Вы читаете книгу «Карнавал порока» онлайн

Посвящается моим родителям.

Матери, которая всегда была моей поддержкой

и отцу, который слишком рано покинул этот мир.

Спасибо, что научили меня сражаться с монстрами.

Действующие лица

Главный герой

Дориан Уэйн

«Коммуналка»

Энди Миллер

Агнесса (Нес) Риз

Морган Блоссом

Скарлетт Бреннон

«Союз Теневой Гавани»

Морлей Кауффман

Райан Роско

Натаниэль Кауффман

Киан Кауффман

Исаак Филберт

Чарльз Вури

Эдгар Джонсон

Коралина Биджил

Бары «Подвал Бодлианы» и «Гренадир»

Мистер Фадель

Джессика Дункан

Руби Андерсон

"Вирус"

Клиника «Святого Джонатана»

Доктор Джонатан Лонгман

Доктор Мэри Риз

Брендон Арчер (мертв)

Аврора Арчер (мертва)

Доктор Лазерги

Полиция и спецслужбы Великобритании

Клэрис Блоссом

Роберт Риз

Мистер Эттвуд

Семья Лондона и Уэльса

Элайджа Дэлтон

Элайджа Клиффорд

Розамунд Клиффорд (мертва)

Арнольд Примроуз

Джеральд Уолтен

Итальянский клан Контини

Лоренцо Контини

Исайя Контини

Часть Первая. Призраки прошлого

Глава первая. Ночные кошмары убийц

Сентябрь, 2014. Лондон, бар "Гренадир".

Когда-то мне казалось, что ненависть – это всего лишь слова. Просто пара предложений, брошенных в порыве гнева. Что это – не что иное, как незначительные фразы, о которых потом обязательно пожалеют. Возможно, добьются искреннего прощения и заживут, как раньше, не вспоминая о своей озлобленности и неправедном гневе.

Но сейчас я прекрасно понимал – ненависть внутри человека. И иногда она никак не связана со словами.

Я заходил туда каждый раз, словно шел на казнь. Такой же мрачный, как пленник, приговоренный к гильотине, и такой же нарядный, как на собственные похороны.

Каждый раз, оказываясь там, я находился среди тех, кто уже никогда не сможет вернуться в респектабельное общество. В любой криминальной группировке просто необходимо, чтобы участник совершил непоправимое действие: насилие, убийство, масштабный грабеж. Главе это дает гарант безопасности, а члены организации, так или иначе, становятся связанными. И речь совершенно не о чувстве какого-то товарищества (хотя, и здесь бывают исключения), а скорее об осознании причастности, культе безнаказанного нарушения закона и, конечно, слепой вере в идею верности.

Нет, возможно, кто-то из них и сможет уйти из группировки, но кровь с рук не отмоешь и поломанных судеб, отнятых чуть ли не за бесценок, тоже не вернешь.

Меня всегда волновал вопрос: мучают ли убийц кошмары по ночам?

Я же оказался впутан совершенно другим способом, если не случайно. И расплачиваюсь за эту тупость последние пару лет.

Имя местного главы я знал. Тяжело было пропустить мимо ушей и глаз того, кто лично решал мою судьбу под тяжелыми взглядами членов группировки.

Морлей Кауффман – новоявленный глава портовиков. Пониженный после возвращения со срока, он явно стал более рассудительным и менее кровожадным, если сравнивать с теми временами, когда получил свое самое громкое прозвище «Злой Мор». Я не стану вдаваться в подробности его деятельности, чтобы ненароком не преуменьшить все заслуги перед верхушкой и собственной группой. Уверен лишь в том, что отсидка пошла ему на пользу, знатно усмирив пылкий нрав и очень тяжелый характер. Разумеется, вышел он за хорошую взятку, а никак не за хорошее поведение.

И, если в детстве я боялся подкроватных монстров, то сейчас был кинут им на растерзание.

Сумка с наличными больно оттягивала плечо, я переступил порог, постучавшись ровно три раза. Стоило произнести кодовое слово, мне открыли двери. В нос тут же ударил запах крепкого дорогого алкоголя и пороха.

Все в этом огромном кабинете навевало незримую тревогу: приглушенный свет гигантской старомодной люстры с витиеватыми украшениями, темно-бордовая обивка кожаных кресел, оружие и стаканы с дорогим виски, расположившиеся на журнальных столах, большой потрет Дона в позолоченной раме в центре комнаты. Перед ним стоял длинный дубовый стол, щедро усыпанный множеством бумаг и папок.

Плохо отмытые пятна свежей крови не давали хоть на секунду забыть, где я нахожусь.

Видимо, все в сборе.

Нейт и Киан сидели на креслах справа от входа, изредка звеня подтаявшими льдинками на дне своих стаканов, презрительно прожигая меня холодными глазами.

Райан Роско – бывший снайпер на службе у самого верха – расположился куда ближе к Морлею, раскуривая запасы кубинских сигар, и, казалось, был совершенно безучастен к моему приходу, даже не удосужившись обернуться на входную дверь.

Встреть я этого мужчину с безразличным взглядом, темными волосами, слегка тронутыми сединой у висков и в неизменном темно-синем пиджаке с серебряными пуговицами на шлицах рукавов, то принял бы за писателя или журналиста.

Но мне довелось лицезреть его в деле.

Поэтому моя голова невольно вжималась в плечи каждый раз, когда он начинал говорить своим низким басовитым голосом, смотря с таким неистовым презрением исподлобья, что кровь начинала стыть в жилах.

Я сжал челюсти до боли в височной области. И пускай мое лицо выражало полное безразличие, они, как цепные собаки, всегда чувствовали мой страх.

Морлей, разумеется, тоже был здесь. Вальяжно развалившись в кресле, он держал подбородок на ладонях, сложенных замком, следя за мной, как хищник за загнанной жертвой. Впрочем, чего таить: так оно и было.

Морлею нравилось амплуа типичного Босса криминальной группировки: густые брови над темно-зелеными глазами, тяжелый квадратный подбородок с редкой щетиной, неизменная сигара в крупных пальцах, увенчанных золотыми перстнями. Черные волосы с редкой сединой, зачесанные назад, извечная, практически презрительная усмешка: все в его виде говорило о властолюбии, злонамеренности и высокомерии.

От него буквально исходил сияж смерти.

– Неужели, – тонкие губы растянулись в усмешке.

Я скинул сумку, обнажая её содержимое. Несколько пачек, перетянутых денежной лентой, и пакетиков с белым содержимым выпали на грязный пол.

– Может, если бы мне поменьше мешали, дело бы шло быстрее? Гонять меня по всему Лондону до самого Эшера… Неужели у наследников криминального авторитета совсем нет иных забот? Советую проверить красную машину, мне кажется, я немного повредил колеса.

Пускай считают, что, избавляясь от преследований, устроенных потехи ради, я терял драгоценное время.

Киан повернулся в мою сторону, отодвигая сосуд с алкоголем и прожигая взглядом. Его лицо исказила ярость, и он с вызовом подался вперед.

Морлей с непониманием качнул головой в сторону сыновей.

– Какая прелесть, – я развел руками, всем корпусом поворачиваясь к ним. – Какая инициативность. Действовать без одобрения главы, просто трагедия!

– Закрой свой рот, чертов кретин! – Киан резко подскочил с места, но лишь один взгляд отца сразу же усадил его обратно.

Я усмехнулся. Правда, когда Морлей перевел свой холодный взор на меня, стало не до смеха.

Положение Киана может быть высоким сколько угодно, но авторитарность Морлея непоколебима, поэтому любую вседозволенность он пресекал на корню. Даже если она исходила от собственных детей. И я был уверен, что после сегодняшней встречи этих двоих ждет очень серьезный разговор. Морлей всегда говорил, что его семья представляет собой бизнес, справедливость, традиционные ценности и, в конце концов, честь.

Но не нужно быть гением, чтобы понимать, что даже такой как он слишком часто занимается самообманом, следуя за мнимыми идеалами, которые не имеют под собой никакого обоснования. В его случае цель средств не оправдывала. А жестокость лишний раз доказывала, что вся его деятельность имела под собой лишь одну выгоду: неконтролируемую власть.

Преступные группировки в Лондоне были лишь смертельным вирусом старых улиц и ничего общего с мрачной романтикой черно-белых фильмов не имели.

– Ставь сюда то, с чем пришел, и начнем проверку, – Морлей жестом указал на сумку у меня под ногами. – Доверия к тебе нет, сам прекрасно знаешь, почему.

– Я может и не самый законопослушный гражданин, но я не убийца, – в очередной раз сказал я и кинул сумку ему на стол.

– Мы слышим эту сказку уже третий год, Дориан, завязывай, – Морлей со скучающим видом поднял одну стопку купюр на уровень глаз.

Мои кулаки невольно сжались. Эта тема поднимается каждый раз, стоит мне показаться в поле зрения главы. Настоящим убийцей человек становится, когда отнимает жизнь не в превышении самообороны или из соображений собственной защиты, а из низменного желания. Возвышая свою жизнь над жизнью жертвы, хладнокровно убивая другого: и здесь не стоит вопрос, была ли та самая жертва столь греховна, подобно Иуде, или олицетворяла собой саму Лючию.

Это культ безнаказанного убийства. Это победа смерти.

Временами мне начинало казаться, что обвинение меня в гибели этой мелкой сошки было лишь предлогом держать под прицелом и лишний раз иметь при себе дополнительную мишень, которая так часто рисковала стать решетом. Он держал на коротком поводке, не давая ни на день забыть о том, что у меня нет доказательств своей невиновности.

Все, что у меня было – уверенность, в том, что я этого не делал. И, если для меня это была истина, то они прекрасно знали, что я не уйду от расплаты.

Мне бы не поверили. Ни власти, ни криминальная группировка.

Это было так иронично: две стороны одной медали. И ни одна из них не захотела бы добиваться истинного правосудия, найти настоящего преступника и покарать его.

Я скорее убью себя, чем заставлю кого-то испытать ту же боль из-за моих обагренных рук.

– Ну, плесните ему хоть что-нибудь, а то, как не родные, – Морей со стуком придвинул граненый стакан.

Нейт с неохотой поднялся, протянул мне бутылку и вернулся к брату, усаживаясь справа от него. Я налил себе виски до самых краев и обернулся в сторону двоих парней, которые молча наблюдали за действиями своего отца.

Одним движением я откинул подол плаща и вытащил пистолет из кобуры, кидая его на журнальный стол. Своего рода акт моей свободы.

Краем глаза я заметил полутень от усмешки Нейта. Он закатил глаза и вальяжно откинулся на спинку кресла, но промолчал. Эти двое сверлили меня взглядом все время, что Морлей лично пересчитывал купюры.

Я же сел напротив Райана, который за весь вечер не проявил ни малейшего интереса к моей персоне. Словно судьба человека каждый день решается.

Время сыпучим песком и могильной пылью протекало сквозь пальцы. Голова начинала кружиться из-за выпитого алкоголя и выкуренных сигар, в висках неприятно стучало. Наконец, последняя пачка была учтена, и Морлей обвел всех присутствующих многозначительным взглядом.

– Все сошлось? – мое терпение трескалось, осколками античных вазонов падая на пол с кровавыми разводами.

– Не хватает полторы тысячи, – безучастно ответил он, с какой-то брезгливостью отодвинув сумку.

– Для тебя это буквально пенсы, ты от них не обеднеешь, – ни одна война не выигрывается путем обороны, но иных исходов у меня просто не было. – Я не стану больше на тебя работать.

– Вон, – Киан кивнул на мою руку с печаткой. – Кольцо свое в ломбард сдай и гуляй на все четыре стороны. Как раз пару пенсов вернешь.

Я сжал челюсть. Откровенно говоря, мне хотелось буквально вырвать его длинный язык, чтобы больше никогда не слышать этого насмешливого голоса. Кем бы ты был, Киан, если бы не твой папочка? Правильно, забитым изгоем класса, над которым смеялись бы из-за торчащих ушей или неровного носа. А сейчас сидишь здесь, передо мной, словно имеешь власть над всем Лондоном, и насмехаешься, как будто я вообще не человек.

– Чтобы перестать на меня работать, – голос Морлея эхом отбивался от стен. – Необходимо выплатить все свои долги. А сколько ты задолжал нашему парню, что трудился на благо организации так же, как и ты? Целую жизнь.

Собрав всю свою волю в кулак, я промолчал. Стало до презрительности мерзко от бессилия перед этими чудовищами.

И, честно говоря, эта манящая свобода находилась от меня все так же далеко. Я может и был ненормальным, но точно не наивным: они всегда найдут, под каким предлогом вернуть в строй и заставить участвовать в очередном грязном деле. Нейт толкнул глок в мою сторону. Оружие прокатилось по дорогой столешнице, остановившись около руки. Острое желание поднять его и пустить пулю в лоб (непонятно – Морлею, Киану или самому себе?) скрипело где-то у солнечного сплетения. Но умирать на этом полу, как и некто за пару часов до меня, не особо хотелось. Потому что последний свой день я все-таки представлял немного иначе и точно не от их рук.

– Дориан! – Морлей окликнул у самого выхода. Затылком я почувствовал холод. – Скоро тебе поручат Оксфорд.

– А что с предыдущим? – спросил я, оборачиваясь.

Морлей многозначительно кивнул на пол, заставляя все мои внутренности сжаться.

***

– Сколько дадите за него?

– Две тысячи, – оценщик придирчиво рассматривал перстень. – Не больше.

Я нервно засмеялся. Единственная вещь, что я берег столько лет, стоила меньше, чем квитанция на горячую воду за месяц.

Стало совсем паршиво. И пускай этой суммы хватало с лихвой, чтобы кинуть её на стол Морлея и умчаться в закат, мерзко от этого мне будет наверняка до конца всей жизни.

– Хорошо, – сквозь зубы процедил я, не сводя глаз с одной из последних вещей, что мне осталось от родителей.

Кольцо было со мной с тех самых пор, как я бежал из родительского дома, забрав плащ отца, единственную найденную мной общую фотокарточку и бисерные браслеты Долорес. Эту печатку я нащупал во внутреннем потайном кармане парой дней позже, когда поезд увез меня за черту родного Лондона. Я никогда не видел его прежде, отец ни разу не носил его. Судя по каким-то символам, напоминающим своеобразный герб, я предположил, что это очередной подарок от кого-то высокопоставленного в дальних странах, где он работал до того, как у него появилась семья.

Возможно, кольцо провалялось в этом кармане несколько лет, забытое им. Но для меня менее значимым оно от этого не стало.

Я обернулся, махнув подолом плаща по холодному ветру, наблюдая за тем, как оценщик продолжал крутить изделие крупными пальцами с пыльно-черными ногтями, стриженными под корень.

Украшение блестело под светом лампы, словно одаривало сиянием на прощанье.

– Я вернусь за тобой, – произнес я шепотом, сжимая в руках пару купюр, вырученных за сдачу единственной дорогой мне вещи.

Холод медленно пробирался под ворс старого свитера, заставляя ладони коченеть. Без привычного перстня на среднем пальце было совсем пусто.

Когда мы с Дори было еще совсем детьми, она сочинила одну злосчастную игру. Девяносто девять самолетов.

Суть была очень простой: ты считаешь пролетающие над тобой самолёты, насчитываешь девяносто девять и на сотый – оборачиваешься. За твоей спиной будет стоять тот, кто тебя любит.

Я не сказал вслух, что мне эта игра показалась очень глупой, чтобы не обидеть сестру, поэтому с неохотой поплёлся за ней на улицу считать эти самые самолёты. Конечно, в первый день все девяносто девять мы так и не насчитали. Так эта игра затягивалась на недели, а то и на месяцы.

Вообще-то, смысла от неё не было: как только приходило время сотого самолёта, мы вставали за спины друг друга.

Всегда.

Без исключений.

Мне было всего одиннадцать. И тогда мне казалось, что впереди у меня целая жизнь, наполненная приключениями, роковыми моментами и успехом, который мне так пророчили.

Но сейчас мне восемнадцать.

И я до сих пор считаю девяносто девять самолётов. Растягивая эту игру на месяцы, выходя из дома лишь по крайним нуждам, предпочитая разлагаться среди четырёх стен съёмной комнаты.

Но за моей спиной больше никто не стоит, когда я оборачиваюсь, лишь только заметив этот самый сотый самолёт.

Это было так иронично, ведь улицы оказывались каждый раз совершенно пусты, даже если в обычные дни там довольно многолюдно.

Это было очередным прекрасным воспоминанием, которое время окрасило в темно-серые оттенки, и теперь оно причиняло боль, словно впиваясь шипами в мое и без того больное сердце.

Я поднял голову к темному ночному небу, где сияли огни моего девяносто девятого самолёта.

Снова вспомнил Дори и закурил.

Мертвым не помочь.

Смерть – это естественно.

Я знал это, как никто другой. Я осознавал это с той самой минуты, как механический голос в телефонной трубке сообщил худшие новости в моей жизни.

Но я не мог себя пересилить.

Боролся с несправедливостью, что ураганом бушевала меж рёбер, кричал в пустоту, задавал слишком много вопросов.

А потом замолчал.

Относился к этому как к причине, что привела меня в сегодня – очередную контрольную точку без сохранения.

Я тонул в этом омуте не в силах выбраться наружу и наконец-то почувствовать жизнь, которая все это время проходила мимо.

Они бы не гордились мной сейчас. Если бы видели, во что я превратился… если бы они только могли видеть.

***

Больше, чем странные бары, я не любил только бары Морлея.

Мы были собраны по небезызвестному поводу: Дориан Уэйн почти вернул долги Злому Мору.

Правда, когда я кинул эту пачку на стол, выяснилось, что за задержку капали проценты.

Это было так неожиданно!

Скрипя зубами до боли в височной области, я взял всю свою силу в кулак, чтобы не высказаться и не быть застреленным на месте.

Но щедрость нашего лидера не знала границ: всем скопом мы отправились в «Гренадир», чтобы опрокинуть по стакану добротного алкоголя, затянуться хорошо забитой сигарой и, разумеется, насладиться триумфом от возврата столь солидной суммы в казну портовика.

На входе Киан специально задел меня плечом, пробормотав что-то невнятное.

Этот бар был моим нелюбимым. И не потому, что дом находился в часе езды отсюда, а потому что клиника была рядом. И упаси меня все всевышние, в которых верят люди, от того, что Доктор Лонгман захочет выпить скотча после смены.

Нас провели в отдаленную комнату одного из VIP-залов, где мы расположились за одним из круглых столов с накрахмаленными белоснежными салфетками и стеклянной пепельницей, сияющей из-за отражения гирляндных огней на темном потолке.

Некоторых из собравшихся я видел впервые.

Впрочем, я знал только Морлея, его сыновей, Райана и бедолагу Исаака, которого часто ставили мне в напарники. Светлый парнишка, ещё вчерашний школьник, оказался здесь практически так же, как и я. Зашел не на ту территорию и манипуляцией был вынужден работать на контору Морлея с его идиотскими законами. По какой-то причине ему казалось, что страхом держать подле себя не самых лучших людей более целесообразно. Странное решение. Возможно, до срока, все было совсем иначе.

Всегда интересовало, знает ли верхушка, чем занимается их хороший соратник после того, как вышел раньше положенного срока?

Они заказали несоизмеримое количество алкоголя и еды, разговаривая вполголоса все то время, пока опьянение не начинало брать своё.

В один момент Морлей сильно ударил Исаака по плечу:

– Вон, Исаак, повысился!

Я поднял голову. Повысился он, видимо, на мое место. Представляю, как весело ему будет работать в Хакнее. Были у меня подозрения, что пацан так долго не протянет и вздернется где-нибудь в своем съемном доме. Мимолетно он посмотрел в мою сторону, слегка заметно кивнув, словно подтверждая мою мысль. Наблюдая за ними, я просто молча пил свой виски, ковыряя вилкой остывший картофель в тарелке.

– Дориан, – практически шепотом меня позвал Райан, не сводя глаз с болтающего Морлея с покрасневшими от количества спиртного щеками. – Пойдем-ка перекурим.

Перекур был весьма кстати. И несмотря на недоверчиво сощуренный взгляд болотного омута и шепот между сыновьями его обладателя, я поднялся со своего места и поспешно вышел вслед за мужчиной.

Ему было что-то нужно. Он никогда не обращался ко мне напрямую. Если честно, мне казалось, что он даже имени моего не помнит. Если бы запоминал имя каждого внизу, кто отдает немалый процент Морлею, он бы свихнулся.

