый Утёс. Когда щенок болеет — вся стая рядом. Все. Мать, отец, братья. Никто не уходит. Щенок чувствует — стая здесь. И выздоравливает. Если стая уйдёт — щенок умрёт.

— Юки — не щенок.

— Она маленькая. Она слабая. Она — моя, — Кира произнесла это с такой окончательностью, что спорить было бессмысленно. — Моя стая теперь — это ты и она. Я не уйду.

Сергей не стал спорить.

На исходе второго дня лихорадка спала. Юки открыла глаза — мутные, потерянные, но живые — и посмотрела на Сергея. Потом — на Киру. Потом — снова на Сергея.

— П-пить, — прошептала она.

Кира — Кира, а не Сергей — подала ей воду. Придержала голову. Подождала, пока напьётся. Убрала кружку.

И Юки сделала нечто, от чего у Сергея перехватило дыхание.

Она повернулась на бок — слабая, как новорождённый, едва способная двигаться — и свернулась клубочком рядом с Кирой. Прижалась к её ноге. Её белый хвост обернулся вокруг собственного тела, а голова легла на бедро волчицы.

И замурчала. Тихо, прерывисто, на грани слышимости — но отчётливо.

Кира замерла. Посмотрела на Сергея — и в её янтарных глазах, обычно холодных и жёстких, как полированный камень, было что-то, чему Сергей не знал названия. Растерянность? Нежность? Ужас?

Потом — медленно, будто боясь спугнуть, — Кира положила руку на голову Юки. На белые волосы. И начала тот самый горловой звук — низкий, ритмичный, волчий.

Мурчание и рокот слились. Кошка и волчица. На грязном тюфяке, в каморке над лавкой старого торговца, в чужом средневековом городе.

Сергей тихо вышел. Спустился по лестнице. Вышел на улицу.

И только там, на пустой ночной улице Миллхейвена, привалившись к стене, он позволил себе — наконец — выдохнуть. Закрыл глаза. Стиснул кулаки. И стоял так долго, дыша, считая вдохи, как считают шаги на стройке — равномерно, ритмично, удерживая себя от того, чтобы разбить кулаки о камень.

Не от злости. От всего сразу.

— Ты хороший человек, парень, — голос Томаса раздался из темноты. Старый торговец стоял у двери своей лавки, кутаясь в плащ. В руке — погасшая трубка. — Хороший и глупый. Но, знаешь… — он помолчал. — Я тридцать лет в торговле. Видел тысячи сделок. Тысячи людей. И знаешь, что я тебе скажу?

— Что?

— Лучшие инвестиции — всегда в людей. Горшки разбиваются. Золото тратится. Земля — стоит, пока стоит. А человек, которому ты сделал добро… — он чиркнул кремнём, раскурил трубку, — …человек помнит. И отдаёт. Иногда — больше, чем ты вложил. Иногда — намного больше.

— Ты говоришь как циник, который притворяется романтиком.

— А ты — как романтик, который притворяется инженером. Спокойной ночи, парень.

Томас ушёл внутрь. Дверь закрылась с тихим скрипом.

Сергей стоял на улице ещё долго. Смотрел на звёзды — чужие, незнакомые — и думал.

Пятнадцать серебряных за волчицу. Медяк за кошку. Почти всё, что у него было.

И он ни на секунду не пожалел.

На третий день Юки съела целую миску бульона. На четвёртый — кусок хлеба, размоченного в молоке. На пятый — встала на ноги, опираясь на стену, и прошла от тюфяка до окна и обратно.

Она была до сих пор слабой — ветер, казалось, мог её опрокинуть. Но глаза уже не были пустыми. Фиолетовые глаза следили за Сергеем — неотрывно, молча, с выражением, которое он постепенно начинал понимать. Это был не страх. Не подобострастие. Это было ожидание. Юки ждала, когда он покажет свою настоящую суть. Когда ударит, прикажет, отберёт, накажет. Все предыдущие хозяева рано или поздно показывали. Она ждала, потому что другого опыта у неё не было.

Каждый раз, когда Сергей приносил ей еду — а не приказывал принести — в её глазах мелькало недоумение. Каждый раз, когда спрашивал «как ты себя чувствуешь?» — крошечная складка появлялась между бровей. Каждый раз, когда говорил «спасибо» — за что угодно, за переданную кружку, за убранную подстилку — её ушки дёргались, словно от электрического разряда.

Однажды — на шестой день — она заговорила. Первая. Не в ответ на вопрос. Сама.

— С-сергей-сама, — произнесла она. Голос тихий, как шуршание мыши за стеной. «Сама» — уважительный суффикс, который Сергей уже слышал от зверолюдей восточного происхождения. — Я… умею готовить. Могу ли я… приготовить вам еду?

Сергей посмотрел на неё. На маленькую, хрупкую фигурку в его рубахе, висевшей на ней, как палатка на колышке. На белые волосы, уже чуть блестящие — Кира расчесала их вчера, чужим гребнем. На фиолетовые глаза, в которых — робко, как первый подснежник — проступало что-то живое.

— Конечно, — сказал он. — Мне бы очень этого хотелось.

Её ушки — впервые — поднялись вертикально. Обе. Маленькие, треугольные, белые с розовой внутренней стороной. Они встали так резко, что Сергей едва не рассмеялся.

И Юки — маленькая, забитая, полумёртвая неделю назад Юки — улыбнулась. Крошечной, дрожащей улыбкой, которая длилась полсекунды и тут же спряталась. Но она была.

Они вернулись в Тихую Заводь через неделю после отъезда.

Обратная дорога прошла без происшествий — если не считать того, что Кира едва не убила бродячую собаку, которая слишком резко выскочила из кустов. Рефлексы у волчицы были такие, что Сергей успел только моргнуть — а она уже стояла в боевой стойке, оскаленная, с разведёнными руками, загородив собой телегу. Собака, увидев серебристую волчицу с янтарными глазами и клыками в палец длиной, развернулась и убежала так быстро, что пыль за ней стояла столбом.

— Извини, — буркнула Кира, опуская руки. Кончики её ушей покраснели. — Привычка.

— Ничего, — ответил Сергей. — Только предупреждай, прежде чем убивать. Хотя бы кивком.

Она посмотрела на него — подозрительно. Ищет насмешку? Нет — он серьёзен. Кира кивнула — коротко, по-военному — и вернулась на своё место. Рядом с телегой, чуть впереди и справа. Позиция охраны. Она не выбирала её сознательно — тело выбрало за неё. Четыре года на арене научили одному: всегда быть между угрозой и тем, кого защищаешь.

Юки ехала на телеге, в гнезде из соломы и одеяла. Ещё слабая, но уже — другая. Она сидела, подобрав ноги, обхватив колени, и смотрела по сторонам. Маленькие уши крутились — ловили звуки, запахи, ветер. Она, кажется, впервые за долгое время видела мир не из клетки.

— Деревья, — прошептала она, когда они проезжали мимо рощи с золотистыми листьями. — Красивые.

Одно слово. Но Сергей слышал в нём — целую жизнь. Жизнь, которая начиналась заново.

Тихая Заводь встретила их привычным запахом навоза и дыма.

Гарольд вышел к телеге, посмотрел на Киру, на Юки, на Сергея. Его кустистые брови поползли вверх.

— Ты, — сказал он, — уехал продавать горшки. А вернулся с двумя ртами.

— С двумя партнёрами, — поправил Сергей.

— Ртами, — настоял Гарольд. — Которые нужно кормить. Чем — горшками?

— Кира — воин. Она будет охранять деревню. Юки — помощница. Она… — он посмотрел на кошачью девушку, которая сжалась в клубок под взглядом незнакомого человека, — …она будет помогать мне.

— Деревня не нуждается в охране. Деревня нуждается в руках, которые пашут. И в головах, которые не тратят все деньги на рабов.

— Они не рабы, — голос Сергея стал чуть жёстче. — И деревня нуждается в охране, Гарольд. Ты сам мне рассказывал про барона Рэйвена и его людей. Кира Сильверфанг — профессиональный боец. Она стоит десятерых.

Гарольд перевёл взгляд на Киру. Волчица стояла молча, скрестив руки, и смотрела на старика в ответ. Невозмутимо. Её рана уже почти затянулась — зверолюди действительно заживали поразительно быстро. На месте разорванной кожи — розовый шрам, ещё свежий, но уже не кровоточащий. Она стояла прямо, широко расставив ноги, и выглядела тем, чем была — хищником. Красивым, опасным хищником в человеческом теле.

Гарольд, надо отдать ему должное, был не из пугливых. Он просто кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Твои рты — твоя забота. Но если волчица загрызёт кого из моих…

— Не загрызу, — подала голос Кира. Её первые слова в деревне. — Если они не дадут повода.

Гарольд хмыкнул. Потом — неожиданно — усмехнулся.

— Нравишься мне, зверолюдка. Зубастая. Ладно, Сергей, располагай своих. Только учти — сарай Эдны на троих не рассчитан.

— Знаю, — ответил Сергей. — Поэтому я построю дом. Свой.

Гарольд посмотрел на него. Потом — на триста кирпичей, аккуратно сложенных штабелем под навесом у печи. Потом — снова на Сергея.

— Кирпичи, — констатировал он.

— Кирпичи, — подтвердил Сергей.

— Хм, — сказал Гарольд. И ушёл.

Тем вечером Сергей сидел у ручья — на том же валуне, что и в прошлый раз — и обновлял свой список. Береста, уголёк, русские буквы.

Капитал: 4 серебряных, 37 медяков. Критически мало.

Активы: гончарный круг, две печи, запас глины, запас кирпичей (300 шт.), инструменты (топор, нож, молоток, зубило).

Люди: Фэн (работник, лоялен). Кира (телохранитель, клятва). Юки (выздоравливает, роль — определить). Тим (помощник, нуждается в обучении).

Торговые связи: Томас Грант (розница, 20%). Чжоу Фань (опт, первая поставка через 3 недели).

4. Изучить обстановку — барон Рэйвен, ближайшие деревни, политика.Приоритеты: 1. Заработать — удвоить производство посуды, особенно глазурованной. 2. Построить дом — из кирпичей, с нормальной печью и дымоходом. 3. Водяное колесо — мельница. Стратегический проект.

Он посмотрел на список. Потом — на озеро. Потом — на деревню за спиной, где из сарая вдовы Эдны выбивалась тонкая полоска света — Юки, видимо, не спала.

Рядом — тихо, как тень — возникла Кира. Сергей не слышал её шагов — волчица двигалась бесшумно, это было жутковато и восхитительно одновременно.

Она села на траву, поджав ноги. Серебристый хвост лёг на колени. Уши — расслабленные, повёрнутые к озеру — ловили ночные звуки.

Молчание было комфортным. Не тягостным, не напряжённым. Два существа, сидящие рядом, каждое — в своих мыслях.

— Почему ты это сделал? — спросила Кира наконец. Не поворачивая головы. — На рынке. Почему.

— Я уже сказал. Мне нужен партнёр, который…

— Нет. Не я. Она, — Кира кивнула в сторону сарая. — Юки. Она… она не воин. Не работник. Она — ничто, по меркам этого мира. Медяк. Ты заплатил за неё медяк. Зачем?

Сергей долго молчал. Смотрел на озеро, на луну, на звёзды.

— Знаешь, — сказал он наконец, — в моём… в месте, откуда я родом, был человек. Мой начальник на… — он замялся, подбирая слова, — …на большой стройке. Он говорил: «Сергей, здание — это не стены и не крыша. Здание — это люди, которые в нём живут. Если ты строишь так, что людям плохо — ты плохой строитель. Даже если стены ровные».

Он помолчал.

— Я строитель, Кира. Я хочу построить… — он обвёл рукой горизонт, — …что-то. Не знаю пока, что именно. Дом, посёлок, может быть — город. Но я хочу построить это для людей. Для всех. Не только для тех, кто сильный, полезный, прибыльный. Для всех. Включая тех, кого оценили в медяк.

— Это… — Кира нахмурилась, подбирая слова, — …наивно.

— Может быть.

— В этом мире слабых едят. Буквально.

— Значит, я построю мир, где не едят.

Кира повернула голову и посмотрела на него. В лунном свете её янтарные глаза казались расплавленным золотом. На её лице — всегда жёстком, всегда настороженном — проступило что-то, чему Сергей снова не смог найти название. Не улыбка. Не нежность. Что-то более глубокое, более древнее.

— Ты странный, — сказала она.

— Мне говорили.

— Я имею в виду — по-настоящему странный. Не как другие люди. Ты… — она запнулась, отвернулась. — Ты пахнешь иначе.

— Пахну?

— Волки чувствуют. Запах намерений. Страх пахнет кисло. Ложь — горько. Жадность — приторно. Ты… — она нахмурилась, будто злясь на собственные слова, — ты пахнешь чисто. Как снег. Или как… как дерево. Свежесрубленное.

— Дерево, — повторил Сергей. — Ну, я строитель. Логично.

Кира фыркнула. Это был почти — почти — смех.

— Спокойной ночи, Кира Сильверфанг.

— Спокойной ночи, — она помедлила. — Сергей.

Его имя — произнесённое хриплым, низким, чуть неуверенным голосом волчицы — прозвучало непривычно. Странно. И — правильно.

Он поднялся и пошёл к сараю. Кира осталась сидеть у озера — серебристый силуэт на фоне лунной воды, с ушами, повёрнутыми к звёздам.

Охраняет.

В сарае его ждал сюрприз.

Юки не спала. Она сидела на тюфяке — в рубахе Сергея, с одеялом на коленях — и перед ней, на перевёрнутом ведре, стояла глиняная миска. В миске — что-то горячее, от чего поднимался пар.

— Сергей-сама, — тихий голос. Опущенные глаза. Ушки — полуприжатые, нервные. — Я… я нашла крупу. И травы. За домом хозяйки. Она разрешила. Я сварила… кашу. Для вас.

Сергей посмотрел на миску. Каша. Не водянистая бурда, которой его кормили первые дни. Настоящая каша — густая, с травами, от которой пахло чем-то пряным и домашним. Юки — полуживая неделю назад Юки — встала, нашла продукты, развела огонь и приготовила еду. Для него.

Он сел на пол, взял миску. Попробовал.

— Вкусно, — сказал он. И это была чистая правда. — Очень вкусно, Юки. Спасибо.

Её ушки взлетели вверх. Фиолетовые глаза — огромные в полутьме — распахнулись. На бледном кукольном лице проступил румянец.

— П-правда? — прошептала она.

— Правда.

Она опустила голову. Плечи задрожали. На мгновение Сергей испугался — плачет? Но потом услышал звук. Мурчание. Тихое, ровное, довольное мурчание, от которого, казалось, вибрировал воздух.

Он ел кашу и слушал, как мурчит маленькая белая кошка, которая неделю назад стоила медяк.

За стеной, на берегу озера, серебристая волчица сидела в лунном свете и слушала ночь.

В печи, у ручья, остывали кирпичи — триста штук, первые кирпичи нового мира.

Сергей доел кашу, поставил миску и лёг. Закрыл глаза.

«Шаг за шагом», — подумал он. — «Кирпич за кирпичом. Человек за человеком».

Он уснул.

Глава 5: Первые шаги

Дом построил за девять дней.

Не дворец — одноэтажная постройка, три на четыре метра, с одной комнатой, низким потолком и дверью, которую приходилось пригибаясь проходить. Но это был первый кирпичный дом в деревне Тихая Заводь. И, возможно, первый кирпичный дом в радиусе пятидесяти вёрст.

Фундамент — каменный, из речных валунов, уложенных в траншею на подушку из утрамбованного щебня. Не бетон, нет — для бетона нужен цемент, а для цемента нужна технологическая цепочка, которой у Сергея ещё не было. Но каменный фундамент на щебёночном основании — это уже на столетия впереди всего, что строилось в деревне, где дома стояли брёвнами прямо на земле и гнили через пять лет.

Стены — кирпичные. Триста кирпичей первой партии плюс двести, обожжённых за время строительства. Кладка — на известковом растворе, который Сергей готовил сам: обжигал известняк в печи, гасил водой, смешивал с песком. Простейший рецепт, известный ещё в Древнем Риме. Здесь — революция.

Крыша — деревянная, стропильная, с обрешёткой. Покрытие — не солома, как у всех в деревне, а глиняная черепица. Сергей потратил два дня на формовку и обжиг черепицы — плоских глиняных плиток, изогнутых полукругом. Кропотливая работа, но результат стоил каждого часа: черепичная крыша не гниёт, не горит, не протекает.

И — главная гордость — дымоход. Настоящий кирпичный дымоход, выведенный через крышу, с тягой, рассчитанной по всем правилам. Внутри — печь-камин, сложенная из кирпича, с варочной поверхностью и нишей для выпечки хлеба. Дым уходил вверх, в трубу, а не расползался по комнате, как во всех остальных домах деревни, где люди дышали гарью и кашляли всю зиму.

Когда Сергей развёл первый огонь в новой печи и дым — послушно, ровно, красиво — потянулся вверх по дымоходу и вышел из трубы белым столбом на фоне голубого неба, собралась вся деревня. Во второй раз.

Двадцать два двора. Мужчины, женщины, дети. Стояли полукругом и смотрели на кирпичный дом с черепичной крышей и дымящей трубой, как на чудо.

— Матерь Богиня, — прошептала Марта, жена Гарольда. И перекрестилась ромбом. Во второй раз.

— Дым идёт в трубу, — констатировал Гарольд, стоя рядом с Сергеем. Его голос был нарочито спокойным, но кустистые брови стояли так высоко, что почти касались линии волос. — Не в дом. В трубу.

— Так и задумано, — ответил Сергей.

— Задумано, — повторил Гарольд. Помолчал. — И сколько ты хочешь за такой дом? Если строить другим?

Сергей посмотрел на него. Гарольд — практичный человек. Не философ, не мечтатель. Если он спрашивает цену — значит, видит ценность. А ценность кирпичного дома с дымоходом в мире соломенных развалюх — бесспорна.

— Пока — ничего, — сказал Сергей. — Но скоро мне понадобятся рабочие руки. Для другого проекта. И тогда мы поговорим.

— Другого проекта, — Гарольд хмыкнул. — Ты, парень, как ручей — никогда не останавливаешься.

Дом изменил всё.

Не в глобальном смысле — мир не перевернулся от одной постройки. Но в деревне Тихая Заводь произошёл сдвиг — невидимый, тихий, но необратимый, как трещина в фундаменте. Люди начали смотреть на Сергея иначе.

Раньше он был чужаком. Странным парнем, который лепит горшки и рисует палкой на песке. Полезным — горшки-то хорошие — но чужим. Теперь он был человеком, который построил дом, какого они никогда не видели. Дом, в котором не дымит, не протекает, не гниёт. Дом, в котором тепло и сухо даже в дождь, а дождь в последнюю неделю шёл трижды, и вся деревня хлюпала по щиколотку в грязи.

Крестьяне приходили — по одному, по двое, стесняясь и делая вид, что просто «мимо шли» — и заглядывали внутрь. Трогали стены — кирпичные, ровные, тёплые от печи. Смотрели на дымоход. На пол — не земляной, а глинобитный, утрамбованный и выровненный, залитый тонким слоем известкового раствора, гладкий и чистый. На окно — одно, маленькое, но настоящее, с деревянной рамой и ставнями, затянутое промасленной тканью, пропускавшей свет.

— А мне можешь такой? — спросил наконец кузнец Барт — единственный в деревне человек, работавший с железом, если можно назвать кузнечной работой ковку гвоздей и правку кос на наковальне, сделанной из камня.

— Могу, — ответил Сергей. — Но не бесплатно.

— Сколько?

— Не деньги. Работа. Мне нужны железные детали — скобы, штыри, петли. Ты их сделаешь — я построю тебе дом.

Барт думал два дня. Потом пришёл и пожал руку. Это был первый бартерный контракт Сергея в новом мире. Не последний.

Внутри дома жизнь устраивалась — медленно, с притиркой, как механизм, в котором шестерёнки ещё не притёрлись друг к другу.

Комната была одна, и в ней жили трое. Сергей — на лежанке у стены, сколоченной из досок и застеленной соломенным матрасом, набитым сухой травой. Юки — на тюфяке у печи, в самом тёплом углу. Кира — нигде.

Вернее, Кира спала — если это можно назвать сном — в разных местах. Иногда — у двери, поперёк порога, свернувшись калачиком. Иногда — снаружи, под навесом, привалившись спиной к стене, с ушами, стоящими торчком даже во сне. Иногда — на крыше. Сергей обнаружил это на третью ночь, когда услышал тихое постукивание черепицы и вышел — Кира лежала на скате крыши, плоская, как ящерица, и смотрела в темноту.

— Что ты делаешь на крыше? — спросил он.

— Обзор лучше, — ответила она, не оборачиваясь. — Слышно дальше. Запахи — чище, не забиты дымом.

— Там холодно.

— Я не мёрзну.

Это была правда — или почти правда. Зверолюди волчьего типа переносили холод лучше людей. Но Сергей видел, как она поджимает хвост в предрассветные часы, когда температура падала ниже всего.

Он не стал спорить. Вместо этого — на следующий день — сделал второй тюфяк. Набил его сухим мхом — теплее, чем солома — и положил на крышу, под навес дымохода, в затишке.

Кира обнаружила его вечером. Посмотрела на тюфяк. Потом — на Сергея, который делал вид, что увлечён чертежом. Ничего не сказала. Но ночью — впервые — легла на тюфяк, а не на голую черепицу.

Утром тюфяк был весь в серебристых волосках. Волчьих.

Юки расцветала. Другого слова Сергей не находил — именно расцветала, как растение, которое наконец получило воду и свет.

За первую неделю в доме она набрала вес — немного, но заметно. Щёки округлились, запястья перестали быть пугающе тонкими, в движениях появилась плавность вместо дёрганой осторожности. Она ела жадно, но аккуратно — никогда не хватала, никогда не жевала с открытым ртом. Манеры, вбитые кем-то, когда-то, до рабства. Кто бы ни вырастил Юки — он научил её культуре.

Она взяла на себя дом. Не спрашивая, не объявляя — просто начала делать. Утром, когда Сергей просыпался, в печи уже горел огонь, и каша — из крупы, которую Юки выменивала у Марты на мелкие услуги — была готова. Пол был подметён. Вода — принесена. Лежанка Сергея — застелена, одеяло сложено ровным квадратом. Его рабочая одежда — выстирана в ручье и высушена.

Она делала это молча, почти бесшумно. Её кошачья природа проявлялась в каждом движении: мягкие, бесшумные шаги, точные, экономные жесты, способность перемещаться по дому так, что Сергей не слышал ни звука. Иногда он оборачивался — и обнаруживал Юки прямо за спиной, протягивающую кружку воды, которую он не просил, но которая была нужна именно сейчас. Она чувствовала потребности людей вокруг, как кошка чувствует настроение хозяина — по запаху, по дыханию, по микродвижениям.

— Юки, — сказал он однажды, когда она принесла ему чистое полотенце раньше, чем он успел подумать о нём. — Ты не обязана это делать. Ты — не слуга.

Она замерла. Ушки — полуприжатые, всегда полуприжатые — дрогнули.

— Я… — тихий голос. — Я хочу. Мне… нравится. Когда в доме чисто. Когда еда горячая. Когда вы… — она опустила глаза, — …когда вы довольны.

— Я доволен. Но я не хочу, чтобы ты делала это из страха.

Фиолетовые глаза поднялись. На мгновение — одно короткое мгновение — в них мелькнуло что-то, чего Сергей раньше не видел. Не страх. Не покорность. Решимость.

— Не из страха, — сказала Юки. — Из… — она искала слово, и оно далось ей с трудом, как будто язык разучился его произносить: — …из благодарности. Вы спасли мне жизнь, Сергей-сама. Это… — она прижала руки к груди, — это первый дом, где мне не больно. Я хочу… чтобы он оставался хорошим. Пожалуйста. Позвольте мне.

Сергей смотрел на неё — маленькую, хрупкую, с огромными фиолетовыми глазами на бледном лице — и чувствовал, как что-то тёплое и тяжёлое ворочается в груди. Не жалость — жалость унижает. Что-то другое. Ответственность, может быть. Или — обещание. Данное не ей, а себе.

— Хорошо, — сказал он. — Но у меня одно условие.

Ушки встали торчком. Настороженность.

— Ты ешь вместе с нами. За одним столом. Не после, не отдельно, не объедки. Вместе. Как равная.

Юки моргнула. Потом ещё раз. Её рот приоткрылся — она явно хотела возразить, сказать что-то вроде «но я же…» или «это неправильно» — но наткнулась на взгляд Сергея и осеклась.

— Х-хорошо, — прошептала она. — Сергей-сама.

Вечером за ужином — кашей с кусочками вяленого мяса, которую Юки превратила из безвкусной массы в нечто удивительно ароматное, добавив дикий чеснок и какие-то местные травы — они сидели втроём за грубым дощатым столом, который Сергей сколотил из обрезков.

Юки сидела прямо, поджав ноги, и ела крошечными аккуратными порциями, держа миску обеими руками. Её хвост — белый, пушистый, обычно намотанный вокруг тела — свободно лежал на лавке, покачиваясь кончиком. Признак расслабленности. Доверия.

Кира ела молча, быстро, по-волчьи — крупными кусками, почти не жуя. Но за столом. Не на полу, не в углу, не отдельно. Когда Сергей настоял, чтобы Кира тоже ела за столом, волчица посмотрела на него так, будто он предложил ей станцевать.

— Я могу есть где угодно, — сказала она.

— За столом, — повторил Сергей. — Мы — команда. Команда ест вместе.

Кира фыркнула. Но села.

Теперь, за ужином, маленькая комната с кирпичными стенами и тёплой печью казалась — впервые — домом. Не убежищем, не ночлежкой. Домом. Сергей ел кашу, слушал, как мурчит Юки (она мурчала каждый раз, когда была довольна, бессознательно, и краснела, когда замечала), смотрел, как Кира методично вылизывает миску (буквально — язык у волчицы был длиннее человеческого, и привычки были соответствующие), — и чувствовал то, чего не чувствовал давно. Даже в прежней жизни.

Покой.

Временный, хрупкий, обманчивый. Но — покой.

Водяное колесо стало его главным проектом.