Прохлада немного отрезвила меня, проникая под самую кожу.

Райан протянул портсигар и бензиновую зажигалку и завернул за угол здания, словно наивно скрывался. Тогда я убедился, что он действительно позвал меня не просто так.

Но мужчина продолжал молчать, выпуская дым вместе с облачками пара, смотря куда-то вдаль. Я же не решался нарушить эту тишину, силясь делать вид, что этот перекур совершенно для нас естественен.

Когда моя сигарета практически сотлела, Райан внезапно начал:

– Дориан, я может и недавно стал членом этой группы, но давай честно, ты же не идиот, – он вскинул бровь, словно хотел удостовериться в своей правоте. – Вся эта организация выглядит…

– Полным пиздецом, – щелчком я выбросил окурок в урну. – Называй вещи своими именами.

Я прикусил язык. Слишком опрометчиво так выражаться при высокопоставленном человеке.

– Именно, – он согласно кивнул, пропустив мою фамильярность мимо ушей. – Как часто они оставляют в живых тех, кто находится под подозрением убийства одного из них?

– К чему ты клонишь? – я с непониманием посмотрел на него, говорившего так просто и уверенно.

– Я сам пытаюсь понять, но то, что здесь что-то не так: очевидно, как белый день. Такое чувство, что тебя должны оставить в живых, но неважно, в каком состоянии. Словно тебя кто-то крышует, не находишь?

– С чего вообще такие выводы?

– Ты ещё жив.

Я сглотнул вязкую горькую слюну. Пальцы левой руки машинально потянулись к фалангам правой, но, не нащупав подушечками привычного оттиска, бессильно упали по швам. Непривычно. Словно потеря одного из слоев защиты. А клыки монстров подбираются ближе и вот-вот сломают остальные.

– Я ничего не знаю, но тоже умею наблюдать, – говорил он убедительно, не докопаешься. – И я уверен, что здесь все не так, как кажется. Меня направили сюда, чтобы узнать, как работают мелкие шайки изнутри.

– Так ты шпионишь? – почему-то это не особо меня удивило. Райан сильно выделялся среди таких, как Морлей.

Как-то я размышлял о том, что отличает убийц друг от друга. Разниц было великое множество. Но самую основную я тогда подметил между обычным разумом маньяка и человека, что мог быть криминальным авторитетом.

Цель оправдывает средства. Но если целью маньяка и было убийство, то у авторитета это было лишь средством её достижения. Смысл менялся местами. Только и всего.

Райан больше походил на второй тип, что мне удалось выявить. Он не был кровожадным, его глаза не горели и не застилались кровавой пеленой, когда он нажимал спусковой крючок, выпуская всю обойму. Его взгляд был холодным, мускулы на лице не двигались, когда он отнимал человеческую жизнь.

Они с Морлеем были не в одинаковой категории монстров. Райан был Рейком – появляющимся внезапно. И, несмотря на его длинные когти, убить меня он не сможет, лишь сильно покалечить. Просто потому, что моя смерть не принесет ему никакой выгоды. Моя жизнь бесполезна, а гибель невыгодна – наверное, именно поэтому данный диалог состоялся. Словно просмотр бессмысленного шоу с немым ожиданием реакции на происходящее от безликого человека на экране. В мою сторону – простой наблюдатель, не более.

– Порассуждай над этим на досуге, – Райан положил руку мне на плечо и сжал его крепче, когда я дернулся, словно решил, что я сбегу. – И о несчастном случае с твоими родителями – тоже.

Безразличие трещиной лопнуло, кусками старого фарфора осыпалось под ноги. Он наблюдал за тем, как меняется выражение моего лица, не скрывая своего удовлетворения от эффекта, что произвели его внезапные слова.

Откуда он узнал? Сколько ещё он знает?

Голова закружилась, липкий ком желчи поднимался по пищеводу. Меня затошнило, как в тот день в кабинете Доктора Лонгмана. Невольно я перебирал все те дни, что встречал Райана в кабинете Морлея или на деле, прикидывая сколько уже времени он находится в организации, сколько раз видел меня лично, когда и откуда он мог появиться на этой территории. А главное – зачем?

– Это был несчастный случай, – наконец-то я смог ответить.

– Или подстроенное убийство, которое кому-то было выгодно по личным причинам, – продолжал рассуждать он, доставая портсигар.

– Ходят какие-то слухи? – нервы сдавали, несмотря на попытки держать лицо, челюсти сжимались до боли в висках.

– В первый же день, когда я пришел сюда, твое присутствие среди них показалось мне, откровенно говоря, неуместным. Они продолжают держать тебя на прицеле даже после того, как ты рассчитался с ними. Не убивают. Не сдают властям. Словно наблюдают за добычей. И, честно говоря, будь я главой и разговаривай ты так с моими сыновьями…

Я ему верил и уже в красках представлял, как Райан бы хладнокровно направил оружие, выстрелил и даже не обернулся в сторону трупа.

– Не боишься, что сейчас ты и станешь моей первой жертвой, кого я сдам Морлею?

– И что же ты ему скажешь? – мужчина усмехнулся. – Что я подозреваю его в укрытии от тебя положения дел в группировке? Вот так новость ему будет, вот удивится! Тебе в принципе лишний раз разговаривать с ним невыгодно. А ты и так слишком много потерял, чтобы упустить шанс на какое-то возмездие.

– А какова же твоя выгода?

Его лицо сменилось благодушием, даже каким-то уважением. Я умел задавать правильные вопросы – этого не отнять.

– Если я скажу, что есть вероятность, что рано или поздно ты придешь с собственной бандой резать глотки, ты поверишь?

– Нет, – отчеканил я, плотнее кутаясь в плащ.

– Вообще-то, правильно сделаешь, – Райан выпустил облако дыма, поднимая голову. – Но это одна из теорий, которая тоже имеет место быть. А вообще-то, это своего рода очередная рулетка, где я поставил на тебя. А я редко ошибаюсь. Они мухлюют, зная явно куда больше, чем говорят. Я уверен, что верхушка в курсе, я скажу даже больше: мне кажется, что корни этой истории ведут слишком глубоко. Ты им зачем-то нужен, причем всегда на виду, словно им жизненно необходимо знать каждый твой шаг. Необязательно в целости и сохранности, но живым. Скажи мне, как часто группировки настолько заинтересованы в больных парнях, с которых уже просто нечего вытаскивать? – и не дожидаясь ответа на свой вопрос, он продолжил: – Не знаю, но очень хочу узнать.

– Если это так… Это станет моим Гамильтоновым путем2.

Райан одобрительно кивнул, выкидывая окурок на землю и прижимая её подошвой массивного ботинка.

– Я ни на секунду в тебе не сомневался. Ты мне импонируешь. Не так безнадежен, каким кажешься на первый взгляд.

Райан скрылся за дверьми «Гренадира», оставляя меня в каком-то неистовом исступлении, с бешено колотящимся сердцем и дрожащими руками, держащими тонкий корпус сигареты так, словно это была последняя нить моей связи с реальностью.

Я еще долго докуривал ее, выпуская облака дыма в холодный ноябрьский воздух, сам не осознавая, как сильно проклинаю день, когда мне пришлось вернуться в Лондон.

Глава вторая. Мой личный Дуллахан

Август, 2014. Лондон, клиника "Святого Джонатана".

Было больно.

Но не так, как проявляются удар под дых, огнестрельное ранение или столкновение лица с асфальтом. Онемевшие, ноющие мышцы стянуло, неприятные ощущения заполнили тело настолько, что казалось, будто они разливаются даже по венам.

Это первое, что я испытал, когда тонкая полоска электрического света сверкнула сквозь щель приоткрытых век. Они тоже потяжелели, словно ресницы залило клеем.

И полностью открыть глаза стоило таких усилий, что в тот момент думалось: это наверняка самое сложное, что мне когда-либо приходилось делать.

Надо мной нависал плиточный потолок в мелкую кремовую крапину с белым карнизом. Свет был приглушенным, но не выключенным полностью – пара ламп с левой стороны горели ржаво-желтым тусклым светом. Специфический запах ударил в нос. До сознания донеслось надоедливое пиликанье приборов.

Больничная палата.

– Очнулся? – он задал вопрос, словно это было не так очевидно.

Слова слышались, как через толщу воды, отбиваясь от свода черепной коробки где-то внутри и крушась об ее стены. Требовалось приложить очередные усилия, чтобы их значение доходило до меня.

Базовые вещи вдруг сделались сложными, а обычное понимание и анализ происходящего – и вовсе непосильной задачей.

Было больно.

Я медленно кивнул, насколько позволяло лежачее положение. Тело раздавалось мелкой противной дрожью, а глаза слезились даже от тусклого больничного света. Я попытался опустить взгляд, чтобы оценить весь ущерб, отмечая, что любое движение глазных яблок отзывалось покалыванием в височной области.

Катетер на локтевом сгибе. Плотный корсет из бинтов вокруг торса.

Сдавливание в голове и такой мерзкий привкус и сухость во рту, что неизвестно: очередной отходняк от наркоза или отключка в захудалом клубе на отшибе города.

Мысли путались, сплетаясь в неровный узел макраме, и что было до больничной койки, я вспоминал очень слабо. Но снова находился здесь, под внимательным изучающим взглядом Доктора Лонгмана, который, как мне казалось, уже никогда не встречу.

Я сглотнул вязкую, горькую слюну, когда его светло-карие глаза прошлись по моему лицу.

– Что произошло? – я говорил хрипло, как-то нечленораздельно, словно заново учился владеть даром речи.

– А это ты мне объяснишь, как только действие препаратов сойдет, – он поправил очки на крючковатом носу, переводя взгляд на показания монитора.

Угрожающе.

Захотелось, чтобы их действие не прекращалось никогда. У меня не было ни сил, ни желания разжевывать. Ни причины моего нахождения здесь, в его клинике, ни свой побег двухгодичной давности.

– Какое сегодня число? Сколько я нахожусь здесь? – спросил я и невольно закряхтел. Доктор Лонгман кивнул на стакан воды, стоящий у изголовья кровати.

Кое-как я поднялся на локтях, одним большим глотком осушая содержимое сосуда и ощущая, как сильно забились мышцы и насколько непослушными были собственные пальцы.

– Соленая, – прокомментировал я, отставляя стакан обратно на тумбу. Все действия были куда медленными и более неуверенными, чем обычно.

– Тебе кажется, – убедил Доктор, записывая что-то в синюю папку с историей болезни. Очень внушительную папку с историей болезни. – Назовешь хотя бы одну причину, почему я не должен сейчас же сообщить полиции о том, что ты здесь?

Он серьезно?

Видимо, несмотря на состояние, даже мое лицо выдавало отношение к данному вопросу, потому что на лбу Доктора Лонгмана пролегла глубокая складка недовольства.

– Вы не сочтете это весомым аргументом, – зато честно.

Мужчина молча закрутил замок капельницы. Физраствор, подвешенный на держателе, перестал капать.

Он успел значительно постареть за те два года, что я его не видел.

Абсолютно каждый человек, что встречается на моем пути, так или иначе, был самым настоящим монстром, но Доктор Лонгман – самым безобидным.

Я всегда видел в нем Дуллахана3 – Предвестника Смерти.

От него невозможно защититься. Спрятаться. Сбежать навсегда. Его слова слишком редко сулили мне что-то хорошее. Лонгман был посредником между мной и будущими проблемами, но никак не их основным источником. Простой информатор, предупреждающий о наихудших последствиях. Ну, и, конечно, вечная привычка распахивать двери без стука, словно нарочно игнорируя любые мои личные границы, постоянно заставая врасплох, и невозможность скрыться от его внимательного взгляда лишний раз напоминали мне злобного духа из ирландских поверий.

– Скорее всего не сочту, – он снисходительно кивнул. – Но мне действительно нужно объяснение, почему ты заявляешься ко мне, будучи в списках «пропавших без вести», несешь какую-то чушь и падаешь на пол.

– Я не очень хорошо себя чувствую, как вы могли заметить, – я демонстративно упал на подушку, практически сразу пожалев об этом. Даже удар о столь мягкую поверхность раздался в голове таким треском, что казалось, кости внутри переломались.

Доктор Лонгман явно всеми силами подавил желание закатить глаза.

– Спасибо, что подлатали, – добавил я. – Я уйду завтра, как только смогу подняться и…

– У тебя закончились лекарства, и ты решил вернуться? – резко прервал он с неизменным выражением на лице.

Я промолчал, смотря на него снизу вверх. С этого положения его тень казалась еще длиннее и угрожающе, чем раньше.

Доктору Лонгману не нужен был этот ответ. Он просто поджал губы и посмотрел на настенные часы в углу палаты. Часовая стрелка отмеряла девять.

Дежурная медсестра предупреждена о твоих выходках, – как бы невзначай сказал он. – Советую выспаться, потому что завтра утром тебя ждет сеанс, раз уж пришел сюда со страховкой на старое имя. А еще тебе очень повезло, что в анализах мы не нашли никакой запрещенки, иначе разговор бы у нас был совсем другой, – он захлопнул свою папку и направился к выходу.

– Джон! – окликнул я, и он резко обернулся. – Спасибо.

Мужчина улыбнулся уголками губ, устало и непринужденно, и покинул палату.

***

Ночью я избавился от катетера, вылез из постели и на шатающихся ногах отправился к единственному окну в этой палате. Жалюзи скрывали город, где вязкая тьма, расчерченная редкими огнями желтых фонарей и отражением машинных фар в лужах и на мокром асфальте, опустилась на дома и жителей.

Судя по виду, раскинувшимся перед моими глазами, положили меня в восточное крыло. Его я знал, наверное, лучше всех остальных частей клиники.

Время на настенных часах уже перевалило за шесть утра, когда я нашел рюкзак в небольшом шкафу у входа. Вещи наверняка были досмотрены, но не так тщательно, чтобы обнаружить фальшивое дно, куда всегда пряталась запасная пачка сигарет.

Мой цветастый полосатый носок висел поверх датчика дыма, пока я курил в приоткрытое окно, прятавшись за жалюзи, провожая мрачным взглядом проезжающие мимо редкие машины. Я ведь не отказывался от курения несмотря ни на что: ни на болезни, ни на местонахождение, ни на возможные последствия.

Мне кажется, что я брошу курить лишь тогда, когда забьется последний гвоздь в крышку моего гроба. И то, уверен, похоронят меня с пачкой сигарет.

Я курил по привычке, от скуки, от нечего делать. Завитки дыма над головой были просто очередной фоновой картиной для собственных мыслей.

Да и здесь всегда невыносимо скучно. За два года моего отсутствия это не изменилось.

Мне были знакомы каждая каталка с грубой кожаной обивкой и зловонным запахом от антисептика, любая трещина в полу и любое пятно на стене. Все лица врачей, чьи походку и движения рук я уже умел распознавать из тысячи. Я помнил тембр их голосов и степень строгости взглядов от очередной выходки.

Я знал здесь всё. От графика кварцевания процедурного кабинета до оглавления любой папки в ящиках Джона Лонгмана.

За предыдущие годы, проведенные в этих стенах, у меня было достаточно времени, чтобы все изучить.

Когда часовая стрелка подошла к двенадцати часам дня, я наспех избавился от всех улик небольшого преступления и вернулся в постель, доставая из тумбочки потрепанный томик какой-то безызвестной книги с больничной библиотеки.

Буквально через пару минут в палату вошла санитарка, чтобы сообщить о том, что Доктор Лонгман ждет меня у себя.

Его кабинет не был давящим, как у других мозгоправов, с которыми мне приходилось сталкиваться.

Просторный и светлый, с большими панорамными окнами, книжными стеллажами с цветными корешками папок с историями болезни, зелеными листьями крупных пальмовых цветов, небольшой кофемашиной в углу и виниловым проигрывателем.

Доктор Лонгман всегда смотрелся в нем как-то несуразно в потрепанном свитере, воротник которого выглядывал из-под белого халата. Он выглядел как что-то чужеродное, совершенно из другого времени в этом современном минималистичном кабинете. Словно анахронизм для собственной обители.

Я вошел сразу с рюкзаком и плащом, перекинутым через локоть, словно давая понять, что задерживаться не намерен.

Доктор Лонгман оторвался от бумаг, когда я опустился в кресло напротив, но мой внешний вид комментировать никак не стал и даже акцента на нем не сделал. Явно ожидал.

– Извини, кофе не предлагаю, – он сложил руки в замок и опустил на них подбородок с седой щетиной. – И как к тебе теперь обращаться?

Я выудил из кармана плаща новый паспорт и протянул в развернутом виде. Врач мрачно прошелся глазами по фотокарточке и напечатанным данным. Уголки его губ, словно поневоле, подрагивая, поползли вверх.

Джон явно пытался сдержать нервный смех.

– Дориан Уэйн, – зачитал он вслух. – Боюсь спросить, где твоя башня.

– Очень смешно, – ответил я и наспех убрал документы обратно в карман. – Будете допрашивать?

Не знаю, для чего я задал вопрос. Прекрасно же знал, что ответ будет положительным.

– Не без этого, – спокойно продолжил Доктор Лонгман, складывая пачку бумаг в выдвижной ящик стола. – Но, как понимаю, никаких причин твоего столь долгого отсутствия я не услышу.

Я молча смотрел на него. Выжидающе. Любой вопрос, Доктор Лонгман. Я был готов дать ответы на любые вопросы. Кроме этого.

– Ты очень рискуешь, возвращаясь сюда, – продолжил он. – Если я правильно понимаю, Британию ты не покидал. Ты остался в Лондоне?

Мне хотелось сказать ему, что мне уже не десять и так легко вывести меня на чистую воду, задавая наводящие вопросы, не получится, но предпочел промолчать. От его рассуждений погода не меняется.

– Хорошо, – со вздохом и каким-то неистовым отчаянием в голосе он поднялся с кресла, подходя к небольшому столику и ставя электрический чайник. – Тогда, может, поговорим о твоем здоровье?

– А что тут говорить? – я откинул голову к белому потолку. – Теперь я чувствую себя прекрасно, раз уж вы не отказали мне в помощи, благодаря старой страховке.

– Я не отказал тебе в помощи, потому что ты в ней нуждался, – поправил он, доставая две белые чашки. – Это моя работа.

– Как вам угодно, – мои глаза невольно закатились от его альтруизма. – Я смогу получать необходимые лекарства?

– Конечно, – Доктор Лонгман медленно разливал чай в кружки. Полупрозрачная дымка поднималась к потолку, а запах чабреца наполнил кабинет. – Действительно вернулся в Лондон, потому что лекарства кончились?

Если честно, это было больше похоже на утверждение, а не вопрос.

– Срок моего рецепта истек, – сообщил я. – Доставать лекарства больше не было возможности. Пришлось приехать обратно.

Джон кивнул, протягивая мне чашку с горячим напитком. Пальцы обдало приятным теплом, и мелкая дрожь стала постепенно униматься.

– Клэрис подняла на уши всю клинику, – Доктор Лонгман вернулся в свое кресло, внимательно наблюдая за моей реакцией после этих слов. – Надеюсь, ты встретился с ней, когда пересек границу города.

– Нет, – честно ответил я, отхлебывая чай с края. – Пока что это ни к чему. Вы сообщите ей, да?

Он продолжал смотреть на меня, не моргая. Его тяжелый взгляд было сложно выдержать, но за несколько лет тренировок я с усилиями справлялся.

– А почему не должен?

– Потому что мое дело закрыто, – быстро ответил я, ставя чашку на столешницу. – И, если хорошо поискать, существует могила на имя того, кто числится в списках «пропавших без вести». И это больше не я.

– Но судя по тому имени, что вписано в бланке, ко мне пришел и не ты, – подловил он, слегка усмехнувшись. – Поэтому у меня нет ни одной причины не сообщать Клэрис Блоссом о твоем возвращении и местонахождении.

– Мы не договоримся, да? – понял я, мрачно отводя взгляд в сторону панорамного окна, где солнце золотило верхушки крон деревьев, что еще виднелись с этой высоты.

– Ты сам не идешь со мной на компромисс, – Доктор Лонгман поднес чашку к губам, делая несколько больших глотков. – Ведь все, о чем я тебя прошу, просто поговорить со мной. Объяснить свой поступок. Я хочу просто понять тебя.

Последние его слова звучали так печально и отчаянно, что я невольно прикусил внутреннюю часть щеки. Надежда скользила в его карих глазах и мерцала потухающими углями былых дней, но я не мог ничего ему сказать.