Сергей думал о нём с первого дня, когда увидел ручей Звонкий и прикинул перепад высот. Теперь — после дома, после печей, после первого капитала — пришло время.

Он потратил два дня на измерения. Шагами — расстояния. Глазомером — углы наклона. Импровизированным уровнем — шнуром с камнем на конце — горизонтали. Поплавком — скорость течения. Данных было мало, точность — плюс-минус лапоть, как сказали бы на его прежней стройке. Но для первого прототипа — достаточно.

Место он выбрал в двухстах шагах от деревни, там, где ручей делал поворот, огибая скальный выступ. Естественное сужение русла увеличивало скорость потока. Перепад высот на участке в десять метров — около полуметра. Для нижнебойного колеса — достаточно.

Чертёж он рисовал три вечера подряд. На бересте, обугленной палочкой, при свете лучины. Юки сидела рядом, подперев щёку ладонью, и смотрела, как линии складываются в конструкцию. Она не понимала чертежей — но ей нравилось смотреть, как Сергей работает. Нравился процесс: сосредоточенное лицо, точные движения руки, тихое бормотание расчётов.

— Это колесо? — спросила она на второй вечер, наклонив голову так, что белое ушко почти коснулось бересты.

— Водяное колесо, — кивнул Сергей. — Вода крутит его, а оно — передаёт силу. На жернова. Для мельницы.

— Мельница — это где зерно мелют?

— Да. Сейчас в деревне зерно мелют руками, в каменных ступках. Женщины тратят по три-четыре часа в день на помол. Мельница сделает то же самое за полчаса. Без человеческих рук.

Юки задумалась. Её хвост — показатель настроения, более надёжный, чем лицо, — медленно покачивался.

— Тогда женщины смогут делать другие вещи? — спросила она. — Не молоть?

— Именно.

— А что они будут делать?

— Что захотят, — ответил Сергей. — В том-то и суть.

Юки посмотрела на него. Мигнула фиолетовыми глазами.

— Вы действительно странный, Сергей-сама, — прошептала она. И тут же испугалась собственных слов, прижав уши: — П-простите, я не хотела…

— Юки. Мне уже говорили, что я странный. Это комплимент.

Она снова мигнула. Потом — едва заметно — улыбнулась.

Строительство началось на четвёртый день после возвращения из Миллхейвена.

Сергей объявил мобилизацию. Не приказом — просьбой, подкреплённой обещанием: каждый, кто поможет с колесом, получит право молоть зерно на мельнице бесплатно. Первый год. Потом — по умеренной цене.

Бесплатный помол. Для крестьян, которые часами горбились над ступками, — это было предложение, от которого невозможно отказаться.

Пришли семеро мужиков. Гарольд — лично, хотя ему перевалило за пятьдесят и спина не гнулась. Барт-кузнец — молчаливый, широкоплечий, с руками, которые могли гнуть подковы. Фэн — разумеется, куда же без него. Тим — официально «помощник», неофициально — зритель в первом ряду. И ещё трое — молодые парни из деревни, чьи имена Сергей запоминал по ходу дела: Колин, Дэрек и здоровяк по прозвищу Бык.

Первый этап — лесоповал. Нужны были стволы: один — длинный и толстый, для оси колеса. Несколько — потоньше, для лопастей и каркаса. Доски — для лотка, направляющего воду.

Лес начинался в четверти часа ходьбы. Деревья — не те гигантские бордовые древа из Сильванора, а обычные, привычные: дубы, ясени, берёзы с чуть золотистой листвой. Сергей выбирал стволы лично — по диаметру, по прямизне, по плотности древесины. Дуб — для оси: твёрдый, прочный, устойчивый к воде. Ясень — для лопастей: гибкий, легко обрабатывается. Сосна — для лотка: лёгкая, доступная.

Рубили два дня. Тяжёлая работа — топоры были тупые, железо мягкое, и на каждое дерево уходило в три-четыре раза больше ударов, чем потребовалось бы со стальным топором. Сергей делал мысленные заметки: сталь. Нужна сталь. Без неё — всё втрое медленнее, втрое тяжелее.

Брёвна тащили к ручью волоком — на катках из тонких стволов, по двое, по трое. Фэн тащил за двоих — его зверолюдская сила вызывала у деревенских мужиков смесь восхищения и неловкости. Они привыкли считать зверолюдей низшими существами, и видеть, как лисий парень работает наравне — нет, лучше, чем они сами — было… неудобно.

Кира не участвовала в лесоповале. Она делала другое — обходила периметр, проверяла тропы, нюхала воздух. Охраняла. Молча, незаметно, эффективно. Однажды Сергей заметил, как она замерла у опушки, уши развёрнуты на север, хвост жёсткий, ноздри раздуваются.

— Что? — спросил он тихо.

— Люди, — ответила она. — Четверо. В полутора верстах к северу. Верховые.

— Как ты…

— Запах лошадей. Железо. Пот. Кожа дублёная — это значит, доспехи или снаряжение. Не крестьяне.

У Сергея похолодело в животе. Люди в доспехах, верховые, к северу от деревни. Земли барона Рэйвена — на севере.

— Они едут сюда?

Кира прислушалась. Уши крутились, как локаторы.

— Нет. Прошли мимо. На восток. Но… — она нахмурилась, — они были здесь раньше. Следы на тропе — свежие, двух-трёхдневные. Четыре лошади, те же подковы. Они патрулируют.

— Барон.

— Похоже.

Сергей стиснул зубы. Рэйвен. Рано или поздно — столкновение неизбежно. Барон не потерпит на своих границах чужака, который строит, богатеет и привлекает внимание. Вопрос не «если», а «когда».

— Следи за ними, — сказал он Кире. — Каждый раз, когда они появляются — я хочу знать. Сколько, откуда, куда, вооружение.

Кира кивнула. Коротко, по-военному. Никаких вопросов, никаких возражений. Приказ понят — приказ выполняется.

Водяное колесо росло, как живое существо.

Сергей работал с точностью и методичностью, которые поражали деревенских. Они привыкли строить «на глаз» — срубил, подогнал, примотал верёвкой, стоит — значит, годится. Сергей измерял. Каждый брусок, каждый паз, каждый угол. Не линейкой — линейки не было — а верёвкой с узлами, заменявшей мерную ленту. Десять узлов — локоть (его стандартная единица, равная расстоянию от локтя до кончиков пальцев, примерно сорок пять сантиметров).

Каркас колеса. Два диска — деревянных, собранных из досок, скреплённых поперечинами, диаметром в четыре локтя — около ста восьмидесяти сантиметров. Между дисками — восемь лопастей, расположенных под углом к потоку. Лопасти — из ясеневых досок, тонких, но прочных, закреплённых в пазах. Ось — дубовое бревно, обтёсанное до максимальной цилиндричности, длиной в шесть локтей.

— Почему лопасти под углом? — спросил Тим, наблюдавший за каждым этапом с неослабевающим вниманием.

— Потому что вода давит на лопасть, — объяснил Сергей, рисуя палкой на земле. — Если лопасть прямая — вода давит вниз. Сила уходит в ось, а не в поворот. Если лопасть под углом — вода скользит по ней и толкает в сторону. Колесо поворачивается. Это называется… — он замялся, подбирая местный аналог, — …направление силы.

— А можно лопасти ещё более наклонные сделать? — спросил Тим. — Тогда ещё сильнее будет крутить?

Сергей посмотрел на мальчишку. Двенадцать лет, конопатый нос, босые ноги — и вопрос, который задал бы студент инженерного факультета.

— Можно, — ответил он. — Но до определённого предела. Если слишком наклонить — вода будет скользить мимо, не передавая силу. Есть оптимальный угол. Для нашего потока — примерно вот такой.

Он показал на пальцах. Тим кивнул, наморщив лоб.

— А как ты узнал, какой оптимальный?

— Математика, — ответил Сергей. — И опыт.

— Научишь?

— Научу.

Тим просиял.

Лоток — деревянный жёлоб, направляющий воду из ручья на лопасти — стал самой сложной частью. Нужно было перегородить часть русла, отвести воду в лоток, обеспечить нужный напор и угол падения. Сергей построил маленькую плотину из камней и глины — не перекрывая ручей полностью, а отводя часть потока в сторону. Лоток — из сосновых досок, подогнанных и просмоленных, — вёл воду к верхней точке колеса.

Опоры — два столба, вкопанных по обе стороны от колеса, с выемками для оси. Ось лежала в выемках и вращалась — скрипя, сопротивляясь, но вращалась.

На седьмой день — момент истины.

Сергей поднял заслонку на лотке. Вода хлынула — сначала тонкой струёй, потом шире, сильнее. Ударила в первую лопасть. Колесо дрогнуло.

Все замерли. Семеро мужиков, Тим, Фэн, Юки (пришла с корзинкой еды для рабочих), Кира (стояла на холме, наблюдая одновременно за стройкой и за горизонтом), даже Хильда, лошадь Гарольда, повернула голову.

Колесо дрогнуло ещё раз. Ось скрипнула. Первая лопасть уехала вниз, подставив потоку вторую. Вода толкнула — сильнее, увереннее. Третья лопасть. Четвёртая.

Колесо повернулось. Один оборот. Медленный, скрипучий, неуверенный — как первый шаг ребёнка.

Потом — второй. Быстрее. Третий. Ещё быстрее.

Через минуту колесо вращалось ровно, мерно, с тяжёлым ритмичным плеском воды по лопастям. Ось крутилась в опорах, скрипя — нужна смазка, жир, много жира — но крутилась. Устойчиво. Надёжно.

Вода делала работу. Без лошади. Без человека. Сама.

— Святые небеса, — выдохнул Колин.

— Крутится, — прошептал Дэрек.

— Крутится, — подтвердил Бык, и в его голосе — голосе мужика, который гнул подковы и не боялся медведей — было что-то, подозрительно похожее на благоговение.

— Это колдовство? — спросила Марта, которая прибежала на шум. — Сергей, ты колдун?

— Нет, — ответил Сергей. — Это не колдовство. Это инженерия.

Слово повисло в воздухе. Чужое, незнакомое, непонятное.

— Это что? — спросил Гарольд, прищурившись.

— Умение заставить мир работать на тебя, — ответил Сергей. — Без магии. Без молитв. С помощью знаний и рук.

Гарольд долго смотрел на вращающееся колесо. Потом — на Сергея. Потом — снова на колесо.

— Инженерия, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Хм. Мне нравится.

Жернова были следующим шагом.

Два круглых камня — верхний подвижный, нижний неподвижный — соединённых с осью водяного колеса через систему деревянных шестерён. Сергей потратил три дня на поиск подходящих камней — нужен был твёрдый, крупнозернистый гранит, достаточно большой, чтобы молоть зерно, и достаточно ровный, чтобы не заклинивало. Нашёл два валуна у озера, подходящих по размеру. Обтёсывал их четыре дня — каменным зубилом, без алмазных дисков и болгарок, руками, до мозолей, до крови.

Шестерни — самая тонкая работа. Зубчатые колёса из твёрдого дерева, с точно подогнанными зубьями. Без токарного станка — только нож, стамеска и бесконечное терпение. Каждый зуб — выстругивался вручную, подгонялся, проверялся на сцепление. Первый комплект шестерён — развалился при испытании. Второй — заклинило. Третий — работал. Со скрипом, с вибрацией, с регулярным подклиниванием — но работал.

На двенадцатый день после начала строительства Сергей засыпал первую горсть зерна между жерновами.

Зёрна хрустнули. Жернов повернулся — медленно, тяжело. Из-под него посыпалась мука — грубая, с крупинками, далёкая от идеала. Но — мука. Настоящая мука, произведённая без единого человеческого усилия.

Водяная мельница.

Первая в этой части Элариона. Может быть — первая на континенте, хотя Сергей в этом не был уверен.

Марта, увидев муку, заплакала. Без объяснений, без слов — просто стояла, смотрела на белую струйку, сыплющуюся из-под камня, и плакала. Она молола зерно в ступке каждый день тридцать лет. Каждый день — три-четыре часа на коленях, с каменным пестом в руках, пока спина не начинала гореть огнём. Тридцать лет.

Теперь — колесо крутилось само.

Она подошла к Сергею, взяла его руки — грязные, в мозолях, с ободранными костяшками — и поцеловала. Просто так. Без слов.

Сергей стоял как столб, не зная, куда деваться. Кира, наблюдавшая со стороны, издала звук — что-то среднее между фырканьем и кашлем. Если бы Сергей не знал лучше, он бы решил, что волчица смеётся.

Мельница заработала — и жизнь в деревне изменилась. Не медленно, не постепенно — рывком, как механизм, в который вставили недостающую шестерню.

Женщины, освобождённые от многочасового помола, получили время. Четыре часа в день — это много. Это огород, который можно прополоть. Ткань, которую можно соткать. Дети, которых можно накормить не на бегу, а нормально. Или — просто отдых. Отдых, которого они не знали годами.

Мужчины увидели, что «странный парень с горшками» способен на большее, чем горшки. Авторитет Сергея — и без того выросший после кирпичного дома — поднялся до уровня, который начинал соперничать с авторитетом Гарольда. Старик, впрочем, не ревновал — он был достаточно мудр, чтобы видеть разницу между своей властью (привычка и уважение к возрасту) и влиянием Сергея (знания и результаты).

— Ты не отнимаешь у меня деревню, — сказал Гарольд однажды вечером, когда они сидели на завалинке его дома и смотрели, как солнце садится за озеро. — Ты делаешь её лучше. Это другое.

— Мне не нужна твоя деревня, Гарольд, — ответил Сергей. — Мне нужна своя. Там, — он кивнул на юг, вдоль берега озера, — есть участок. Пустошь, ничейная земля. Пологий берег, выход к воде, лес рядом. Идеальное место.

Гарольд посмотрел в указанном направлении.

— Знаю то место. Пустое, верно. Но — болотистое. И далеко от тракта.

— Болотистое — осушу. Далеко от тракта — проложу дорогу. Мне нужна земля, Гарольд. Своя, настоящая, с документом. И я её получу.

Старик молчал. Потом сказал:

— Знаешь, парень, когда ты пришёл — полудохлый, в тряпье, из леса — я думал, ты помрёшь через неделю. Потом думал — поживёт, поработает, уйдёт. Потом — ладно, горшки делает, пусть живёт. А теперь… — он покачал головой. — Теперь я уже ничему не удивлюсь. Строй свой город, парень. Может, получится.

— Получится, — сказал Сергей. — Обязательно.

Проблема пришла на четырнадцатый день.

Точнее — проблема приехала. На четырёх лошадях, в кожаных куртках, с мечами на поясах и с выражением лиц, не предвещавшим ничего, кроме неприятностей.

Люди барона Рэйвена.

Кира учуяла их за полчаса до появления. Сергей был у мельницы, проверяя работу жерновов — камни требовали подтяжки, верхний сместился и начал скрежетать — когда волчица возникла рядом, бесшумная, как тень.

— Четверо, — сказала она. — Верховые. С севера. Оружие — мечи, один с арбалетом. Через четверть часа будут здесь.

Сергей выпрямился. Вытер руки о штаны. Сердце ударило быстрее — но он заставил себя дышать ровно. Паника — враг инженера. Инженер анализирует, рассчитывает, принимает решение.

— Спрячься, — сказал он Кире.

Волчица оскалилась.

— Нет.

— Кира. Четверо вооружённых людей. Если они увидят волчью зверолюдку — незарегистрированную, без документов, с боевыми навыками — будут проблемы. Для тебя, для Юки, для всех.

Кира скрипнула зубами. Клыки обнажились — верхние, длинные, белые.

— Я не прячусь.

— Ты не прячешься. Ты занимаешь позицию. — Сергей посмотрел ей в глаза. — Если они полезут — ты ударишь. Из засады. Это тактика, Кира, не трусость. Засада на открытой местности — глупость. Засада из укрытия — преимущество.

Волчица замерла. Обдумывала. Потом — нехотя — кивнула.

— Где?

— Крыша мельницы. Оттуда видно всё, и они не будут смотреть наверх. Люди никогда не смотрят наверх.

Кира метнулась к мельнице — маленькому каменно-деревянному строению, которое Сергей возвёл над жерновами — и через мгновение была на крыше. Распластавшись, невидимая снизу, с серебристыми волосами, слившимися с серой черепицей.

— Юки, — позвал Сергей. Кошачья девушка была рядом — она принесла обед для рабочих. — Юки, иди в дом. Запри дверь. Не выходи, пока я не скажу.

Фиолетовые глаза расширились. Ушки прижались — страх, чистый, детский страх. Она знала, что значат вооружённые люди на лошадях.

— С-сергей-сама…

— Иди. Быстро. Всё будет хорошо.

Она убежала. Бесшумно — кошачьи ноги не шумят даже на бегу.

Сергей остался один. У мельницы, на берегу ручья, с грязными руками и бешено колотящимся сердцем.

Они появились через десять минут. Четверо верховых, как Кира и сказала.

Старший — мужчина лет сорока, с обветренным лицом, шрамом через левую бровь и глазами цвета мутной воды. Кожаный доспех, добротный, с металлическими заклёпками. Меч на левом боку — длинный, в ножнах, рукоять потёртая от частого использования. Этот человек убивал. Не раз.

Двое — помоложе, помельче, одинаково одетые — дружинники, солдаты. Одинаково тупые лица, одинаково ленивые позы в сёдлах. Мечи, ножи, один — с дубинкой на поясе.

Четвёртый — с арбалетом. Худой, жилистый, с бегающими глазами. Арбалет — не заряжен, но лежит поперёк седла, готовый к использованию.

Они остановились у мельницы. Старший осмотрел колесо — вращающееся, плещущее, мерно скрипящее — и его шрам дёрнулся. Удивление.

— Ну-ка, — сказал он. Голос — хриплый, командный. — А это что за хрень?

Сергей вышел вперёд. Спокойно, не торопясь. Руки на виду, ладони открыты. Улыбка — та самая, которую он надевал на совещаниях с заказчиками, требовавшими невозможного: вежливая, непробиваемая, ничего не выражающая.

— Добрый день, — сказал он. — Мельница. Водяная. Чем могу помочь?

Старший посмотрел на него сверху вниз. С лошади — преимущество высоты, классический приём устрашения. Сергей знал его по стройкам: прораб, стоящий на этаж выше рабочих, кажется больше, чем есть.

— Ты кто?

— Сергей. Ремесленник. Живу в деревне Тихая Заводь.

— Ремесленник, — старший хмыкнул. — Это ты построил? — кивок в сторону колеса.

— Я.

— А документ на постройку есть? Разрешение от барона?

— Деревня Тихая Заводь не на землях барона Рэйвена, — ответил Сергей ровно. — Нейтральная территория, формально под юрисдикцией Солантиса. Разрешение барона не требуется.

Старший прищурился. Шрам на брови натянулся.

— Формально, — повторил он. — А фактически — барон Рэйвен контролирует всё в радиусе тридцати вёрст от Равенхолла. Включая… это.

— Я уважаю барона, — Сергей говорил ровно, без вызова, без подобострастия. — Но эта земля — не его. И я — не его подданный.

Тишина. Лошади переступали копытами. Колесо плескало. Ручей журчал — мирно, буднично, словно не замечая напряжения.

Старший спешился. Медленно, с хрустом в коленях. Подошёл к Сергею — вплотную, почти нос к носу. От него пахло лошадиным потом, кожей и чем-то кислым — дешёвым пивом.

— Слушай, ремесленник, — он говорил тихо, почти доверительно. — Мне плевать на формальности. Барон послал нас собрать подать. С каждой деревни — десятина. Зерно, скот, монета. Если деревня не платит — мы берём. По-другому. Понял?

— Понял, — ответил Сергей. — Но подать — с деревни. Я — не деревня. Я — частный ремесленник. И эта мельница — моя собственность.

Старший молчал. Обдумывал. Потом — усмехнулся. Криво, без веселья, одним уголком рта.

— Частный ремесленник, — процедил он. — С мельницей. На ничейной земле. Без охраны, без дружины, без…

Он не договорил.

Звук — короткий, хлёсткий, как удар бича — прорезал воздух. Болт арбалета — нет, камень. Камень размером с кулак — ударил в землю между ногами старшего. Точно между — ровно посередине. Пыль фонтаном плеснула на его сапоги.

Все четверо дёрнулись. Руки — к оружию. Лошади — заржали, попятились.

— Что за…

Второй камень — в столб коновязи, в ладони от головы арбалетчика. Столб хрустнул. Арбалетчик побелел и выронил арбалет.

На крыше мельницы — в полный рост, против неба — стояла Кира.

Серебристые волосы — на ветру. Янтарные глаза — горят. Оскал — клыки обнажены, верхние — длиной в палец. В правой руке — ещё один камень. Левая — свободна, пальцы расставлены, когти выпущены.

Она не говорила ни слова. Не нужно было. Её тело — каждый мускул, каждая линия, каждый сантиметр — говорило достаточно. Хищник. Готовый к прыжку. Готовый убивать.

Старший смотрел на неё. Его рука — на рукояти меча — замерла на полпути. Он был опытным бойцом, этот человек. Он видел много противников. И он видел — Сергей понял это по его глазам — что волчица на крыше — не блеф. Не угроза. Обещание.

Повисла тишина — абсолютная, звенящая.

Потом Сергей сказал:

— Как я говорил. Не без охраны.

Старший медленно убрал руку с меча. Медленно отступил на шаг. Медленно — не отводя взгляда от Киры — поднял ладони.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, ремесленник. Сегодня — мы уходим. Но барон узнает. И когда узнает — он пришлёт больше, чем четверых.

— Я буду ждать, — ответил Сергей.

Старший сплюнул в пыль. Сел на лошадь, развернул и ударил каблуками. Четверо всадников ускакали на север, оставив за собой облако пыли и запах лошадиного пота.

Кира спрыгнула с крыши. Приземлилась бесшумно — три метра вниз, как с кочки. Подошла к Сергею.

— Следующий раз, — сказала она, — я попаду не в землю.

— Знаю, — кивнул Сергей. Потом посмотрел на неё — и только теперь заметил, как дрожат её руки. Не от страха — от адреналина. От готовности убить, которая включилась и не выключилась.

— Кира. Спасибо.

Она посмотрела на него. Уши — стоящие торчком, боевые — медленно опустились в нормальное положение. Хвост — жёсткий, как палка — расслабился, качнулся.

— Ты сказал — партнёр, — она ответила. — Я прикрываю спину. Это моя работа.

Вечером Сергей сидел в доме, при свете лучины, и думал.

Юки спала, свернувшись клубком у печи. Кира — на крыше, на своём тюфяке, слушая ночь. Деревня — в тишине, только колесо мельницы мерно плескало в темноте.

Он думал о том, что сказал старший. «Барон пришлёт больше». Правда. Рэйвен — мелкий тиран, но тиран с дружиной. Сколько у него людей? Пятьдесят? Сто? Даже двадцать — достаточно, чтобы сровнять Тихую Заводь с землёй.

Кира — одна. Блестящий боец, но одна. Против двадцати — не вытянет. Против пятидесяти — без шансов.

Нужна армия. Хотя бы — дружина. Хотя бы — десяток обученных людей с нормальным оружием.

Но для дружины нужны деньги. Для денег — торговля. Для торговли — товар. Для товара — производство. Для производства — люди и инструменты.

Круг. Замкнутый, как шестерня.

Но Сергей был инженером. А инженеры знают: любой замкнутый круг можно разорвать, если найти правильную точку входа.

Точка входа — Миллхейвен. Томас. Чжоу Фань. Торговля.

Он взял бересту и начал писать.

План. Месяц второй.

1. Удвоить производство глазурованной керамики. Цель — 60 единиц к следующей ярмарке.

2. Начать производство кирпичей на продажу. Кирпич — уникальный товар. В регионе — никто не делает. Потенциальные покупатели: строители Миллхейвена, мелкая знать, гильдии.

3. Заработать минимум пять золотых. Из них — два на землю, один на инструменты, один на оружие, один — резерв.

4. Нанять бойцов. Хотя бы пятерых. Платить — серебряный в месяц плюс еда и крыша. Где искать? Наёмники в Миллхейвене? Бывшие солдаты? Зверолюди?

5. Построить стену. Хотя бы частокол вокруг мельницы и дома. Оборона — приоритет.

6. Найти кузнеца. Настоящего. Барт — хороший мужик, но его навыки — на уровне деревенского ковача. Нужен мастер, способный делать оружие и инструменты.

7. Найти воина. Командира. Того, кто обучит дружину. Кира — отличный боец, но она одиночка, не командир.

Он перечитал список. Подумал. Добавил ещё строку:

8. Узнать всё о бароне Рэйвене. Слабости, враги, силы. Нельзя воевать с противником, которого не знаешь.

Из-за стены — тихий звук. Скрип черепицы. Кира спускалась с крыши.

Дверь открылась. Волчица вошла — бесшумно, тенью — и остановилась на пороге. В полутьме, в свете лучины, её серебристые волосы казались расплавленным металлом.

— Не спишь, — констатировала она.

— Думаю.

— О чём?

— О стенах. И об армии. И о том, что один инженер с волчицей и кошкой — не самая грозная сила в мире.

Кира подошла ближе. Посмотрела на его записи — на русские буквы, которые для неё были бессмысленными закорючками.

— Тебе нужны воины, — сказала она. Не вопрос — утверждение.

— Да.

— Я знаю, где найти, — она помедлила. Её уши прижались — не от страха, от сомнения. — Но тебе не понравится.

— Говори.

— Рабский рынок.

Сергей посмотрел на неё. Молча.

— На арене, — продолжила Кира. — Бойцовые рабы. Гладиаторы. Волчьи, медвежьи — лучшие бойцы, каких ты найдёшь. Дешёвые — потому что опасные. Хозяева от них избавляются, потому что не могут контролировать. Но если ты… — она посмотрела на него. — Если ты — ты — предложишь им то, что предложил мне… Свободу. Цель. Стаю.

— Они пойдут?

— Не все. Но некоторые. Те, кто ещё не сломался. Те, кто помнит, что такое — быть свободным.

Сергей долго молчал. Смотрел на лучину — огонёк подрагивал, отбрасывая на стены пляшущие тени.

— Для этого нужны деньги, — сказал он наконец. — Больше, чем у меня есть сейчас.