– Я не имею права, – все, что я смог из себя выдавить, и добавил: – Для вашего же блага.

Доктор Лонгман мне не верил. Я бы тоже не поверил. Отчаяние сменилось каким-то странным разочарованием, он шумно втянул воздух в легкие и сменил вектор нашего диалога:

– И где же ты сейчас живешь, мистер Уэйн?

– Доктор Риз сдала мне одну из комнат в Хакнее. С ее племянницей и каким-то русским парнем. К слову, о Докторе Риз, – невольно мой взгляд упал на общее фото с врачебного консилиума с изображением знакомых лиц. – Не подскажете, где она? Все квартирные вопросы решались через моих новоявленных соседей, она сама не выходит со мной на связь.

– Она отсутствует по семейным обстоятельствам, – сообщил он, кажется, более чем удовлетворенный моим ответом. Наверняка считал, что я живу где-то в подворотне или в подвале, а питаюсь крысами или чем менее съестным.

– А, где именно, не подскажете? – это была наглость, но за попытку денег не брали.

– Конфиденциальная информация, – ровным тоном произнес он, неодобрительно щурясь.

– В таком случае мне пора, – я поднялся с кресла и накинул плащ на плечи. – Дел навалилось. И раз я обновил страховку, обязуюсь появляться на сеансах два раза в неделю, как и раньше. Всего доброго!

Чувствуя тяжелый взгляд на затылке, я направился в сторону выхода, но Джон окликнул меня:

– Дориан, подожди, – я чуть повернул голову, боковым зрением подмечая, с каким вызовом он смотрит на меня.

Такая смена настроения на морщинистом лице редко сулила что-то хорошее. Что-то неприятное растекалось по капиллярам, заставляя кровь замедлять свой поток.

– Я не знаю, зачем тебе понадобилась Доктор Риз, но у меня есть информация, которую мне не следовало знать. Я искренне хотел, чтобы ты поделился этим сам, но на диалог со мной ты не пошел, – его голос стал стальным, словно совершенно ему не принадлежащим, каким-то незнакомым. – После твоего побега многое изменилось, Дориан. И я искренне хотел обойтись без подобного шантажа.

Я обхватил дверную ручку ещё сильнее, открывая замок. Костяшки пальцев побелели и неприятно заныли. Подсознание сиренами приказывало бежать, но я не сдвинулся с места, словно подошвы кед приросли к светлому ламинату. Я не понимал, о чем именно он говорит, но проверять не было желания.

Дверь под натиском моего тела уже почти открылась, когда его уверенный и спокойный голос вдруг произнес:

– Я знаю, с кем ты связался.

Его слова буквально разрезали этот кабинет напополам.

Тяжело сглатывая, я медленно повернулся к нему всем корпусом, стараясь не выдать своим лицом никакого напряжения. Воздух вдруг уплотнился, стал проникать в легкие с трудом и болью.

Он блефовал? Не хотел заканчивать разговор так просто, без полученных ответов и какой-либо информации? Но у меня не было гарантии, что сейчас его телефон не на прослушивании, что в кабинете не поставлены жучки и что сейчас, стоит выйти за порог, меня не ткнут лицом в пол и увезут под вой сирены.

Клэрис уже могли сообщить, она могла ждать за дверью или у выхода с клиники.

Я был в полной заднице. Впрочем, ничего нового.

– И, если я не пойму причин, я не смогу стоять в стороне, – внезапно продолжил Доктор Лонгман. – Мне придется либо сдать тебя полиции, либо изолировать от общества. Конечно, если ты мне сейчас сам не расскажешь, в чем дело. Потому что историю я услышал только с одной стороны.

Он говорил с кем-то из них. Внезапное осознание чуть не выбило землю у меня под ногами. Казалось, что все тени в углах вдруг стали живым воплощением самых страшных кошмаров, подбираясь ближе и ближе к венам на шее, намереваясь лишить всей крови.

– Медицинская этика для вас шутка? – ни один мускул на моем лице не выдавал того, что я готов был просто унестись и спрятаться где-то среди стен незнакомых городов, лишь бы никогда не возвращаться. Потеряться, как старые фотокарточки, которые остаются в старой квартире от переезда, пропасть бесследно, как те самые дети Соддер, и начать все сначала, словно ничего этого и не было.

Словно не я практически одним днем потерял жизнь, которая у меня была.

– Не пытайся меня подлавливать, – он был совершенно невозмутим, и меня это раздражало. – Я узнал об этом не на сеансе, а другими методами, а значит – я простой свидетель, а не твой лечащий врач. Кстати, бывший лечащий врач. Ты ведь был досрочно снят с лечения, к тому же, как ты уже и выразился – дело закрыли.

Складывая руки на груди, я невольно усмехнулся.

– А вы знаете, что свидетелей убирают первыми?

– Можешь приступать, – он продолжал также совершенно невозмутимо смотреть на меня, уже явно готовый к любой реакции. – У вас ведь так принято?

Руки обессиленно повисли вдоль тела. Я не дышал. Пытался найти сотни решений, как лучше солгать ему в очередной раз, но все эти попытки были настолько же нелепы, как и ситуация, в которой я сейчас находился.

Здесь, в этом кабинете, он мне не поверит.

Вопросов было слишком много, но, задавая их, я мог лишь больше себя потопить.

Времени не было, а решение требовалось немедленно.

И, в конце концов, у него было два года моего отсутствия, за которые он мог успеть найти абсолютно все, что угодно. С кем именно он говорил, какую информацию успел нарыть и сколько ему теперь известно?

Я находился в очень плачевном положении. И, видимо, зря не согласился сотрудничать с самого начала.

– Мне теперь необходимо рассказать вам все, как есть, и у нас будет бартер? – что-то похожее на надежду нотками отдавалось в голосе. – Или уже все готово для того, чтобы упечь меня за решетку? Вы же понимаете, что, если вы промолчите, можете себя считать моим сообщником.

– А мне есть, что терять? – невозмутимо спросил он, движением головы указывая на кресло перед ним и совершенно игнорируя первую часть моего высказывания.

Сглатывая слюну, которая стала кислой от подступающей желчи, я медленно опустился в кресло. Доктор Лонгман мотнул головой в ожидании.

И мне пришлось рассказать.

От начала до конца.

Мои слова лились сквозь время, под звук наручных часов Доктора Лонгмана и завывания прохладного августовского ветра, тонули и прятались среди кип бумаг, и каждая фраза казалась мне летальной. Ужасное чувство диссонанса, ошибки или спасения добавляло головной боли.

Я запутался. Не знал, правильно ли поступаю. Но те крупицы какого-то остаточного доверия к человеку, что вытаскивал меня из костлявых лап смерти так часто, делали свое дело, удерживая меня на месте и заставляя продолжать после каждой затянувшейся паузы.

Мне хотелось повернуть время вспять, уничтожить последние два года своей жизни, словно их никогда и не существовало: уговорить родителей уехать как можно дальше, скрыться от людей, их лиц и внимательных глаз.

Исчезнуть.

Раствориться.

Сейчас я мечтал закрыть глаза и проснуться в далеком детстве от очередного кошмарного сна, прибежать в комнату родителей и попросить дать мне ночник, чтобы уснуть в неверном свете небольшой лампы. Чтобы мама, по своему обыкновению, с особой нежностью и заботой вновь объяснила мне, что никаких монстров под кроватью не существует, и никто на всем этом свете не заберет меня. Чтобы папа устало, но с неистовой добротой в глазах включил мне этот самый ночник и сел на край кровати, говоря, что посидит рядом до тех пор, пока я не усну.

Но сейчас я жил в одном из своих кошмаров.

И знал, что уже никогда не проснусь.

– Все было бы куда проще, если бы ты просто пришел ко мне тогда, – ответил Доктор Лонгман после паузы длиною почти в четверть часа. Его голос казался чем-то новым после долгого монолога.

– Это провокация? – челюсти сжались до боли. Всем своим телом я готовился к самому худшему исходу событий.

– Это искренность, – сразу поправил он. – И я бы не стал никуда тебя сдавать как минимум в дань уважения твоему отцу.

Мой взгляд зацепился за фото в раме. Я предпочитал игнорировать эту часть стены все то время, что здесь нахожусь. С черно-белого снимка на меня смотрели глаза родного человека, чье тело разлагается под землей.

– А вы так хорошо знали моего отца? – усмехнулся я, сильно сомневаясь в этом.

– Достаточно, чтобы скорбеть об утрате и прощать все выходки его сына, – ответил он, проследив за моим взглядом.

На какое-то время между нами вновь повисла гнетущая тишина, разрываемая лишь тиканьем часов и моим учащенным дыханием. Руки снова затряслись, и я отвел взгляд от фотографии на стене.

– Дориан, прошу, успокойся, – Доктор Лонгман заметил дрожь в моих конечностях. – Они не знают, кем я тебе прихожусь. Они даже не знают, что мы как-то связаны, тебе не о чем переживать. Я сейчас говорил с тобой не как твой врач, сейчас я выслушал тебя исключительно как твой друг.

Это было словно спусковым крючком. Он даже не понимает, о чем говорит! Зная эту информацию, Доктор Лонгман не только меня подставляет, он себя самого ставит под удар, даже не подозревая о том, насколько часто ситуация берет совершенно иной оборот.

– И психотерапевт, и свидетель, и друг: сколько качеств в одном человеке. Я не вожу дружбу с мозгоправами, – я с вызовом придвинулся ближе, упираясь торчащими ребрами в край стола. – И не надо мне говорить таких громких заявлений: не потяните.

Тогда он даже не догадывался, что все мои слова, сказанные с таким чувством безнаказанности, – полная лажа.

Я поднялся с кресла и зашагал прочь, распахивая двери и уносясь вниз по лестнице. Словно бежал от всего, что произошло в этом кабинете. От слов, оставленных в его стенах, от боли в грудной клетке и от взгляда отца с черно-белой фотокарточки.

***

Август, 2014. Лондон, Боро Хакней.

Дома пахло хвоей и какими-то благовониями. И не то, что пахло, а несло на весь лестничный проем. Я почувствовал запах еще до того, как вошел в квартиру.

До меня быстро дошло, что сосед зажигает и жжет их пачками, чтобы маскировать запах сырости, сигарет и пота.

Скинув плащ в коридоре в общую кучу вещей, я пошел прямиком на кухню, чтобы заварить кофе и привести себя в чувство. В больнице отказались давать кофеин из-за операции на сердце.

Кухня, точно так же, как и наша комната, была просто скопищем всякого хлама. Еще с первого дня, как я сюда переехал, мы в один голос отвечали, что обязательно как-нибудь все разберем, но ничего не изменилось.

До появления племянницы Доктора Риз неделю назад мы жили на доставках и лапше быстрого приготовления, поэтому все залежи картонных коробок из-под пиццы и пустых упаковок вока так и копились грудами по всей кухне. Пустые банки из-под энергетических напитков нельзя было обнаружить только в ванной, и то, я не сомневаюсь, они скоро и там окажутся.

Мой сосед, представившийся, как Энди Миллер – пытался держать хоть какой-то порядок только на половине своей комнаты, но, откровенно говоря, получалось у него очень плохо.

Подняв какие-то старые книги, усыпанные обертками от конфет, я сел на свое кресло, укутавшись в клетчатый плед, насквозь пропахший табаком.

– Привет, – зазвучал английский с акцентом, сосед показался из дверного проема нашей комнаты. – Выглядишь неважно.

Я не нуждался в его комментарии.

– Тебя три дня не было, все нормально? – он говорил безэмоционально, чеканил слова, как монеты на станке. И лицо у него было непроницаемым.

Его высокая фигура тенью легла надо мной. Виски выбриты, черный ирокез небрежным хвостом перевязан на затылке, правая рука с пленкой, под которой кровоточила свежая татуировка. Желто-багровый синяк расплывался у правого глаза и уходил к скуле. Его внешность обычно вязалась с хулиганами или детьми улиц, но я жил со студентом медицинского, который все свое свободное время тратил если не на учебники по гистологии, то на гитару. Типичный представить обманчивой внешности.

– Я был в больнице, – мрачно сообщил я, вынимая чашку со свежесваренным эспрессо и выуживая пачку сигарет.

– Серьезное что-то? – он облокотился о дверной проем, окидывая изучающим взглядом. Наверняка, как и все студенты медицинского, уже мнил себя врачом, способным сразу определить диагноз человека. А вообще-то, я ничего о нем не знал. Из общего у нас была лишь любовь к алкоголю и курению, разговоры обо всем неважном, типа политических взглядов, вере в мистику, мифологии и отношения к девушкам, но никогда о реальной насущной жизни. В принципе, именно такими разговорами мы и заполняли свободные вечера за круглым кухонным столом, отвлекаясь от каких-то личных проблем. Пока не появился новоявленный сосед в виде племянницы Доктора Риз, которая в наивных попытках установить здесь свои порядки неслабо поломала нам выстроенную пьяную коммуникацию.

– Нет, – солгал я, мотнув головой. – Батибата4 нет дома?

Его проколотая бровь взметнулась вверх в непонимании.

– Агнесса, – объяснил я.

Девушка получила ассоциацию с мстительным демоном фольклора Илоков из-за тучности и откровенной надоедливости, раздражая своим присутствием постоянно. И не имела ничего общего со своей родной тетей. Меня в принципе наличие целых двух людей в квартире радовало мало, но если сосед был обычно занятым и довольно сносным, то она виделась просто сумасшедшей в своих разноцветных безразмерных кофтах и взлохмаченным гнездом кудрявых рыжих волос на голове.

– Она на курсах, – задавать вопросов по поводу моей клички для нее сосед не стал.

– Миллер, слушай, тебе Мэри не писала по поводу квартиры или чего-то еще? – какая-то глупая и наивная идея появилась где-то на задворках сознания. – Она не выходила со мной на связь даже во время въезда сюда.

Это не то, что было очень странно: Доктор Риз – не самый приятный в коммуникации человек и может не отвечать неделями. Но сейчас это совершенно не играло мне на руку.

– Она мой психотерапевт, мы каждый день переписываемся, – Энди сел на кухонный диванчик напротив моего кресла и придвинул пепельницу на середину стола. – А что ты хотел?

– Мне поговорить с ней надо, – отозвался я и добавил: – Лично.

– Она в Эденбридже, – Миллер отыскал пачку сигарет среди завалов какого-то хлама на подоконнике и зажег фитиль, выдыхая тонкую струю дыма в приоткрытое окно. – У брата.

Я не стал спрашивать, по какой причине ему было известно столько подробностей. Да и, честно говоря, интересовало меня это мало.

Выудив телефон из заднего кармана джинсов, я принялся искать ближайшие рейсы до Эденбриджа, когда Энди внезапно предложил:

– Я могу тебя подкинуть, если реально что-то важное, – он пожал плечами и снова затянулся.

– На чем? – я оторвался от экрана телефона, подняв на него голову. Не припомню, чтобы сосед располагал каким-то средством передвижения.

– У меня мотоцикл, – с нотками какой-то гордости произнес он. – Максимум за два часа доедем с учетом пробок.

Энди отвел взгляд, явно прикидывая расстояние и производя расчеты.

– Серьезно? Был бы благодарен, – и к собственному удивлению, это было истиной правдой.

Я не особо хотел впутывать кого-то во всю эту историю. Но с ним это будет куда быстрее и легче. К тому же Миллер являлся всего лишь сопровождаемым до дверей Мэри Риз и не более того, никаких подробностей истории он никогда не узнает.

Эта мысль откровенно меня успокаивала.

Да и времени у меня действительно было мало.

И куда меньше, чем мне казалось.

– Мне несложно, – Энди поднялся с диванчика, потушил сигарету о дно стеклянной пепельницы и направился в сторону нашей комнаты, бросив через плечо: – Возьму толстовку и второй шлем, спускайся пока.

На улице было ветрено и как-то зябко. От солнца, светившего еще днем, пока я разлагался среди стен кабинета Лонгмана, не осталось и следа.

Миллер вышел из подъезда в оливковом худи и протянул мне мотоциклетный шлем.

– Только волосы завяжи, – посоветовал он и размашистыми шагами отправился за угол дома. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним, на ходу завязывая кудрявые волосы. Некоторые пряди так и остались висеть до середины шеи, недостаточно длинные для того, чтобы быть подвязанными.

Я поравнялся с ним, когда Миллер уже сидел на черном харлее, опираясь одной ногой об асфальт. Он проследил за тем, как я надеваю защитный шлем, и одобрительно кивнул:

– Слушай, я не знаю, что там у тебя случилось, но судя по твоему виду – хуже уже не будет.

Но хуже было.

Глава третья. О доверии

Август, 2014. Англия, Эденбридж.

– Документы, – мужчина в соответствующих погонах протянул мясистую ладонь с ногтями, стриженными под самое мясо, в ожидании паспортов.

Я никогда не был суеверен и не делил жизнь на черно-белые полосы, но сегодня подумал: если понедельник начался отвратительно, то и вся неделя будет такой же.

Энди шмыгнул носом, вытирая оливковым рукавом капающую кровь. Он говорил что-то невнятное, когда протягивал права. Его спокойствие было просто титаническим.

– Ну так, собственно, с чего началась драка? – полицейский заполнял протокол, даже не поднимая на нас лицо.

Конечно, я догадывался, что в Эденбридже стоит лишний раз посмотреть по сторонам, заходя в темный переулок, но на такую внезапную встречу чуть ли не у самого въезда в город – явно не рассчитывал. Я проклинал все, начиная от жженного кофе на заправке, где нам приспичило сделать остановку, до гребанного Финна, которому по счастливому стечению обстоятельств пришло в голову то же самое.

Костяшки пальцев неприятно пощипывало при каждом движении кисти, скулу обжигало тупой болью, гематома наливалась с молниеносной скоростью, а мерзкий металлический привкус во рту только добавлял раздражения от несправедливости всей сложившейся ситуации.

– Я все объяснил еще при задержании, – сквозь зубы цедил я, но казалось, блюститель порядка даже не слушает. – Финн Майер, коренной житель Эденбриджа, чьи данные я готов предоставить, начиная от адреса и заканчивая электронной почтой, со своими друзьями напал на нас на автозаправке, без каких-либо видимых причин. Он является зачинщиком драки, что подтверждают камеры наблюдения, а также очевидцы, находившиеся…

– Вы сломали ему челюсть, – без тени эмоций на лице сообщил полицейский, отрывая взгляд от бумаг.

Его брови приподнялись на долю секунды, то ли в удивлении, то ли в каком-то странном узнавании. Он лихорадочно переводил взгляд с паспорта на меня, словно проводя некое сравнение с изображением и тем, кто сидел перед ним.

Невольная мысль о том, что я мог попадать к нему несколько лет назад, пока прятался в этом богом забытом месте, заставила нутро перевернуться. Если это так – я находился в действительно отвратительной ситуации.

Он мог понять, что документы поддельные. Им было меньше года, а я не попадал в полицейский участок более полутора лет. Это сильно осложняло положение, если сейчас он меня узнает.

Я пытался успокоить сам себя, мысленно говоря о том, что он просто сравнивает гетерохромию, чтобы убедиться, что на снимке действительно я. В конце концов, на изображении мои волосы куда короче, а лицо выдает еще не потерянные пятнадцать килограммов.

Мы смотрели друг на друга, словно пытаясь понять, о чем думает каждый из нас. Я всеми силами старался вспомнить, кем он представлялся, но, когда нас сажали в полицейскую машину, моя голова гудела так сильно, что я ничего не слышал, кроме бешено колотящегося сердца.

– Надо было подождать, пока он сделает это с нами? – нашелся Энди, прерывая нашу игру в гляделки. – Это самооборона. Их было трое, если вы не заметили. И при всем уважении к моему другу, но вы прекрасно понимаете, чем бы все могло закончиться, если бы ответа с нашей стороны не последовало.

Локтем я пихнул его в бок, но сосед даже не обернулся в мою сторону. Полицейский перевел мрачный взгляд на Энди, и какая-то странная усмешка тронула его губы, когда он прочел имя на предоставленных правах.

– Вы, случайно, не тот самый Энди Миллер из Хакнея? – поинтересовался он, вызывая толику замешательства на его лице. – Кажется, я знаю, как вы использовали право на звонок.

Непонимание отразилось в серых сощуренных глазах и в двух глубоких складках между сведенными бровями. Энди приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, когда двери без стука распахнулись и громкий стук каблуков заполнил кабинет.

Откинув назад длинные красно-бордовые волосы и прожигая ярким зеленым взором каждого присутствующего, женщина вихрем пронеслась через весь кабинет.

– Роберт! – опираясь двумя руками о поверхность стола, Доктор Риз возвышалась над сотрудником полиции. – Это мои ребята.

Всего три слова, сказанные нужным человеком нужному человеку, решают множество проблем. Облегчение наполнило легкие, стоило увидеть знакомое лицо, и я невольно выдохнул.

Полицейский сжал тонкие губы в нитку, когда Энди, взявшись пальцами за края невидимой шляпы, издевательски поднялся со своего места и пошел в сторону выхода, захватив свои права со стола.

Совершенно не задумываясь, я направился за ним.

***

– Это что блять было? – спросил я, когда наконец-то нагнал соседа у выхода из участка.

Энди спустился с лестницы, отходя в сторону кованой ограды, и достал пачку сигарет из кармана худи, протянув мне одну. Я перенял ее, чиркнул зажигалкой и наконец-то закурил. Рану на губе защипало, а прохладный августовский ветер обдал лицо, будто успокаивал наливающееся синяки на скуле.

Сумерки опускались на Эденбридж, окрашивая асфальтовые дороги, кроны деревьев и увядающие аквилегии в мрачные ржаво-синие оттенки, словно с картины Марка Ротко.

Я натянул рукава свитера ниже, в надежде согреть озябшие пальцы.

– Роберт Риз – старший брат Мэри, – сообщил Энди, поднимая голову к небу и выставляя свободную руку ладонью вверх, словно проверяя, не начинается ли дождь. – Когда он представился, я воспользовался правом на звонок, чтобы она нас вытащила. Очевидно, что полиция будет покрывать своих, а не приезжих. Но Доктор Риз далеко не последний человек в городе, к тому же, непотизм решает множество проблем.

– Я даже не слышал, как он представлялся, – признался я, делая глубокую затяжку.

– Еще бы, – усмехнулся Миллер, смотря куда-то сквозь меня мертвенно-бледными глазами. – Тебя так головой приложили, я не думаю, что ты вообще хоть что-то слышал.

Я лишь цокнул в ответ на его реплику, докурил сигарету и щелчком выбросил в мусорный бак, когда Мэри вышла из отделения, застегивая кожаную куртку-косуху. Ее лицо выражало недовольство и злость, тонкие темно-бордовые брови свелись к переносице, губы в красной помаде искривились.

– Ты, – она указала пальцем с длинным ногтем в мою сторону. – Моя самая большая головная боль!

Иного приветствия от Доктора Риз ожидать и не стоило.

– Ты мне не отвечала, – словно это как-то оправдывало наше попадание в отделение полиции, я с вызовом сделал несколько шагов в ее сторону. – И я бы не пошел на столь крайние меры, если бы дело терпело отлагательств.

Я, конечно, не считал, что приехать в ее родной город – крайняя мера, но наверняка так будет проще. Во всяком случае, это однозначно куда быстрее, чем пытаться выйти с ней на контакт посредством телефонного звонка, если учесть, что она просто-напросто игнорировала меня последние две недели.

– Ох, – женщина закатила зеленые глаза и потерла виски. – Лучше бы это правда было чем-то из ряда вон важным, потому что в ином случае, Дориан, клянусь, я не знаю, что с тобой сделаю!

Сейчас Мэри была бомбой замедленного действия, а сапер из меня отвратительный, потому что отступать я уже не собирался.

– А если бы Энди мне не позвонил, что тогда? – поддела она, ухмыляясь.

– Предпочитаю действовать по ситуации, а не вдаваться в размышления об альтернативных событиях, – ссориться с ней было не лучшей идеей, если учитывать то, что я приехал сюда попросить помощи, но и промолчать было выше моих сил.

– Ого, как интересно, – каждое ее слово сочилось сарказмом. – Обязательно запишу в свой блокнот самых тупых советов на жизнь, чтобы наверняка столкнуться с последствиями неверно принятых решений.

– Успокойтесь уже, – Энди внезапно вступил в перепалку, вставая между мной и Мэри, словно думал, что мы сейчас вцепимся друг другу в глотки. Он обернулся ко мне, больно сжав плечо: – Прояви уважение.

Мои глаза невольно закатились, и я отбросил его руку. Мэри презрительно фыркнула в нашу сторону и направилась в сторону своей машины, не оборачиваясь.

Дальнейшие три часа мы потратили на то, чтобы вернуть мотоцикл Миллера со штрафной стоянки, и только тогда направились в сторону дома Доктора Риз.

Я молчал практически всю дорогу, стараясь не растрачивать попусту ни свои силы, ни терпение Мэри. Да и, судя по всему, никто не горел желанием общаться.

Когда мы вышли из салона красного Феррари, а Энди припарковал мотоцикл в паре кварталов, на улицу давно опустилась кромешная тьма.

Фонарь над нашими головами неприятно моргал, намереваясь лишить улицу чуть ли не последнего источника света. Холодный ночной ветер завывал, вихрем поднимая редкие опавшие листья с тротуаров и закручивая их потоком воздуха.

Мэри материлась себе под нос, пока искала ключи в лакированной сумке, сопровождая свои попытки постукиванием каблука об асфальт и наполняя пустынную улицу очень тревожной раздражающей мелодией.

Ее квартира на последнем третьем этаже белого дома мало чем отличалась от жилища в Хакнее. Те же темные стены со светлой мебелью, выдержанный винтажный стиль мебели.

Мне всегда было не очень уютно у Доктор Риз в гостях. Словно все в ее обители было настроено враждебно: ножи с красивыми резными рукоятками своим острием целились прямо в грудную клетку, пустые прорези карнавальных масок на стенах следили за каждым моим шагом, позолоченный граммофон с виниловым проигрывателем намеревался сообщить худшие новости в моей жизни.

Мэри скинула кожаную куртку на вешалку в коридоре и пошла на кухню. Мы направились за ней, изредка перешептываясь, словно боялись разбудить спящее лихо в полутьме этой квартиры.

Она устало терла виски, пока кипел чайник, изредка оборачиваясь на окно, как будто оценивая, насколько темнота становилась плотной и всеобъемлющей за стенами дома, наполненного странными вещами.

Когда свист закипевшего чайника разорвал нагнетающую тишину, женщина поднялась с кресла и открыла холодильник со множеством картинок на дверце. На полках не было обнаружено ничего, кроме нескольких банок пива и бутылки просекко.

– Пожалуй, – Энди заглянул через плечо доктора, оценивая ситуацию. – Съезжу в магазин за продуктами.

Она благодарно кивнула и проводила Миллера до двери, когда я ушел в гостиную.

Наверное, это была единственная комната, не так сильно соответствующая ее предпочтениям. Только лепнина у потолка и тяжелые шторы с золотистой вышивкой и вычурными подхватами выдавали общий стиль дома.

Здесь было довольно пусто: длинный диван с журнальным столиком напротив стеллажа с подставкой для телевизора, два кресла, несколько торшеров и комод с тремя вазами, в которых стояли свежие красные розы.

Над большим плазменным экраном висели дипломы и сертификаты о повышении квалификации, множество фотокарточек с врачебных консилиумов и вечеринок студенческих годов. Одна из них привлекла мое внимание больше, чем остальные.

Мэри Риз в белом халате и завязанными в строгий хвост волосами стояла на нем, такая улыбчивая и молодая, с горящими амбициями и желаниями, отражающимися в зеленых глазах. Ее рука покоилась на плече взлохмаченного кудрявого ребенка, демонстрирующего фотографу выбитый зуб. Пластырь на его брови прикрывал свежую ссадину.

Невольно мои пальцы коснулись маленького шрама над правым глазом, который с годами стал совсем незаметен.

– Годы идут, а что-то не меняется, – проследив за моим взглядом, произнесла Мэри, явно имея в виду разбитое лицо. – Давай сразу без предыстории. Сколько? То, что ты, как всегда, вляпался, я уже догадалась, но слушать эту историю сейчас у меня совершенно нет сил.

Это было то, за что я уважал Мэри Риз: ненавязчивость. Быстро. Четко. По делу.

Я молча протянул ей телефон с суммой, словно произнеси я цифры в этих стенах, они оживут и уничтожат меня раньше назначенного срока.

Мэри мрачно присвистнула, округлив глаза и подняла голову на меня.

– Это кому, я боюсь спросить, надо было ТАК задолжать? – она протянула мне банку пива и пододвинула пепельницу на середину стола, усаживаясь на диван и подгибая под себя ноги.

– У тебя же нет сил слушать мои истории, – поддел я, спрятал телефон обратно в карман брюк и сел в кресло рядом, перенимая холодную банку, уже успевшую покрыться конденсатом.

– Ты опять работаешь на кого-то из них? – ее недобрый прищур прошелся по мне, словно она увидела меня впервые за день и пыталась найти какие-то доказательства в моем внешнем виде.

– Именно поэтому мне и нужна эта сумма, – я старался говорить как можно увереннее. – Это все, что я им должен за свою свободу. Мне нужно остаться в Лондоне. А остаться там живым выйдет, только если я расплачусь и стану работать только на себя.

– Не пробовал легальный заработок? – она склонила голову набок. – Говорят, можно просто получать деньги без риска быть застреленным.

– Об этом я подумаю тогда, когда каждая секунда промедления не будет стоить мне сердечного удара, рискующего стать крайним, – я открыл банку, и горьковатый хмельной запах ударил в нос.

– Они знают, что ты вернулся? – спросила она, глядя куда-то сквозь меня, и напряжение скользило в нотках ее голоса.

Я кивнул.

– Сколько времени выделено? – как я и говорил: быстро, четко и по делу.

– Никто не выходил со мной на прямой контакт. Но иногда я вижу их в толпе, – слова ощущались как песок на языке. – Некоторые машины с тонированными стеклами паркуются возле клиники Доктора Лонгмана, и это не врачебные автомобили. Я думаю, меньше трех месяцев на то, что они выйдут из тени. А я хочу быть готовым к их приходу, по крайней мере, это увеличивает мои шансы на адекватные переговоры.

И это было тем, что пугало меня до нервных срывов. Все это вгоняло в неистовую паранойю, каждое лицо начинало казаться знакомым. И если в то время, пока я скрывался в Эденбридже и даже пока рыл собственную могилу и писал свое же имя на кресте, все еще казалось подконтрольным, то в последние месяцы – абсолютно и точно все пошло не так. Я рисковал стать мишенью в любую минуту.

Мэри цокнула языком и взяла с журнального столика пивную банку, откупорив крышку. Она сделала два больших глотка до того, как снова закурить, совершенно не заботясь о белых потолках и табачном запахе, оседающем на мягкой мебели и тяжелых расшитых шторах.

Я закурил с ней. Какое-то время только наше дыхание и сигаретный дым были фоном для мыслей, но потом она наконец-то заговорила:

– Ты готов мне довериться?

Я даже поперхнулся, чуть не расплескав баночное пиво.

– Я не прошу тебя доставать мне эту сумму, – лихорадочно закачав головой. – Я прошу тебя дать мне совет, где ее взять.

– Знаю, – медленно кивнула она, из-за жеста красные волосы упали на плечи. – Но у меня есть одна идея, с которой в одиночку я справлюсь куда быстрее.

– И где же ты собралась брать такие деньги? – с вызовом я подался вперед.

Конечно, я никогда не сомневался, что Доктор Риз живет не только на свою врачебную зарплату. Ее брендовые шмотки, обстановка квартир, дорогущие вечеринки в центре Лондона и красный Феррари у окон нашего напрочь убитого фасада дома в Хакнее производят впечатление далеко не выпускницы Астонского колледжа в Бирмингеме.

– Там же, где и всегда беру любые деньги, – она раздраженно пожала плечами. – В казино. А тебе с таким поганым языком подобные места просто противопоказаны.

Ну, это многое объясняет. Но я решил оставить данную информацию без каких-либо комментариев.

– А кто мне даст гарантию, что все действительно так просто? Прийти и попросить у тебя такие невероятные суммы, а ты берешь и даешь мне их просто ни за что, даже не предпринимая попыток, чтобы я приложил руку к их заработку? – она сочтет это недоверием, но я считал это здравым смыслом.

– Я когда-то тебя подводила? – это не было сказано с обидой или укором, скорее вопрос для того, чтобы я сам для себя на него ответил.

Но не нужно было думать: я знал, что она никогда не подводила. Именно благодаря Мэри Доктор Лонгман решил вести меня, как своего пациента. Она была рядом, когда сердечные приступы начали учащаться, когда ввязался в драку с больничными ребятами и мне сломали три ребра, когда не стало Долорес и родителей – она тоже была рядом.

И не было никакого смысла обманывать самого себя, чтобы знать, что все, что в жизни осталось – два психотерапевта. И какая же это была ирония, что именно мозгоправов я ненавидел все свое детство.

– Но все бывает в первый раз, – тихо, практически шепотом произнес я.

– Можно подумать, сейчас у тебя есть выбор или какие-то идеи, – она запрокинула голову к потолку, выдыхая табачный дым колечками. – Ты можешь рискнуть, доверившись мне, и исправить ситуацию, а можешь не рисковать и собирать свои кишки по земле.

Горькая вязкая слюна комом встала в горле. Внутренний конфликт ядерными взрывами разгорался в области грудной клетки, разрушая и без того надломленные фасады лабиринтов подсознания, заставляя каждый мускул в теле напрягаться. Пальцы смяли баночный алюминий.

Из коридора послышались шуршание бумажных пакетов и тяжелые шаги Миллера.

Мэри поднялась с дивана, парой больших глотков осушая банку, и тихо добавила, так, чтобы звук не донесся до коридора:

– Ты же знаешь, что я желаю для тебя только лучшего, – прохладная узкая ладонь легла на мое костлявое плечо, она наклонила голову, чтобы посмотреть прямо в глаза. – Так было всегда. И это не изменится.

Я не верил в ее предательство, но вполне допускал, что лучшее – враг хорошего. А то, что она хочет для меня лучшего – я ни на толику не сомневался.

Глава четвертая. Если или когда

Август, 2014. Лондон, Боро Хакней.

Я никогда не был падок на то, чтобы следовать чужим советам, даже если они казались целесообразными или чудились единственным выходом из ситуации.

Но найти легальную работу все же стоило. По большей части – для отвода глаз.

Ничего лучше кофейни при клинике Доктора Лонгмана я не придумал.

В Эденбридже я почти год работал в местном баре, поэтому какой-никакой, а опыт я имел, поэтому взяли меня без труда.

Этим же вечером, после первого дня стажировки, я направился к Доктору Лонгману, строить из себя ответственного пациента, который очень хочет вернуться в респектабельное общество. Он, разумеется, мне не верил.

Наши диалоги всегда походили на какую-то интеллектуальную дуэль, из которой никто не выходил победителем. Но что-то изменилось с тех пор, как случился тот диалог, рассказом осевший на стенах и виниловом проигрывателе; что-то в его взгляде, скудной лицевой мимике или более обрывочных фразах, но словно тот день оставил где-то в его сердце неизгладимый след.

Я вышел из клиники с неистовым опустошением, диссонансом и непониманием.

А дома, прямо на пороге, мне в лицо прилетел плотный лист картона с напечатанной на нем табличкой:

– Вы совсем тут с Марса спустились? – она продолжала держать график уборки в дюйме от моего носа. – Почему я прихожу домой и вижу все, что вы оставили? Где Эндрю?

– Энди, – мрачно поправил я.

– Да мне по барабану, – она свела рыжие брови к переносице, смотря на меня с прищуром.

Ее голос эхом отзывался у меня в голове, слишком громкий, чтобы воспринимать его полноценно. После сеанса у Доктора Лонгмана я совершенно потерял какую-то связь с реальным миром и сейчас, когда из-за верхней границы листа на меня смотрели глаза, заглядывающие прямо в душу, возвращаться из собственного мира было еще сложнее.

– Откуда я знаю, где он? – ответил я, отодвигая ее руку, держащую лист.

Я снял плащ и стянул через голову свитер, сбрасывая все в общую кучу вещей, словно не за это на меня накинулись, стоило ноге пересечь дверной проем.

– Вы вместе куда-то укатили, – заметила девушка, складывая пухлые руки на груди. – И оставили после себя нереальный срач! Так что завязывай свой патлы, закатывай рукава и вперед – перемывать посуду.

– Я с работы, – я озвучил единственный аргумент и уже собирался закрыться у себя в комнате, но она схватила меня за край футболки и потянула назад. От неожиданности я чуть не потерял равновесие, но чудом удержался на ногах.

– А я с учебы и жить в грязи не собираюсь, – тут же нашлась девушка, жестом показывая в сторону кухни. – Ваша холостяцкая лавочка прикрыта.

Я проследил за пальцем с облупленным оранжевым лаком на ногте. На столе все осталось в том же виде, в каком мы оставили все в последний раз. Только пепельница переместилась прямо на мое кресло: значит, Миллер заходил домой.

– Как скажешь, Нес, – я прошел на кухню, поднял пепельницу на стол и сел в кресло, чтобы закурить.

– Сокращение от моего имени – Агни, – девушка поспешила меня поправить, садясь напротив и продолжая сверлить своими огромными зелеными глазами на круглом веснушчатом лице.

– Это сокращение от Лохнесского чудовища, мой пончик, да и знаешь, мне по барабану, – я чиркнул зажигалкой, и воздух наполнился едким табачным запахом. Вчера мы открыли окно в наивных надеждах выветрить его, но он так плотно въелся в потолки и стены, что это было совершено бесполезным занятием.

– Твои синяки успели зажить, я смотрю, – Нес прошлась по мне внимательным взглядом, остановившись на скулах. – Не переживай, мой ущербный, я всегда здесь, чтобы помочь тебе заработать новых.

Она расплылась в самой милой улыбке, заставляя меня скорчить насмешливую гримасу в ответ.

– Поторапливайся, – Агнесса встала с диванчика, задев недопитую банку колы, выливая остатки на пол. Никто из нас не отреагировал на это. – Я не собираюсь весь вечер торчать за уборкой, у меня своих дел полно.

Мрачно переведя взгляд на раковину, где из посуды была только огромная гора чашек с чайными кольцами и недопитым засохшим кофе на дне, я захотел взвыть. Они копились неделями, если не месяцами.

Нес растрепала рыжие, слегка вьющиеся волосы и уперла ладони в бока в ожидании, когда я поднимусь. Я молча показал ей на сигарету, зажатую между пальцами, на что она также без слов понимающе кивнула.

Наш немой диалог закончился, и мне действительно пришлось приступить к посуде.

Я расслабился, когда она ушла в ванную, но практически сразу вернулась, громко топая по грязному линолеуму:

– Вот что это такое? – Агнесса покрутила изделие из хирургической стали в руках.

– Скальпель, – я пожал плечами, продолжая держать скользкую от мыла чашку над раковиной, пока пена медленно стекала вниз.

– Почему он в ванной? – она угрожающе махнула инструментом, словно намеревалась отрезать мне кончик носа.

– Спроси у Миллера, при чем тут я? – отвернувшись обратно, я сполоснул кружку под струей холодной воды. За горячую мы так и не заплатили. – Я уже мою посуду, этого предостаточно, чтобы испортить мне вечер.

Нес презрительно фыркнула, возвращаясь обратно.

Наконец, когда с уборкой было покончено, вытирая руки полотенцем, я направился к себе в комнату с одним единственным желанием – выкурить еще сигарету, лечь лицом в подушку и не думать обо всем, что накопилось, хотя бы десять минут.

Но как только я прошел мимо открытой ванной, откуда слышался шорох перестановки тазов и ведер, сопровождаемый благим матом, мне в спину прилетело очередное:

– Еще за кашпо нужно будет сходить, – она выпрямилась, упирая руки в бока.

– Ну нет, из дома я не выйду, иди сама, – для пущей демонстрации своих намерений я отошел еще дальше, прижимаясь спиной к двери.

– Хорошо, я схожу за кашпо, – она дала мне надежду, но потом продолжила: – А ты помоешь полы и вычистишь ванную.

Я ненавидел мыть полы. И это одна из немногих вещей, в которых мы с соседом были солидарны. У нас находились силы мыть пол только в те дни, когда и правда ступать уже было просто некуда из-за количества хлама, валяющегося везде. Энди называл это «черт ногу сломит». Не знаю, как были связаны монстр из ада и конечности, но выражение мне понравилось.

Думаю, Нес еще предстоит узнать, что Энди мгновенно отказался от кроватей в нашей комнате, заменяя их лишь матрасами прямо на полу, исключительно за тем, чтобы я не хранил под кроватью гору бесполезных вещей, пустых бутылок и банок из-под энергетических напитков.