— Тогда заработай, — просто ответила Кира.

Он хмыкнул.

— Ты удивительно прагматична для человека, который час назад швырял камни в вооружённых людей.

— Я не человек, — поправила она. И — впервые, без тени улыбки на лице — её хвост вильнул. Быстро, коротко, один раз.

Она повернулась к двери.

— Кира, — позвал Сергей.

Она остановилась. Не обернулась — но уши развернулись к нему.

— Я построю стены, — сказал он. — И найду людей. И заработаю деньги. И когда барон Рэйвен придёт — он пожалеет.

— Я знаю, — ответила Кира. И вышла.

Дверь закрылась. Шаги на крыше — тихие, почти неслышные. Скрип черепицы.

Сергей задул лучину. Лёг. Закрыл глаза.

В темноте, за стеной, вращалось водяное колесо — мерно, ровно, неутомимо. Вода делала работу. Шестерни крутились. Жернова перемалывали зерно в муку.

Первая машина нового мира.

Не последняя.

На тюфяке у печи зашевелилась Юки. Тихо, сонно. Потом — шорох. Шлёпанье маленьких босых ног по глинобитному полу. Сергей почувствовал, как что-то мягкое и тёплое легло на его ноги. Одеяло. Второе одеяло, которое Юки сняла с себя.

— Юки, — прошептал он. — Тебе самой будет холодно.

— У меня шерсть, — прошептала она в ответ. — Вам нужнее. Спите, Сергей-сама.

Он хотел возразить, но услышал — тихий, мирный, невозможно уютный звук.

Мурчание.

Юки вернулась на свой тюфяк, свернулась клубком и замурчала — ровно, спокойно, как маленький моторчик. Звук заполнил темноту, как тёплая вода заполняет ванну. И Сергей обнаружил, что напряжение — в плечах, в шее, в стиснутых кулаках — уходит. Растворяется.

Мурчание. Плеск воды за стеной. Шорох ветра на крыше, где лежала серебристая волчица, подставив уши звёздам.

Он уснул.

Глава 5.1

Очень уставшая коза, очень довольная кошка и очень подозрительный таз.

Если бы кто-нибудь когда-нибудь написал честную историю становления Новограда, там было бы гораздо меньше красивых речей, инженерных прорывов и драматических взглядов в закат.

И гораздо больше: грязи, сломанных лопат, непонятно откуда взявшихся кур в мастерской, очень странных разговоров о том, можно ли сушить носки на печи, и вопроса, который в тот период жизни Сергея почему-то звучал чаще всего:

— А кто, демоны подери, опять взял мой таз?

Собственно, именно об этом и будет речь.

Потому что великая история обычно состоит из маленьких катастроф, свидетелями которых летописцы почему-то стыдливо не становятся.

---

## 1. Как Юки объявила войну беспорядку

На третий день после того, как Сергей, Кира и Юки обосновались в новом кирпичном доме, Юки обошла строение целиком, постояла в центре комнаты, оглядела:

— сапоги у двери,

— инструменты на столе,

— грязные кружки у печи,

— обрывки верёвки на полу,

— и топор, по какой-то загадочной причине стоящий лезвием вверх в углу,

после чего произнесла свою первую по-настоящему страшную фразу в Новограде:

— Так жить нельзя.

Сказано это было очень тихо. Почти шёпотом. Но эффект на окружающих оказался сравнимым с боевым рогом.

Сергей, который в тот момент сидел за столом и рисовал схему очередной печи, поднял голову.

— Что именно?

Юки медленно повернулась к нему. Фиолетовые глаза — огромные, спокойные, осуждающие.

— Всё.

На этом месте Кира, сидевшая у двери и точившая нож, фыркнула. Потому что для волчицы «так жить нельзя» означало максимум «мясо закончилось». Но Юки говорила о другом. О гораздо более страшном.

Через час:

— кружки были вымыты,

— инструменты разложены по размеру,

— обувь переставлена,

— стол протёрт,

— на печи появилась тряпка «только для сухой посуды»,

— и даже у топора нашлось своё место.

Кира за этим наблюдала с искренним, почти научным интересом.

— Это магия? — спросила она.

— Нет, — ответила Юки, выжимая тряпку. — Это порядок.

— Звучит угрожающе.

— Так и есть.

Вечером Сергей обнаружил, что теперь:

— у ложек есть отдельный кувшин,

— у чистых ложек есть другой кувшин,

— у очень чистых ложек есть третий кувшин, «на всякий случай»,

— а на его чертежах лежит камень, чтобы «не загибались углы, потому что это же документы».

— Юки, — осторожно спросил он. — А где мои записи по водяному колесу?

— В стопке «важное, но пыльное», — ответила она, не оборачиваясь.

— А где стопка?

— На полке.

— У нас есть полка?

Юки медленно повернулась. Помолчала.

Потом сказала:

— Уже есть.

Сергей тогда впервые понял, что маленькая белая кошка за три дня сделала для его дома больше, чем он сделал бы за полгода и три нервных срыва.

---

## 2. Как Кира проиграла хозяйству

Если бы кто-то спросил Сергея, чего боится Кира Сильверфанг, он бы в тот период честно ответил:

— Ничего.

Это было бы почти правдой. Почти. Потому что выяснилось: есть одна вещь, перед которой даже легендарная волчица, убивавшая медведя на арене, теряется.

Стирка.

Это произошло утром, когда Юки обнаружила в углу возле двери кучу одежды. Кира называла это «рабочим комплектом». Юки — «биологической угрозой».

— Кира-сан, — очень вежливо сказала Юки. — Нужно постирать.

Кира, сидевшая на корточках у стены и проверявшая ремни на ножнах, подняла голову.

— Зачем?

Юки замерла.

— Потому что… грязно?

Кира посмотрела на штаны. На рубаху. На плащ. На перчатки.

— Это не грязь, — сказала она. — Это следы жизни.

— Это пятна пота, земли и чего-то, что я не хочу определять, — тихо ответила Юки.

— Это нормальный запах.

— Для волков — возможно.

Кира пожала плечами.

— Тогда не нюхай.

Юки прикрыла глаза. Очень медленно вдохнула. Потом выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда стирайте сами.

— Что?

— Сами.

— Я не умею стирать.

— Я покажу.

Это была ошибка. Точнее — исторический момент.

Потому что через десять минут вся задняя часть двора наблюдала картину:

Кира стоит над тазом, как полководец над картой проигранного сражения; Юки показывает, как намыливать ткань; а Кира смотрит на пену так, будто подозревает в ней диверсию.

— И что потом? — мрачно спросила волчица.

— Тереть.

— Руками?

— Да.

— Это бессмысленно.

— Нет. Это чисто.

Кира попробовала. Пена полезла на запястья. Хвост дёрнулся. Уши прижались.

— Почему оно скользкое?!

— Потому что мыло.

— Оно атакует.

— Оно помогает.

— Это одно из самых сомнительных утверждений, которые я слышала.

Когда через пять минут Кира всё-таки выжала рубаху, вода брызнула ей в лицо. Волчьи уши мгновенно прилипли к голове.

Юки посмотрела. Потом очень тихо сказала:

— Простите.

Но было поздно.

Потому что именно в этот момент на двор вышел Сергей, увидел мокрую, мрачную Киру над тазом и, не удержавшись, спросил:

— Всё в порядке?

Кира медленно повернула голову.

— Нет, — сказала она. — У нас война с водой.

Потом взяла таз обеими руками и, вероятно, утопила бы в нём кого-нибудь, если бы Юки не сказала:

— Не надо, это хороший таз.

Сергей тогда ушёл обратно в дом. Потому что смеяться в лицо волчице, которая только что проиграла мылу, — опасно для здоровья.

---

3. Как Фэн стал уважаемым человеком из-за кирпичей

До определённого момента большинство людей в Новограде относились к Фэну как к «тому лисьему парню, который таскает глину».

Сам Фэн не жаловался. Он вообще редко жаловался. Но однажды произошло событие, после которого его статус резко изменился.

Утро. Кирпичный завод. Новая партия сохнет под навесом. Подходит Олдрик — староста, человек суровый, простой и не склонный к длинным теориям.

— Сколько будет готово к вечеру? — спрашивает он.

Фэн, не отрываясь от работы, отвечает:

— Сто сорок семь.

Олдрик молчит. Смотрит на штабель. Считает в уме. Не сходится. Считает снова. Снова не сходится.

— С чего ты взял? — спрашивает наконец.

Фэн пожимает плечами:

— Две партии по шестьдесят. Плюс двадцать семь из вчерашних, которые дойдут. Минус три треснувших в сушке.

Олдрик смотрит на него. Потом идёт к навесу. Считает. Возвращается.

— Сто сорок семь, — говорит он.

Фэн кивает.

— Я же сказал.

После этого Олдрик начал относиться к нему иначе. Не как к зверолюду. А как к человеку, который знает.

В деревенском мире это почти магия.

Через день к Фэну пришли с вопросом:

— Фэн, а ты не посчитаешь, сколько брёвен надо на новый сарай?

Через три дня:

— Сколько кирпичей надо на печь?

Через неделю:

— А если сделать стену в шесть локтей, сколько выйдет?

Фэн сначала отвечал коротко. Потом — начал объяснять. Потом — рисовать палочкой на земле. Потом — в один особенно вдохновенный вечер — поймал себя на том, что учит троих мужиков считать объём кладки.

Когда об этом узнал Сергей, он только посмотрел на него и сказал:

— Поздравляю. Ты стал технадзором.

— Чем? — переспросил Фэн.

— Человеком, который видит, где сделали криво, и портит всем настроение правдой.

Фэн подумал. Потом очень серьёзно ответил:

— Мне нравится.

4. Как Лин Хуа попыталась «наладить торговую атмосферу»

Лин Хуа считала, что любой уважающий себя город должен иметь три вещи:

Рынок.

Хорошие слухи.

Еду, которую воруют даже сытые люди.

С первым и вторым она справлялась. С третьим решила помочь лично.

Однажды она появилась на кухне с видом человека, который пришёл улучшать цивилизацию.

— Юки-чан, — пропела она. — Я придумала гениальную вещь.

Юки, месившая тесто, насторожилась.

— Какую?

Лин Хуа важно подняла палец.

— Сладкие жареные полоски теста с мёдом и орехами. Их будут есть все. Покупать все. Любить все. А если сделать тонкими, можно ещё и красиво складывать в башенки. Я видела такое у одного уличного торговца в Лунъюе. Это идеальный продукт для рынка.

Юки посмотрела на неё. Потом — на миску. Потом — снова на неё.

— Вы умеете готовить?

— Конечно!

— Что именно?

— Ну… — Лин Хуа замялась. — Я умею… описывать вкус.

Юки молча протянула ей фартук.

Через полчаса:

— мука была на полу;

— мёд был на столе, на стене и почему-то на хвосте Лин Хуа;

— орехи оказались в очаге;

— а сами «сладкие полоски» напоминали вооружённое восстание теста.

Юки стояла, смотрела на результат и пыталась не вздыхать вслух.

— Это… не то? — осторожно спросила Лин Хуа.

— Это, — очень мягко ответила Юки, — интересный путь.

— К чему?

— Пока не знаю.

В этот момент на кухню зашла Рина. Увидела:

— Лин Хуа в муке,

— мёд на хвосте,

— чёрные угольные полоски на блюде.

Взяла одну. Надкусила. Пожевала. Подумала секунду.

— На вкус как пылающий сапог, — вынесла она вердикт. — Но если сверху ещё мёда налить, будет терпимо.

Лин Хуа оскорблённо распушила все три хвоста сразу.

—Это не сапог! Это десерт!

— Значит, десерт-сапог.

Через два дня Юки сама сделала те самые сладкие полоски. И действительно — их покупали все. Лин Хуа ходила по рынку с гордым видом, как будто лично изобрела сахар.

В каком-то смысле — так и было.

---

## 5. Как Маркус впервые узнал, что такое «школьный бунт»

Маркус был отличным учителем. Умным. Терпеливым. Добрым. Но, как выяснилось, у него имелся один фатальный пробел в педагогическом опыте.

Он никогда раньше не учил двадцать семь детей-зверолюдей, троих человеческих подростков и Тима одновременно.

Школьный бунт произошёл на уроке истории.

Маркус вдохновенно рассказывал о древних королевствах Элариона, о Великом расколе, о первых союзах людей и эльфов, когда с задней скамьи раздался голос Тима:

— А если бы дракон тогда всех съел, история была бы короче?

В классе захихикали.

Маркус вздохнул.

— Тим, пожалуйста, не перебивай.

— Я не перебиваю. Я уточняю.

Лана, дочка Грома, подняла руку:

— А драконы умеют читать?

— Не знаю, — честно ответил Маркус.

Мальчик-кролик с первой парты спросил:

— А если дракон съест книгу, он станет умнее?

С задней скамьи:

— А если съест Маркуса?

Маркус медленно закрыл глаза. Потом открыл.

— Дети, — сказал он. — Давайте вернёмся к теме урока.

Но было поздно. Тема урока уже умерла. Класс ушёл в самостоятельное исследование вопроса: «Что именно происходит, если дракон съест разные предметы?»

За пять минут было выдвинуто:

— если съест меч — станет колючим;

— если съест кирпич — станет домом;

— если съест Фэна — научится считать;

— если съест Лин Хуа — станет хитрым;

— если съест Юки — станет добрым;

— если съест Рину — взорвётся.

На этом месте Маркус признал, что ситуация утрачена, и пошёл за Сергеем.

Он нашёл его у мельницы. Сергей выслушал жалобу. Помолчал. Потом спросил:

— А ты пробовал дать им это обсудить, а потом попросить сделать выводы самостоятельно?

Маркус посмотрел на него так, как жрец смотрит на человека, предложившего ему молиться стоя на одной ноге.

— Это… педагогика?

— Это — контроль хаоса через направленное любопытство.

— Это звучит как ересь.

— Это звучит как Тим.

Маркус вернулся в Академию. Через час дети делали на бересте рисунки на тему: «Если бы дракон съел государство, что бы изменилось в налоговой системе?»

Когда Сергей увидел это, он понял: да. Он открыл ящик Пандоры. И имя этому ящику — образование.

6. Как очень уставшая коза стала символом стабильности

Да, коза всё-таки была.

Та самая. Из Тихой Заводи. Очень уставшая. Которую Гарольд когда-то продал Новограду за мешок зерна и обещание, что «эта зараза не сдохнет вам под забором, я проверял».

Коза действительно не сдохла.

Более того — пережила: переезд, расширение города, дракона, две войны, один культ и Астрид, которая однажды попыталась выяснить, умеет ли коза плавать.

Коза не только жила. Она стала городской достопримечательностью.

Потому что имела странную привычку появляться в самых важных местах в самые неподходящие моменты.

Во время подписания первого торгового договора с Миллхейвеном — зашла в ратушу и съела угол документа.

Во время первого занятия морской школы — зашла на причал, посмотрела на воду, чихнула и ушла. Астрид потом целую неделю утверждала, что это плохая примета. Коза же, как выяснилось позже, просто не любила чаек.

Во время первого запуска второй домны — встала на пути телеги с рудой и отказалась двигаться, пока Юки не принесла ей капустный лист.

Но вершина её карьеры пришлась на день избрания Сергея.

Когда площадь ревела, люди кричали, флаги трепетали, корона сияла, а мир, казалось, переворачивался, очень уставшая коза прошла сквозь толпу, остановилась у ступеней ратуши, посмотрела на Сергея и… улеглась.

Прямо там. Как будто сказала: «Ну да, ну да. Король, союз, история. А я всё равно здесь спать буду».

Тим тут же объявил:

— Это знак!

Маркус, уставший спорить с судьбой, спросил:

— Чего именно?

— Что Новоград теперь настоящий! Даже коза уже не удивляется!

И, к ужасу Софи, фраза пошла в народ.

Через неделю на рынке уже продавались грубые деревянные фигурки «той самой козы». Через две — кто-то предложил сделать её символом городской упёртости. Через три — Рина пригрозила выковать ей медный ошейник с гербом, если «этот хвостатый памятник лени» ещё раз залезет в кузницу.

Коза пережила и это.

Как и всё остальное.

Потому что, как однажды сказал Борг, глядя на неё с искренним уважением:

— Если эта тварь пережила дракона, значит, у неё больше права на городское гражданство, чем у половины баронов континента.

С этим никто не спорил.

Вот это и осталось за кадром.

Пока Сергей строил стены, считал снаряды, спасал принцев, убивал драконов и принимал короны, жизнь Новограда продолжала делать то, что умеет лучше всего:

быть живой.

Грязной. Смешной. Неловкой. Домашней. Настоящей.

И, возможно, именно в этом и была главная причина, по которой всё происходящее имело смысл.

Глава 6: Торговый путь

Месяц. Один месяц — и Сергей превратил деревенскую мастерскую в нечто, для чего в этом мире ещё не придумали слова.

Мануфактура. Вот как это называлось в его мире. Не завод — до завода было ещё далеко. Не мастерская — мастерская подразумевает одного мастера и, может быть, подмастерье. Мануфактура — это разделение труда, поточное производство, стандартизация. Принципы, которые в Европе появились в пятнадцатом-шестнадцатом веке, здесь — в мире, застрявшем где-то между десятым и двенадцатым — были взрывом.

У него теперь работали пятеро.

Фэн — по-прежнему основной помощник, неутомимый и молчаливый. Он копал глину, месил её, носил воду и загружал печи. Но теперь Сергей научил его формовать кирпичи — точно, по шаблону, одинакового размера — и Фэн делал это с механической точностью, которая восхищала. Двести кирпичей в день. Каждый — ровный, гладкий, как будто выдавленный из формы (технически — так и было, деревянная форма-шаблон работала безупречно).

Тим — официально ученик, неофициально — правая рука. Мальчишка впитывал знания, как сухая глина — воду. За месяц он научился работать на гончарном круге — криво, медленно, но работал. Его горшки были далеки от совершенства, но для обычной, неглазурованной посуды — годились. Сергей выделил ему отдельный круг — второй, построенный по улучшенному проекту, с каменным подшипником вместо глиняного.

Колин и Дэрек — двое деревенских парней, нанятые за еду и по медяку в день — работали на печах. Загрузка, контроль огня, выгрузка, укладка. Простая работа, но требующая внимания — температура обжига определяла качество, а температуру контролировали по цвету пламени и поведению пробных черепков.

И — Эдна. Вдова Эдна, та самая, в чьём сарае Сергей провёл первые недели. Жилистая, сухая, с вечно поджатыми губами — она пришла к нему сама.

— Мне нужна работа, — сказала она без предисловий. — Сарай ты освободил, горшки больше не лепишь на моём дворе, платы за жильё нет. Мне нужна работа.

— Что умеешь?

— Всё.

Это оказалось почти правдой. Эдна умела всё, что может уметь крестьянская вдова, выжившая в одиночку десять лет: готовить, шить, прясть, считать (до ста, на пальцах и палочках), торговаться, организовывать и запугивать. Последнее — особенно хорошо. Сергей поставил её управлять хозяйственной частью — следить за запасами, распределять еду, контролировать расход материалов. Через три дня Колин и Дэрек боялись Эдну больше, чем барона Рэйвена.

— Четыреста кирпичей.Производство стабилизировалось. Каждую неделю мануфактура выдавала: — Сто пятьдесят единиц обычной керамики. — Тридцать-сорок единиц глазурованной.

Глазурь Сергей довёл до ума. Нашёл в лесу залежи полевого шпата — серовато-белые камни, которые, будучи измельчёнными и добавленными в глазурный состав, давали более ровное, более прозрачное покрытие. Цвет варьировался — от зеленовато-золотого до голубовато-серого, в зависимости от золы. Дубовая зола давала зелень, берёзовая — голубизну, ясеневая — тёплый янтарный оттенок. Каждый цвет — уникальный, невоспроизводимый. Сергей быстро понял, что именно уникальность — его главное конкурентное преимущество. В мире, где вся посуда — серая и одинаковая, его керамика была как бриллианты среди булыжников.

А потом он сделал ещё кое-что.

Бетон.

Не портландцемент, конечно — для этого нужна температура свыше тысячи четырёхсот градусов и точный химический состав, который он воспроизвести пока не мог. Но римский бетон — opus caementicium — рецепт, которому две тысячи лет и который до сих пор держит Пантеон.

Обожжённый известняк → гашёная известь → смешать с вулканическим пеплом.

Вулканического пепла на берегу Срединного озера не было. Но Сергей вспомнил лекцию профессора Касьянова на третьем курсе — вулканический пепел можно заменить мелко измельчённой обожжённой глиной. Пуццолановая реакция — извёстка реагирует с кремнезёмом в глине, образуя нерастворимый силикат кальция. Тот самый цементирующий состав, который держит римские акведуки уже двадцать веков.

Он обжёг глину до высокой температуры — почти до спекания. Измельчил камнем в мелкий порошок. Смешал с гашёной известью и песком. Добавил воду.

Результат — серая вязкая масса, которая за три дня схватилась в камень.

Не идеальный камень. Не бетон в современном понимании. Но — камень. Твёрдый, прочный, водостойкий. Камень, который можно лить в формы. Камень, которому можно придавать любую форму.

Сергей стоял над первым блоком — грубым, серым параллелепипедом размером с книгу — и не мог перестать улыбаться. Это была самая некрасивая, самая прекрасная вещь, которую он создал в этом мире.

Фэн, стоявший рядом, нюхал блок. Его лисьи уши крутились озадаченно.

— Камень, — сказал он. — Но ты его сделал. Из грязи.

— Из извести, глины и песка, — поправил Сергей. — Но да. Из грязи. Из грязи — камень. Из камня — стены. Из стен — крепость. Из крепости…

Он не закончил фразу. Но Фэн, кажется, понял. Его золотистые глаза расширились, хвост распушился.

— Ты собираешься строить крепость? — спросил он шёпотом.

— Я собираюсь строить город, — ответил Сергей.

Вторая ярмарка в Миллхейвене состоялась ровно через месяц после первой.

Сергей приехал не с одной телегой — с двумя. На первой — керамика: сто пятьдесят обычных и сорок глазурованных. На второй — кирпичи. Двести штук, уложенных аккуратными рядами, перевязанных верёвкой. И — десять блоков бетона, каждый размером с буханку хлеба, для демонстрации.

Эскорт тоже изменился. Фэн правил второй телегой. Кира шла рядом — в плаще с капюшоном, скрывавшем уши и хвост, но не скрывавшем пружинистую походку хищника. Юки осталась в деревне — она была ещё слишком слаба для долгой дороги, и к тому же кто-то должен был присматривать за домом. Эдна осталась с ней — и Сергей подозревал, что деревня под управлением Эдны была в большей безопасности, чем под защитой гарнизона.

На подъезде к Миллхейвену Сергей думал о цифрах. Он всегда думал о цифрах — это было профессиональное. Инженер считает нагрузки, напряжения, сроки. Торговец — прибыли и убытки. Сергей учился быть и тем, и другим.

Обычная керамика — по медяку-два за штуку. Сто пятьдесят единиц — три серебряных.

Глазурованная — по серебряному-полтора. Сорок штук — пятьдесят-шестьдесят серебряных. Три золотых.

Кирпичи — товар неизвестный, непроверенный. Цена — под вопросом.

Бетон — демонстрация. Не продажа — реклама. Показать, что возможно, создать спрос.

Итого — при удачном раскладе — четыре-пять золотых. За один день торговли. Больше, чем средний крестьянин зарабатывал за пять лет.

Голова кружилась от этих цифр. Но Сергей напоминал себе: деньги — не цель. Деньги — инструмент. Как топор. Как молоток. Средство для строительства.

Томас встретил их у ворот города. Лично. Это было необычно — старый торговец не имел привычки встречать поставщиков на дороге. Но Сергей заметил в его глазах то особое возбуждение, которое появляется у торговца, учуявшего большую сделку.

— Парень! — загремел Томас, хлопая его по плечу с силой, неожиданной для грузного тела. — Живой! Я уж думал — Рэйвен тебя прибрал. Слухи ходят — барон зубами скрежещет.

— Пусть скрежещет. Зубы его, не мои.

— Дерзкий, — Томас усмехнулся. — Ну, показывай товар.

Он осмотрел керамику — быстро, профессионально, без лишних слов. Кивнул. Глазурованная стала лучше — ровнее, ярче, с меньшим количеством дефектов. Томас хмыкнул одобрительно.

Потом увидел кирпичи.

— Это что?

— Кирпичи, — ответил Сергей. — Обожжённая глина. Строительный материал. Прочнее дерева. Не горит. Не гниёт. Стены из них стоят века.

Томас взял один кирпич. Повертел. Постучал — глухой, плотный звук. Подбросил — тяжёлый, увесистый.

— В Санхейвене и Лунъюе такое есть, — сказал он задумчиво. — Видел. Но здесь, в наших краях — никто не делает. Дома — из дерева и камня. Камень — дорого, тяжело, нужны каменщики. Дерево — дёшево, но горит.

— Именно, — кивнул Сергей. — Кирпич — золотая середина. Дешевле камня, прочнее дерева. И я — единственный, кто его производит. В этом регионе.

— Монополия, — Томас произнёс это слово с уважением, граничащим с благоговением. Для торговца «монополия» было священным словом. — А сколько ты хочешь за штуку?

— Два медяка.

Томас поперхнулся воздухом.

— Два медяка? За кусок глины?

— За кусок глины, который не горит, не гниёт, выдерживает нагрузку в тонну и простоит сто лет. Два медяка. Оптом — полтора. При заказе от тысячи штук — медяк.

— Кто купит тысячу кирпичей?

— Тот, кто хочет построить дом, который не сгорит, когда соседский загорится. Тот, кто хочет стену, которую не пробьёт таран. Тот, кто хочет печь, которая не развалится через год. Поверь мне, Томас — покупатели найдутся.

Томас молчал. Крутил кирпич в руках. Стучал по нему, нюхал, чуть ли не лизал.

— Покажи мне дом, — сказал он наконец.

— Какой дом?

— Ты же построил дом из этого, верно? В деревне? Покажи. Я хочу видеть.

Сергей не стал показывать дом — вместо этого он показал бетонные блоки.