– Какие кашпо тебе нужны? – смирение проскользнуло в моем голосе.

– Другой разговор, – Агнесса победно улыбнулась.

Выход на улицу, подальше от специфического запаха чистящих средств, был весьма кстати. Приятные прохладные сумерки опустились на Хакней, предвещая мороз приближающейся осени. Мало в каких окнах горел свет. Уличные фонари либо не работали, либо были разбиты.

Нагнетающее чувство ознобом пробиралось под свитер, пока единственным звуком помимо моих шагов был завывающий ветер в воздушном коридоре из разинутых пастей двух арок.

В кармане брюк хрустела записка с названиями необходимых декоративных сосудов, пока я поправлял кобуру с глоком. Последние годы жизни научили меня не выходить по вечерам без оружия и быть готовым к наихудшим исходам. Особенно в этом районе города.

Мне оставался всего один поворот из дворов на оживленную улицу, когда мерзкое чувство могильного холода прошло вдоль моего позвоночника.

– ****! – резкий зов разбил вечернюю тишину.

Я обернулся на свое настоящее имя. Кровь застучала в висках, мышцы спины напряглись. Имя словно повисло в воздухе, звучало как-то неестественно и воспринималось совсем иначе.

Невысокая фигура в темной ветровке стремительно приближалась ко мне, разрезая телом прохладный вечерний воздух. Из-под тени капюшона показался знакомый дистальный прикус.

Мои плечи опустились в облегчении, когда Исаак – один из самых безобидных подкроватных монстров – скинул капюшон и холодный ветер растрепал его редкие светлые волосы.

– Ты вернулся? – губы исказило подобие усмешки. – Джанки говорили, что брали товар у Дориана Грея.

Нелегальная кличка из его уст прозвучала совсем издевательски.

– Ну брали, и что теперь? – у меня не было желания с ним разговаривать. Особенно сейчас, когда я понял, что передо мной всего лишь некто, кто часто был моим напарником на более отдаленных территориях, где мы обычно не находились по одному на случай столкновения с другой группировкой.

– Ходишь под юрисдикцией Кауффмана, прячась за его именем от других, ходишь на его территории и, – он протянул руку с перевязанным костяшками, отодвигая край моего плаща и обнажая кобуру с глоком. – О, какая неожиданность, даже закупаешься в том же оружейном, а возвращаться не планируешь? Да мне до такого еще расти и расти!

Рано я предположил, что никакой угрозы не будет.

Я хлопнул его по руке, запахивая плащ. Хотелось оскалиться, но, прилагая всю свою волю, я подавил это желание просто для того, чтобы не тешить самолюбие недоноска тем, что он в состоянии вывести меня на эмоции.

– Что ты хочешь? – прямой вопрос в ожидании прямого ответа.

– Узнать, какого черта, – его брови сдвинулись к переносице, уродуя и без того далеко не обаятельное лицо.

– Мне нужно на что-то существовать, – я развел руками, словно демонстрируя окрестности, совершенно далекие от жизни мечты.

– И где ты берешь товар? – неподдельный интерес, легко читаемый в прищуренном взгляде, быстро пришел на замену едкой зависти.

– А вот это уж точно тебя не касается, – крутанувшись на подошвах кед, я развернулся в другую сторону, уже решив, что Агнесса обойдется без своих кашпо.

– Морлею будет интересно услышать о сегодняшней встрече, – крикнул он мне вслед и добавил, когда я остановился: – Или кому-то еще. В конце концов, ты же был не простым распространителем, правда? Если меня и посадят по «Акту», то у тебя статьи посерьезнее. А еще мистер Роско интересовался твоим исчезновением, – его глаза бегали, словно он проверял, нет ли за нами слежки.

В этот момент я предположил, что он мог быть под чем-то.

– С чего бы мистеру Роско интересоваться обычным работником?

– Ты хотел сказать, местным исполнителем?

Я выругался себе под нос, осознавая, что так просто уйти сегодня не получится. Обернувшись, я вернулся на то же самое место, с которого ушел, встречаясь с нахальным выражением лица Исаака.

– Его ведь, – пальцем он указал мне на пояс, где под плащом хранилось оружие. – Тоже не просто так выдают.

Пришлось проглотить ядовитый комментарий о том, что со стороны это смотрелось как то, что его палец указывает мне прямо в пах, и перейти к переговорам.

– Исаак, мы оба заложники обстоятельств, поэтому я предлагаю договориться, – я смотрел ему в глаза, не моргая. – В конце концов, мы всегда так делали. Договаривались.

– Пока ты не сбежал на два года в худшие для организации времена? – он сложил руки на груди, и один рукав поднялся вверх, обнажая свежие следы от внутривенных инъекций.

Видимо, пока меня не было, он перешел на что-то тяжелее. Ну, или ему помогли в этом.

– На моем месте ты поступил бы так же, – убеждал я.

– Как ты и сказал, мы оба заложники обстоятельств, – он подался вперед, словно намеревался ударить. – Однако я верен портовикам.

Мои глаза чуть не закатились до самого мозга, но было необходимо держаться и ломать эту трагикомедию дальше, пока мой зритель еще внимательно наблюдает.

– Потому что ты более честный и справедливый человек, чем я, – я склонил голову набок, словно пытаясь рассмотреть его насквозь. – Поэтому помоги мне вернуться в респектабельное общество и выйти из этого порочного круга, начиная хотя бы с малого. Если мы сейчас договоримся, мы оба будем в плюсе, Исаак.

– А у тебя есть что предложить? – как же мало ему понадобилось для предательства портовиков.

А вот придумать, что же я могу ему предложить, за столь короткий срок, буквально за несколько секунд, было сложнее. Но идея, совершенно нелепая, отчаянная и по-настоящему рискованная – как и большинство моих идей – пришла внезапно, электрическими разрядами заставляя механические шестеренки в мозговых извилинах задвигаться с молниеносной скоростью.

Терять мне было уже нечего.

– Хранение и безопасное перемещение – неплохо? – я протянул ему руку. – Я помогаю тебе с этим и даю процент с чистых продаж без налогов местному Эскобару, а ты молчишь, что знаешь о том, что я безнаказанно гуляю на его территории.

Губы Исаака поджались, он отвел взгляд, снова оборачиваясь по сторонам. Наконец-то его рука медленно поднялась в воздух, стискивая мне пальцы и неприятно пройдясь по тыльной стороне ладони затянутыми бинтами.

– При одном условии, – он сжал мне руку еще крепче, словно намереваясь сломать пясть. – Когда тебя вернут в ряды, ты ни коим образом не упоминаешь об этой сделке.

– Ты хотел сказать если, – поправил я.

– Все верно, – Исаак помотал головой, самодовольная улыбка сияла на его лице. – Я сказал, когда.

***

Сентябрь, 2014. Лондон.

Первые осенние дни тянулись медленно. Минутная стрелка двигалась по циферблату, словно улитка, не выносившая привкуса кальция.

Сотрудничать с Исааком, на удивление, оказалось довольно сносно.

Будучи мелкой сошкой, которую и до этого по улицам допускали только в сопровождении, он являлся местным извозчиком и, откровенно говоря, просто прекрасной разменной монетой, если полиция выйдет на более крупную рыбу.

Связываться с ним желания, конечно, не было, но жизнь часто ставит в такие тупиковые ситуации, что только смирение может одернуть руку, держащую ствол у виска.

С того самого дня, как мы с Исааком заключили эту сделку, маленькая кофейня у клиники использовалась, как промежуточный пункт. Когда я принимал утреннюю смену и забирал кофейное зерно в размере десяти килограмм два раза в неделю, в те же дни приезжал второй грузовик с заклеенным светоотражающей пленкой номером.

С тех самых пор моей личной адреналиновой иглой было скрываться за нелегальной работой под прилавком, пока Доктор Лонгман за столиком медленно потягивал кофе в обеденный перерыв и лениво перелистывал «Guardian».

Иногда мы перекидывались парой незначительных фраз, но он предпочитал делать вид, что не является моим лечащим врачом, поэтому никакой бдительности и внимательного взгляда в свою сторону я не ощущал.

Впрочем, последние несколько недель действительно шли нормально. По утрам я работал в кофейне, вечерами гулял по координатам Хакнея и получал сообщения от Доктора Риз с отчетом о заработанной за день сумме. Каждое известие заставляло внутреннее спокойствие разливаться по капиллярам, но оно испарялось, стоило только очередной знакомой машине с блатным номером припарковаться в зоне моей видимости. Чаще всего это была, конечно, клиника.

Кроме Исаака, я никого не встретил лицом к лицу, но они словно выслеживали меня, держа на прицеле.

Я пытался полностью игнорировать данный факт, уповая на то, что когда Мэри поможет, когда у меня на руках будет необходимая сумма, я наконец-то освобожусь и начну эту самую новую жизнь.

И паранойя еще не захватывала с такой силой – до того момента, пока Доктор Риз не перестала брать трубку и не выходила на связь больше недели. Энди спросил, где она может быть, и надежды внутри рухнули, могильной пылью осыпаясь на то, что когда-то теплилось.

Она пропала.

И деньги вместе с ней.

Глава пятая. Три дня

Сентябрь, 2014. Лондон.

Впервые за долгое время все трое находились дома.

Мы сидели за кухонным столом, на котором дымились три чашки зеленого чая, но никто к нему не притронулся.

Нес переживала за тетю, Энди не понимал, почему его врач так внезапно ушла в отпуск, а я воображал наихудшие исходы этой ситуации. Только за сегодняшнее утро я сделал не менее пятнадцати звонков Мэри, но ответа так и не последовало. Вопросов к ней накопилось немало, а информации не получить, пока механический голос в телефонной трубке извещает о том, что абонент недоступен.

Сценарии рисовались разные: начиная от Доктора Риз, танцующей в своей розовой шубе в каком-то клубе, транжиря выигранные деньги, и заканчивая новостными каналами, кишащими сведениями о найденном в Темзе теле молодой женщины.

Мне не нравился ни один из них. Сейчас я жалел, что не пошел в тот день на риск и не навязался в игру вместе с ней.

Все было бы куда проще и быстрее.

Ну, либо в Темзе было бы уже два тела. В конце концов я же знал, что заведение всегда остается в выигрыше.

– Может, все-таки стоит обратиться в полицию? – Нес посмотрела на нас, поджав губы, словно искала одобрения этой идеи. Под зелеными глазами пролегли темные круги от недосыпа, а кожа вокруг ногтей была обкусана и кровоточила в некоторых местах.

– Она написала заявление на отпуск за свой счет, не похоже, чтобы это было незапланированно, – рассуждал Энди, откинувшись на спинку кухонного диванчика с потертой синеватой обивкой. – Просто странно, что так внезапно перестала выходить на какую-либо связь и никого не предупредила, даже племянницу.

Это могло быть незапланированно, если учесть, для чего именно она взяла свой отпуск. Но сказать вслух я этого, конечно, не мог.

– Доктор Лонгман говорит, что она отправилась в Штаты, – прервал я, желая закрыть нагнетающую тему. – Скорее всего, она на какой-нибудь очень крупной конференцию, как выдающийся специалист.

– В таком случае, это вполне объясняет, почему она не может говорить, – отозвалась Нес, но ее голос слегка подрагивал в каком-то недоверии.

Энди пожал плечами, задумчиво смотря в сторону окна, где порывистый ветер гонял сухие листья на высоте третьего этажа.

– Она отменяла твои сеансы? – спросил я, надеясь, что именно так она и поступила.

– Да, – он кивнул. – Она звонила моей матери, предупредила, что уходит в отпуск.

– Тогда вовсе не вижу смысла для паники, – я закинул ноги на стол, прекрасно понимая, что эта паника более чем уместна, с учетом того, что мне было известно больше, чем всем на этой кухне.

Какое-то время мы так и сидели в тишине, пока я не поднялся с кресла, чтобы открыть окно и выкурить очередную сигарету, а еще – хотя бы ненадолго затолкать мысли куда подальше. Но это была очень наивная идея. Темно-синяя машина, слишком дорогая для этого района и слишком незнакомая для его жителей, стояла напротив окон моей комнаты и явно занимала чужое парковочное место. Ее вид заставил внутренности сжаться, а мышцы напрячься, словно в ожидании атаки.

Я чувствовал себя зверем, загнанным в угол. Сил сражаться было недостаточно, но вот выиграть время – вполне.

Но и оно сильно ограничено, раз они подобрались так близко. Они пытались запугать меня, оставляли следы своего присутствия по тропам, которыми я возвращаюсь домой с работы, у клиники, а теперь и возле моего дома.

Им было смешно.

Они веселились, строя теории о том, как я лихорадочно оборачивался в темных переулках.

И если уж они подобрались настолько близко несмотря на то, что я до сих пор находился в Лондоне на птичьих правах, то нужно было действовать. Если бы Мэри не запропастилась, все было бы максимально просто.

Я переоценил всю ситуацию, думая, что успею подготовиться к их приходу.

Но теперь понимал, что все так непринужденно явно не будет.

Я бы очень хотел верить, что мне просто показалось, вновь моя паранойя играет злую шутку, что за мной никто не следит, и в этом надо было убедиться.

– Ты куда? – кинул Энди через плечо, когда я надевал плащ поверх старого свитера.

– Мне нужно пройтись.

Я выскользнул с подъезда и сразу же, чуть ли не бегом, направился в сторону автобусной остановки, где уже кучковались люди в ожидании транспорта.

Сзади послышался скрежет колес по асфальту.

***

Сентябрь, 2014. Лондон, кладбище Хайгейт.

Последний раз я был там еще до своего побега в Эденбридж.

Чугунная калитка неприятно скрипнула, заставляя нескольких птиц взлететь с недовольным карканьем. Старое кладбище на севере Лондона рядом с парком Уотерлоу, входившее в «Великолепную восьмерку». Похоронами моей семьи занимались коллеги родителей и Доктор Лонгман вместе с Клэрис Блоссом, которые и опознавали их тела после автокатастрофы. Точнее то, что от них осталось.

Солнца уже становилось меньше, трава была пожухлой, а цветы, приносимые родственниками на могилки, быстро сгнивали под проливными дождями. Деревья и плющи, обвивающие камни, скульптуры и склепы, потеряли краску и теперь сливались с бетоном и гранитом, походили на сорняки и древние корни, намеревающиеся утянуть даже тире между двумя датами за своими владельцами.

На самом деле, я был там всего пару раз и даже на похороны не пришел. Но отыскал их могилы практически сразу на западной стороне кладбища.

Три камня. Три имени.

Здесь было и четвертое пустое место, над которым ещё не высилась плитка. Но мое воображение предательски дорисовывало надгробный камень с именем, что отличалось фамилией от трех других.

Я сел прямо на холодную сырую землю, кое-где уже занесенную увядшими листьями.

Брендон Вилфорд Арчер

**.**.1971 – 27.02.2012

Отец всегда говорил, что смерть – это естественно. И что благодаря вскрытию мы можем многое узнать о мертвеце с бледной кожей в синюшных пятнах. Он горел своей работой, позволял мне читать фолианты, труды Блюменталя, Шеперда и Тедеши. Я пропадал у него на работе после школы, с неподдельным интересом слушал его рассуждения и аксиомы о смерти.

И всегда кивал в ответ, с пониманием, непоколебимым принятием его правоты.

Но теперь он сам был на месте того самого мертвеца. С трупными пятнами, ужасающей бледностью кожи и впалыми щеками на лице, что когда-то светилось лучезарной улыбкой.

Задумывался ли он тогда, будучи патологоанатомом, что волновало мертвое сердце, которое изымают из клетки реберных дуг?

Делая надрез на коже, он наверняка не размышлял о том, что было в этом сердце. От чьего взгляда оно билось чаще, как его обладатель говорил и смеялся, любил и ненавидел. Что чувствовал, какую марку сигарет предпочитал остальным, какие книги меняли его мир.

И наверняка, тот патологоанатом, который занимался его телом и вносил заключение в списки сотен таких же, тоже не думал об этом.

Аврора Катрина Арчер

**.**.1974 – 27.02.2012

Она всегда меня защищала. От темноты, монстров, которые чудились в ней, от врачей, которые называли меня невменяемым. Она говорила, что справедливость то, за что всегда стоит бороться. Вставала на мою сторону даже тогда, когда я был полным мудаком.

Акварельные портреты, которые она всегда сжигала после завершения, осыпавшимся пеплом хранились в красивой стеклянной банке на книжной полке, и самые яркие закаты отражались от стеклянной поверхности каждый вечер.

И она тоже горела в запертой машине, подобно своим же творениям.

Сейчас я очень жалел, что у меня не осталось ни одного ее рисунка.

Долорес Аврора Арчер

**.**.2000 – 03.01.2012

Она мечтала стать актрисой. Закрывала уши и передразнивала отца, когда он говорил о том, что ей стоит пойти по его стопам и поступать в медицинский. Я присутствовал на всех постановках, где она перевоплощалась в героинь классических произведений, и помогал учить роли, которые она хотела получить в будущем.

Но у нее не было этого будущего с тех пор, как химиотерапия перестала приносить положительные результаты.

Она умерла, пока я держал ее за руку.

Это были единственные похороны, на которых я присутствовал.

Я сидел там до того времени, пока вечерний туман серой дымкой не начал затмевать имена, высеченные на камнях. Только тогда, когда темнота стала сгущаться, а фонари на видневшейся среди крестов и увядающих деревьев тропе зажглись неприятным желтым светом, я встал и пошел в сторону выхода, не оборачиваясь, чтобы попрощаться. За кладбищенскими воротами даже воздух ощущался совсем иначе, но пустынная улица с частоколом фонарей с мерзко-желтым отливом не внушала никакого доверия.

Несколько машин стояло в зоне парковки с выключенными фарами, за рулем никого не было.

Тишина давила на нервы. Неприятное липкое ощущение страха надавило на плечи, когда ворота кладбища скрипнули от сильного порыва осеннего ветра.

Я вновь предпринял попытку набрать номер Мэри, скрещивая пальцы. Абонент вне зоны действия.

Выругавшись себе под нос, я вернул телефон обратно в карман брюк и нащупал пачку сигарет. Неистово хотелось курить все это время, но я не мог позволить себе сделать это среди могил тех, кто некогда был моей семьей.

Но зажигалки в кармане я не обнаружил.

Я закинул сигарету за ухо в надежде встретить кого-то и стрельнуть зажигалку.

Впрочем, я даже знал, кто тут ошивается с огромной вероятностью. И обернулся в поисках синей машины. Раз уж они за мной гоняются – пускай одолжат огонька. В конце концов, они должны понять, что я не собираюсь прятаться по темным углам и жаться в страхе при одном лишь осознании. И да, курить действительно хотелось сильно.

Как только я завернул за угол каменной кладбищенской ограды, в конусе света от фонарного столба показались две фигуры.

Один высокий и мускулистый, со сложенными на груди руками. Второй коренастый, нервный, лихорадочно озирающийся по сторонам. Его нога в массивном черном ботинке била по асфальту, где были разбросаны окурки. Нервничал. Курил. Значит, зажигалка есть.

Сыновья главы «Союза Теневой Гавани». Кауффманы.

Они смело могли записывать «измываться над Дорианом» в графу хобби при приеме на работу. И ладно, если бы это действительно разбавляло нависающую скуку, это просто выводило из себя и добавляло очередных мелких заморочек, с которыми приходилось постоянно разбираться. По крайней мере, это никогда не переходило всех границ. Но что-то мне подсказывало, что из-за течения времени сквозь мои костлявые пальцы, это ненадолго.

Глаза невольно закатились, когда Киан заметил меня и его брови свелись к переносице.

– Надо же, – плечом облокачиваясь на фонарный столб, я сложил руки на груди. – Какая встреча! Достопочтенные Натаниэль и Киан, что же вы забыли в таком убогом районе?

– Действительно очень неожиданная встреча, – с готовностью ответил Нейт, не выражая никаких эмоций, в отличие от своего брата, у которого явно кулаки чесались нанести кому-нибудь черепно-мозговую. – Давно вернулся?

Мне всегда казалось, что самые лучшие черты отца достались лишь старшему сыну, стоящему хладнокровно и равнодушно, подобно горным скалам. Он обладал всеми качествами хорошего лидера. А вот по Киану плакала клиника Доктора Лонгмана. Его наголо бритая макушка напоминала шар для боулинга, светясь под фонарным столбом.