Они стояли на прилавке перед лавкой Томаса — десять серых параллелепипедов, неказистых, невыразительных. Рядом — кирпичи, красно-коричневые, ровные. И — для контраста — образец стены: четыре кирпича, сложенные на известковом растворе, скреплённые намертво.

— Смотри, — Сергей поставил кирпичную кладку на прилавок и протянул Томасу молоток — тот самый, купленный за серебряный месяц назад. — Бей.

Томас ударил. Кладка — не дрогнула. Ударил сильнее — гулкий звук, но ни трещины, ни скола.

— Теперь — вот это, — Сергей поставил бетонный блок. — Бей.

Томас ударил. Блок — ни царапины.

— А теперь — вот это, — Сергей взял обычный деревянный брусок, из тех, что использовались в местном строительстве. Положил рядом.

Томас не стал бить. Он посмотрел на брусок, потом на кирпич, потом на бетон. Потом — на Сергея.

— Мне нужен день, — сказал он. — Кое с кем поговорить. Приходи вечером.

Вечером Сергей пришёл — и обнаружил в лавке Томаса четверых посетителей.

Первый — мастер-строитель Генри Уитфилд. Невысокий, широкоплечий мужик лет пятидесяти, с руками, похожими на совковые лопаты, и внимательными серыми глазами. Глава строительной гильдии Миллхейвена. Человек, который строил каждое каменное здание в городе за последние двадцать лет.

Второй — купец Маркус Трэвис. Толстый, лысый, в дорогом камзоле, с перстнями на пальцах. Владелец трёх доходных домов в Миллхейвене и, по словам Томаса, самый богатый человек в городе после командира гарнизона.

Третий — мастер-кузнец Хорас Блэк. Чернобородый, мрачный, с ожогом на левой руке и запахом дыма, въевшимся в кожу. Глава кузнечной гильдии. Молчаливый и подозрительный, как все кузнецы.

Четвёртая — и вот здесь Сергей остановился.

Четвёртой была девушка.

Она сидела за столом в углу лавки, перед ней — деревянная дощечка с нацарапанными колонками цифр и палочка для письма. Волосы — каштановые, до плеч, заколотые простой медной заколкой. Лицо — круглое, миловидное, с россыпью веснушек на носу и щеках. Глаза — зелёные, большие, внимательные. Невысокая — Сергей определил на глаз метр шестьдесят два, может, чуть больше — стройная, с мягкими, но не худыми формами. Одета скромно: льняное платье, простой пояс, никаких украшений. Но одежда — чистая, аккуратная, тщательно заштопанная в нескольких местах. Человек, у которого мало денег, но много достоинства.

Она не подняла глаза, когда Сергей вошёл. Продолжала писать — быстро, уверенно, палочка летала по дощечке, оставляя ровные строки цифр.

— Знакомьтесь, — Томас обвёл рукой гостей. — Мастер Уитфилд, строитель. Мастер Трэвис, инвестор. Мастер Блэк, кузнец. И мисс Виндмер — мой счетовод.

Мисс Виндмер подняла глаза. Посмотрела на Сергея. Кивнула — коротко, деловито — и вернулась к записям.

— Я собрал людей, которым нужно то, что ты делаешь, — продолжал Томас. — Или которые могут помочь это продать. Покажи им.

Сергей показал. Кирпичи — образцы, кладку, бетонные блоки. Объяснил — просто, без жаргона, на языке, понятном строителям и купцам. Прочность. Огнестойкость. Долговечность. Стандартный размер — каждый кирпич одинаковый, можно планировать кладку заранее, считать расход.

Генри Уитфилд слушал молча. Брал кирпичи, стучал, давил, скрёб ногтем. Его серые глаза были прищурены — взгляд мастера, оценивающего работу другого мастера.

— Хорошая обжиговка, — сказал он наконец. — Равномерная. Звук плотный — нет каверн. Геометрия… — он прижал два кирпича друг к другу, — приемлемая. Не идеал, но приемлемо. Раствор? Твой же?

— Известковый.

— Пропорции?

— Одна часть извести на три части песка.

Уитфилд кивнул. Помолчал. Потом:

— Я строю из камня тридцать лет. Камень — хорош, но тяжёл. Работа — долгая, нужны каменотёсы. Кирпич — легче, проще, быстрее. Если ты можешь поставлять… сколько в неделю?

— Четыреста. Могу нарастить до тысячи, если будут заказы.

— Тысяча, — Уитфилд погладил бороду. — Мне нужно три тысячи. На перестройку городской стены — южный участок, он сыплется. Можешь?

— Три тысячи, — Сергей считал в уме. Три тысячи кирпичей — по тысяче в неделю — три недели. Или по четыреста — семь с половиной недель. Нужно расширять производство. Больше печей, больше людей, больше форм. — Могу. За месяц. По полтора медяка за штуку при оптовом заказе. Итого — четыре с половиной серебряных.

— Четыре, — сказал Уитфилд.

— Четыре с четвертью.

— По рукам.

Они пожали руки. Генри Уитфилд, мастер-строитель — первый оптовый покупатель кирпичей Сергея.

Маркус Трэвис — толстый купец — встрял следующим:

— А вот эта… штука, — он ткнул пальцем в бетонный блок. — Серая. Это — что? Можно из неё стены лить?

— Можно, — ответил Сергей. — Это бетон. Искусственный камень. Заливается в форму любой формы — и через три дня твердеет. Стены, фундаменты, полы. Дешевле камня, прочнее кирпича.

Трэвис побагровел — но не от злости, а от возбуждения. Его маленькие глазки заблестели.

— Пол, — выдохнул он. — Пол в доме — ровный, каменный, без щелей. У меня три доходных дома — везде деревянные полы, сырость, крысы, гниль. Если можно залить ровный пол…

— Можно. И стены. И фундамент. И подвал.

— Сколько?

Сергей назвал цену — в три раза выше, чем стоил кирпич. Бетон — более сложный продукт, более трудоёмкий, более ценный. Трэвис торговался — яростно, с причитаниями, хватаясь за сердце и клянясь всеми богами, что разорится. Сошлись на цене, которая устроила обоих.

Кузнец Хорас Блэк не покупал. Он предлагал.

— Мне нужна печь, — сказал он мрачно. — Моя — разваливается. Камни трескаются. Жар не держит. Если ты можешь сложить кузнечную печь из этих кирпичей — я заплачу. Или — обменяю. Тебе нужно железо? Инструменты?

— Нужно, — ответил Сергей, и его сердце ускорилось. Кузнец. Настоящий городской кузнец, с кузницей, с горном, с инструментами. — Мне нужны скобы, петли, гвозди. Арматурные штыри — железные прутья определённого диаметра. И… — он помедлил, — …доступ к твоей кузнице. Иногда. Для собственных проектов.

Блэк прищурился.

— Доступ к кузнице — это не мелочь. Что за проекты?

— Инструменты. Улучшенные. Я знаю, как делать… — Сергей подбирал слова, — …вещи, которых здесь ещё не видели. Покажу — когда будет время.

Блэк молчал долго. Кузнецы — народ осторожный. Своё ремесло они охраняют, как драконы — золото. Чужака к горну не пускают. Но…

— Печь сначала, — сказал он наконец. — Сложишь мне печь — тогда поговорим.

— Договорились.

Когда строитель, купец и кузнец ушли, в лавке остались трое: Сергей, Томас и девушка-счетовод.

Она всё это время сидела в своём углу и записывала. Не просто так — Сергей краем глаза следил за ней и видел, что она фиксировала каждую цифру, каждое условие, каждую договорённость. Быстро, системно, в аккуратных колонках. Дебет — кредит. Приход — расход. Обязательства — сроки.

Она вела бухгалтерию. В мире без бухгалтерии — она вела бухгалтерию. Это было… неожиданно.

— Мисс Виндмер, — обратился к ней Сергей. — Я правильно понимаю — вы записали все условия сделок?

Она подняла голову. Зелёные глаза — спокойные, оценивающие. Ни кокетства, ни стеснения. Деловой взгляд.

— Да, — ответила она. Голос — ровный, с лёгким южным акцентом. Солантийский выговор, мягче, чем у местных. — Три контракта. Уитфилд — три тысячи кирпичей, четыре серебряных двадцать пять медяков, срок — месяц. Трэвис — бетонные работы на трёх объектах, предварительная оценка — два золотых, сроки — по согласованию. Блэк — печь в обмен на железо и доступ к кузнице, натуральный бартер, без денежного эквивалента.

Она перечислила всё без единой запинки. Без заглядывания в записи. По памяти.

Сергей посмотрел на Томаса. Тот усмехнулся и развёл руками — что, мол, я говорил?

— Софи — лучший счетовод в Миллхейвене, — сказал Томас. — Я нанял её два года назад и ни разу не пожалел. Ни одна монета не пропадает. Ни одна цифра не теряется.

— Работала где-то раньше? — спросил Сергей, обращаясь уже к ней.

Софи — Софи Виндмер — чуть выпрямилась. На мгновение — на одно мгновение — в её зелёных глазах мелькнуло что-то болезненное. Потом — исчезло, как рябь на воде.

— Мой отец был торговцем, — сказала она ровно. — Авраам Виндмер. Вёл дела в Санхейвене — столице Солантиса. Импорт тканей из Цзиньлуна. Он научил меня считать раньше, чем читать. Бухгалтерские книги были моими сказками.

— Были?

— Отец разорился, — её голос стал чуть жёстче. — Компаньон обманул. Подделал документы, перевёл активы на себя. Отец… не пережил. Мать умерла годом раньше. Я осталась одна, без денег, без имущества, без… — она оборвала фразу. Сжала губы. — Я приехала в Миллхейвен, потому что здесь — далеко от Санхейвена. И потому что мастер Грант предложил работу.

— Я умею находить таланты, — вставил Томас без ложной скромности.

Сергей смотрел на Софи Виндмер. На аккуратное платье с заштопанными рукавами. На руки — не крестьянские, но и не аристократические. Руки человека, который привык работать, но работать головой, а не лопатой. На дощечку с записями — ровные колонки, чёткие цифры.

— Мисс Виндмер, — сказал он. — Вы знаете, что такое двойная запись?

Тишина.

Софи моргнула. Потом — медленно — нахмурилась.

— Двойная запись? — переспросила она. — Вы имеете в виду — метод, при котором каждая операция записывается дважды? Как приход в одной книге и расход в другой?

Теперь моргнул Сергей.

— Вы знаете?

— Отец упоминал, — Софи говорила осторожно, будто ступая по тонкому льду. — Он слышал от цзиньлунских купцов. Они ведут записи таким способом — каждая монета проходит через две книги. Но у нас в Солантисе… никто так не делает. Слишком сложно. Слишком много записей.

— Слишком много записей — и ни одна монета не теряется, — подхватил Сергей. — Ни одна ошибка не остаётся незамеченной. Каждый медяк — отслеживается, каждая операция — проверяется. Двойная запись — это не просто метод учёта. Это… — он искал нужное слово, — …система контроля. Когда дебет равен кредиту — всё правильно. Когда не равен — где-то ошибка. Или воровство.

Софи слушала. Её зелёные глаза — те самые, спокойные, деловые — начали меняться. В них появился блеск. Не торговый блеск, как у Томаса. Другой. Блеск человека, который слышит идею — и сразу, мгновенно, интуитивно понимает её масштаб.

— Покажите, — сказала она. Тихо. Почти шёпотом. — Покажите мне, как это работает.

Сергей взял чистую дощечку — Томас, ворча, выделил последнюю из запасов — и начал писать. Местным алфавитом, который он освоил уже сносно, пусть и с ошибками.

Две колонки. Дебет — слева. Кредит — справа.

Баланс: активы (деньги) выросли, активы (товар) уменьшились. Общий баланс — не изменился.Операция: продажа ста кирпичей Уитфилду. Дебет: денежные средства + 1 серебряный 50 медяков. Кредит: товарные запасы (кирпичи) – 100 штук.

Баланс: один актив заменён другим. Общий баланс — не изменился.Операция: покупка железа у Блэка. Дебет: материалы (железо) + 10 фунтов. Кредит: денежные средства – 2 серебряных.

Баланс: расход увеличился, денежные средства уменьшились. Но — прибавочная стоимость труда Фэна (200 кирпичей/день) превышает расход в десятки раз.Операция: наём работника (Фэн). Дебет: расходы на оплату труда + 1 медяк/день. Кредит: денежные средства – 1 медяк/день.

Софи смотрела на дощечку. Не мигая. Её пальцы, державшие палочку для письма, побелели от напряжения.

— Боже мой, — прошептала она.

— Что?

— Это… это же очевидно, — она подняла голову, и в её глазах было что-то, похожее на потрясение. — Это так очевидно. Почему никто не додумался? Каждая операция — дважды. Приход и расход. Всегда равны. Если не равны — ищи ошибку. Это… это как… — она искала аналогию, — …как весы. Две чаши. Всегда в равновесии.

— Именно. Весы. Бухгалтерские весы.

— Покажите ещё, — её голос дрожал. Не от слабости — от возбуждения. — Пожалуйста. Покажите больше.

Сергей показывал — два часа. Потом три. Потом Томас принёс свечи — на дворе стемнело, а они всё сидели за столом, склонившись над дощечками, и Софи записывала, записывала, записывала. Её вопросы становились всё точнее, всё глубже. Она не просто понимала — она достраивала систему. Находила следствия, которые Сергей ещё не успел объяснить.

— А если вести отдельные книги для каждого вида актива — деньги, товар, материалы, — тогда можно в любой момент знать, сколько чего есть. Без пересчёта. Просто посмотреть в книгу.

— Именно, — кивнул Сергей.

— И если завести книгу для каждого контрагента — Уитфилд, Трэвис, Блэк — тогда можно видеть, кто сколько должен. И кому мы должны. В любой момент.

— Правильно.

— И если… — она замолчала, прикусив губу. Веснушки на носу стали заметнее — она раскраснелась от возбуждения. — Если каждый месяц подводить итог — складывать все дебеты и все кредиты — получится… общая картина. Сколько заработали, сколько потратили, сколько осталось. За месяц. За квартал. За год.

— Это называется баланс, — сказал Сергей. — Балансовый отчёт.

Софи посмотрела на него. Долго. Молча. В её глазах — в зелёных, веснушчатых, деловых глазах — было выражение, которое Сергей видел раньше только у Тима, когда показывал ему водяное колесо. Искра. Но не детская искра любопытства — взрослая, горячая, жадная искра человека, нашедшего дело своей жизни.

— Кто вы? — спросила она. Тихо. Серьёзно. — Вы — не ремесленник. Ремесленники не знают таких вещей. Кто вы, мастер Сергей?

— Я инженер, — ответил он. Как всегда.

— Инженер, — повторила она. Пробуя слово. — Я не знаю этого слова.

— Человек, который решает задачи. Любые задачи. С помощью знаний.

Софи молчала. Потом — аккуратно, как ставят точку в конце предложения — закрыла дощечку, положила палочку и сложила руки на коленях.

— Мастер Сергей, — сказала она. — Мне нужна работа. Настоящая работа. Не счетоводство в лавке — при всём уважении к мастеру Гранту, — она бросила быстрый взгляд на Томаса, который сделал вид, что не слышит, — его дела не требуют двойной записи. Ему хватает одной тетради и хорошей памяти. Но то, что вы строите… — она кивнула на дощечки с цифрами, — …это другое. Это большое. Это — нужно считать. Правильно считать. И я умею.

Сергей смотрел на неё. На каштановые волосы, заколотые медной заколкой. На веснушки. На зелёные глаза — серьёзные, прямые, без кокетства.

Она была права. Ему нужен был финансист. Не торговец — у него уже был Томас. Не работник — у него были Фэн, Колин, Дэрек. Финансист. Человек, который будет считать деньги, контролировать потоки, вести учёт. Человек, без которого любое дело — хоть мануфактура, хоть город — рано или поздно утонет в хаосе.

— Какую зарплату ты хочешь? — спросил он.

Софи слегка порозовела. Впервые за весь вечер — человеческая реакция за деловым фасадом.

— Мастер Грант платит мне три серебряных в месяц, — сказала она. — И еду.

— Я предлагаю пять серебряных, еду, жильё и… — он помедлил, — процент от прибыли. Один процент от чистой прибыли по итогам квартала. Если прибыль будет — а она будет — это больше, чем любое жалованье.

— Процент от прибыли, — повторила Софи. Её глаза расширились. — Это… так не делают. Нигде. Процент — это для партнёров, не для наёмных работников.

— Считай себя партнёром.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё. Между ними — дощечка с цифрами, огарок свечи и запах чернил.

— Мне нужно подумать, — сказала Софи.

— Конечно, — кивнул Сергей. — До завтра?

— До утра.

Она встала, собрала дощечки, кивнула — Сергею, Томасу — и вышла. Дверь закрылась мягко, без хлопка.

Томас, молчавший последний час — подвиг для человека, который обычно не мог молчать и десяти минут, — откинулся на стуле и присвистнул.

— Парень, — сказал он. — Ты только что украл моего лучшего счетовода.

— Я предложил ей лучшие условия.

— Это и значит — украл. В торговле, по крайней мере. — Он помолчал. — Но знаешь что? Она заслуживает. Умная девка. Слишком умная для моей лавки. Ей нужно… — он пощёлкал пальцами, — …масштаб. Ты ей этот масштаб даёшь.

— Томас, — Сергей посмотрел на него. — Ты не злишься?

— Злюсь? — Томас фыркнул. — Парень, я торговец. Я не злюсь — я считаю. Ты забираешь Софи, но я остаюсь твоим торговым партнёром. Двадцать процентов с розницы, двенадцать — с опта. Ты растёшь — я расту вместе с тобой. Зачем мне злиться?

— Мудро.

— Я старый, — Томас улыбнулся. — Старые — мудрые. Или мёртвые. Третьего не дано.

Софи пришла утром.

Сергей ещё не успел умыться — стоял во дворе за лавкой, плеская в лицо ледяной водой из бочки — когда услышал шаги. Не Киру — Кира ходила бесшумно. Не Фэна — Фэн шаркал. Это были шаги — ровные, решительные, каблуки по булыжнику.

Он обернулся. Софи стояла у ворот, с холщовой сумкой через плечо и выражением лица, которое он уже начинал узнавать: подбородок чуть поднят, губы сжаты, глаза — прямые.

— Я согласна, — сказала она.

— Хорошо. Когда можешь начать?

— Уже начала, — она достала из сумки дощечку. — Вот. Я пересчитала все ваши сделки за вчерашний день. Уитфилд, Трэвис, Блэк. Плюс — розничные продажи через мастера Гранта. Минус — ваши расходы, которые вы перечислили вчера: аренда телеги, корм для лошади, пошлина на въезде.

Она протянула дощечку. Сергей взял, посмотрел.

Две колонки. Дебет и кредит. Каждая операция — записана дважды. Баланс — подведён внизу. Итоговая сумма — точная, до последнего медяка. С пометками о сроках исполнения контрактов и датах ожидаемых платежей.

— Софи, — сказал он медленно. — Ты сделала это за ночь?

— За три часа, — поправила она. Без хвастовства — констатация факта. — Остальное время — спала. Я привыкла спать мало.

— Три часа.

— Система простая, — сказала Софи. И добавила, чуть тише: — Когда понимаешь принцип.

Сергей посмотрел на неё — на Софи Виндмер, дочь разорённого торговца, бывшего счетовода в лавке, девушку с веснушками и зелёными глазами, которая за одну ночь освоила систему бухгалтерского учёта, на разработку которой в его мире ушло три столетия.

— Добро пожаловать в команду, — сказал он.

Софи кивнула. Деловито. Потом — на мгновение, на долю секунды — уголки её губ дрогнули. Полу-улыбка. Быстрая, как блик солнца на стекле.

— Спасибо, господин Сергей.

— Просто Сергей.

— Господин Сергей, — повторила она. — У нас есть проблема. Ваши активы распределены неоптимально. Слишком много — в товарных запасах. Слишком мало — в оборотных средствах. Если Уитфилд задержит оплату хотя бы на неделю — вы не сможете платить работникам. Нужен резервный фонд. Минимум — десять процентов от месячного оборота.

Она говорила быстро, чётко, уже шагая рядом с ним к прилавку, где Фэн разгружал телегу. Дощечка — в одной руке, палочка — в другой. Записывала на ходу.

Сергей шёл и слушал, и странное чувство — тёплое, щекочущее, похожее на удивление — разрасталось в его груди.

Месяц назад у него не было ничего.

Теперь — мануфактура. Торговые контракты. Водяная мельница. Кирпичный дом.

И люди.

Томас — мост к миру торговли.Кира — клинок у спины. Юки — тепло у очага. Фэн — руки, которым можно доверять. Тим — ученик, в глазах которого горит искра.

И теперь — Софи. Разум, который считает быстрее, чем он думает.

Каждый — уникальный. Каждый — незаменимый. Каждый — выбрал быть рядом. Не из принуждения, не из страха. Из чего-то другого.

Ярмарочный день прошёл стремительно.

Обычная керамика — распродана к полудню. Глазурованная — к вечеру, причём последние десять штук ушли по два серебряных за штуку. Спрос рос быстрее предложения — и Софи, стоявшая у прилавка с дощечкой, фиксировала каждую продажу с точностью часового механизма.

Чжоу Фань — восточный купец — появился к обеду. Забрал свою оптовую партию — тридцать глазурованных, как договаривались. Заплатил — тридцать серебряных, без торга. И — сдержал слово: принёс информацию.

Они сели в таверне — тёмной, прокуренной, пахнущей пивом и жареным мясом — и Чжоу Фань раскрыл перед Сергеем карту.

Настоящую карту — нарисованную на тонкой ткани, с названиями на цзиньлунском письме и отметками торговых маршрутов. Первая карта, которую Сергей видел в этом мире.

— Вот, — Чжоу Фань водил тонким пальцем по ткани. — Миллхейвен — здесь. Ваша деревня — примерно здесь. Озеро Срединное — вот. От Миллхейвена на восток — тракт до Лунъюя, столицы Цзиньлуна. Три недели пути. По дороге — пять крупных городов. Каждый — рынок. Каждый — покупатели.

— Твоя глазурь, — продолжал он, — в восточных городах пошла на ура. Я продал всё за неделю. По два серебряных. Мог бы и по три, если бы не торопился. Спрос — есть. Качество — приемлемое. Но… — он поднял палец, — конкуренция тоже есть. Цзиньлунская керамика — лучше. Тоньше, ровнее, глазурь — прозрачнее. Пока ваши товары — диковинка, их покупают из любопытства. Но когда любопытство пройдёт — нужно качество. Или — уникальность.

— Уникальность, — повторил Сергей. — Какого рода?

— Формы. Рисунки. То, чего нет у цзиньлунцев. У них — традиция. Веками одни и те же узоры, одни и те же формы. Чашки, тарелки, вазы. Если вы придумаете что-то новое — форму, которой нет ни у кого…

Сергей задумался. Формы. В его голове — тысячи форм. Керамическая плитка. Декоративные панно. Статуэтки. Подсвечники. Чернильницы. Вещи, которых в этом мире не существовало — не потому что их нельзя сделать, а потому что никто не додумался.

— Будет, — сказал он. — Дай мне два месяца.

Чжоу Фань кивнул. Потом — достал из-за пазухи тонкий свиток.

— Ещё. Цены на ключевые товары в восточных городах. Железо, ткань, зерно, специи, соль. Имена торговцев, с которыми можно вести дела. Маршруты караванов — официальные и… — он понизил голос, — …неофициальные.

Сергей взял свиток. Развернул. Ровные строки цзиньлунского письма — он не мог прочесть их, но Софи — Софи, которая сидела за соседним столом и, разумеется, слушала каждое слово, — Софи могла. Её отец торговал с Цзиньлуном. Она знала письменность.

— Мисс Виндмер, — позвал он. — Не могли бы вы…

Софи была рядом раньше, чем он закончил фразу. Взяла свиток, пробежала глазами. Её брови поднялись.

— Это подробная торговая сводка, — сказала она с удивлением. — С маржинальностью по каждому товару и сезонными колебаниями. Мастер Чжоу, вы серьёзно относитесь к нашему партнёрству.

Чжоу Фань поклонился — церемонно, по-восточному.

— Серьёзные люди заслуживают серьёзного отношения, — сказал он. И — посмотрел на Сергея с выражением, которое было трудно прочитать. Уважение? Расчёт? Или что-то глубже — признание равного в человеке, которого все остальные считали безумным крестьянином с горшками.

Вечером — после ярмарки, после подсчётов, после ужина в таверне (Сергей угостил Софи — первый раз за всё время она ела горячее мясо, а не хлеб с водой, и её веснушки потемнели от румянца) — Сергей, Софи и Кира сидели в каморке над лавкой Томаса.

Кира — у двери, в своей обычной позиции. Плащ снят, уши стоят торчком, хвост расслабленно лежит на полу. Она молчала всю дорогу, молчала на ярмарке, молчала за ужином. Но слушала — каждое слово, каждый звук, каждый шёпот.

Софи — за столом, с дощечкой. Итоговый отчёт за день.

— Общая выручка за ярмарку, — начала она, — двенадцать серебряных с обычной керамики. Пятьдесят два серебряных с глазурованной. Тридцать — от Чжоу Фаня за оптовую партию. Авансы по контрактам — четыре серебряных от Уитфилда, восемь от Трэвиса. Итого — сто шесть серебряных. Пять золотых и шесть серебряных.

Она посмотрела на Сергея.

— Минус расходы: пошлина, аренда, корм для лошадей, еда, мои первые три дня зарплаты — итого четырнадцать серебряных. Чистая прибыль за день — четыре золотых и двенадцать серебряных.

Четыре золотых и двенадцать серебряных.

За один день.

Сергей откинулся на стуле. Потёр лицо руками. Цифры плясали перед глазами — нереальные, невозможные, но записанные на дощечке чётким почерком Софи Виндмер.

— Плюс, — продолжила Софи невозмутимо, — незакрытые контракты. Уитфилд — остаток по договору — три серебряных семьдесят пять медяков, ожидается по завершении поставки. Трэвис — полтора золотых, ожидается по завершении работ. Общий портфель заказов — около двух с половиной золотых. С учётом текущей наличности — ваш общий капитал составляет примерно семь золотых.

Семь золотых.