– Думаю, вам уже все известно, раз нашли меня даже здесь, – я кивнул в сторону указателя, гласящего о названии кладбища.

– Какая проницательность, Дориан Уэйн, – Нейт произнес мое ненастоящее имя чуть ли не по слогам. – Тебя ведь теперь так зовут?

– Интересно, а ваш уважаемый отец знает, чем вы тут вообще занимаетесь? Думаю, что, если он отдавал распоряжение преследовать меня столько времени, я бы вряд ли стоял здесь просто так.

– Осматривали окрестности и увидели знакомое лицо среди могил. И подвернулся случай напомнить, что кое-кто задолжал крупную сумму. Или так соскучился по родне, что решил не возвращать вовсе?

– Какая инициативность, Натаниэль Кауффман, решили самостоятельно напомнить мелкой рыбе о долге столь высокопоставленному лицу. Чем я заслужил такое внимание? Думаю, ваш отец будет в восторге от того, какие лидерские качества проявляет его будущий приемник.

– Ты хоть соображаешь, кому решил угрожать, сукин ты сын? – Киан никогда не обладал ни спокойствием, ни хладным умом, слишком быстро заводился и выплескивал ярость сразу же, стоило дать ему повод.

Он решительно сделал пару шагов в мою сторону, но Нейт остановил его буквально одним лишь касанием до плеча.

– Мать не трогай, – я не сдвинулся с места. – Так, собственно, что вам нужно?

– Ты совсем поехавший? Сказали же, ты задолжал! Ты подзабылся, с кем разговариваешь, напомнить, что мы с должниками делаем?

– Он помнит, – отчеканил Нейт, наблюдая за каждым моим движением исподлобья. Темные волосы лезли в глаза, закрывая бровные дуги. Встреть я его в иных обстоятельствах – счел бы уличным хулиганом, сбежавшим от родительского контроля. И не скажешь, что через пару десятков лет станет каким-нибудь ведущим бизнесменом. Будет продавать и содержать казино с публичными домами под видом честного и порядочного ресторатора или инвестора. Я ни на секунду не сомневался, что он пойдет по стопам отца.

Я усмехнулся, кивнув головой. Достав из-за уха сигарету, я наконец-то перешел к действительно важному делу:

– Зажигалки не найдется?

Нейт молча кинул бензиновую зажигалку в мою сторону, поймав её налету, я наконец-то закурил.

– У тебя три дня, – словно невзначай оповестил Нейт, ловко принимая зажигалку, описавшей дугу между нами. – Считай это щедростью с моей стороны.

– Твоей? – я склонил голову в недоверии.

– Отцу лучше не знать, что я дарю тебе жизнь на семьдесят два часа, – сообщил он и добавил. – Будь так любезен, не подставь меня.

Я кивнул. Не в знак благодарности. В знак понимания.

Круто развернувшись на массивной подошве своих армейских ботинок, Нейт зашагал в сторону машины. Киан завертел головой, ему явно не нравился факт того, что они уходят просто так, но все равно молча пошел за братом, засовывая руки в карманы кожаной куртки, что была ему не по размеру.

Киан сел за руль, зажглись фары, и я невольно зажмурился от яркого света.

Совершив маневр «полицейского разворота» прямо возле меня, заставив отпрянуть к ограде, он унесся в сторону центра Лондона, погружая улицу в громогласный шум двигателя.

В прохладном воздухе витал запах жженой резины, одеколона и сигарет.

Значит, я был прав.

Они следили.

И вышли из тени, так, как я и рассчитывал.

Я закинул голову к высокому мрачному небу, выпуская облако дыма к свету фонаря.

Они не могут меня убрать. По крайней мере, в ближайшие три дня.

Вновь набрал номер Мэри и услышал то же роботизированное сообщение. Руки обессиленно повисли вдоль тела.

Боялся ли я? Возможно.

Впрочем, я в принципе знал об организации слишком мало. Обрывки фраз, взгляды, направленные друг на друга и лишь те редкие прямые личные диалоги. В конце концов, я был всего лишь самым низом в пирамиде раковой опухоли этого города. И если бы не личные счеты главы портовиков с малолетним идиотом, возомнившим себя криминальным гением, – жил бы сейчас спокойно и без головной боли.

Конечно, чем меньше я знаю: мне же лучше. Но моя привычка лезть на рожон, иметь за собой право последнего слова и вечный бег вокруг да около, временами играла слишком злую шутку.

У меня еще было время. Три дня. Семьдесят два часа.

Эти цифры эхом отзывались в моей больной голове.

И пускай я сомневался, что все будет так просто и в эти часы ничего не произойдет: так хотелось надеяться.

Глава шестая. Ценность безопасности

Сентябрь, 2014. Лондон, боро Хакней.

Очередной кошмар выбил меня из колеи, заставляя подняться посреди ночи. Тошнотворное чувство приближающейся опасности растекалось по капиллярам и отравляло абсолютно каждую мысль. Во рту пересохло, тело было противно-липким от холодного пота.

Я повернулся в сторону Энди. Он спал, приглушенная мелодия из его наушников была единственным звуком в комнате. Гирлянды в его половине тускло перемигивались, отбрасывая ломанные тени на фото президента и флаг родной страны соседа, вывешенные над матрасом. Поднявшись на локтях, я задел свой британский, чуть не сорвав его со стены. Я наткнулся на взгляд Королевы Маргарет, который казался осуждающим из-за посягательства на ровное повешение флага.

Уличный фонарь бил желтым светом в окно, оставляя светлый прямоугольник посредине комнаты. Я уставился на светящиеся очертания мусора, стопки носков, мятых фантиков и чашек с жалобно свисающими нитями чайной заварки.

И если половина Миллера была хотя бы немного похожа на что-то упорядоченное в силу неимоверного количества учебников и медицинских энциклопедий, выставленных по алфавиту, то моя представляла собой само воплощение самой настоящей свалки.

Энди перевернулся на другой бок.

Я последовал его примеру, надев наушники и включив какое-то глупое шоу на фон.

Но уснуть так и не удалось.

На работу я отправился за два часа до своего обычного выхода.

Это утро сопровождалось каким-то очень нагнетающим плейлистом, золотисто-розовым рассветом, освещающим сырой асфальт и отражающимся в ночных лужах, и легким, довольно приятным ветром.

И, казалось бы, не может быть плохим день, чье утро было настолько красивым.

Но я ошибался.

Носок кеда наткнулся на препятствие и мой взгляд упал под ноги.

На пороге кофейни, у самой входной двери, лежал мертвый голубь. Лезвие карманного ножа протыкало птицу насквозь, оставляя сверху лишь потрепанную деревянную рукоять.

Мертвые птицы так часто ассоциируются с душой, посланниками самих богов или высших сил. Будто они хотели сказать, что моя миссия на этом свете скоро закончится, что меня ждет тот же клинок в клетку грудных ребер, болезненная смерть и уход на ту сторону.

Закатившийся черный глаз пялился на меня в утренней полутьме, словно повторяя, что мы скоро станем одним и тем же.

Рано или поздно именно птицы будут вить гнезда в моих пустых мертвых глазницах, пока фрезии будут прорастать сквозь тело. И сейчас, смотря в эти незрячие глаза, я осознавал это слишком остро.

Я снял наушники и присел на корточки, поджав губы.

«Три дня» – гласила записка с неровным почерком, обмотанная вокруг рукояти.

Предупреждение.

Аккуратно вынув нож и выкинув его в кусты, я поднял убитую птицу и положил в клумбу, пряча её застывшее окоченевшее тело за осыпающиеся на холоде петуньи.

Выругавшись, я открыл заведение, включая свет, с внутренним чувством, что это только начало.

Весь оставшийся день я думал про утро. О мертвых птицах, белых бутонах на могилах членов семьи, существовании ада Данте и мойрах, прядущих полотна судьбы. О том, что ждет за чертой и будет ли оправдана моя смерть.

Я не был уверен ни в одном из этих рассуждений, кроме одного: умирать в ближайшие два дня не хотелось. Даже если бы это было для кого-то справедливо.

На второй день у порога кофейни я обнаружил застреленную утку. Записка, намокшая от крови, была вставлена прямо в сквозное отверстие у киля. Тот же неровный почерк Киана. Послание, гласящее о сокращении моего времени на двадцать четыре часа.

Надежда угасала с каждым пустым гудком в телефонной трубке и умерла окончательно, когда на третье утро на пороге кофейни я обнаружил большое сердце.

Не хотелось задумываться, принадлежит оно быку или человеку, но все-таки, подавляя в себе весь образовавшийся страх, я поднял записку, на которой оно лежало.

«Evanuit, excessit, evasit, erupit. Nonne illud succedant?»

Несмотря на большой кровавый след на листе бумаги, очертания букв хорошо проглядывались. Почерк ровный, аккуратный. И принадлежал явно не Киану.

Я подставил Нейта. И теперь это было не предупреждение. Это был вой сирен, который заставлял кровь застывать в запястьях и височной области. Тысячи взрывов в собственном подсознании диктовали только один путь: бежать.

– Да пошло оно все! – записка была смята и выкинута в кусты, улетая вслед за карманным ножом, брошенным туда два дня назад.

Круто развернувшись на пятках на сто восемьдесят градусов, я направился как можно дальше от кофейни.

Попыток позвонить Мэри больше не будет.

Времени больше нет.

В любой момент и за любым углом я мог наткнуться на лезвие ножа или пулю в лоб. Каждая секунда жизни сейчас была даром свыше.

Я вихрем занесся в салон сотовой связи, где избавился от номера. Выкинув старый сенсорный гаджет, купил подержанный кнопочный телефон.

И побежал домой, расплатившись за автобус наличными – вырученными чаевыми в кофейне.

Сбежать.

Сбежать по старым документам из Королевства к чертовой матери!

Куда-нибудь в Мексику, подальше от Морлея и его шайки. Лучше я стану послушным прихожанином, буду носить сомбреро, есть тако, праздновать День мертвых и там же откинусь от проблем с сердцем, чем буду застрелен в темной подворотне из-за того, что когда-то был полным идиотом.

Руки не слушались. Ключи попали в замок только с третьего раза. Энди что-то сказал, когда я забежал на кухню, вытащив кухонный нож для разделки рыбы.

Зайдя в комнату, я безжалостно вспорол матрас, вытаскивая абсолютно все его содержимое среди койры: на пол высыпались остатки пакетов, несколько денежных пачек, заложенных в полиэтиленовые мешки, еще одно оружие и две коробки патронов.

Русская речь послышалась из-за спины, когда я лихорадочно запихивал все в рюкзак.

– Какого хера? – наконец-то он перешел на английский, делая несколько шагов назад.

– У меня мало времени, – огрызнулся я, надевая кобуру на пояс и складывая второй глок. – Пожалуйста, давай без комментариев.

Его лицо вытянулось в удивлении, а глаза остались такими же непроницаемыми, как и всегда. Энди открыл рот, чтобы что-то сказать, но режущий скрежет послышался со стороны входной двери.

– Твою мать, – сквозь зубы произнес я, закидывая рюкзак за спину и уходя на кухню.

С грохотом перевернув стол в сторону выхода в коридор и складываясь чуть ли не пополам, я нырнул между его ножками, утаскивая Миллера вслед за собой, заставив пригнуть голову так, чтобы макушка не выглядывала из-под края столешницы.

– Я честно не хотел никого в это втягивать, – прошипел я ему, замечая тяжелый осуждающий взгляд слева.

– У тебя хреново получилось, – прорычал он в ответ, но голову пригнул, когда входные двери в коридоре открылись и сквозняк прошел по полу.

Топот двух пар ног послышался у входной двери, щелчок затвора эхом раздался в подсознании.

– Выходи, сосунок, хватит ссаться, – раздался голос Киана.

Звонкий выстрел – и запах горелого дерева ударил в нос, когда пуля пробила столешницу насквозь, врезаясь в стену за спиной. Не хватило чуть больше дюйма, чтобы лишить меня левого глаза.

– Киан, блядь, мы в жилом доме! – одернул его Нейт.

Я махнул головой Энди, указывая нам за спины, он понимающе кивнул, и с молниеносной скоростью, толкая плечами внутреннюю часть стола, мы направили сомнительный щит в сторону коридора. Еще две пули пробили столешницу, пока мы не достигли Киана, снося его с ног. Он не успел отпрянуть, свалился прямо на меня и схватил за лацканы плаща, не позволив вытащить глок, полностью блокируя правое предплечье. Оружие выпало из его руки, прокатилось на кухню и остановилось у дивана.

Вскакивая с пола, Энди перевернул стол вверх ножками, проезжаясь одной из них мне по спине и позволяя с такого положения скинуть с себя Киана.

Краем глаза я заметил, как Нейт успел среагировать на Энди, размахиваясь для удара, но сосед отпрянул назад, возвращая стол в исходное положение и таким образом дав мне время для маневра, чтобы перевернуть Киана на спину. Он прошипел что-то невнятное, когда я наконец-то вытащил пистолет, рукоятью ударяя его в висок.

Ограниченное пространство узкого коридора не позволяло драке развязаться в полной мере, но зато сократило Энди время, когда в два шага он преодолел расстояние до пистолета Киана, поднял его с пола и угрожающе направил дуло в сторону Нейта.

Я хотел было подняться, но Киан среагировал на этот порыв, блокируя ногу и впечатывая мое колено в старый линолеум. Прыжком преодолев преграду в виде перевернутого стола, Нейт одним движением выбил пистолет из рук Энди, но больше сделать ничего не успел: кулак соседа снес его с траектории, заставив упасть спиной на царгу с глухим треском. Он ударил его еще три раза при каждой попытке встать. В тот же момент три выпада рукоятью пистолета по голове Киана дезориентировали его и дали мне несколько секунд форы: пока его хватка ослабла, я успел перескочить через перевернутый стол и Нейта, пытающегося подняться на ноги после довольной сильной травмы позвоночника.

Энди сразу же последовал за мной, быстро сбегая по подъездной лестнице.

Меньше, чем через минуту гулкие шаги двух пар ног поспешили за нами, эхо раздавалось по всему дому.

– Стой! Я сейчас выстрелю! – предупредил Киан, свешиваясь через перила, держась за разбитую голову.

Я ему не верил, но и проверять не хотел, толкнув двери с двух рук и уносясь за угол дома. Их машину, припаркованную недалеко от нашего подъезда, я успел увидеть лишь мельком. Энди потянул меня за рукав плаща. Чуть не потеряв равновесие, я кинулся за ним, ныряя в разинутый рот арки, во двор, в надежде просто спрятаться и хотя бы отдышаться. Но стоило нам только снизить скорость, как пуля со свистом прорезала воздух, попадая в асфальт. Тонкая струя дыма из пробоины на дороге поднялась к небу. На одном лишь адреналине мы ускорились, убегая вглубь двора.

Прямо на ходу Энди вытащил телефон из кармана толстовки, лихорадочно набирая чей-то номер. Сквозь ветер от скорости бега и бешено колотящееся сердце я услышал, как он впопыхах уговаривает Агнессу не возвращаться домой и обещает ее забрать, откуда она скажет, как только сможет.

Перед Нейтом и Кианом у меня было два преимущества: я слишком хорошо знал район и пока что быстро бегал.

***

Английская мафия в наше время мало чем походила на знаменитую сицилийскую Коза Ностру. И то ли дело в полном игнорировании основных правил одной из самых опасных и жестоких преступных организаций, то ли в совершенно ином времени, но чаще всего мне казалось, что на кодекс чести в мелких организациях клали слишком большой болт. Может, до срока Морлея все и было иначе, и он действительно был тем самым типичным авторитетом, но после возвращения все походило на уличные стычки, где о чести и долге никто никогда не слышал.

Одно правило противоречило другому, каждый выдумывал что-то свое и привносил в собственную группировку все больше и больше абсурда. И, если раньше правило «говорить только правду» работало безоговорочно, то ложь изобрели куда раньше Лондона, и теперь все отношения даже между «людьми чести» больше напоминали на очередную лицемерную игру сливок общества.

Не было это все похоже на то, что я видел в фильмах в детстве: никакой мрачной романтики, уличных бандитов, связанных узами крепкой вечной дружбы, и холодка по коже от очередного опасного задания.

Только животный страх от того, что в любой момент тебе могут пустить пулю в затылок. Игры с огромными деньгами, пресловутыми амбициями и власть. Очень много неконтролируемой власти.

Я наблюдал эту картину буквально везде, невольно проводя параллели между слугами закона, преступниками в организации и даже подростками, чьи карманы набиты отцовскими деньгами.

Каждый из них так рьяно доказывал свою непохожесть с другими, что и не заметил, как они стали одинаковыми.

Хоть это и грубо сказано, но я видел в них все меньше различий.

Легкие горели от бега. Пульс участился до предела, сердце намеревалось выскочить.

– Кажется, оторвались, – я слышал неуверенность в его голосе, но все-таки слегка сбавил скорость, озираясь по сторонам в поиске хоть какого-то укрытия.

Шагов за спиной не было. Я указал Энди на шеренгу мусорных баков, стоящих под пожарной лестницей. И мы тут же юркнули за них, прижимаясь спинами к стене. Я сел прямо на асфальт, откидывая голову к расчерченному металлическими ступенями и проводами небу. Выдохнув и закрыв лицо руками, я всеми силами старался восстановить дыхание.

Но громкое ругательство где-то за поворотом заставило нас вновь подсочить на ноги.

Оно отбилось от стен, замыкающих нас, словно в ловушку. Раздалось эхом и растворилось среди животного страха.

Шум шагов доносился где-то за углом дома на противоположной от нас стороне. А затем резко стих.

Прячась в тени от пожарной лестницы и выглядывая из-за мусорного бака, я попытался рассмотреть две фигуры в конце улицы, но ничего не увидел. Паника нарастала, я буквально фантомно чувствовал, как чья-то ладонь ложится мне на плечо. Продолжая тяжело дышать, я вытащил пистолет из кобуры, оставляя руку с оружием спрятанной за лацканом плаща.

Затравленно оборачиваясь по сторонам, я убедился: тишина.

Краем глаза я видел, как Энди заглядывает мне через плечо, выискивая потенциальную опасность.

Но никого не было.

– И что дальше делать? – раздраженным шепотом спросил сосед, выпрямляясь. – Ты хоть представляешь, что сейчас произошло?

– Заткнись, будь человеком и дай подумать! – прошипел я, все еще пытаясь увидеть их в тенях арок или услышать рев машины за углом.

Я был уверен в том, что они выжидают, пока мы сами выйдем. Нейт и Киан не столь наивны, чтобы решить, что мы просто испарились. Не исключено, что мы находимся уже на прицеле с одного из окон, вид которого выходит внутрь двора.

– Почему они пришли? – он допрашивал меня, отвлекая от мыслей. – Что им нужно?

– Я задолжал очень крупной рыбе, – отмахнулся я, совершенно не желая подаваться сейчас в какие-либо объяснения.

– Где Доктор Риз? – серые глаза угрожающе сощурились.

– Это невзаимосвязанное, – оскалился я, делая шаг в его сторону, словно полагал, что не прилягу после первого же удара.

– Делать то что? – снова спросил он, и его челюсть подавалась вперед в агрессивном жесте.

– Да не знаю я! – ответил я громче, чем должен был. – И пока ты будешь капать мне на мозги, я быстрее не придумаю! Они на машине и могут долго нас гонять, а на ногах мы не уйдем, – внезапная, совершенно отчаянная идея возникла на подкорке. – Я… попробую написать, если нам повезет, то мы сможем уйти в сторону Эшера, на пустынную трассу примерно в двенадцати милях от Чаринг-Кросс, это даст нам фору в несколько часов, если мы обезвредим их тачку. На людях они стрелять не станут.

– Дома их это не остановило, – мрачно заметил Миллер.

– Киан неадекватный, но он не сделает ничего серьезного без согласования с братом, – вообще-то я не был в этом уверен. – Дай телефон, я продал свой, а с кнопочного не скинуть локацию.

Энди склонил голову набок, рассматривая так, словно видит впервые. Я не мог его осуждать, но сейчас было не до этих разговоров.

– Я втянул тебя в это, я же и вытяну, – я протянул ему раскрытую ладонь. – Давай.

– Лучше бы тебе и вправду это сделать, – он вложил устройство связи мне в руку, прислоняясь спиной к стене и затравленно оглядываясь по сторонам.

Я набирал сообщение на номер, который знал наизусть. И молился, чтобы она его не сменила.

Не мог предугадать ни реакции, ни желания помочь. Ничего. Это казалось письмом без адресата, бутылкой, кинутой в бескрайний океан. Это просто было надеждой, которую я питал к руинам былой империи, что у меня еще остались.

Миллер наблюдал за мной, мимическая морщина недовольства рассекала его лоб, когда я вернул телефон.

– И что теперь? – спросил он, кладя устройство обратно в карман худи.

– Теперь только ждать, – я пожал плечами и протянул ему пачку сигарет, словно в своеобразное извинение за ситуацию. К моему удивлению, он выудил одну.

– Они ведь где-то наблюдают, да? – он закурил, устало сжимая переносицу.

– Определенно, – кивнул я в ответ. – Мы находимся в жилом квартале, вряд ли они захотят увозить отсюда труп при свете дня. Точнее, два трупа.

Энди неопределенно цокнул, косясь в сторону самой темной арки, словно заглядывал в беспросветную бездну.

Запах, раздающийся из мусорных баков, становился просто невыносимым. Мы стояли там уже больше нескольких часов, опускаясь на асфальт в моменты, когда несколько раз слышали голоса за углом. Вечерело раньше, яркие краски дня начинали сменяться серыми оттенками, небо становилось темнее со стороны востока.

Но ничего, кроме отдаленных звуков, ощущающихся словно через пелену, не происходило, пока резкий звук машинного мотора не разрезал тишину старого лондонского дворика. Из-за эха, раздававшегося чуть ли не отовсюду, было невозможно определить, с какой стороны завелась машина, поэтому предпринять попытку бежать в любую из них было сродни самоубийству. Правило пятьдесят на пятьдесят, возможно, стоило нам жизни.

Энди посмотрел на меня, словно оценивая, стоит ли ему беспокоится.

Я снова прислонился к стене, крепче сжимая пистолет в руке. Либо нас сейчас убьют, либо моя последняя надежда на то, чтобы сегодня выжить, уже здесь.

Краем глаза я заметил, как резко черный джип выехал со стороны главной дороги, и не смог сдержать выдох облегчения.

С водительского сиденья тут же выскочила низкая девушка, решительно направляясь в нашу сторону. Длинная черная юбка тянулась за ней шлейфом, на лице читались обеспокоенность и страх.

Очень много страха.

Невольно я отметил, что она не сильно изменилась за те два года, что мы не виделись.

– Морган, луч света в моем темном царстве печали, я так рад тебя видеть! – я распахнул руки для объятий, но получил кулаком под ребра.

Она подняла голову вверх, безжалостно наблюдая за тем, как мое лицо сморщилось от неприятного соприкосновения ее перстней, выступающих кастетом, с моим телом.

– «Тебе придется объясниться от начала до конца, чертов ты кретин!» – на языке жестов пригрозила девушка, смотря на меня в упор из-под рваной челки.

– Как только все закончится, обещаю рассказать все, что ты хочешь услышать, а сейчас бегом по местам и пристегните ремни! – я побежал к машине, жестом указывая им последовать за мной.

Не знаю, успели ли Нейт и Киан заметить, в какую именно машину я сел, но как только все двери закрылись изнутри салона, нас словно отрезало от всего мира в целом. Чувство ловушки закрытого двора растворилось, запах ароматизатора сменил мусорную вонь. Слабая надежда на безопасность начинала разливаться где-то в области грудной клетки, и я даже невольно выдохнул.

Я наспех завязал волосы на затылке под два наблюдающих взгляда.

Мы молчали, словно любой звук был наказуем, карался как минимум смертной казнью, и я чуть ли не физически ощущал присутствие ужаса в воздухе, между нами.

Нейт и Киан наверняка где-то здесь, наблюдают за моими действиями со стороны, подбирая более удачный момент.

Если я выеду медленно, то они наверняка последуют моему примеру, усядутся на хвост и тогда погонят в сторону Йорка.

И у меня было всего два исхода: плохой и очень плохой.

При плохом я смогу улизнуть в сторону Эшера, обезвредить их автомобиль на отшибе пустой трассы и спрятаться. При очень плохом – деньги мне больше никогда не понадобятся.

– «У тебя как раз сейчас есть время объясниться», – раздался механический голос телефона с заднего сидения. Морган включила аудиовещание.

– Мне сейчас немного не до этого, окей? – я начал медленно выезжать по узкой улице, оборачиваясь по сторонам, стараясь вспомнить хоть одну знакомую мне машину.

Не думаю, что они были настолько неосмотрительными, чтобы поехать вслед на своей.

Скорее всего, они угонят любую другую. Либо изначально приехали на двух. В любом случае, я не был наивен настолько, чтобы полагать, что они просто позволят мне сбежать с этого проклятого двора и где-то скрыться.

Я надеялся лишь на то, что пуля сейчас не попадет в колесо, лишая нас транспортного средства.

Выезжал медленно.

Едва касаясь педали.

И так крепко сжимал руль, что подбитые костяшки пальцев побелели.

Размеренно подъехал к дороге и вновь осмотрелся по сторонам. Едва я повернулся к Энди, чтобы изложить свой слишком краткий план, как красная, неизвестная мне машина поравнялась с черным капотом джипа.

Я медленно перевел взгляд влево, уже прекрасно понимая, кто сидит за рулем.

Киан усмехнулся с пассажирского кресла, склоняя голову набок.

– Хорошо, что ты сам догадался выехать на какой-нибудь пустырь, – он расплылся в едкой улыбке, пройдясь пятерней по наголо выбритой макушке. – Значительно сократишь нам работы.

Энди с Морган озадаченно переглянулись, не сводя глаз с парня, сидящего в соседней машине, и резко откинулись назад: я вжал педаль газа на полную, выезжая со двора на дорогу.

Скрежет колес по сырому асфальту врезался в уши.

Подрезав автомобиль и получив сотню нелестных ругательств в свой адрес, я проскочил на красный, уносясь прямо в сторону Гайд-парка.

– Какого черта? – Энди лихорадочно начал застегивать ремень безопасности. – Ты вообще умеешь водить?

– У меня нет прав, – с демонстративным спокойствием ответил я и открыл окно, чтобы обзор на машину сзади был лучше. – И я сказал пристегнуться.

Огни проезжающего мимо транспорта, отблески сырого асфальта под колесами и яркие переливы закатного солнца мелькали перед лобовым стеклом с невообразимой скоростью, закручиваясь в неистовый калейдоскоп.

– Открой навигатор, предупреждай о камерах, – говорил я, чаще смотря на боковое зеркало, чем на дорогу перед собой. – Не хватало только, чтобы Морган выписали штраф за превышение скорости.

– Впереди будет пост, сворачивай, – практически сразу сообщил Миллер.

Свернув на Кенсингтон-роуд, я прибавил скорости, в последнюю секунду пролетая на зеленый сигнал светофора.

На Чаринг-Кроссе было необходимо сделать разворот. Это даст нам несколько минут форы, пока Нейт объедет площадь.

Как только колонна Нельсона показалась среди зданий, я переключил нейтральную скорость, резко вывернул руль в сторону, одновременно активируя тормоз. Колеса были заблокированы, а траектория задана. Развернув автомобиль на сто восемьдесят градусов, я поменял направление за пару секунд до того, как сигнал светофора сменился, оставляя красную машину Нейта стоять позади.

– Может, ты еще музыку врубишь для пущего эффекта, Доминик Торетто? – прокомментировал Энди, вцепившись в торпеду.

– Не подкидывай мне идеи, будь добр, – ответил я, но радио все-таки включил, чтобы иметь хоть какой-то отвлекающий элемент от навязчивых мыслей о последнем дне.

Голова резко вжалась в плечи, когда я все-таки смог увернуться от столкновения, поворачивая к набережной. Машина Нейта затерялась где-то среди других автомобилей, но я был уверен, что они бы не оставили меня так легко, поэтому останавливаться не собирался.

Сигналы автомобилей, быстрое движение и шум улиц смешивались в одну какофонию с играющей попсой в магнитофоне на всю громкость. Я несколько раз чуть не потерял управление, сворачивая по несколько раз и разъезжая кругами в наивных попытках запутать следы.

Пересекая черту города, чудом не наткнувшись ни на один полицейский пост, я наконец-то выехал к пустынным тропам, вжимая педаль газа в пол.

Сосны и буки вдоль трассы возвышались к кроваво-красному закатному солнцу, пока дорожная пыль летела в лобовое стекло.

В зеркалах заднего вида я отчетливо видел одну единственную машину, следующую за нами с разрывом в пару десятков ярдов.

– У них только пистолет, никакого другого оружия нет, иначе бы они уже пустили что-то в ход, – сообщил я больше для самого себя, чем оповещая невольных пассажиров. – Я дал им достаточно времени, чтобы проверить эту теорию.

– А пистолет для тебя – это так, хлопушка? – возмущенно Энди обернулся к боковому зеркалу.

– Чтобы им воспользоваться, им придется подъехать вплотную и пустить мне пулю в лоб. Если мы еще едем без простреленных колес, возможно, я нужен им живым.

– Уму непостижимо, – Энди оперся лбом на пальцы, чуть качая головой.

– Надо прострелить им колеса, они не отстанут, – сообщил я, косясь назад. Дорога была скользкая от дождя, габаритную машину заносило, я легко терял управление, когда полностью сосредотачивался на автомобиле за нами.

– А может, лучше отдать тебя? – он сказал это так серьезно, что я правда ему верил.

– Прострели им колеса, Миллер, ничего сложного! – я откровенно начинал терять терпение.

Держа руль одной рукой, я протянул глок Энди, но он не взял оружие.

– Да не умею я стрелять! – сообщил он и словно в подтверждение своих слов закачал головой.

– Ты же служил в армии! – я протянул оружие ближе к нему, практически упираясь дулом ему в ребра.

– Я был фельдшером батальонного медпункта, я огнестрел только на присяге видел! – он отодвинул его к лобовому стеклу.

– Никакого толку! – кинул я с откровенным недовольством и только хотел продолжить, как Морган перевесилась с заднего сидения и забрала у меня оружие, смерив нас раздражительным взглядом.

– Это не то же самое, что биатлон, – мрачно предупредил я, когда она открыла заднее стекло до предела. – Справишься?

Она коротко, но решительно кивнула, одним движением завязав длинные волосы в высокий хвост.

– Только не выпади! – предупредил Энди, но Морган лишь отмахнулась от него.

Ни одной проезжающей машины, никаких жилых домов: мы были окружены лишь высокими деревьями, пустой трассой и темным закатом на горизонте.

Большие окна вполне позволяли девушке принять необходимое положение, наблюдая за её действиями через зеркало, я внимательно смотрел за каждым её движением, лишь изредка переводя взгляд на пустую ровную дорогу.

– Прицелься, – я говорил громко, но совершенно спокойно, и чтобы мои слова не тонули в порывах ветра, и чтобы не нагнетать ситуацию лишний раз. – Дыши ровно. Делаешь вдох и выдох до половины, задерживаешь дыхание и жмешь на спусковой крючок. Как только попадешь в колесо, можешь расслабиться.

Морган с совершенно безучастным лицом, где еще несколько минут назад читался страх, смешанный с непониманием, сделала хватку и, высунувшись из окна чуть ли не на все туловище прицелилась.

Уже через пару секунд их машина сделала зигзагообразное движение, явно увидев наши решительные меры.

– Придурки, – сквозь зубы процедил я. – Как будто мы по ним стрелять собрались.

Я был слишком уверен в зрении Морган и в её умении следить за целью.

Выстрел.

Энди справа от меня невольно вздрогнул от резкого звука.

Колеса машины заскрежетали по асфальту.

Еще один выстрел. Резкий. И на этот раз уже более уверенный.

Победная улыбка не сходила с моего лица, когда автомобиль сзади въехал в кювет.

– Ты молодец, Морган! Какая же ты молодец, я так тобой горжусь! – я всем корпусом повернулся к ней, отвлекаясь от дороги.

Она затравленно косилась на меня из-под длинной челки и лишь фыркнула в ответ.

Я облегченно выдохнул, когда свернул к обочине, затормозил и наконец-то уронил голову на руль.

Мы живы. Сегодня мы точно живы.

Энди вышел из машины, Морган последовала его примеру. Мне ничего не оставалось, как выйти за ними следом.

Солнце уже совсем скрылось за горизонтом, от алого заката с акварельными разводами золотистых облаков осталась лишь небольшая полоска. Над нашими головами уже сверкал своим серебром полумесяц в окружении редких мерцающих звезд.

Я невольно поднял голову к небу, тщетно надеясь обнаружить какое-нибудь созвездие, но было слишком рано, чтобы космические тела во всей своей красе показались под небесным сводом.

Кроны деревьев вокруг тянулись ввысь, и казалось, что своими верхушками вот-вот проткнут этот темный бархат. Пахло лесом, пылью и приближающимися холодами.

Я прошел чуть вперед, практически равняясь с четкой полосой дубов и буков.

Как же тихо.

Как же спокойно.

Вот она: ценность безопасности. Жаль, что момент недолгий.

– Я правда все объясню, – я поднял руки в сдающемся жесте, когда Морган подошла и схватила меня за грудки, заставляя наклониться, чтобы быть с ней на одном зрительном уровне.

Прохладный ветер заставлял громадные кроны деревьев шелестеть, словно перешептываясь и зная куда больше, чем мне бы того хотелось.

Краем глаза я видел, что Энди откровенно хотел мне врезать.

– «Где ты был мать твою? Ты смеешься? Возвращаешься сюда, пишешь в такой ситуации и хочешь сделать вид, что этих двух лет вообще не существовало?» – ее глаза пылали неподдельной яростью, пальцы так крепко стискивали ткань, будто намеревались разорвать.

Если честно, я совершенно иначе представлял нашу первую встречу после того, как исчез на два года. А если быть совершенно откровенным, я надеялся, что ее никогда больше не случится. Что я оставлю эту часть жизни в прошлом.

В том самом, где еще был способен на что-то светлое и искреннее. Я бы до самого конца обрывал все провода и сжигал мосты за своей спиной, но сейчас мне казалось, что она отыщет меня даже в другой жизни, лишь бы сказать, что я справлюсь.

Я прекрасно знал, как сильно она дорожила этими пыльными руинами, что остались от старой дружбы, всеми силами пытаясь сохранять хотя бы то, что уцелело.

По крайней мере, она приехала. Она стояла сейчас здесь. Злилась на меня.

Живая. И снова рядом.

– Мори, я был в безвыходной ситуации, мне пришлось так поступить! – я хотел положить ладонь на ее плечо, но она дернулась от нее, как от огня. – Сейчас ты спасла мне жизнь, и я буду вечно благодарен тебе! Спасибо, что не сменила номер. Спасибо, что приехала.

– «Оставь эти сказки моей тете, с которой ты сейчас же поедешь разговаривать!» – в ее резких жестах была определенная угроза.

От одного упоминания Клэр стало необъяснимо плохо. Я чувствовал себя предателем, лжецом, отвратительным мудаком и кем угодно, но только не благодарным человеком.

Особенно сейчас, подвергая смертельной опасности единственного члена ее семьи.

– Я не поеду к Клэрис! – запротестовал я. – Мори, пожалуйста, послушай меня! Не говори тете, что я вернулся, не говори о том, что произошло сегодня, я умоляю тебя! Это для вашей же безопасности, прошу тебя, я не хочу терять кого-то еще.

– «А разве ты не потерял нас, когда решил сбежать на два ебаных года?» – усмешка растянулась на ее лице.

– Вы живы, а это главное. И ты здесь – стоишь передо мной, мы разговариваем! Если я сейчас появлюсь в вашем доме, если Клэр будет знать, что я в Лондоне – все это будет под угрозой, – но меня было невозможно переубедить. – Прошу, послушай меня. Я выйду с тобой на связь, как только смогу!

– «Ты обещал мне! Ты клялся, что все закончилось после сдачи квартиры родителей, что ты не уйдешь! Объясни мне, какого хера ты сбежал, где ты был и что сейчас было?»

– Мне пришлось уйти. Я был в Эденбридже, сменил имя и думал, что останусь там насовсем. Но мне требовалась медицинская помощь. Денег не хватало, пришлось вернуться в Лондон по старой страховке к Доктору Лонгману и…

– «Так Доктор Лонгман все знал столько времени и никому ничего не сообщил? Да вы оба знаете кто?» – она презрительно сощурилась, морща нос.

– Я мудак, а он врач, соблюдающий медицинскую этику, – кивнул я.

– «Вы оба первое определение», – ехидно заметила она, наконец-то отпуская лацканы моего плаща, позволяя выпрямиться в полный рост.

– Конечно, очень сильно не хочу прерывать столь оживленный диалог, но мне кажется, стоит свалить с этой трассы нахрен, – резко прервал Энди, указывая в противоположную от Лондона сторону.

– Полностью солидарен, – ретировался я, в два шага оказываясь возле машины.

Когда я хотел открыть водительскую дверь, Морган шлепнула меня по руке, смерив ненавидящим взглядом. И, показывая средний палец, села за руль.

Глава седьмая. Замыкающийся круг

Сентябрь, 2014. лондон, Боро Ислингтон.

Домой ехать нельзя.

Это было первым, что я произнес, когда Морган сворачивала на Кенсингтон-роуд. Давящая тишина в салоне угнетала и без того возбужденную нервную систему еще больше. Мысли казались тяжелыми чуть ли не на физическом уровне.

Я смотрел на Морган, которая внимательно следила за дорогой и демонстративно делала вид, что меня не существует.

Она стала отращивать волосы, проколола септум и начала тяжелее краситься. Черты лица приобрели остроту углы и скулы ярче выделялись. Сейчас я увидел, что она больше не была той шестнадцатилетней девушкой, которую я запомнил до своего побега. Стала еще воинственнее, если, конечно, такое вообще было возможно.

Она повзрослела.

Краем глаза я уловил собственное отражение в боковом зеркале.

Впрочем, я тоже.

– Сможешь отвезти нас в Ислингтон? – спросил я, нарушая эту гробовую тишину. Я увидел, как бровь Энди приподнялась в непонимании.

– «Адрес?» – коротко спросила Морган, не обернувшись в мою сторону.

Я еще несколько минут смотрел вслед джипу, уезжающему по безлюдной ночной улице.

Третья сигарета тлела против влажного осеннего ветра, пока я пытался дозвониться в двери Доктора Лонгмана. Энди молчал все это время, исподлобья наблюдая за моими действиями.

Наконец-то послышался щелчок снятой трубки, красный огонек на видеодомофоне загорелся и двери подъезда с противным пиликаньем открылись.

Мы медленно поднимались на четвертый этаж, с опустившимися головами, как перед петлей. На пролете нас уже ждал Джон со сложенными руками на груди, заспанным помятым лицом и в светлом домашнем свитере. Он открыл двери квартиры, запуская в дом прохладу подъезда.

– Ну, рассказывайте, что вас принесло в такое время? – Джон опустил взгляд вниз, подмечая домашние тапки на ногах Энди.

Разумеется, последнее, о чем он думал, убегая от двух вооруженных людей, это об обуви.

Доктор Лонгман отошел от дверного проема, приглашая нас войти. Никакой озадаченности или удивления в его лице не наблюдалось, маска спокойствия скорее всего была профдеформацией.

В его доме пахло корицей, миндалем и крепким кофе. Энди неловко зашел в коридор, я последовал за ним, сразу же проходя в гостиную и чувствуя два взгляда за спиной.

Зал освещался лишь двумя торшерами с кружевными абажурами, погружая второй ярус библиотеки в кромешную тьму. Его квартира и выглядела как дом типичного мозгоправа: три мягких кресла, длинный диван, между которыми стоит круглый журнальный стол, несколько дипломов и благодарственных писем, висевших на стенах между двумя окнами в пол, светлый паркет. Я знал, что иногда он принимает пациентов на дому, и словно физически ощущал, сколько человеческих историй впитали эти стены.

Я нагло укутался в первый же вязаный клетчатый плед, который попался на пути, в наивной надежде унять адреналиновую дрожь. Мысли путались, здравый смысл стрелами пронзал пелену из страха и непонимания, но ни одна из них не попадала в цель, оставляя в подвешенном состоянии.

Пытаясь сосредоточиться на мыслях о Мексике, я старался игнорировать тот факт, что меня застрелят раньше, чем я доберусь до Хитроу.

Энди сел на кресло напротив, продолжая сверлить меня недобрым взглядом. В полутьме огромного зала он казался еще более угрожающим, чем при свете дня среди мусорных баков. На его месте я бы себя возненавидел.