Два месяца назад он очнулся в лесу без гроша. Месяц назад — продал первые горшки за пять серебряных. Теперь — семь золотых.

— Софи, — сказал он. — Ты стоишь каждый медяк зарплаты.

Она порозовела. Быстро, как рассвет — от шеи к щекам. Веснушки стали ярче.

— Я просто считаю, — сказала она. — Считать — не сложно.

— Считать — не сложно, — согласился Сергей. — Считать правильно — это дар. У тебя он есть.

Софи опустила глаза. Сжала губы. Потом — тихо, едва слышно:

— Спасибо, господин Сергей. Никто… давно никто не говорил мне… — она оборвала фразу, выпрямилась, вернула деловое выражение на лицо. — Нам нужно обсудить бюджет на следующий месяц. Я составила предварительную смету.

— Обсудим, — кивнул Сергей. — Но сначала — у меня вопрос. К вам обеим.

Кира подняла ухо. Софи подняла бровь.

— Я собираюсь купить землю, — сказал Сергей. — Большой участок у Срединного озера. Построить на нём поселение — не деревню, а настоящий посёлок. С мастерскими, с домами, с защитой. Для этого мне нужны люди, деньги и план. Деньги — есть. План — в моей голове. Люди… — он посмотрел на Киру, потом на Софи, — люди у меня тоже есть. Лучшие, каких я мог найти.

Кира молчала. Её янтарные глаза — внимательные, непроницаемые — не мигали.

— Но это опасно, — продолжил Сергей. — Барон Рэйвен уже прислал людей. Он знает о мельнице, о кирпичах, обо мне. Рано или поздно — он придёт всерьёз. И тогда…

— Тогда я его убью, — сказала Кира. Буднично, как говорят «тогда я пойду за водой».

— Тогда, — поправил Сергей мягко, — мы будем готовы. Стены, оружие, люди. Но до этого — нам нужно вырасти. Быстро. Быстрее, чем Рэйвен ожидает.

Софи постукивала палочкой по дощечке. Думала.

— Земля, — сказала она. — Сколько стоит участок?

— Томас говорил — пять-десять золотых за надел на нейтральной территории. С оформлением у магистрата.

— Семь — вы можете себе позволить. Но тогда — ноль оборотных средств. Нечем платить работникам, нечем покупать материалы. Нечем жить. — Она быстро строчила по дощечке. — Оптимально — купить землю через два-три месяца. К тому времени, при текущих темпах роста, у вас будет двенадцать-пятнадцать золотых. Пять-семь — на землю, остальное — оборотный капитал.

— Три месяца, — Сергей задумался. — Три месяца — это долго. Рэйвен может не дать столько времени.

— Тогда нужно ускориться, — Софи подняла глаза. — Новые продукты. Выше маржинальность. Или — внешние инвестиции. Кто-то, кто вложит деньги в ваше дело в обмен на долю.

— Инвестиции, — Сергей посмотрел на неё с новым выражением. — Софи, ты не просто считаешь. Ты думаешь.

— Это одно и то же, — ответила она. И — уголки губ дрогнули. Полу-улыбка. Та самая, быстрая, как блик.

Кира наблюдала за ними. Молча. Её уши — повёрнуты к двери, как всегда, слушая внешний мир. Но краем — самым краешком — повёрнуты к ним. Слушая.

Ночью, когда Софи ушла к себе — она снимала угол у вдовы на окраине Миллхейвена — и Кира привычно устроилась у двери, Сергей лежал без сна и думал.

Не о деньгах. Не о земле. Не о бароне.

О людях.

Кира. Волчица, которая спит у двери и на крышах. Которая убьёт за него — не задумываясь, не колеблясь, не жалея. Которая мурчит по-волчьи над больной кошачьей девушкой и краснеет кончиками ушей, когда кто-то замечает. Которая — он знал, чувствовал — ещё не доверяет ему до конца. Не ему лично — миру. Четыре года в клетке научили её, что мир — враг. Сергей — исключение. Пока. Она ждёт, когда исключение подтвердится. Или — не подтвердится.

Юки. Маленькая белая кошка, которая расцветает, как цветок на подоконнике. Которая мурчит, когда готовит. Которая вчера — впервые — засмеялась. Тим рассказал ей смешную историю про козу и колодец, и Юки засмеялась — тихо, прикрыв рот ладонью, как будто смех был запрещён. И тут же испугалась — ушки прижались, глаза расширились. Но Тим засмеялся в ответ, и Кира фыркнула, и Юки поняла, что — можно. Можно смеяться. В этом доме — можно.

Фэн. Лисий парень, который работает молча и преданно, как часовой механизм. Который каждый вечер кладёт заработанный медяк в мешочек под рубахой и трогает его пальцами, как талисман. Который однажды — тихо, стесняясь — спросил: «Сергей, а у тебя можно… жить? Не в деревне, у Гарольда, а — у тебя? Рядом?» И Сергей сказал: «Конечно. Построим тебе комнату». И Фэн стоял, и его рыжий хвост метался из стороны в сторону, и золотистые глаза блестели. Он строит этот дом уже четвёртый день — маленькую пристройку к основному дому Сергея, кирпичную, с окном и дверью. Свой дом. Первый в его жизни.

Софи. Девушка с веснушками и бухгалтерскими весами в голове. Которая за одну ночь освоила двойную запись и за три часа составила финансовый план, который профессор экономики не постеснялся бы показать на лекции. Которая ест горячее мясо и краснеет от комплиментов. Которая — Сергей видел это в её глазах — нашла что-то, чего искала. Цель. Место. Дело.

Он лежал в темноте и думал обо всех них. И о том, что — может быть, впервые в обеих жизнях — строит не здание. Не мельницу, не печь, не дом.

Он строит семью.

Странную, невозможную, нелепую семью: инженер из Воронежа, серебристая волчица, белая кошка, рыжий лис, конопатый мальчишка и девушка с веснушками.

Семью, ради которой стоит строить город.

Кира пошевелилась у двери. Сергей слышал — её дыхание изменилось. Не спит.

— Кира, — прошептал он.

— М? — хриплый, полусонный звук.

— Та девушка. Софи. Что ты о ней думаешь?

Пауза. Шуршание ткани. Кира, видимо, повернулась.

— Пахнет чернилами, — ответила она. — И усталостью. Давно не ела нормально — под кожей видны рёбра, хотя она прячет это одеждой. Не боится — но настороже. Как зверь, которого били, но не сломали. Умная. Слишком умная для этого места.

— Ты ей доверяешь?

Ещё одна пауза. Длиннее.

— Она не пахнет ложью, — сказала Кира наконец. — Но это не значит, что я ей доверяю. Доверие нужно заслужить.

— Справедливо.

— Сергей.

— М?

— Она будет жить с нами? В деревне?

— Если согласится — да.

Тишина. Потом — тихий, едва слышный звук. Фырканье. Волчье фырканье, которое Сергей уже научился интерпретировать. Не раздражение. Не злость. Что-то более сложное. Принятие, может быть. Или — ревность, которая ещё не знает, что она ревность.

— Ладно, — сказала Кира. — Спи.

Он уснул.

За стеной — ночной Миллхейвен ворочался в полусне. Где-то лаяла собака, где-то скрипела вывеска на ветру. И где-то — далеко, на севере — в замке Равенхолл барон Виктор Рэйвен получал доклад от своего старшего дружинника о странном ремесленнике с водяным колесом, кирпичным домом и серебристой волчицей на крыше.

Шестерни мира крутились. Медленно, неумолимо, как жернова мельницы.

И Сергей — инженер, строитель, попаданец — спал, и ему снились чертежи.

Чертежи города.

Глава 7: Земля и люди

Обратная дорога из Миллхейвена заняла весь день и оказалась длиннее, чем обычно — потому что телег было три, а не две.

На первой — Фэн, с остатками непроданного товара и закупленными материалами: двадцать фунтов железа в прутках, бочонок смолы, три мотка пеньковой верёвки, мешок соли и десять фунтов свечного сала для смазки. На второй — пустые корзины и деревянные формы, которые Сергей заказал у столяра в Миллхейвене — для ускоренного формования кирпичей, по четыре штуки за раз вместо одной. На третьей — Софи Виндмер, со всем своим имуществом.

Имущество уместилось в одну холщовую сумку и один сундучок размером с обувную коробку. Сумка — одежда, смена белья, накидка на случай дождя. Сундучок — письменные принадлежности: дощечки, палочки для письма, кусок воска для печатей, маленький нож для заточки. И — на самом дне, завёрнутая в промасленную ткань — книга. Настоящая книга, рукописная, в кожаном переплёте. «Торговые обычаи и мерные единицы Солантиса» — справочник, который её отец привёз из Санхейвена. Единственное наследство.

Софи сидела на телеге, прижав сундучок к груди, и молчала. Смотрела на дорогу — на поля, на перелески, на далёкий блеск озера — и молчала. Её лицо было спокойным, но пальцы, сжимавшие сундучок, были белыми в костяшках.

Она бросала всё. Работу у Томаса — стабильную, пусть скудную. Угол у вдовы — тесный, но крыша. Миллхейвен — единственное место, которое она знала последние два года. Бросала — ради обещания странного человека, который делал кирпичи из глины, камень из грязи и говорил о городах, как другие говорят о завтрашнем обеде.

Сергей шёл рядом с её телегой. Пешком — лошадей на всех не хватало, и он уступил Хильду Софи. Кира шла впереди — разведка, привычная позиция, уши-локаторы крутятся непрерывно.

— Софи, — сказал он, когда молчание затянулось настолько, что стало ощутимым.

— Да, господин Сергей?

— Ты жалеешь?

Она посмотрела на него. Зелёные глаза — серьёзные, прямые. Подумала. Не притворялась, что не понимает вопроса — Софи не из тех, кто притворяется.

— Нет, — сказала она. — Я не жалею. Я… — помедлила, подбирая слова, — я просто осознаю. Масштаб того, что делаю. Я бросаю единственное стабильное место в своей жизни ради человека, которого знаю три дня.

— Это звучит безумно.

— Это и есть безумно. Но… — она прижала сундучок чуть крепче, — мой отец говорил: «Софи, в торговле побеждает тот, кто видит товар до того, как он появится на прилавке». Вы, господин Сергей — товар, которого ещё нет на прилавке. Но он будет. И я хочу быть рядом, когда это случится.

— Ты сравниваешь меня с товаром?

— Я сравниваю вас с возможностью. Это — высший комплимент в торговом языке.

Сергей рассмеялся. Софи — не рассмеялась, но уголки её губ дрогнули. Та самая полу-улыбка.

Кира, шедшая впереди, обернулась на звук смеха. Посмотрела на них — на Сергея и Софи — секунду, другую. Потом отвернулась. Её хвост — серебристый, обычно расслабленный в дороге — чуть дёрнулся. Один раз. Коротко.

Тихая Заводь встретила их новостью.

Тим прибежал навстречу, едва они показались на подъезде — босиком, конопатый, запыхавшийся, с глазами размером с чайные блюдца.

— Сергей! Сергей! Там… человек приехал! На лошади! Говорит — рыцарь! Говорит — хочет с тобой говорить!

Сергей остановился. Переглянулся с Кирой. Волчица уже была в боевом режиме — уши прижаты, хвост жёсткий, правая рука чуть отведена назад, готовая к удару.

— Один? — спросил Сергей.

— Один. Без оружия. То есть — меч есть, но в ножнах. Старый такой. Дедушка почти.

— Где он?

— У Гарольда. Гарольд его квасом напоил.

Сергей посмотрел на Киру. Волчица чуть качнула головой — «не чую угрозы, но осторожность не помешает». Он кивнул.

— Фэн — разгружай телеги. Софи — оставайся здесь. Кира — со мной, но не показывайся. Наблюдай.

Кира растворилась. Буквально — была, и вдруг нет. Только серебристый блик мелькнул за углом дома Гарольда. Сергей в который раз поразился — как существо ростом метр семьдесят восемь с пушистым хвостом и ушами может быть таким незаметным.

Он пошёл к дому Гарольда.

Рыцарь сидел на лавке у крыльца, и Тим был прав — он действительно выглядел как дедушка. Но дедушка — военный.

Высокий, сухой, жилистый. Лет шестидесяти, может старше — волосы седые, коротко стриженные, лицо — в морщинах и шрамах. Минимум три шрама только на видимой части: рассечённая бровь, косой след на левой скуле, зазубрина на подбородке. Руки — большие, узловатые, с костяшками, сбитыми так, что суставы деформировались. Руки человека, который полжизни провёл с мечом.

Но — и это Сергей отметил с инженерной точностью — руки дрожали. Мелкой, непроизвольной дрожью, которая говорила о возрасте, болезни или том и другом. Камзол — когда-то дорогой, теперь потёртый, с заплатами. Сапоги — стоптанные. Лошадь — привязанная к столбу — тощая, старая, с торчащими рёбрами.

Рыцарь, доживший до бедности.

Рядом стоял Гарольд — настороженный, но не враждебный. Квас — в кружке у гостя. Знак гостеприимства, но не доверия.

— Вот он, — сказал Гарольд, кивнув на Сергея. — Тот самый.

Рыцарь поднялся. Медленно, с хрустом в коленях. Выпрямился — и Сергей увидел, что когда-то этот человек был высоким и мощным. Сейчас — высоким и измождённым. Но осанка — военная. Спина прямая, подбородок поднят. Привычка, которую не стирают ни годы, ни бедность.

— Сэр Ричард Олдвуд, — представился он. Голос — хриплый, надтреснутый, но с отголоском силы. — Рыцарь Солантиса. Бывший.

— Сергей. Ремесленник. Настоящий.

Тень улыбки прошла по обветренному лицу.

— Мне сказали, что ты — тот парень, который строит кирпичные дома и делает колёса, которые крутятся сами. Это правда?

— Правда.

— Тогда у меня к тебе дело, — сэр Ричард сел обратно на лавку. Тяжело, с выдохом. — Присядь, ремесленник. Разговор будет долгий.

Сэр Ричард Олдвуд рассказывал — и Сергей слушал, впитывая каждое слово, как сухая глина впитывает воду.

Рыцарь был вассалом графа Остермана — того самого, что формально управлял этим регионом из далёкого Санхейвена. Ричард служил графу тридцать лет. Воевал в пограничных стычках с Вальдхаймом, подавлял мятеж ярлов в Нордхальме, охранял торговые караваны на восточном тракте. Был ранен шесть раз. Потерял двоих сыновей — оба погибли на службе, один — от меча вальдхаймского рыцаря, другой — от лихорадки в полевом лагере. Жена умерла десять лет назад. Внуков нет.

Награда за тридцать лет службы — надел земли у Срединного озера. Небольшой — по меркам дворянства. Но — свой. С деревней, с крестьянами, с правом на землю.

Проблема — надел приносил всё меньше дохода. Земля — болотистая, требующая осушения, которое стоило денег, которых не было. Крестьяне — пятьдесят душ, бедные, больные, голодающие. Урожаи — скудные. Подати графу — непосильные. Дружины — нет, потому что нечем содержать. Без дружины — нет защиты, и барон Рэйвен, чьи земли граничили с наделом Ричарда, откусывал по кусочку каждый год: то стадо угонит, то лес вырубит, то крестьян запугает.

— Я стар, — сказал сэр Ричард. Голос ровный, без жалости к себе. Констатация, как отчёт командиру. — Болен. Почки сдают, суставы — тоже. Года два-три, не больше, если лекарь не врёт. А он не врёт — лекарь у меня хороший, просто платить ему нечем. Наследников нет. Когда я умру — земля отойдёт обратно графу, а он её продаст. Или — отдаст Рэйвену. Рэйвен давно облизывается.

Он помолчал. Отпил кваса. Поставил кружку.

— Я не хочу, чтобы мои люди достались Рэйвену, — сказал он. — Я тридцать лет защищал чужих людей. Своих — не смог. Но я могу — выбрать, кому их передать. И я хочу передать их тому, кто… — он посмотрел на Сергея, — кто строит, а не разрушает.

Тишина.

Гарольд стоял, скрестив руки, и его кустистые брови были где-то на уровне линии волос — максимальная степень удивления, которую Сергей у него наблюдал.

— Вы хотите продать мне свой надел, — сказал Сергей.

— Продать — громкое слово. У меня нет денег на адвоката и на взятку магистрату. У тебя, я слышал, деньги есть. Я предлагаю сделку: ты покупаешь землю, берёшь на себя подати графу и расходы на оформление. Я — передаю тебе всё: землю, дом, мастерские — какие есть, — и крестьян. Пятьдесят три души.

— Крепостных.

— Крепостных, — подтвердил Ричард. Без смущения, без оправданий. — Таков закон. Крестьяне привязаны к земле. С землёй — переходят к новому владельцу.

— Сколько? — спросил Сергей.

— Пять золотых. За всё. Земля, строения, люди, право на лес и воду. — Он поднял руку, предупреждая торг. — Это меньше, чем земля стоит. Намного меньше. Я знаю. Но мне не нужно «сколько стоит». Мне нужно — быстро. До того, как Рэйвен узнает и вмешается.

Сергей считал в уме. Пять золотых — из семи, которые у него были. Остаток — два золотых. Мало. Очень мало для того, что он планировал.

Но земля. Своя земля. С выходом к озеру. С людьми. С правовым статусом — не «нейтральная территория, которую любой может оспорить», а официальный надел, зарегистрированный у магистрата, с печатью и документом.

— Где именно? — спросил он.

Сэр Ричард достал из-за пазухи свиток — потёртый, с пятнами от дождя, но читаемый. Развернул на лавке. Карта — грубая, нарисованная от руки, но с чёткими ориентирами.

— Вот, — палец рыцаря указал. — Южный берег Срединного озера. Между устьем ручья Звонкого — вашего ручья — и мысом Орлиный Клюв. Пять вёрст берега. Вглубь — до леса, две версты. Поля — к западу. Деревня — вот здесь, на холме у озера.

Сергей смотрел на карту. Инженер внутри него — тот неспящий, неумирающий инженер, который видел мир как набор параметров — уже анализировал.

Берег озера — порт. Водный транспорт. Рыболовство. Ирригация.

Ручей — водяная энергия. Мельница. Лесопилка. Кузнечные мехи.

Лес — строительный материал. Топливо. Охота.

Поля — сельское хозяйство. При правильной обработке — достаточно, чтобы прокормить сотни людей.

Холм — естественное укрепление. Обзор. Оборона.

Идеальное место. Не просто хорошее — идеальное. Как будто этот участок ждал его.

— Покажите мне, — сказал Сергей. — Лично. Я хочу видеть землю, прежде чем покупать.

— Разумно, — кивнул сэр Ричард. — Завтра?

— Завтра.

Они выехали на рассвете — Сергей, сэр Ричард и Кира. Волчица наотрез отказалась оставаться: «Ты идёшь на неизвестную территорию с незнакомым человеком. Я иду с тобой». Спорить было бесполезно — Сергей уже понял, что с Кирой можно спорить о чём угодно, кроме его безопасности. В этом вопросе она была непробиваема, как бетонный блок.

Софи осталась — «Кто-то должен контролировать производство. И вести учёт». Эдна осталась — «Без меня эти лоботрясы перестанут работать к обеду». Юки осталась — но проводила Сергея до околицы, и её фиолетовые глаза были тревожными, а ушки — прижатыми.

— Будьте осторожны, Сергей-сама, — прошептала она. И — быстрым, стеснительным движением — сунула ему в руку свёрток. Внутри — лепёшки, ещё тёплые, и кусок сушёного мяса.

— Спасибо, Юки.

Она порозовела и убежала.

Сэр Ричард, наблюдавший эту сцену с лошади, хмыкнул.

— Кошачья зверолюдка? — спросил он без осуждения. — Служанка?

— Член семьи, — ответил Сергей.

Ричард поднял бровь. Посмотрел на Киру — волчица шла рядом, в плаще с капюшоном, но даже капюшон не мог скрыть её пружинистую, хищную походку и серебристый хвост, выглядывавший из-под полы.

— И она?

— И она.

— Хм, — сказал Ричард. И больше не спрашивал.

Дорога шла вдоль берега озера — на юг, через луга и редкий перелесок. Погода стояла ясная, осенний воздух был чистым и прозрачным, как горный хрусталь. Озеро — слева — лежало огромным зеркалом, неподвижным, отражающим небо. По нему скользили рыбацкие лодки — далёкие, как игрушечные.

Сэр Ричард ехал молча, покачиваясь в седле. Сергей шёл рядом — верховой езды он ещё не освоил, тело помнило только базовые навыки бывшего хозяина, а тот, судя по всему, на лошадях не ездил никогда. Кира — впереди, в десяти шагах, сканируя местность.

— Расскажите о крестьянах, — попросил Сергей после часа молчания. — Какие люди? Чем занимаются?

Ричард задумался. Потёр подбородок — привычка, видимо, старая, от тех времён, когда подбородок был покрыт бородой. Сейчас — гладко выбрит, по рыцарскому обычаю.

— Люди как люди, — сказал он. — Пахари в основном. Рожь, ячмень, немного пшеницы. Огороды. Скотина — две коровы на всю деревню, козы, свиньи, куры. Было больше — Рэйвен угнал. Мужиков — двадцать один. Баб — восемнадцать. Детей — четырнадцать. Старший — Олдрик, он у них вроде старосты. Мужик крепкий, угрюмый, но честный. С ним ладить можно, если не давить.

— Зверолюди есть?

— Трое. Семья — муж, жена, дочка. Медвежьи. Урсины. Пришлые, прибились лет пять назад. Работают — за десятерых. Но… — он замялся, — относятся к ним… не лучшим образом. Деревенские — народ консервативный.

Сергей кивнул. Мысленная пометка: интеграция зверолюдей. Проблема, которую придётся решать.

— Болезни? Лекарь?

— Лекаря нет. Знахарка — старуха Берта, травы знает, кости вправляет. Болезни — обычные: лихорадка, понос, гнилые зубы, кашель. Дети мрут — через одного. Обычное дело.

«Обычное дело», — повторил Сергей мысленно. Детская смертность — пятьдесят процентов. В средневековом мире — норма. В его — приговор.

— Грамотные есть?

Ричард посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Грамотные? В деревне? — он хрипло рассмеялся. — Парень, половина из них собственное имя нацарапать не может. Я — и то читаю с трудом, хотя меня учили в детстве. Какая грамота? Им бы прожить от урожая до урожая.

— Это изменится, — сказал Сергей. Тихо. Не для Ричарда — для себя.

Но Ричард услышал. И промолчал. Только посмотрел на Сергея — долгим, оценивающим взглядом старого солдата, повидавшего много командиров. Хороших и плохих, умных и глупых, храбрых и трусливых. Взглядом человека, который пытается понять — к какой категории относится этот.

Деревня открылась за поворотом — и Сергей остановился.

Она стояла на холме — пологом, широком, с видом на озеро, которое отсюда казалось бесконечным. Холм был хорош — метров двадцать над уровнем воды, достаточно для обзора и обороны. С трёх сторон — открытое пространство: луга, поля, берег. С четвёртой — лес, тёмный, густой, начинающийся в полукилометре.

Деревня — двадцать дворов, разбросанных по склону без всякого плана. Бревенчатые избы, соломенные крыши, покосившиеся заборы. Та же картина, что и в Тихой Заводи, только хуже — ещё беднее, ещё запущеннее. Некоторые дома выглядели полузаброшенными — провалившиеся крыши, пустые оконные проёмы.

Но Сергей видел не это. Инженер видел другое.

Холм. Естественное возвышение — фундамент для замка. Или хотя бы для укреплённой усадьбы. Камень — известняк, судя по белым выходам на склоне — прямо под ногами.

Берег. Пологий, песчаный, с естественной бухтой, защищённой от ветра мысом. Идеальное место для причала. Порт.

Ручей. Ещё один — не Звонкий, другой, — стекавший с холма к озеру. Меньше, но с приличным перепадом высот. Ещё одно водяное колесо.

Поля. Обширные, уходящие на запад и юг. Почва — тёмная, жирная, судя по цвету. Не болотистая — или, точнее, болотистая в низинах, но на возвышенностях — нормальная. Болота можно осушить. Каналы, дренаж — работа для десятков рук, но результат — плодородные земли, которые прокормят сотни.

Лес. Строевой лес — дуб, сосна, ясень. Топливо и материал на годы вперёд.

Сергей стоял на вершине холма, медленно поворачиваясь на триста шестьдесят градусов, и в его голове — проецируясь на реальный ландшафт, как голограмма на экране — проступал чертёж.

Стены — вот здесь, по гребню холма, кольцом. Замок — на вершине, в самой высокой точке. Жилые кварталы — на южном склоне, защищённом от северного ветра. Мастерские — у ручья, рядом с водяным колесом. Причал — в бухте. Рынок — у подножия холма, на пересечении дорог. Поля — к западу и югу, за стенами. Лес — к востоку, источник ресурсов и естественный барьер.

Город. Не деревня — город. Он видел его так ясно, как видел чертежи на ватмане в своей прежней жизни. Каждая улица, каждый дом, каждая стена — проступали в воздухе, наложенные на реальность, как двойная экспозиция на фотографии.

— Вижу, что нравится, — хрипло сказал сэр Ричард, наблюдавший за ним.

— Нравится — слабое слово, — ответил Сергей. — Это идеальное место. Пять золотых?

— Пять золотых. И подати графу — два серебряных в квартал.

— Беру.

Оформление заняло три дня.

Магистрат Коллинз — тот самый «старый лис», о котором говорил Томас — обитал в Миллхейвене, в каменном доме у ратуши. Невысокий, сутулый, с жидкими седыми волосами и глазами-буравчиками, которые, казалось, могли просверлить кошелёк сквозь одежду.

Сергей приехал к нему с сэром Ричардом, с Софи (для ведения записей) и с кошельком, в котором лежали пять золотых, два серебряных на пошлину и ещё два — на «неофициальные расходы», как деликатно выразился Томас.

Коллинз встретил их с профессиональной любезностью бюрократа, для которого каждый посетитель — источник дохода.

— Передача земельного надела, — протянул он, рассматривая документы Ричарда. — Сэр Ричард Олдвуд, вассал графа Остермана, передаёт надел… — он посмотрел на Сергея, — …кому?

— Сергею. Ремесленнику.

— Фамилия?

Сергей замялся. Фамилии в этом мире были у дворян и богатых горожан. У крестьян — прозвища. У ремесленников — иногда фамилии, иногда нет.

— Волков, — сказал он. — Сергей Волков.

Коллинз записал. Не моргнув глазом — фамилия как фамилия. Чужая, необычная, но магистрату до этого дела не было, пока платят пошлину.

— Статус?

— Свободный ремесленник. Гончар и строитель.

— Основание для приобретения надела?

Сэр Ричард ответил — формула, видимо, была стандартной:

— Добровольная передача по праву владельца, с сохранением вассальных обязательств перед графом Остерманом. Покупатель принимает на себя подати, повинности и ответственность за крепостных, привязанных к наделу.

Коллинз писал. Перо — настоящее гусиное перо, обмакиваемое в чернила — скрипело по пергаменту. Софи стояла рядом и читала через его плечо, проверяя каждую строку. Магистрат покосился на неё — с раздражением, которое быстро сменилось уважением, когда Софи указала на ошибку в написании суммы.

— Пять золотых, а не пятьдесят серебряных, — сказала она невозмутимо. — Это разные суммы. Двадцать серебряных — золотой. Пять золотых — сто серебряных. Вы написали пятьдесят.

Коллинз посмотрел на неё. Потом — на своё перо. Потом — исправил. Молча.

Сергей спрятал улыбку. Софи Виндмер — на страже каждого медяка. Бесценно.

Документ был составлен, подписан (Сергей — своим знаком, «С» в круге; Ричард — родовой печатью, потёртой, но легитимной; Коллинз — магистратской печатью Миллхейвена), скреплён воском и вручён Сергею.

Пергамент — тяжёлый, плотный, с запахом чернил и горячего воска — лёг в его руки, и Сергей почувствовал, как что-то сдвигается. Не снаружи — внутри. Как будто фундамент, который он закладывал все эти недели, наконец получил первый камень.

Земля. Его земля. С документом. С печатью. С правом.

Он — землевладелец.

Переезд начался на следующий день.

Сэр Ричард остался в Миллхейвене — «У меня дела с лекарем и с храмом Бога Знаний. Молиться буду — за тебя и за моих людей. Авось поможет». Он пожал Сергею руку — крепко, по-солдатски — и сказал:

— Береги их, парень. Они — хорошие люди. Просто — несчастные.

— Я их не подведу, — ответил Сергей.

Ричард посмотрел на него. Кивнул — медленно, с весом, как кивают люди, привыкшие оценивать обещания на вес крови.

— Верю, — сказал он. И ушёл.

Караван — если можно так назвать две телеги, одну лошадь, одного мула и семерых пеших — двигался вдоль берега озера по дороге, которую дорогой мог назвать только большой оптимист.

Сергей шёл впереди. Рядом — Кира, без плаща (здесь, вдали от города, прятаться не от кого), серебристые волосы на ветру, уши настороже. За ними — Фэн, ведущий мула с грузом. Потом — Софи, на телеге, с сундучком и дощечками. Юки — на второй телеге, среди корзин и мешков, свернувшись в клубок, спящая. Тим — бегущий то впереди, то сзади, то по обочине, как щенок, не способный идти прямо. Эдна — замыкающая, с выражением лица, ясно говорившим: «Если хоть один мешок упадёт — убью».

Колин и Дэрек остались в Тихой Заводи — управлять мануфактурой. Сергей оставил им подробные инструкции (записанные Софи, в трёх экземплярах), запас материалов на две недели и строгий наказ Эдны: «Если производство упадёт — я вернусь. И вы пожалеете, что родились». Колин побледнел. Дэрек перекрестился ромбом. Эдна кивнула — удовлетворённо.

Гарольд проводил их до околицы. Молча. На прощание — пожал Сергею руку. Крепко. Долго.

— Возвращайся, — сказал он. — Мельница без тебя… ну, крутится, конечно. Но без тебя — не то.

— Вернусь, — пообещал Сергей. — С кирпичами.

Гарольд хмыкнул. И — впервые на памяти Сергея — улыбнулся. Не ухмылка, не гримаса — настоящая, тёплая, стариковская улыбка.

Деревня на холме — та, что шла «в комплекте» с землёй — называлась Озёрный Камень.

Названия красивее, чем сама деревня, в этом мире встречались часто. Озёрный Камень мог бы с тем же успехом называться Грязная Дыра или Голодный Угол — оба варианта были бы точнее.

Они пришли к полудню. Деревня встретила их тишиной — нехорошей, настороженной тишиной, какая бывает, когда люди видят чужаков и прячутся. Сергей заметил движение за заборами — мелькнуло лицо, хлопнула дверь, залаяла собака.

— Олдрик! — позвал он. Имя старосты назвал ему Ричард. — Олдрик, выходи! Я — новый владелец земли. Пришёл поговорить.

Тишина.

Потом — скрип. Дверь ближайшего дома — самого крепкого, с менее дырявой крышей, чем у остальных — открылась. Вышел мужчина.

Олдрик был широк, как шкаф, и примерно такого же выражения лица. Лет сорока пяти, с тёмной обветренной кожей, с бородой, в которой застряли соломинки, и с глазами — маленькими, глубоко посаженными, настороженными. Не злыми — осторожными. Глаза человека, привыкшего ждать удара.

За ним — ещё люди. По одному, по двое, выглядывая из-за углов, из-за заборов. Женщины с детьми на руках. Мужчины — измождённые, в рваной одежде, босые, несмотря на осенний холод. Старики — двое или трое, сгорбленные, с потухшими глазами.

И — в самом конце — семья зверолюдей. Медвежьи, как говорил Ричард. Мужчина — огромный, под два метра, с бурыми ушами и массивными плечами, покрытыми короткой шерстью. Женщина — пониже, крепкая, с такими же ушами, но мягче, округлее. И девочка — лет семи-восьми, маленькая, с медвежьими ушками, торчащими из копны каштановых волос, и с круглыми испуганными глазами.

Они стояли отдельно. Не в толпе — за ней. На расстоянии. Как всегда.

Сергей посмотрел на них. На всех. На пятьдесят три пары глаз — испуганных, настороженных, пустых, безнадёжных. Глаз людей, которые привыкли, что каждый новый хозяин — хуже предыдущего.

И сделал глубокий вдох.

— Меня зовут Сергей Волков, — сказал он. Громко, чётко, так, чтобы слышал каждый. — Я купил эту землю у сэра Ричарда Олдвуда. С сегодняшнего дня — я ваш новый землевладелец.

Тишина. Абсолютная. Даже собака замолкла.

— По документу — вы крепостные. Привязаны к этой земле. Переходите ко мне вместе с ней.

Олдрик стиснул кулаки. Его челюсть напряглась. Мужчины за его спиной — переглянулись. Одна из женщин прижала ребёнка крепче.

— Но, — продолжил Сергей, — я не хочу крепостных.

Он помолчал. Дал словам осесть.

— Я пришёл не для того, чтобы забирать. Я пришёл строить. И мне нужны не рабы — мне нужны свободные люди. Работники. Партнёры.

Он достал из-за пазухи пергамент — не тот, что получил у Коллинза, а другой. Написанный им самой ночью, при свете лучины, под диктовку Софи, которая следила за правильностью формулировок.

— Это — вольная, — сказал Сергей. — Для каждого из вас. С сегодняшнего дня — вы свободны. Не крепостные. Свободные люди — мужчины и женщины. И зверолюди.

Он посмотрел на медвежью семью. Мужчина-урсин — стоял неподвижно, его огромные руки сжаты, глаза — чёрные, непроницаемые. Женщина — обнимала дочку. Девочка — прятала лицо в мать.

— Все, — повторил Сергей. — Без исключений.

Тишина длилась долго. Очень долго. Так долго, что Сергей услышал, как за его спиной Кира переступила с ноги на ногу — единственный звук в мёртвой тишине.

Потом Олдрик заговорил. Медленно. Осторожно. Как человек, который разминирует бомбу.

— Свободные, — повторил он. — Вольная. Бумага с печатью. И что потом?

— Потом — выбор, — ответил Сергей. — Каждый из вас может уйти. Куда хочет, когда хочет. Вольная даёт право на свободное перемещение. Никто вас не остановит.

Он сделал паузу.

— Или — вы можете остаться. Работать на меня — за плату. Медяк в день за работу, еда, крыша. Я буду строить здесь — дома, мастерские, стены. Мне нужны руки. Каждые руки — на вес золота. Но — это ваш выбор. Не принуждение. Выбор.

Олдрик смотрел на него. Долго. Его маленькие глаза — буравили, прощупывали, искали ложь. Ловушку. Подвох. Тридцать лет крепостного права научили его одному: если что-то звучит слишком хорошо — значит, жди удара.

— А подати? — спросил он. — Графу?

— Я плачу. Из своего кармана. Не ваша забота.

— А барон? Рэйвен? Он узнает, придёт. Что тогда?

— Тогда — я буду готов.

— Чем? — Олдрик обвёл рукой деревню — развалюхи, тощих коз, измождённых людей. — Этим? Против Рэйвена и его дружины?

— Не этим, — ответил Сергей. — Тем, что я построю. За стенами, которые я возведу. С оружием, которое я создам. С людьми, которых я обучу.

Он шагнул вперёд. Ближе к толпе. Ближе к Олдрику. Достаточно близко, чтобы видеть каждую морщину на его обветренном лице.

— Я — строитель, — сказал Сергей. — Это единственное, что я умею делать по-настоящему. Но это я умею хорошо. Я построил мельницу, которая мелет зерно без рук. Дом, в котором не дымит и не течёт. Материалы, которых в этих краях никто не видел. И это — только начало.

Он обвёл рукой холм, озеро, поля, лес.

— Здесь будет город. Не деревня — город. Со стенами, с мастерскими, с рынком, со школой. С домами, в которых тепло. С едой, которой хватит на всех. С законом, который защищает — а не грабит. Для людей, для зверолюдей — для всех, кто готов работать и жить свободно.

— Город, — повторил Олдрик. — Из этого.

— Из этого, — подтвердил Сергей. — Из грязи — камень. Из камня — стены. Из стен — город. Я знаю как.

Тишина. Ветер с озера трепал волосы. Где-то блеяла коза. Девочка-урсин высунула мордочку из-за матери — круглые глаза смотрели на Сергея с детским любопытством, ещё не отравленным страхом.

Олдрик повернулся к деревне. Посмотрел на своих людей — на лица, которые знал всю жизнь. Потом — обратно на Сергея.

— Ладно, — сказал он. — Ладно, строитель. Посмотрим, что ты за птица. Но учти — если обманешь…

— Не обману.

— …если обманешь, — повторил Олдрик, — мне терять нечего. А у меня вилы и тридцать лет злости. Понял?

— Понял, — кивнул Сергей. — Вилы — хороший аргумент. Но кирпичи — лучше.

Олдрик хмыкнул. Первая трещина в его каменном лице — не улыбка, но намёк на неё.

— Ладно, — сказал он в третий раз. И протянул руку.

Они пожали руки. Крестьянская — мозолистая, жёсткая, как наждак. Инженерная — в глине и ссадинах, но твёрдая.

Никто не ушёл. Все пятьдесят три — остались.

Вечером — первый вечер на новой земле — Сергей стоял на вершине холма и рисовал.

Не на песке — на настоящей бумаге. Один из листов, купленных у Чжоу Фаня за безумные деньги — десять медяков за лист, цзиньлунская бумага, тонкая, белая, гладкая. Он берёг их, как реликвии, но сейчас — момент требовал.

Угольком — тонким, заострённым — он наносил линии. План. Генеральный план будущего поселения.

Улицы — прямые, пересекающиеся под прямым углом. Сетка. Регулярная планировка, как в римских лагерях, как в американских городах. Не хаос средневековых переулков — система. Каждый квартал — определённая функция. Жилой. Ремесленный. Торговый. Административный.

Центральная площадь — на вершине холма. Вокруг неё — главные здания: ратуша, склад, казарма. Позже — замок.

Кольцо стен — по гребню холма. Первая очередь — частокол, временно. Вторая — каменно-кирпичная стена, три метра высотой, с башнями на углах. Бастионная система — та, что в его мире появилась в шестнадцатом веке: угловые выступы, позволяющие вести фланкирующий огонь вдоль стен. Здесь — арбалетчики вместо мушкетёров, но принцип тот же.

Водяное колесо — на ручье, у подножия холма. Мельница. Рядом — лесопилка (ещё один механизм на водяной тяге). Рядом — кузница (мехи от водяного колеса).

Причал — в бухте. Три-четыре лодочных места для начала. Потом — расширить.

Канализация — и вот здесь Сергей остановился, потому что это было важно. Не стены, не мастерские — канализация. Дренаж. Отвод сточных вод. В средневековых городах люди умирали от чумы и холеры не из-за войн — из-за грязи. Фекалии на улицах, крысы, заражённая вода. Канализация — это жизнь. Буквально.

Он рисовал — линию за линией, квартал за кварталом, здание за зданием. Рядом — Софи, с дощечкой, записывающая цифры. Расход материалов. Количество рабочих. Сроки. Бюджет.

— Стена первой очереди — частокол, — диктовал Сергей. — Периметр — шестьсот метров. Брёвна — двести штук, высота три метра, диаметр двадцать сантиметров. Лесоповал — десять человек, пять дней. Установка — десять человек, пять дней. Итого — десять дней.

— Десять дней, — записала Софи. — Рабочая сила — двадцать человеко-дней на лесоповал, столько же на установку. Инструменты — топоры, лопаты. Расход — минимальный, только еда для рабочих.

— Дальше — мастерские. Кирпичный завод — приоритет номер один. Без кирпичей — нет ничего. Две печи, минимум. Сушильный навес. Склад. Сроки — неделя.

— Неделя. Материалы — камень, глина, дерево. Всё — на месте, расход — ноль. Рабочая сила?

— Пятеро на печи. Двое на навес. Один — на логистику.

Софи записывала. Быстро, чётко, без ошибок. Её перо — палочка, обмакнутая в чернила из сажи — летало по дощечке.

— Софи, — сказал Сергей, не отрываясь от чертежа. — Сколько у нас денег?

— Два золотых и четырнадцать серебряных, — ответила она мгновенно. По памяти. — Минус аванс работникам за первую неделю — семь серебряных. Минус закупка инструментов в Миллхейвене — три серебряных. Минус непредвиденные расходы — резерв два серебряных. Итого доступных средств — один золотой и двадцать два серебряных.

— Хватит?

Она помолчала. Посчитала. Потом — тихо:

— На месяц — хватит. Если продажи не остановятся. Если Уитфилд и Трэвис заплатят вовремя. Если не будет непредвиденных расходов. — Пауза. — Много «если», господин Сергей.

— Знаю, — кивнул он. — Но мы справимся.

— Откуда вы знаете?

Он посмотрел на неё. В сумерках — в золотистом свете заходящего солнца — её лицо казалось мягче, чем обычно. Веснушки — как звёзды на закатном небе. Зелёные глаза — усталые, но живые.

— Потому что я инженер, — сказал он. — Инженеры не верят в «авось». Инженеры считают, проектируют и строят. И то, что построено правильно — стоит.

Софи смотрела на него. Потом — опустила глаза к дощечке. Записала что-то. Быстро, коротко.

Позже, когда она ушла устраиваться на ночлег — в одном из домов, который Олдрик выделил «людям нового хозяина» — Сергей заглянул в её записи. Последняя строка — написанная не в колонке дебета и не в кредите. Отдельно, на полях, мелким почерком:

«Он верит. И я, кажется, тоже».

Ночь. Первая ночь на своей земле.

Сергей лежал в доме — бывшем доме сэра Ричарда, бревенчатом, с дырявой крышей, но просторном — и смотрел в потолок, через который мерцали звёзды. Рядом — Юки, свернувшаяся клубком у погасшего очага, тихо мурчащая во сне. Снаружи — Кира, на крыше. Где же ещё.

Его земля. Его люди. Его ответственность.

Пятьдесят три человека, которые сегодня получили свободу и не знали, что с ней делать. Которые смотрели на него — с надеждой, со страхом, с недоверием. Которые ждали — чуда? Обмана? Чего-то третьего, чему не было названия?

Он дал им свободу. Теперь нужно дать им — смысл.

Работу. Крышу. Еду. Безопасность. Будущее.

Это было больше, чем мельница. Больше, чем горшки. Больше, чем кирпичный дом.

Это был город.

Сергей закрыл глаза. В темноте, за веками, проступал чертёж — линии улиц, контуры стен, силуэт замка на холме. Проступал и исчезал, и проступал снова, как маяк в тумане.

— Новоград, — прошептал он. Слово пришло само — из глубины, из памяти, из другой жизни. Новый город. Новоград.

Юки пошевелилась во сне. Мурчание стихло — и возобновилось, тише, мирнее.

На крыше — тихий шорох. Кира, поворачиваясь. Её уши — он знал, даже не видя — повёрнуты к звёздам, к озеру, к горизонту. Слушают. Охраняют.

Где-то в темноте — за лесом, за полями, за далёким горизонтом — спал мир. Мир, который ещё не знал, что на берегу озера, на холме, в развалюхе с дырявой крышей лежит человек, который видит в этой развалюхе — город.

Сергей уснул.

И ему снились стены.

Глава 8: Кулак барона

Частокол они возвели за двенадцать дней. На два дня дольше, чем планировал Сергей, — и каждый из этих двух дней он проклинал себя за оптимизм.

Проблема была не в людях — люди работали. Олдрик, убедившись, что новый хозяин действительно платит медяк в день и кормит горячим обедом, развернулся с угрюмой эффективностью бывалого старосты. Организовал бригады, распределил задачи, рявкнул на тех, кто отлынивал. Мужики — двадцать один человек, от шестнадцатилетних юнцов до пятидесятилетних ветеранов — рубили лес с рассвета до заката. Топоры стучали, деревья падали, волокуши скрипели по мокрой земле.

Проблема была в инструментах. Топоры — тупые, из мягкого железа, теряющие заточку после двадцати ударов. Лопаты — деревянные, ломающиеся на каменистом грунте. Верёвки — лыковые, рвущиеся под нагрузкой. Каждый шаг, каждая операция занимала втрое больше времени, чем могла бы — если бы инструменты были нормальными.

«Сталь», — думал Сергей, вгоняя кол в землю деревянной кувалдой, потому что железный молоток был один на всех. — «Без стали — как без рук. Нужна кузница. Нужен кузнец. Настоящий, не деревенский ковач».

Но кузница — потом. Сейчас — частокол.

Двести брёвен — ошкуренных, заострённых, вкопанных на метр в землю. Три метра над поверхностью — достаточно, чтобы не перелезть без лестницы. Кольцом — по гребню холма, охватывая деревню, мастерские и главный дом. Периметр — шестьсот с лишним метров. Не крепость — ограда. Но ограда, которая скажет любому, кто подойдёт: здесь — граница. За ней — наше.

Ворота — двое, северные и южные. Северные — главные, на дорогу к Миллхейвену. Южные — к озеру, к причалу (которого ещё не было, но будет). Створки — из дубовых досок, усиленных железными полосами (Барт-кузнец из Тихой Заводи сделал по заказу, за два серебряных). Петли — тоже железные, тоже от Барта.

Кира наблюдала за строительством частокола с профессиональным скепсисом.

— Не удержит, — сказала она на третий день, когда первая секция была готова.

— Против кого?

— Против серьёзного штурма. Двадцать человек с топорами и верёвками — и через час внутри. Брёвна не скреплены между собой — раскачать, вырвать, пролезть. Нет боевого хода наверху — защитникам негде стоять. Нет рва — подойти можно вплотную.

— Знаю, — ответил Сергей. — Это временное решение. Первая линия. Для обозначения границ, для защиты от мелких банд, для психологического эффекта. Настоящие стены — потом. Каменно-кирпичные, с башнями, со рвом.

Кира посмотрела на него. Янтарные глаза — оценивающие.

— Ты знаешь фортификацию?

— Я знаю строительство. Фортификация — его частный случай.

— Хм. — Она помолчала. — Мне нужно оружие.

— Какое?

— Меч. Длинный, полуторный. Или — два коротких. И нож. Хороший нож, боевой, не кухонный.

— У нас нет…

— Я знаю, что нет. Поэтому говорю — нужно. — Кира скрестила руки. Её хвост — индикатор настроения — стоял жёстко, как стрелка компаса. — На рынке в Миллхейвене я дралась голыми руками. Против четверых Рэйвена — кидала камни. Камни, Сергей. Это… — она поискала слово, — унизительно. Для воина моего уровня — унизительно.

— Воина твоего уровня?

— Я — дочь вождя клана Серый Утёс, — в её голосе — впервые — прозвучала гордость. Не хвастовство, не бахвальство. Тихая, глубокая, раненая гордость. — Меня учили драться с четырёх лет. Меч, копьё, лук, рукопашный бой. Я убила первого врага в двенадцать. К шестнадцати — была лучшим бойцом клана. Потом… — голос оборвался. Уши прижались. — Потом нас предали. Клан разбили. Меня продали. Четыре года в клетке, на арене, голыми руками. Я выжила, потому что умею драться лучше, чем кто-либо, кого ты встречал. Но без оружия — я вполсилы. Дай мне меч — и я стою двадцати.

Сергей смотрел на неё. На серебристую волчицу с рваным ухом и янтарными глазами, которая стояла перед ним — прямая, жёсткая, с поднятым подбородком — и впервые говорила о себе. Не как о рабыне, не как о телохранителе. Как о воине. Как о дочери вождя.

— Ты получишь меч, — сказал он. — Обещаю. Как только смогу — ты получишь лучший меч, который можно сделать.

Кира кивнула. Коротко. По-военному. Но её уши — оба, целое и рваное — приподнялись. Чуть-чуть. На полсантиметра. Для волчицы — как улыбка до ушей.

Параллельно с частоколом Сергей запускал производство.

Кирпичный завод — первая очередь — заработал на пятый день после переезда. Две печи, построенные по улучшенному проекту: больше, чем в Тихой Заводи, с двойными стенками для лучшей теплоизоляции и удлинённым дымоходом для усиленной тяги. Сушильный навес — длинный, открытый с боков, с черепичной крышей. Глиняный карьер — у ручья, в ста шагах от печей.

Фэн взял на себя организацию — и Сергей с удивлением обнаружил, что тихий лисий парень оказался неплохим управленцем. Не командиром — командовать Фэн не умел и не хотел. Но организовать процесс, расставить людей, проследить за качеством — это он делал с методичной точностью, которая восхищала. Может быть, дело было в лисьей натуре — Вулпины, как вспоминала память тела, славились хитростью и организаторскими способностями.

— Фэн, — сказал Сергей на шестой день, наблюдая, как лисий парень спокойно и деловито разруливает спор между двумя рабочими — кто сегодня грузит печь, а кто месит глину. — Ты — старший мастер кирпичного завода. Официально. С сегодняшнего дня.

Фэн замер. Его уши — рыжие, подвижные, обычно прижатые — встали торчком. Хвост распушился.

— Старший… мастер? — переспросил он. — Я?

— Ты. Зарплата — три медяка в день вместо одного. Ответственность — за качество и объём производства. Полномочия — распределять работу, отбраковывать продукцию, обучать новых работников.

Фэн стоял. Молчал. Его золотистые глаза блестели — но он не плакал. Зверолюди-лисы не плачут. Они — мелко дрожат кончиком хвоста. Что Фэн и делал.

— Спасибо, — сказал он. Тихо. Хрипло. — Сергей. Спасибо.

— Не благодари. Заслужи. Мне нужна тысяча кирпичей в неделю. Сможешь?

— Смогу, — ответил Фэн. И его хвост перестал дрожать. Встал ровно. Уверенно.

Он смог. К концу второй недели завод выдавал тысячу двести кирпичей в неделю — и Фэн уже планировал третью печь.

Гром медвежьего семейства — так звали мужчину-урсина — пришёл к Сергею на седьмой день.

Пришёл утром, когда Сергей сидел у ручья, проверяя место для будущего водяного колеса. Гром появился бесшумно — удивительно для существа его размеров — и остановился в трёх шагах, опустив голову. Его огромные руки висели вдоль тела, как молоты на цепях. Бурые уши — прижаты. Поза — подчинения. Покорности. Как у собаки, которая ждёт команды.

— Гром, — Сергей встал. — Что случилось?

— Хозяин, — низкий, глухой голос. Как гул далёкого камнепада. — Мне… нужно спросить.

— Я не хозяин. Я — Сергей. Спрашивай.

Гром поднял голову. Его глаза — чёрные, глубокие, с вертикальным зрачком, как у медведя — смотрели с выражением, которое Сергей уже видел. У Фэна. У Киры. У Юки. Выражение существа, которое не верит в то, что слышит, но отчаянно хочет поверить.

— Вольная, — сказал Гром. — Ты дал вольную. Всем. И нам — тоже. Мне, Мире, Лане.

— Да.

— Зверолюдам. Вольную.

— Да, Гром. Зверолюдам тоже. Я сказал — всем.

Тишина. Гром стоял — огромный, неподвижный, как валун. Потом — медленно, тяжело, как ледник, сползающий с горы — опустился на одно колено. Земля дрогнула под его весом.

— Тогда, — сказал он, — я буду служить. Не как раб. Как… — он искал слово. Не находил. — Как тот, кто выбрал. Сам.

— Встань, Гром. Пожалуйста.

Урсин встал. Медленно. Посмотрел Сергею в глаза — сверху вниз, потому что разница в росте была сантиметров тридцать.

— Что мне делать? — спросил он. — Я сильный. Очень сильный. Камни таскать, брёвна — что скажешь.

— Ты когда-нибудь строил?

— Нет. Пахал, рубил, копал. Строить — не умею.

— Научишься. У меня все учатся. — Сергей помедлил. — Твоя дочь, Лана. Сколько ей?

— Семь лет.

— Она ходит в… — он осёкся. Школы здесь не было. Ещё одна строка в списке «нужно создать». — Она умеет читать? Считать?

Гром посмотрел на него так, будто Сергей спросил, умеет ли его дочь летать.

— Читать? Она… зверолюдка. Кто будет учить зверолюдку?

— Я буду, — ответил Сергей. — Или — те, кого я найду. Каждый ребёнок в моём поселении будет учиться. Каждый. Без исключений.

Гром молчал долго. Его огромные руки — руки, способные согнуть подкову, расколоть бревно голыми ладонями — дрожали.

— Лана, — прошептал он. — Моя Лана будет… учиться?

— Будет.

Гром закрыл глаза. Его челюсть напряглась. Потом — расслабилась. Когда он открыл глаза — они были мокрыми.

— Тогда я построю тебе что хочешь, — сказал он. — Стены, дома, замок. Что хочешь. Хоть гору передвину.

Сергей протянул руку. Гром сжал её — осторожно, контролируя чудовищную силу, — и его рукопожатие было нежнее, чем у любого человека.

К концу второй недели Сергей чувствовал, что земля под ногами — не только буквальная, но и метафорическая — начинает обретать форму.

Частокол — готов. Внутри — двадцать домов (старые, деревенские, но кое-где уже подлатанные и укреплённые), кирпичный завод, мельница (вторая, построенная по улучшенному проекту), сушильный навес, склад. Снаружи — поля, лес, причал (пока — три столба, вбитых в озёрное дно, и доска поперёк). Население — шестьдесят восемь человек, включая его собственную «семью»: Кира, Юки, Фэн, Софи, Тим, Эдна.

Софи вела учёт с маниакальной точностью. Каждый медяк — записан. Каждый кирпич — посчитан. Каждый рабочий час — зафиксирован. Она создала систему книг — не дощечек, а настоящих книг, сшитых из листов бересты, с кожаными обложками: «Главная книга», «Книга расходов», «Книга доходов», «Книга контрагентов», «Инвентарная книга». Двойная запись — в каждой.

— Господин Сергей, — сказала она однажды вечером, когда они сидели за столом в главном доме, проверяя баланс. — У нас проблема.

— Какая?

— Деньги заканчиваются. — Она показала колонку. — Текущий остаток — один золотой и три серебряных. Расходы на следующую неделю — девять серебряных: зарплаты, еда, материалы. Ожидаемые поступления — шесть серебряных: оплата от Уитфилда за вторую партию кирпичей. Дефицит — три серебряных.

— Поступления от глазурованной керамики?

— Томас продал последнюю партию, но следующая будет готова только через десять дней. Чжоу Фань — в дороге, вернётся через три недели. Трэвис — задерживает оплату, ссылается на «финансовые трудности». — Софи произнесла последние слова с таким выражением, что кавычки были слышны.

— Значит, нужно ускорить производство и найти новых покупателей, — сказал Сергей.

— Или — сократить расходы.

— Нет. Не за счёт людей. Зарплаты — не трогаем. Еду — не урезаем.

Софи посмотрела на него. Подбородок чуть поднят. Деловое выражение — но за ним, глубоко, как родник под камнем — что-то мягче. Уважение? Одобрение?

— Тогда — нужен новый продукт, — сказала она. — Что-то, что можно произвести быстро и продать дорого.

— Стекло, — ответил Сергей.

Софи моргнула.

— Стекло?

— Стекло. Кварцевый песок, сода, известь. Всё есть. Проблема — температура. Для стекла нужно больше тысячи градусов. Мои печи дают восемьсот-девятьсот. Нужна специальная печь, с принудительным поддувом.

— Водяное колесо, — вставила Софи мгновенно. Её глаза загорелись. — Мехи от водяного колеса. Как в кузнице.

Сергей посмотрел на неё с удивлением.

— Откуда ты…

— Я видела в Санхейвене. Кузнечный квартал. У них — мехи на водяной тяге. Большие, из кожи. Два мешка, которые поочерёдно сжимаются и раздуваются. Непрерывный поток воздуха. Температура в горне — огромная. Я… — она замялась, — я была маленькая, но запомнила. Отец показывал. Он говорил: «Софи, запоминай всё. Знания не весят ничего и стоят всего».

— Твой отец был мудрым человеком.

— Мой отец был банкротом, — ответила Софи. Без горечи. Констатация. — Но — да. Мудрым.

Тишина. Свеча на столе — потрескивала. За стеной — мурчание Юки, готовившей ужин. За окном — стук топора: Гром, работающий до темноты.

— Стекло, — повторила Софи, глядя на свою дощечку. — Цена в Миллхейвене — от пяти серебряных за кусок оконного стекла. В Санхейвене — дороже. В Цзиньлуне — производят, но местное — в три раза дешевле привозного. Если мы сможем… — она считала, палочка летала по бересте, — …десять единиц стекла в неделю, по три серебряных за штуку — тридцать серебряных. Полтора золотых. В неделю.

— Полтора золотых в неделю, — повторил Сергей. — Это решит проблему дефицита.

— Это решит все проблемы, — поправила Софи. И её полу-улыбка — та самая, быстрая, как блик — появилась и исчезла.

Сергей начал проектировать стекольную печь — и именно в этот момент мир решил, что пора вмешаться.

Это произошло на пятнадцатый день.

Рассвет. Туман над озером — густой, низкий, стелющийся по земле, как белое одеяло. Сергей стоял у ручья, умываясь ледяной водой, когда Кира возникла рядом. Бесшумно, как всегда. Но — по-другому. Её тело было натянуто, как тетива. Уши — прижаты. Хвост — жёсткий, вытянутый параллельно земле.

— Люди, — сказала она. Голос — низкий, ровный, без эмоций. Боевой голос. — Много. С севера. Верховые и пешие. Вооружены.

Сергей выпрямился. Капли воды стекали по лицу, но он не чувствовал холода.

— Сколько?

— Тридцать. Может — сорок. Лошадей — десяток. Остальные — пешие. Идут по тракту, будут здесь через час.

Тридцать-сорок. Против — шестьдесят восемь человек, из которых бойцов — один. Кира. Остальные — крестьяне, ремесленники, женщины, дети.

Барон Рэйвен. Пришёл.

Ледяная волна прошла по позвоночнику — не паника, а то особое состояние ясности, которое наступает, когда мозг переключается в режим кризиса. Инженер внутри Сергея — тот, который рассчитывал нагрузки и напряжения — включился на полную мощность.

— Кира. Подними Олдрика, Грома и Фэна. Тихо. Без паники. Собрание у главного дома через пять минут.

Она метнулась — серебристая тень в утреннем тумане.

Пять минут. Сергей стоял у ручья, считая секунды, и думал.

Тридцать-сорок вооружённых людей. Мечи, копья, может быть — арбалеты. Конница — десять всадников. Профессиональная дружина барона — не бандиты, не разбойники. Люди, которые умеют убивать.

Частокол. Три метра заострённых брёвен. Не крепость — ограда. Кира права — двадцать человек с топорами пройдут через неё за час.

Но час — это много. И у Сергея был не час. У него было пятнадцать минут.

Совещание у главного дома длилось три минуты. Военный совет без стола, без карт, без времени.

— Барон, — сказал Сергей. — Тридцать-сорок человек. Час. Варианты?

Олдрик — бледный, с каменным лицом:

— Бежать. В лес. Они деревню пожгут, но людей не достанут — лес большой, мы его знаем.

— Нет, — Сергей отсёк. — Если мы побежим — потеряем всё. Дома, мастерские, печи, запасы. Начинать с нуля. Нет.

— Тогда — сдаться. Открыть ворота, встать на колени, заплатить что скажут. — Олдрик произнёс это ровно, без эмоций. Он говорил о том, что делал всю жизнь.

— Нет.

— Тогда — драться, — это Кира. Стоит прямо, руки скрещены. — Но нечем. У нас нет оружия, нет бойцов. Против тридцати — я одна. Пятерых положу, может — десять. Потом — задавят числом.

— Не десять, — Гром подал голос. Глухой, тяжёлый, как удар камня. — Я тоже буду драться. Мира — тоже. Мы — урсины. Нас так просто не взять.

Сергей посмотрел на него. На огромные руки, на массивные плечи, на чёрные глаза, в которых — решимость.

— Нет, — сказал он. — Никто не будет драться. Не сегодня.

Четыре пары глаз — на нём. Удивление. Непонимание. У Киры — нечто, похожее на ярость.

— Не будем? — переспросила она. — Ты хочешь сдаться?

— Я хочу выиграть, — ответил Сергей. — А выиграть бой, который нельзя выиграть силой — можно только головой. Слушайте. У нас нет оружия. Нет армии. Нет стен — настоящих стен. Но у нас есть кое-что, чего у Рэйвена нет.

— Что? — спросил Олдрик.

— Ум, — ответил Сергей. — И бетон.

Сорок минут. Сорок минут — от момента, когда Сергей дал команду, до момента, когда на горизонте появились первые всадники.

Сорок минут, за которые деревня Озёрный Камень превратилась в ловушку.

Не военную — инженерную.

Сергей работал быстро, раздавая команды, как прораб на аварийном объекте. Каждый человек — задача. Каждая минута — на счету.

Олдрик — организовать крестьян. Все женщины, дети, старики — внутрь домов. Закрыть двери, закрыть ставни. Не выходить, что бы ни происходило. Мужчины — кто может держать вилы, топор, кол — расставить вдоль частокола, но не на виду. За укрытиями. Не для боя — для видимости. Чтобы враг не знал, сколько защитников.

Фэн — печи. Все три. Разжечь до максимума. Засыпать мокрые дрова — густой белый дым повалил столбами, застилая обзор. Со стороны — деревня в дыму. Горит? Готовится к обороне? Непонятно. А непонятное — пугает.

Гром — ворота. Северные — главные. Завалить изнутри — камнями, брёвнами, всем, что есть. Не насмерть — чтобы можно было открыть изнутри, если понадобится, — но снаружи выглядело непроходимо.

Кира — крыша главного дома. Высшая точка внутри частокола. Обзор на все стороны. Арбалет — нет, арбалета у них нет. Праща — да, пращу Сергей сделал ей неделю назад, из полоски кожи и верёвки. Примитивное оружие, но в руках Киры — смертельное. Десять речных камней — гладких, округлых, тяжёлых — лежали на крыше, как боеприпас.

А главное — то, ради чего Сергей потратил двадцать из сорока минут, — стояло перед воротами.

Четыре бочки. Деревянные, наполненные смесью масла и соломы. Расставленные полукругом перед северными воротами — на расстоянии двадцати шагов. Между бочками — верёвка, промасленная, ведущая к одной точке — к факелу, воткнутому в землю у ворот.

Не бомба. Не ловушка. Демонстрация. Блеф.

Сергей стоял у факела, и его руки — впервые за долгое время — дрожали. Не от страха — от адреналина. От понимания, что следующие десять минут определят всё. Всё, что он построил, всё, что он планировал, все люди, которым он обещал свободу и будущее.

Он сжал кулаки. Заставил руки замереть.

«Инженер не паникует», — сказал он себе. — «Инженер рассчитывает».

Они появились в тумане — сначала тени, потом силуэты, потом — лица. Всадники впереди, пешие — за ними. Знамя — чёрное с красным силуэтом ворона. Рэйвен.

Сергей считал. Десять всадников — в кольчугах, с копьями и мечами. За ними — двадцать пять пеших: кольчуги на некоторых, большинство — в кожаных куртках, с мечами, топорами, двое — с арбалетами. Тридцать пять человек. На десять больше, чем он ожидал.

Во главе колонны — всадник на вороном коне. Не тот старший, что приходил в прошлый раз. Другой. Моложе, крупнее, в хорошей кольчуге поверх стёганки, с мечом на поясе и коротким топором в седельной петле. Плащ — чёрный, с воронами. Лицо — мясистое, с маленькими глазками и толстыми губами. Некрасивое лицо, но сытое, уверенное, привыкшее командовать.

Рядом — тот самый старший, со шрамом на брови. Телохранитель? Заместитель?

Колонна остановилась в пятидесяти шагах от ворот. Мужчина на вороном коне осмотрел частокол, дым, бочки. Его маленькие глазки прищурились.

— Эй! — гаркнул он. Голос — громкий, хозяйский. — Кто здесь главный?

Сергей вышел. Один. Через калитку в воротах — маленькую дверцу, оставленную специально.

Он стоял перед воротами, между бочками, рядом с факелом. Один человек — перед тридцатью пятью вооружёнными.

— Я, — сказал он. — Сергей Волков. Владелец этой земли. С кем имею честь?

Мужчина на вороном коне рассмеялся. Хрипло, жирно, как откашливается больной.

— Владелец, — повторил он. — Слышали, ребята? Владелец! Какой-то оборванец в грязных штанах — владелец! — Смех за его спиной — подобострастный, дружинный. — Я — Виктор Рэйвен. Барон Равенхолла. Хозяин этих земель.

— Бывший хозяин, — поправил Сергей. — Эти земли принадлежали сэру Ричарду Олдвуду. Теперь — мне. Документ — у магистрата Коллинза. Печать Солантиса.

Рэйвен перестал смеяться. Его маленькие глазки — холодные, как мокрые камни — уставились на Сергея.

— Документ, — процедил он. — Печать. Бумажки. Знаешь, что я делаю с бумажками, ремесленник?

— Догадываюсь. Но бумажка — в Миллхейвене, у магистрата. А магистрат — слуга королевы. Уничтожив документ, вы не уничтожите запись в реестре. А оспорить запись — можно только через суд графа. Который, насколько я знаю, барон Рэйвен проигрывал дважды.

Это был выстрел в темноту. Сергей не знал наверняка — Томас упоминал мельком, что у Рэйвена были проблемы с графским судом, но подробностей не рассказал. Однако — по тому, как дёрнулось мясистое лицо барона — попал.

— Ты, — Рэйвен подался вперёд в седле. — Ты, видимо, думаешь, что ты умный. Умнее меня. Знаешь что? Умных я хороню. Регулярно. Они лежат тихо и больше не умничают.

— Барон Рэйвен, — Сергей говорил ровно, контролируя каждое слово, каждую интонацию. — Я не хочу конфликта. Я — ремесленник. Я делаю кирпичи, посуду и строю дома. Мне нет дела до ваших земель. Мне есть дело до моих. Я купил их законно, плачу подати графу, соблюдаю закон. Если у вас есть претензии — обратитесь к магистрату. Если нет — мы можем разойтись мирно.

Рэйвен слушал. Его маленькие глазки бегали — по частоколу, по дыму, по бочкам. По Сергею — с головы до ног, оценивая.

— А это что? — он кивнул на бочки.

— Масло, — ответил Сергей. Спокойно. — И солома. Если кто-нибудь попытается штурмовать ворота — я подожгу. Всё загорится. И мы — внутри — сгорим. И вы — снаружи — сгорите тоже. Потому что масло — жидкое. Оно течёт. И горит долго.

Он врал. Масла в бочках было на донышке — остальное пространство занимала сырая солома, которая дымила бы, но не горела. Но Рэйвен этого не знал. И — судя по тому, как его лошадь попятилась (всадник непроизвольно натянул поводья) — не хотел проверять.

— Ты блефуешь, — сказал барон. Но в его голосе — тень сомнения.

— Проверьте, — предложил Сергей. И положил руку на факел.

Тишина.

Рэйвен смотрел на него. Сергей смотрел на Рэйвена. Тридцать пять вооружённых людей — на одного безоружного.

И в этот момент — на крыше главного дома, за частоколом — поднялась фигура.

Кира.

Она стояла в полный рост, серебристые волосы на ветру, плащ откинут. В правой руке — праща с камнем. В левой — ничего. Но её поза — широко расставленные ноги, развёрнутые плечи, оскаленные клыки — была яснее любого оружия.

И рядом с ней — Гром. Откуда он взялся на крыше — Сергей не знал. Но двухметровый урсин стоял рядом с волчицей, и в его руках — не кулаки, а бревно. Бревно длиной в два метра и толщиной с бедро. Он держал его одной рукой, как палку.

А за частоколом — движение. Тени. Фигуры. Олдрик сделал своё дело: мужчины стояли вдоль стены, видимые сквозь щели между брёвнами. С вилами, с топорами, с кольями. Двадцать один человек — но в дыму и тумане, сквозь щели, они казались вдвое большим числом.

Рэйвен смотрел. Считал. Взвешивал.

Он не был трусом — Сергей видел это. Барон был жесток, жаден, безжалостен. Но не глуп. Он привык побеждать малой кровью — запугивать, подавлять, грабить беззащитных. Штурмовать укреплённую позицию с неизвестным числом защитников, рискуя потерять людей — не его стиль. Тем более — против безумца, который готов поджечь себя вместе с нападающими.

— Ладно, — сказал Рэйвен. Голос — ровный, контролируемый. Злость — спрятана, как нож в рукаве. — Ладно, ремесленник. Сегодня — я ухожу.

Он развернул коня. Потом — обернулся. И его глаза — маленькие, холодные — были такими, что Сергей почувствовал их взгляд, как прикосновение лезвия к горлу.

— Но я вернусь, — сказал барон. — И когда вернусь — бочки с маслом тебя не спасут. Ни частокол, ни зверолюдская сука на крыше. Ничего. Я сожгу это место дотла и развею пепел по озеру. А тебя — повешу. На том месте, где ты стоишь. Запомни это, ремесленник.

Он ударил коня каблуками. Колонна развернулась — медленно, лязгая железом — и двинулась обратно. На север. К Равенхоллу.

Сергей стоял у ворот и смотрел, как они уходят. Его рука — всё ещё лежавшая на факеле — дрожала. Мелко, непроизвольно, неостановимо.

Когда последний всадник скрылся за холмом — Сергей убрал руку с факела, отступил на шаг и сел на землю. Просто — сел. Ноги подогнулись.

Кира спрыгнула с крыши. Была рядом мгновенно.

— Сергей. — Её голос — всё ещё боевой, но с новой ноткой. — Ты в порядке?

— В порядке, — ответил он. Голос — хриплый. — Просто… ноги. Решили отдохнуть.

Кира присела рядом. На мгновение — на одно короткое мгновение — её рука коснулась его плеча. Тёплая, сильная, с острыми когтями, которые она убрала, едва коснувшись. Прикосновение длилось секунду — и Кира отдёрнула руку, как от горячего.

— Ты… — она запнулась. — Ты стоял. Один. Перед тридцатью пятью. Без оружия. С факелом и враньём. Это было…

— Безумие?

— Я хотела сказать — храбрость. Но да. Безумие тоже.

— Это была инженерия, — Сергей криво усмехнулся. — Расчёт рисков. Рэйвен — не фанатик. Он не полезет на рожон, если цена слишком высока. Нужно было сделать цену — неприемлемой. Бочки, огонь, дым, защитники на стенах. Информационный шум. Он не знал, что у нас есть, а чего — нет. И решил не рисковать.

— Он вернётся, — сказала Кира. Не вопрос — факт.

— Вернётся. С большей силой. С лестницами, с тараном, с осадными приспособлениями. В следующий раз — блеф не сработает.

— Сколько у нас времени?

Сергей задумался. Рэйвен — не идиот. Он вернётся в Равенхолл, соберёт больше людей, подготовится. Это — время. Сколько? Неделя? Две? Месяц?

— Месяц, — сказал он. — Максимум. Зима близко — зимой воевать не будет. Но до зимы — придёт. Один раз, по-серьёзному.

— Месяц. — Кира встала. Вытянулась в полный рост. Её янтарные глаза — горели. Не страхом — азартом. Боевым, хищным азартом волка, почуявшего добычу. — Тогда за месяц мне нужны бойцы. Десять, минимум. С оружием. С бронёй.

— Где я возьму десять бойцов за месяц?

— Я скажу где, — Кира посмотрела на него. — Ты не хотел слушать в прошлый раз. Послушай сейчас.

— Рабский рынок.

— Рабский рынок. Бойцовые рабы. Гладиаторы. Я была одной из них — я знаю, на что они способны. Выкупи пятерых-шестерых, дай им свободу, дай оружие, дай цель — и у тебя будет отряд, который стоит тридцати дружинников Рэйвена.

— Пять-шесть гладиаторов — это…

— Пятнадцать-двадцать серебряных за каждого. Итого — полтора-два золотых.

Сергей закрыл глаза. Полтора-два золотых. У него — один золотой и мелочь. Дефицит — полгода работы.

Или — одна партия стекла.

— Кира, — сказал он. — Мне нужны две недели. Две недели — и у меня будут деньги. Но для этого — мне нужна ты. Здесь. Охраняешь посёлок, пока я строю стекольную печь.

— Что такое стекольная печь?

— Печь, которая делает деньги, — ответил он. — Буквально.

Кира смотрела на него. Потом — фыркнула. Волчье фырканье, которое он уже научился переводить: «Ты сумасшедший, но я — с тобой».

— Две недели, — сказала она. — Ни днём больше.

В ту ночь Сергей не спал.

Он сидел за столом, при свете свечи, и рисовал. Чертёж стекольной печи. Чертёж водяных мехов. Чертёж формы для стеклянных листов. Чертёж арбалета — улучшенной конструкции, со стальной дугой, если удастся добыть сталь.

Юки принесла ему чай — горький травяной отвар, который она заваривала из каких-то лесных трав. Поставила кружку рядом с чертежом. Молча. Потом — не уходя — села на пол, у его ног, подобрав колени и обхватив их руками. Её белый хвост обвился вокруг ног, кончик подрагивал.

— Сергей-сама, — прошептала она. — Они… вернутся?

— Да, — он не стал врать. Юки — хрупкая, маленькая, вечно испуганная Юки — заслуживала правды.

— Они… убьют нас?

— Нет, — ответил он. И это — не было ложью. — Нет, Юки. Не позволю.

Она молчала. Потом — тихо, почти неслышно:

— Я не хочу обратно. В клетку. Лучше… лучше умереть.

Сергей отложил уголёк. Посмотрел на неё — на маленькую фигурку на полу, на белые волосы, на прижатые ушки, на фиолетовые глаза, в которых стоял страх — древний, глубинный, первобытный страх существа, знающего, что такое клетка.

Он опустился на пол рядом с ней. Не обнял — знал, что Юки ещё не готова к прикосновениям, кроме случайных. Просто — сел рядом. Плечом к плечу.

— Юки. Послушай меня. Никто — ни Рэйвен, ни его люди, ни кто-либо другой — не заберёт тебя отсюда. Ты — свободный человек. Ты — часть этого места. И это место — я защищу. Стенами, оружием, чем угодно. Но — защищу. Обещаю.

Она молчала. Потом — повернулась к нему, и на её лице — бледном, кукольном, с огромными фиолетовыми глазами — было выражение, которое он видел впервые. Не страх. Не покорность. Не благодарность.

Вера. Чистая, абсолютная, детская вера.

— Я верю вам, — прошептала она. — Сергей-сама. Я… верю.

И замурчала. Тихо, ровно, прижавшись плечом к его плечу — осторожно, будто боясь, что он отстранится.

Он не отстранился.

Они сидели так — инженер и маленькая белая кошка — на полу, в свете свечи, пока мурчание не стало ровным и сонным, и Юки не уснула, привалившись к его плечу. Сергей осторожно — очень осторожно — переложил её на тюфяк, накрыл одеялом. Она не проснулась. Только мурчание стихло — медленно, как затухающий огонёк.

Он вернулся к столу. К чертежам.

За стеной — шорох на крыше. Кира. Слушает. Охраняет.

За окном — луна над озером. Серебристая, холодная, чужая.

Где-то на севере — барон Виктор Рэйвен сидел в своём замке и планировал уничтожение ремесленника, который посмел сказать ему «нет».

А ремесленник — сидел за столом и рисовал стекольную печь. Потому что инженер не убегает и не сдаётся. Инженер — строит.

Свеча горела ровно. Уголёк скрипел по бересте. Линии ложились точно — как рельсы. Параллельные. Выверенные. Безупречные.

Чертёж будущего.

Глава 9: Наёмница с Востока

Стекольную печь Сергей построил за шесть дней. Не потому что торопился — хотя торопился отчаянно, — а потому что знал каждый кирпич, каждый угол, каждый сантиметр этой конструкции. Чертёж жил в его голове задолго до того, как лёг на бересту.

Печь была особенной. Не похожей ни на одну из тех, что он строил раньше.

Двойные стенки — внутренняя из огнеупорного кирпича, обожжённого при максимальной температуре, внешняя — из обычного, с воздушной прослойкой между ними. Теплоизоляция. Принцип термоса — жар остаётся внутри, не рассеиваясь. Камера сгорания — глубокая, узкая, с колосниковой решёткой из каменных брусков, через которую подавался воздух.

И — главное — мехи.

Водяное колесо на ручье — третье, построенное Сергеем в этом мире — крутило кулачковый вал. Вал давил на два кожаных меха — огромных, сшитых из бычьих шкур, купленных у Томаса за серебряный. Мехи сжимались и разжимались поочерёдно, гоняя воздух через глиняную трубу в камеру сгорания. Непрерывный, мощный поток.

Результат — температура в печи поднялась за тысячу градусов. Может быть — за тысячу сто. Без термометра Сергей определял по цвету: раскалённые стенки камеры светились жёлто-оранжевым — и это означало, что порог пройден.

Стекло.

Кварцевый песок — из ручья, мелкий, белый, промытый и просушенный. Сода — её не было, но Сергей вспомнил, что древние египтяне использовали натрон, а натрон можно заменить поташом — карбонатом калия из древесной золы. Той же золой, которой он делал глазурь, только в других пропорциях. И известь — её было вдоволь.

Семьдесят частей песка. Пятнадцать — поташа. Пятнадцать — извести. Засыпать в тигель — глиняный горшок, обожжённый до каменной твёрдости, — и поставить в печь.

Первая плавка — провал. Смесь спеклась, но не расплавилась — температуры не хватило. Сергей увеличил подачу воздуха, нарастив мехи и расширив трубу.

Вторая плавка — частичный успех. Смесь расплавилась, но тигель треснул, и стеклянная масса вытекла на дно печи, застыв бесформенной лужей. Стекло, впрочем, было — зеленоватое, мутное, с пузырьками, но стекло.

Третья плавка — удача.

Тигель выдержал. Стеклянная масса — расплавленная, жёлто-оранжевая, светящаяся, как жидкое солнце — послушно легла в форму. Форму Сергей сделал из обожжённой глины — плоскую, прямоугольную, смазанную маслом, чтобы стекло не прилипло. Залил. Разровнял — железной полосой, раскалённой, чтобы не застывала масса. И оставил остывать.

Медленно. Очень медленно. Если остудить быстро — стекло треснет от внутренних напряжений. Сергей накрыл форму глиняными крышками, оставив остывать на двенадцать часов. И ушёл спать — хотя сон был нервным, рваным, полным тревоги.

Утром он снял крышки.

Лист стекла лежал в форме — прямоугольный, размером с ладонь в длину и в две ладони в ширину. Толстый — почти в палец. Неровный — с волнами, с утолщениями по краям. Зеленоватый — примеси железа в песке давали цвет. С пузырьками — десятками мелких пузырьков, вмурованных в толщу.

Не оконное стекло. Не витраж. Не зеркало.

Но — стекло. Прозрачное. Через него можно было видеть — мутно, искажённо, как через толщу воды, — но видеть. Солнечный свет проходил насквозь, играя зелёными бликами.

Сергей поднял лист на вытянутых руках. Посмотрел через него на небо. Небо было зелёным и дрожащим, как во сне.

— Получилось, — сказал он вслух. И засмеялся. Стоял один, у печи, в шесть утра, с куском кривого зелёного стекла в руках — и смеялся, как ненормальный.

Тим, прибежавший на смех (мальчишка обладал сверхъестественной способностью оказываться рядом с каждым важным событием), уставился на стекло круглыми глазами.

— Это… это же… — он не мог найти слов. Протянул руку, коснулся пальцем — и отдёрнул, будто стекло было заколдованным. — Сквозь него видно!

— Видно, — подтвердил Сергей.

— Это магия?

— Нет, Тим. Это песок, зола и огонь. Никакой магии.

Тим смотрел на стекло — и в его конопатом лице, в широко раскрытых глазах, было то же выражение, что у Сергея в тот день, когда он впервые увидел, как солнце встаёт над Срединным озером. Изумление. Чистое, незамутнённое, детское изумление перед чудом.

— Научишь? — спросил Тим. Как всегда.

— Научу, — ответил Сергей. Как всегда.

За следующую неделю он выплавил двенадцать листов стекла. Качество росло — медленно, но неуклонно. Каждая плавка — урок: чуть больше поташа — стекло светлее; чуть дольше варить — меньше пузырьков; чуть медленнее остужать — меньше трещин.

К десятому листу Сергей добился приемлемого результата: стекло было ровнее, тоньше (в полпальца вместо пальца), прозрачнее — всё ещё зеленоватое, но через него можно было различить лица и предметы. Не идеал, но — в мире, где окна затягивали бычьим пузырём или промасленной тканью — это была революция.

Софи подсчитала потенциальную выручку и побледнела.

— Двенадцать листов, — сказала она, постукивая палочкой по дощечке. — По пять серебряных за лист — минимальная цена, учитывая, что привозное стекло из Цзиньлуна стоит восемь-десять. Итого — шестьдесят серебряных. Три золотых. За одну неделю.

— А если наладить непрерывное производство? — спросил Сергей. — Двадцать листов в неделю?

— Сто серебряных. Пять золотых. В неделю. — Софи посмотрела на него поверх дощечки. Зелёные глаза — широкие. — Господин Сергей, это… это больше, чем годовой доход мелкого барона. В неделю.

— Я знаю.

— Вы понимаете, что это значит?

— Что мне нужно больше песка и больше золы?

— Что вы станете мишенью. — Софи поставила дощечку на стол. Её голос был серьёзным — без полу-улыбки, без деловой невозмутимости. Серьёзным, как удар молотка по наковальне. — Деньги привлекают внимание. Много денег — много внимания. Рэйвен уже хочет вас уничтожить. Когда узнает о стекле — захочет вдвойне. Или — захочет подчинить. Что хуже.

— Поэтому нам нужна армия, — сказал Сергей.

— Поэтому вам нужна армия, — согласилась Софи. — И дипломатия. И союзники. И — простите за прямоту, господин Сергей — кто-то, кто разбирается в войне лучше, чем вы.

Это была правда. Неприятная, но правда. Сергей умел строить, проектировать, считать. Умел блефовать — как показал инцидент с бочками. Но война — настоящая война, с тактикой, с манёврами, с командованием — была за пределами его компетенции. Кира — великолепный боец, но она сама сказала: «Я одиночка, не командир». Гром — силён, предан, но необучен.

Нужен был командир. Настоящий, профессиональный, знающий военное дело.

— Я знаю, — ответил Сергей. — И я его найду.

Он нашёл её.

Точнее — она нашла его. Но обо всём по порядку.

На десятый день после столкновения с Рэйвеном Сергей отправился в Миллхейвен — продавать стекло и покупать оружие. С ним — Фэн (телега с товаром), Кира (охрана) и Софи (финансы). Юки осталась — управлять домом. Гром и Олдрик — охранять посёлок.

Дорога стала привычной — двенадцать часов пути, через поля и перелески, мимо деревень и одиноких хуторов. Сергей шёл и думал. Планировал. Считал.

Стекло — двенадцать листов, уложенных в ящик, переложенных соломой, как яйца. Глазурованная керамика — двадцать штук, новая партия. Кирпичи — пятьсот, для Уитфилда (контракт, от которого зависела репутация). Образцы бетона — для новых покупателей.

На подъезде к Миллхейвену — за полчаса до городских ворот — Кира остановилась. Уши — торчком. Хвост — жёсткий. Ноздри раздуваются.

— Что? — спросил Сергей мгновенно. После Рэйвена он реагировал на Кирины стойки, как на сирену.

— Кровь, — сказала Кира. — Человеческая. И — сталь. Бой был. Недалеко, за той рощей. Недавно — час, может два.

— Сколько?

— Много. Много крови. Минимум десять человек. И… — она принюхалась, — лошади. Мёртвые лошади.

Сергей переглянулся с Софи. Та побледнела — но держалась.

— Обойти? — предложил Фэн тихо.

— Нет, — Сергей помотал головой. — Если там выжившие — нужно помочь. Кира — разведай. Осторожно.

Волчица метнулась — и исчезла в подлеске. Две минуты тишины. Три. Потом — тихий свист, условный сигнал: «безопасно, но есть что-то».

Они пошли за ней.

Поле за рощей выглядело как мясная лавка после урагана.

Тела. Девять — нет, десять — тел, разбросанных по траве. Люди в кольчугах и кожаных куртках — наёмники, судя по разнородному снаряжению. Мечи, копья, арбалеты — валялись рядом с мёртвыми руками. Три лошади — тоже мёртвые, одна — пронзённая копьём, две — с перерезанным горлом. Кровь — везде. Чёрная, загустевшая, впитавшаяся в землю.

И — среди всего этого — живой человек.

Она сидела на земле, привалившись спиной к мёртвой лошади. Длинные чёрные волосы, собранные в высокий хвост, были залиты кровью — не своей, чужой. На ней — странная одежда: стёганый доспех, перехваченный кожаными ремнями, — не вальдхаймская кольчуга и не солантийский камзол. Восточный — цзиньлунский. Широкие штаны, заправленные в короткие сапоги с кожаной обмоткой. Наручи — стальные, тоже восточного типа.

В правой руке — меч. Не европейский прямой клинок — изогнутый, однолезвийный, с длинной рукоятью. Дао. Цзиньлунский дао. Клинок — в крови по самую гарду.

В левой руке — ничего. Потому что левое плечо — было пробито. Наконечник арбалетного болта торчал из-под ключицы, чёрный от запёкшейся крови. Рука висела плетью.

Лицо.

Сергей увидел её лицо — и мир на мгновение замер, как останавливается кадр в кино.

Восточная красота — точёная, скульптурная, как изделие из нефрита. Миндалевидные тёмные глаза, высокие скулы, тонкий прямой нос, губы — сжатые в линию, побелевшие от боли и потери крови. Шрам — старый, давно заживший — на левой щеке, от скулы к подбородку. Косой, ровный, как след от клинка. Не портил лицо — придавал ему характер. Жёсткий, несгибаемый характер.

Она была красива. Не мягкой, домашней красотой — острой, опасной, как лезвие её меча. Красотой, которая не просит — требует. Не ждёт — предупреждает.

Ей было — на глаз — лет двадцать три-двадцать пять. Может меньше, может больше — восточные черты скрадывали возраст.

Она смотрела на них — на Сергея, на Киру, на Фэна — и её тёмные глаза были ясными, несмотря на боль и кровопотерю. Ясными и оценивающими. Как у хищника, решающего — жертва или угроза.

— Стой, — хрипло сказала она. На общем языке, с заметным восточным акцентом — мягким, с длинными гласными. — Кто вы? Назовитесь.

— Сергей Волков. Ремесленник. Мы проезжали мимо. Что здесь произошло?

Она смотрела на него. Потом — на Киру, которая стояла чуть сбоку, готовая к прыжку, янтарные глаза — на раненой. Потом — на меч в своей руке. Сжала рукоять крепче.

— Засада, — сказала она. — Мой отряд. Десять бойцов. Нас наняли — сопроводить купеческий караван из Лунъюя в Миллхейвен. На дороге — засада. Разбойники или… — она поморщилась, — или не разбойники. Действовали слишком слаженно. Профессионалы. Сорок человек, может больше. Нас перебили. Караван — увели.

— Все погибли?

Она обвела рукой поле мёртвых.

— Все. Кроме меня. Я убила семерых, прежде чем… — она посмотрела на болт в плече, — прежде чем это.

Семерых. Раненая женщина с одной рабочей рукой — убила семерых из сорока нападавших. Сергей мысленно пересчитал тела. Десять — десять были её людьми, наёмниками. Семь — нападавшие, те, что лежали в другой стороне поля. Остальные — ушли.

— Семерых, — повторил он.

— Я — капитан Мэй Линь, — сказала она. Голос — слабеющий, но с гордостью, которую ни боль, ни кровь не могли стереть. — Командир наёмного отряда «Восточный ветер». Бывший лейтенант третьего полка императорской стражи Цзиньлуна. И если вы — друзья тех, кто это сделал… — она подняла меч, дрожащей, но твёрдой рукой, — я заберу ещё нескольких с собой.

— Мы не с ними, — Сергей поднял ладони. Жест мира — всё тот же, универсальный. — Мы — проезжие. Ремесленники и торговцы. Можем помочь.

Мэй Линь смотрела на него — долго, пронзительно, как сканер. Потом — на Киру.

— Волчья зверолюдка, — сказала она. — Лупара. Боевая стойка. Дочь клана, судя по осанке.

Кира чуть дёрнула ухом — непроизвольная реакция на точную оценку.

— Кира Сильверфанг, — представилась она. Коротко.

Мэй Линь кивнула — еле заметно.

— Хороший телохранитель, — сказала она. И — наконец — опустила меч. Клинок лёг на траву. Рука — упала. Глаза — закрылись.

Она потеряла сознание.

Болт Сергей вытаскивал сам. Не потому что умел — не умел, категорически, — а потому что больше было некому.

Кира придерживала раненую. Фэн — подавал инструменты (нож, тряпки, «огненную воду» из фляги, купленной у Томаса для подобных случаев). Софи — стояла в стороне, белая как мел, прижимая ладонь ко рту.

Болт сидел неглубоко — наконечник пробил мышцу под ключицей, но не задел кость. Повезло. Или — Мэй Линь повезло. Сергей вспомнил всё, что знал о полевой хирургии — немного, из фильмов и случайно прочитанных статей. Главное — не сломать наконечник, вытащить целиком, промыть спиртом, остановить кровотечение, перевязать.

Он вытащил. Мэй Линь — без сознания — дёрнулась, застонала сквозь зубы, но не закричала. Кира удержала. Кровь хлынула — Сергей зажал рану тряпкой, пропитанной «огненной водой», и давил, давил, давил, пока красное не перестало проступать сквозь ткань.

Потом — перевязка. Тугая, плотная, слоями. Рука — зафиксирована перевязью к телу, чтобы не двигалась. Не идеал — но для полевых условий — сойдёт.

— Жить будет? — спросила Кира, глядя на перевязанную Мэй Линь.

— Если не будет заражения — да, — ответил Сергей. Его руки — по локоть в крови — дрожали. Снова. Как после Рэйвена. — Нужно довезти её до тепла. Промыть рану ещё раз. Следить за температурой.

— Она сильная, — сказала Кира. И в её голосе — в обычно ровном, контролируемом голосе — была нотка, которую Сергей слышал впервые. Уважение. Одного воина — к другому. — Семерых положила. С дао. Против мечей и арбалетов. В меньшинстве. Это…

— Впечатляет?

Кира посмотрела на него. Янтарные глаза — серьёзные.

— Это — уровень, — сказала она. — Мой уровень. Может быть — выше.

Сергей посмотрел на бессознательную Мэй Линь. На точёное восточное лицо, залитое потом и чужой кровью. На шрам на щеке. На руку, всё ещё сжимающую рукоять дао — даже без сознания, даже в бреду, она не отпустила оружие.

— Грузим, — сказал он. — В Миллхейвен. Быстро.

Мэй Линь очнулась через шесть часов — в каморке над лавкой Томаса, на тюфяке, перевязанная и укрытая одеялом. Открыла глаза — мгновенно, как включают свет. Никакого медленного пробуждения, никакого «где я». Секунду назад — без сознания. Сейчас — полностью в реальности. Глаза — ясные, цепкие, обшаривающие комнату.

Оценка угрозы. Привычка солдата.

Рядом — Сергей, на табурете. Кира — у двери. Софи — в углу, с дощечкой, куда же без неё.

— Ты жив, — констатировала Мэй Линь. Посмотрела на перевязку. Пошевелила пальцами раненой руки — поморщилась. — Хорошая работа. Не лекарь, но — аккуратно. Нерв не задет, сосуд — перевязан. Кто вытаскивал?

— Я, — ответил Сергей.

— Раньше вытаскивал болты?

— Нет. Первый раз.

Она посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом. Тёмные миндалевидные глаза — непроницаемые, как поверхность чёрного озера.

— Ремесленник, — сказала она. — Который вытаскивает арбалетные болты, путешествует с боевой волчицей и лисьим зверолюдом, и… — она скосила глаза на Софи, — с бухгалтером.

— Я финансовый управляющий, — поправила Софи. Автоматически. Потом покраснела.

— Финансовый управляющий, — повторила Мэй Линь без выражения. — У ремесленника. В деревне.

— В посёлке, — уточнил Сергей. — Который скоро станет городом.

Мэй Линь молчала. Её глаза — перемещались: Сергей, Кира, Софи, дверь, окно, оружие (её дао лежало у стены — Кира положила, но не далеко; жест уважения от воина к воину).

— Ты спас мне жизнь, — сказала она наконец. Спокойно, без пафоса. — В моей стране это — долг. Долг крови. Но прежде чем говорить о долгах — мне нужно знать. Кто ты? Что ты? И зачем тебе…

Она не договорила. Скривилась от боли — плечо напомнило о себе.

— Лежи, — сказал Сергей. — Рана свежая. Не двигайся. У нас есть время для разговоров.

— Времени нет, — Мэй Линь приподнялась на здоровом локте. — Караван. Мой караван. Мой контракт. Товар стоит двести золотых — шёлк, специи, чай. Если я не верну его заказчику — моё имя будет грязью. В Цзиньлуне репутация — это всё. Без репутации наёмник — никто.

— Твой отряд погиб, — напомнил Сергей.

— Знаю, — её голос треснул — на мгновение, как трещит лёд. Одна трещина, одна нота боли — и снова ровная поверхность. — Они были мои. Десять человек. Три года вместе. Каждого знала по имени. Каждого — похороню. Потом. Сейчас — караван.

— Ты не в состоянии преследовать кого бы то ни было.

— Я в состоянии решать, в каком я состоянии.

Кира, стоявшая у двери, издала звук — короткое, резкое фырканье.

— Упрямая, — сказала она. — Как волчица.

Мэй Линь посмотрела на неё. Две пары глаз — янтарные и чёрные — встретились. Между ними прошло что-то — невербальное, мгновенное, понятное только воинам. Оценка. Признание. Уважение.

— Как волчица — это комплимент? — спросила Мэй Линь.

— У нас — да, — ответила Кира. Без улыбки. Но её хвост — дрогнул. Один раз.

Разговор — настоящий, серьёзный — состоялся вечером, когда Мэй Линь поела (бульон и хлеб — Юки бы сделала лучше, но Юки была в Озёрном Камне), попила (воду, много) и выслушала требование Сергея «не вставать минимум два дня».

— Два дня — могу, — согласилась она. Нехотя. — Но не больше.

— Расскажи о себе, — попросил Сергей.

Она рассказала. Коротко, без украшений, как подаёт рапорт офицер.

Мэй Линь. Двадцать четыре года. Родилась в Лунъюе — столице Цзиньлуна. Дочь мелкого чиновника и учительницы. С детства — необычная: сильнее, быстрее, злее сверстников. Отец — бывший солдат — научил основам боя. В четырнадцать — поступила в императорскую военную академию. Единственная девушка на потоке. Окончила с отличием.

Служила лейтенантом в третьем полку императорской стражи — элитном подразделении, охранявшем восточные границы. Три года службы. Четыре кампании. Одиннадцать подтверждённых поединков — все выиграны. Шрам на щеке — от девятого.

Потом — политика. Новый командир полка — карьерист, назначенный по связям, не по заслугам. Конфликт. Мэй Линь — прямолинейная, не терпящая некомпетентности — высказалась. Громко. Публично. Её уволили. Не за дело — за дерзость.

Она ушла в наёмники. Собрала отряд — «Восточный ветер». Десять человек, лучших из тех, кого смогла найти. Три года — сопровождение караванов, охрана персон, мелкие военные контракты. Репутация — безупречная. Ни одного проваленного задания.

До вчерашнего дня.

— Сорок человек, — повторила она, глядя в потолок. — Сорок, против десяти. В засаде, на открытой местности, без укрытий. Нас перебили за десять минут. Десять минут — и три года работы, десять жизней — всё.

Её голос был ровным. Но рука — здоровая, правая — сжимала край одеяла так, что костяшки побелели.

— Кто устроил засаду? — спросил Сергей.

— Не знаю. Не разбойники — слишком организованно. Профессиональные бойцы, в одинаковом снаряжении, с тактикой. Кто-то нанял их — чтобы перехватить конкретно этот караван. Двести золотых шёлка — серьёзный куш.

— Двести золотых, — повторила Софи из своего угла. Её палочка застыла над дощечкой. — Это… огромные деньги.

— Огромные, — согласилась Мэй Линь. — И мой заказчик — купец Чжан Юньшань — хочет их обратно. Или — мою голову. Так работает бизнес в Цзиньлуне.

Тишина. Свеча потрескивала. За стеной — ночной Миллхейвен засыпал.

— Мэй Линь, — сказал Сергей. — Мне нужен командир.

Она повернула голову. Тёмные глаза — на нём.

— Мне нужен человек, который умеет воевать. Не драться — воевать. Планировать операции, обучать бойцов, командовать в бою. У меня есть Кира — лучший боец, которого я встречал. Но ей нужен командир. Кто-то, кто превратит бойцов — в армию.

Мэй Линь молчала. Её лицо — непроницаемое, каменное.

— Ты предлагаешь мне работу, — сказала она. Не вопрос — констатация.

— Предлагаю. Жалованье — десять серебряных в месяц. Жильё, еда, полное обеспечение. Право набирать и обучать бойцов. И — помощь с караваном.

— Помощь?

— Мои контакты в Миллхейвене. Томас Грант — торговец, знает всех. Чжоу Фань — восточный купец, имеет связи в Цзиньлуне. Если караван можно найти — мы найдём. Если заказчика можно успокоить — успокоим.

Мэй Линь смотрела на него. Долго. Считая. Взвешивая.

— Десять серебряных — мало, — сказала она наконец. — За командира моего уровня — двадцать.

— Пятнадцать. И процент от трофеев — если будут.

— Пятнадцать и процент, — Мэй Линь кивнула. — Но с условиями. Первое: я подчиняюсь только тебе. Не старосте, не торговцу, не кому-либо ещё. Только тебе.

— Принято.

— Второе: мои решения в бою — окончательные. Ты — командир стройки. Я — командир боя. Разделение полномочий.

— Принято. Если это не противоречит…

— Третье, — перебила она. — Мне нужно увидеть твоих людей. Твой посёлок. Твои ресурсы. Прежде чем дать окончательный ответ — я должна понять, во что ввязываюсь. Я не подписываюсь на безнадёжные дела.

— Разумно, — кивнул Сергей. — Через два дня — едем.

Мэй Линь откинулась на тюфяк. Закрыла глаза.

— Два дня, — повторила она. — Ладно. Два дня.

Тишина. Потом — тихо, почти неслышно:

— Сергей.

— Да?

— Спасибо. За болт. И за… — пауза, — за предложение.

— Не благодари. Заслужи.

Она открыла один глаз. Посмотрела на него — тёмный, проницательный взгляд.

— Ты говоришь так всем? — спросила она.

— Всем, — подтвердил он.

— Хм, — Мэй Линь закрыла глаз. — Странный ты человек, ремесленник.

— Мне говорили.

Через два дня они ехали в Озёрный Камень. Мэй Линь — на лошади, с рукой на перевязи, бледная, но прямая в седле. Её дао — за спиной, в перевязи. Здоровая рука — на рукояти. Привычка.

Она молчала всю дорогу. Смотрела — на поля, на деревни, на дорогу. Оценивала. Сергей видел, как её глаза — тёмные, военные — сканируют местность: рельеф, укрытия, позиции для засады, пути отхода. Профессиональная деформация — или, вернее, профессиональный инстинкт.

Кира шла рядом с лошадью Мэй Линь — и между ними было нечто, что Сергей не мог определить точно. Не дружба — слишком рано. Не соперничество — хотя, может быть, и оно тоже. Что-то среднее. Узнавание. Два хищника, учуявшие друг друга и решающие — добыча или стая.

Когда Озёрный Камень показался на горизонте — частокол на холме, дым из печей, блеск озера за спиной — Мэй Линь остановила лошадь.

— Холм, — сказала она. — Хорошая позиция. Обзор на три стороны. Склон — затрудняет атаку снизу. Частокол — временная мера, но лучше, чем ничего. Ручей — водоснабжение, не перекрыть снаружи. Озеро — путь отхода, если есть лодки.

Она замолчала. Потом:

— Слабые места: лес на востоке — можно скрытно подвести силы. Поля на западе и юге — открытое пространство, но без рва или иных препятствий. Частокол — слишком тонкий, нет боевого хода.

— Я знаю, — сказал Сергей. — Всё это я знаю. Поэтому тебя и нанимаю.

— Ты ещё не нанял, — поправила она. — Я ещё не согласилась.

Они въехали в ворота. Олдрик встретил — настороженный, как всегда, но уже привыкший к тому, что Сергей возвращается с новыми людьми. Гром — стоял у ворот, огромный, молчаливый. Мэй Линь посмотрела на него — и в её глазах мелькнуло уважение.

— Урсин, — сказала она. — Крупный. Сильный. Необучен, но потенциал — огромный. С правильной тренировкой — стоит пятерых.

— Ты видишь это по одному взгляду? — спросил Сергей.

— Я вижу это по тому, как он стоит. Как держит вес. Как распределяет внимание. Двадцать лет — я оцениваю бойцов. Этот — боец от природы. Нужно только огранить.

Они прошли по посёлку. Мэй Линь видела всё: кирпичный завод, мельницу, стекольную печь, дома, склад. Молчала. Только глаза — работали.

Юки встретила их у дома — как всегда, с едой. Горячая каша, хлеб, травяной чай. Увидев Мэй Линь — незнакомую, в восточном доспехе, с мечом, с перевязанной рукой — Юки замерла. Ушки прижались. Хвост обвился вокруг ноги.

Мэй Линь посмотрела на неё. На маленькую белую фигурку с фиолетовыми глазами.

— Кошачья, — сказала она. — Фелина. Молодая. Истощена, но восстанавливается. — Пауза. — Бывшая рабыня?

— Да, — ответил Сергей.

— И волчица — тоже?

— Да.

Мэй Линь молчала. Смотрела на Юки, которая осторожно — мелкими шажками, как кошка по незнакомой поверхности — приближалась с подносом.

— Чай, — прошептала Юки. — П-пожалуйста.

Мэй Линь взяла чашку. Понюхала. Её глаза — тёмные, непроницаемые — чуть расширились.

— Чжу лань хуа, — сказала она. На цзиньлунском. — Орхидея. Откуда здесь орхидея?

— Я… нашла, — Юки ещё тише. — В лесу. Похожие цветы. Не такие, как дома, но… похожие.

— Дома?

— Я… из Цзиньлуна, — прошептала Юки. — Давно. Давно-давно.

Мэй Линь молча смотрела на маленькую кошачью девушку, бывшую рабыню из Цзиньлуна, которая нашла в чужом лесу цветы, похожие на цветы родины, и заварила из них чай.

Потом — молча — отпила. И кивнула.

— Хороший чай, — сказала она. Голос — на полтона мягче.

Юки расцвела. Буквально — щёки порозовели, ушки поднялись, хвост распушился. Она улыбнулась — маленькой, робкой, невозможно трогательной улыбкой — и убежала за следующей порцией.

Мэй Линь проводила её взглядом. Потом повернулась к Сергею.

— Она заваривает чай из дикорастущего аналога орхидеи Чжу Лань, — сказала она. — Этот навык — из дворцовой кухни. Только там учат распознавать дикие аналоги культурных растений. Твоя маленькая кошка — не простая рабыня. Когда-то она служила в доме очень, очень высокопоставленного человека.

Сергей посмотрел в сторону, куда убежала Юки. Маленькая белая тень, мелькнувшая за углом дома.

— Я не знал, — сказал он.

— Теперь знаешь, — Мэй Линь отпила чай. — Береги её. Такие, как она — редкость.

Вечером — после осмотра посёлка, после ужина (Юки превзошла себя — три блюда, включая рыбу из озера с травами, которую Мэй Линь ела молча и с выражением сдержанного потрясения), после совещания с Олдриком и Громом — Мэй Линь попросила Сергея выйти на холм. Поговорить.

Они стояли на вершине — на том самом месте, где Сергей впервые увидел чертёж будущего города, наложенный на реальность. Закат красил озеро в алый и золотой. Ветер с воды был холодным — осень вступала в свои права.