Мы сидели в тишине, нарушаемой только тиканьем больших настенных часов, пока Джон не принес две кружки горячего чая, поставив их на журнальный столик.

– Давай так, – обратился он ко мне, складывая руки в замок. – Это как-то связано с тем, что ты мне рассказывал?

Свет от торшеров отражался в линзах очков, делая глаза за ними неестественными и какими-то потусторонними. Я опустил голову в знак согласия и взял горячую чашку со стола. Энди последовал моему примеру, благодарно кивнув Джону.

– Понятно, – он поджал губы и поправил очки, соскальзывающие с носа. – И что ты собираешься делать?

– Хороший вопрос, Доктор Лонгман, – тут же встрял Энди, делая большой глоток черного чая. – Что ты собираешься делать?

Если бы я знал, я бы обязательно ему ответил. Но ни одна моя идея не была настолько целесообразна, чтобы произносить ее вслух. Молчание длилось недолго, Джон практически сразу поднялся со своего кресла, одернул рукава бежевого свитера и обернулся к Миллеру:

– Энди, давай я покажу тебе гостевую комнату, – он кивнул в сторону стеклянной двери под библиотекой. – Сегодня переночуете у меня. Я напишу тебе справку, чтобы не было проблем в университете, а с Дорианом мы сейчас все обсудим. Сейчас переживать не о чем – здесь вы в полной безопасности, а конфликты только усугубят и без того сложную ситуацию. Идем.

Энди поджал губы, но все-таки поднялся с кресла и направился вслед за Джоном.

Я слышал их приглушенные голоса за дверью, но разобрать слова не мог. За окном было темно, ветер заставлял ветви платана бить по стеклу, погружая пустой зал в пугающую мрачную атмосферу. Казалось, что пространство сужается, отбирает воздух и силы, стены приближаются, намереваясь схлопнуться в одной точке и раздробить скелет. Пульс учащался, стук сердца ощущался таким громким, что заглушал любые другие источники звука. Руки, сжимающие фарфоровый корпус чашки, тряслись, а воздуха начало катастрофически не хватать. Темнота за окном чудилась настолько густой и беспросветной, словно уже просачивалась сквозь стены, скапливалась по углам и добиралась до торшеров, намереваясь затушить единственный источник света.

И я не знал, что в ней находится. Не знал, какие кошмары могут поглотить все мое существо, вырвать сердце и сомкнуть клыки на сонной артерии.

Закрывая глаза, я видел отражения фар и чувствовал скорость, будто сейчас находился не в доме лечащего врача, а снова на сыром асфальте, маневрируя между сигналящими машинами. Мне хотелось раствориться в этом зале. Слиться с мягкими креслами и остаться конденсатом на зеркальной поверхности. Может, именно тогда потусторонняя граница между мной и моим вечным собеседником разрушится, осыплется острыми осколками с красной росой и останется на полу, чтобы люди гадали о событиях минувшей ночи.

Но, открывая глаза, я оставался сидеть на кресле перед журнальным столиком с чашкой недопитого чая. Среди своих монстров и ответственности, давящей на костлявые плечи, намеревавшейся сломать обе ключицы.

И ведь дело было не в том, что я боялся смерти. Я не хотел умирать именно так.

Хлопок двери и шаги Доктора Лонгмана вернули меня в реальность. Он медленно опустился на кресло напротив, кладя руки на подлокотники.

– Мы можем обратиться в полицию? – спросил он, пытаясь найти в моем лице хоть какой-то намек на здравый смысл.

Я махнул головой, выражая свое несогласие. На другие реакции у меня не было никаких сил.

– Мне страшно так умереть, – внезапно произнес я шепотом, а потом добавил чуть громче: – Джон, мне безумно страшно.

***

Мне предстояло спать в одной комнате с Миллером и надеяться, что дом Джона не станет моей могилой.

Когда я вошел в темную гостевую, Энди не спал, сидя на кровати и что-то лихорадочно печатая в телефоне.

Он не поднял голову, когда я сел на диван, раскладывая декоративные подушки по своему усмотрению.

– Твоя подруга добралась, – сообщил он, не выпуская устройства из рук, продолжая пялиться в экран. – Если тебе, конечно, интересно.

– Хорошо, – ответил я, и Миллер заблокировал телефон, лишая комнату единственного источника света.

Он выжидающе смотрел на меня. Ждал объяснений. В любой другой день я бы послал его далеко и надолго.

Но он невольно стал соучастником, прямым свидетелем.

А я знал, как паршиво не иметь выбора.

Когда я говорил, он напоминал мне священника, выслушивая признания католика на причастии. Такой же мрачный и выглядящий безучастным. Но Энди не перебивал, молча слушал, иногда кивал, соглашаясь с чем-то.

– Все, заканчивай свою исповедь, – наконец, произнес он, жестом прерывая меня. – Ты уже вовлек меня в это, и теперь мне просто совесть не позволит тебя сдать, хотя честно, очень сильно хочется. Мне в первый год жизни в Лондоне только быть втянутым в криминал не хватало для запоминающегося обучения заграницей.

Парень мрачно усмехнулся, откинулся на спинку кровати и закинул руки за голову. Его взгляд устремился к белому потолку, словно он пытался найти там решение.

– Значит…

– Значит я тебя не кину, придурок, – сразу же перебил сосед, не оборачиваясь в мою сторону. – Что мы будем делать дальше, я вообще не представляю, конечно, но помирать из-за этого я точно не намерен. Какие у тебя есть идеи?

– Вчера утром я думал сбежать в Мексику, – только когда я произнес это вслух, осознал, какая же нелепая это была идея.

– Скрываясь от каких-то гангстеров, для побега ты выбрал мексиканские картели, серьезно? – Энди только подтвердил это.

– Индия? – предположил я.

– Лучше вообще заткнись, – он махнул на меня рукой, с демонстративным равнодушием укладываясь на бок и укрываясь одеялом с головой. – Утром что-нибудь придумаем. Спи.

Я отвернулся к стене, зажмурив глаза, в надежде, что монстры оставят меня на эту ночь и дадут мне короткую передышку после пережитого сегодня. Вязкая сонливость осела на плечи, когда тепло пухового одеяла начало согревать конечности, медленно погружая в полудрему.

Противная мелодия разорвала сонную пелену. Глаза с тяжестью открылись и уставились в белый потолок.

Спросонья я не сразу понял, где нахожусь, но раздражающий рингтон мобильного телефона заставлял мозг работать быстрее, лишь бы избавиться от него. Энди вообще не напрягали утренние звонки, он продолжал сопеть на боку с открытым ртом.

Я поднялся с дивана и потряс его за плечо, чтобы он вырубил звук. Миллер произнес что-то невнятное, рефлекторно дернув плечом, и отвернулся в другую сторону.

Захотелось стукнуть его чем-то потяжелее, но тут слезящиеся от недосыпа глаза зацепились за имя, которое высвечивалось на экране.

«Доктор Мэри Риз».

Совершенно не задумываясь о последствиях своих дальнейших действий, я взял телефон Миллера и вышел из комнаты, прокрадываясь в ванную и снимая трубку.

– Наконец-то! – послышался раздраженный голос Мэри. – Где ты? Что произошло в квартире?

– Это Дориан, – сразу же ответил я полушепотом, боясь быть обнаруженным.

– Дориан? Ты почему отвечаешь с чужого телефона? – я слышал смятение в голосе и даже представил, как ее брови поползли вверх. – Что тут случилось, где вы? Где Агни?

– Я сейчас приеду, – сразу же произнес я, кладя трубку. Самым целесообразным решением сейчас было говорить обо всем произошедшем лично. Я хотел удалить входящий вызов, но пароля не знал, поэтому пришлось пробраться в спальню на цыпочках, положить телефон обратно и как можно скорее вернуться домой.

***

Сентябрь, 2014. Лондон, Боро Хакней.

Путь до дома казался вечностью. Всю дорогу я оборачивался по сторонам, как сумасшедший, останавливаясь каждый раз, если какое-то лицо в толпе казалось мне хотя бы на толику знакомым. Я путал следы, сворачивая не на своих поворотах, менял несколько автобусов и выходил из вагона метро не на своих станциях, несколько раз заходя в магазины и ничего не покупая. Паранойя усиливалась с каждым шагом, рюкзак казался набитым камнями, тяжелым настолько, будто намеревается сломать мне хребет.

Когда я открыл двери в квартиру, Мэри рассматривала сквозные пулевые отверстия в столешнице и резко обернулась, когда я встал посреди коридора.

Ее сдвинутые к переносице брови и недовольно поджатые губы не предвещали ничего хорошего в ближайшее время, поэтому я сразу же перешел к тактике нападения:

– КАКОГО ЧЕРТА? – в два шага я оказался возле нее, отвлекая от созерцания нанесенного мебели ущерба. – Почему ты трубку не брала?

– Произошла небольшая накладка, – она выпрямилась, сверля меня взглядом.

Темные круги пролегли под зелеными глазами, она выглядела какой-то помятой, отрешенной и очень уставшей. Красные волосы небрежно заколоты на затылке, потертая кожаная куртка поверх водолазки какого-то странного цвета, полное отсутствие украшений. Редко можно было встретить Доктора Риз в таком виде.

Я предположил, что она могла снова слечь с мигренью, изолируясь от любого общества в темноте.

Но мне нужны были ответы. Вчера я чуть не умер. Я имею право знать причины, даже если не сочту их уважительными. Конечно, это было куда лучше всех тех исходов, которые рисовались в моей голове на протяжении последних нескольких недель, никакого тела в Темзе не обнаружили, а я стоял на ногах и все еще уничтожал кислород. Но меньше суток назад я был очень близок к тому, чтобы стать закопанным в поле трупом.

Перед глазами стояли черный закатившийся глаз умерщвленной птицы с проткнутым сердцем, мерцающая в кровавых разводах надпись на латыни и запах леса, погруженного в сумерки.

– Да что могло произойти, чтобы пропасть ТАК надолго? – наконец-то спросил я, не вызывая на лице Мэри никакой реакции. Она даже не задумалась для ответа.

– Мои дела тебя не касаются, – отчеканила она, указывая на дорожную сумку внушительных размеров. – Я помогла? Помогла. Вот деньги. Иди расплачивайся со своим местным Крестным отцом, и чтобы больше я ни о каком криминале с твоих уст не слышала.

– Меня чуть не прикончили! – я не мог успокоиться. – У тебя большой спрос на съем этого клоповника, я не понимаю?

Она закатила глаза, демонстративно уставившись в экран телефона и набирая чей-то номер.

– Какая неблагодарность, – произнесла Мэри, прикладывая трубку к уху, когда по квартире разносились приглушенные гудки исходящего вызова. – Нужно просто сказать: «Спасибо большое, Мэри, что вернулась целой и невредимой». Потому что если бы не я, то лежал бы где-то в подворотне с колото-ножевым.

Вообще-то она была более чем права, и я не мог с этим спорить. Но отвечать я не стал, усаживаясь на кресло и подтягивая к себе дорожную сумку для пересчета купюр.

Мэри уже не обращала на меня никакого внимания, вызванивая то ли Агнессу, то ли Энди. Когда ей ответили, она молча ушла в собственную квартиру, оставляя после себя шлейф тяжелых вишневых духов и открытую нараспашку дверь.

Накрапывающий дождь не предвещал ничего хорошего. И сейчас, когда я шел к Морлею с деньгами, чтобы выкупить собственную жизнь, я не мог отделаться от мысли, что ненависть это не просто слова.

Глава восьмая. Черные будни

Октябрь, 2014. Лондон.

Я пытался вспомнить. Мое подсознание находилось где-то в петле, в подвешенном состоянии, маневрируя между попытками воссоздать все детали и забыть все как очередной кошмар.

Я никогда не думал об этом. А если сказать честнее: я боялся думать об этом.

Хотелось стереть из памяти все те дни, но сейчас они старой пластинкой прокручивались в голове, тщетно надеясь напомнить мне детали, которые я мог упустить.

И если дома мне удавалось хоть немного забыться, то на новой должности от Морлея это выходило очень плохо. Первую же выручку пришлось полностью отдать за кредит на новый телефон.

Короче говоря, это был очередной день, когда все валилось с рук и шло не так.

Хотя, в принципе, мои первые рабочие дни на новом назначении в Оксфорде, на удивление, проходили гладко. Из клиентов, как ни странно, одни студенты. С ними куда приятнее иметь дело.

Всю ночь я убил на встречи в темных переулках с передачей, а утром ноги привели меня в какой-то захудалый бар на отшибе города. Первые солнечные лучи я встретил именно там, засыпая с головной болью и жаждой, на потрепанном кожаном диване. Около семи часов утра охрана вывела меня самым грубым способом, который был возможен.

И кое-как на ватных ногах и стреляя сигареты по пути, я добрался до автобусной остановки и поехал домой, предвкушая стакан ледяной воды из-под крана и мягкую подушку на матрасе.

И по приезде провалился в беспокойный пьяный сон.

Пробуждение было еще менее приятным. Чувствовал себя убитым. И морально, и физически. Я дотянулся до бутылки с водой, жадно выпивая её целиком в наивной надежде заглушить жажду.

Взгляд невольно зацепился за мигающее уведомление на экране мобильного:

Энди: как тебе идея напиться сегодня?

Конечно же, потрясающая. Мне откровенно нужно было забвение хотя бы на какое-то время, чтобы заглушить вой сирен в голове и мысли, что не давали покоя.

Я: место, время?

Энди: подгоняй к семи в «Лунный блюз», я выступаю до половины восьмого.

Не знал, что сосед помимо работы и колледжа занимается чем-то ещё. Мне было сложно представить его лицо без какого-либо выражения в софитах небольшой сцены очередного захудалого клуба, где обычно принято нутро выворачивать и всего себя отдавать на растерзание не особо-то и благодарной публике. Для меня данная информация была диссонансом, особо не вязалась, впрочем, именно поэтому я и согласился с большим энтузиазмом, чем сам предполагал.

Я откровенно не любил клубы. Точнее говоря, ненавидел их, будучи в состоянии трезвости. Но стоило паре стопок крепкого алкоголя оказаться внутри, как я с неимоверным энтузиазмом соглашался на поездку в любое сомнительное место, подобное «Лунному блюзу». Пил все, что горело, курил все, что дымилось, и танцевал до полного физического бессилия.

Какое-то особенное и непередаваемое чувство наступало утром, когда город только-только начинал просыпаться, ранние солнечные лучи проникали сквозь пыль на пустых дорогах, а я направлялся домой, выкуривая одну сигарету за другой, пошатываясь от количества алкоголя в крови. Было в таких утрах что-то спокойное и одновременно обессиленное. Необычное восприятие подобного похмелья.

А сейчас я был трезвым. И мне там не нравилось.

Но это дело можно легко и быстро исправить.

Энди курил у входа с каким-то парнями. Он не особо участвовал в их разговоре, лишь кивал иногда на какие-то реплики, от которых его собеседники разрывались хриплым гоготом.

Увидев меня, идущего по направлению к ним, он отсалютовал и направился навстречу.

– Думал, не успеешь, – признался он.

– А я думал, ты играешь только на акустике на кухне.

– Еще пару месяцев назад я был солистом в «Девяти кругах». А сейчас иногда даю уроки баса и заменяю участников других групп. Как сегодня, – буднично бросил он, возвращаясь в компанию остальных.

К моему собственному удивлению, я прекрасно знал «Девять кругов». Вопросов стало ещё больше. Один из которых: почему он ушел из группы, что имела все надежды выйти из популярности в малых кругах на мировую сцену?

Но вопросы я решил задавать позже, направившись за ним.

Он наспех представил меня парням из «Черных будней», мы обменялись быстрыми формальными рукопожатиями и имена их я не запомнил, да и не пытался.

Они настраивали технику, пока я опрокидывал дешевое пойло за барной стойкой, обсуждая с барменом политику и мигрантов во Франции. Алкоголь начал брать свое, люди подтягивались, неоновые вывески становились ярче, голоса – громче.

Я заказал сет шотов, когда заметил, что вся стойка заполнилась, а парень с длинной лакированной челкой объявил о том, что скоро начнется разогрев, рассыпался в благодарностях организаторам и выдал какую-то локальную шутку. Я не понял, но люди на танцполе заликовали в одобрении: не мне судить, удалась ли его речь.

У Энди на этой сцене с гитарой наперевес было самое скучающее лицо, которое мне только доводилось видеть. Но это только до тех пор, пока барабанщик за его спиной не подал сигнал к началу.

Я никогда не видел, чтобы лицо человека так преображалось за долю секунды. Песни сменяли друг друга, а он скакал по сцене как заведенный, со всем спектром эмоций, который вообще был доступен публике для распознавания.

Слова песен я слышал плохо, они больше походили на срывающийся крик, тонули в одобрении толпы и, даже отбиваясь от стен, не доставали до какой-то смысловой нагрузки. Энди улыбался людям в зале, пел свою часть с неистовым блеском в глазах и устраивал настоящее шоу на потеху аудитории, которая оказалась вполне себе благодарной.

Я залпом выпил все три шота, отправляясь прямо в гущу танцующих тел.

Даже в столь стесненных условиях они умудрялись делать что-то отдаленно похожее на слэм, выкрикивали знакомые песни и наслаждались моментом. Я быстро подхватил общее настроение, будучи уже не в самом трезвом состоянии, не успев заметить, как оказался в кругу какой-то компании, разливающей в пластиковые стаканы сильно пахнущую жидкость из бутылки, завернутой в бумажный пакет. Мы о чем-то переговаривались, выпивали запретный алкоголь, который нельзя было проносить, танцевали под каждый трек.

Я чувствовал иллюзию сплоченности, какую обычно ощущаешь в такое время в подобных местах, стирая свои кеды о пол. Это помогало забыть: о том, кто ты, о том, кто эти люди, что будет завтра и было вчера. Очередная минута забвения в обмен на утреннюю головную боль. И сейчас это таяло в шуме голосов и громкого баса.

Но все имеет свойство когда-то заканчиваться.

Мы ещё немного постояли в отведенном для курения месте с парнями из «Будней», обсуждая концерт. Ночная прохлада хорошо трезвила разум, буквально была глотком свежего воздуха после нескольких часов тряски среди толпы.

– Миллер, просто огромное тебе человеческое спасибо! – солист с разгорячёнными щеками лихорадочно тряс руку Энди. – Мы бы точно провалились без баса сегодня.

– Да ладно тебе, – он явно пытался высвободиться.

– Серьезно! Своих все равно не забыл, – барабанщик одобряюще похлопал соседа по плечу. – С тобой рассчитались?

– Да – Миллер кивнул и, предвещая последующий вопрос, добавил: – Не обидели.

Парни присвистнули, растягивая рты в одобрительных улыбках.

– Ну ещё бы, – солист откинул с глаз длинную челку, успевшую знатно растрепаться от прыжков на сцене. – Ты даже думать не стал, в тот же день приехал! И выдал то, что, а? Да я тебя таким со времен «Кругов» не видел!

Барабанщик ткнул его локтем, и тот прикусил язык. Понимание о лишне сказанном отразилось в карих глазах. Разговор сразу стал мне интересен.

Люди, с которыми я был все это время на танцполе, крикнули что-то мне на прощание, я махнул им рукой вслед.

– Как я и говорил сегодня, мы нового басиста ищем, ты если надумаешь…

– Я больше не играю, – Энди прервал его, возвращаясь к привычному каменному выражению лица. – Спасибо большое за доверие, но у меня много учебы и работы, чтобы полноценно возвращаться к музыке. А подвести кого-то я не хочу.

– Да какая тебе медицина, – солист явно был не из тех людей, кто умеет затыкаться вовремя, и слово «нет» в его лексиконе отсутствует. – Тебе вот где быть надо.

Большим пальцем он указал на стену «Блюза».

Но Энди лишь покачал головой.

– Я свой выбор сделал, – он был непреклонен. – Музыка останется моей отдушиной. Боюсь сделать хобби работой и потерять к ней весь интерес.

Парня явно такой ответ не устроил, он хотел сказать что-то ещё, но барабанщик, предчувствуя очередную волну попыток, прервал его:

– Если надумаешь – всегда знаешь, где мы. Да и просто так приходи, даже если не надумаешь. С тобой там было куда веселее.

Энди кивнул в знак благодарности и даже попытался выдавить что-то по типу улыбки, но это совершенно не походило на то, что я видел сегодня на сцене.

Мы обменялись очередным рукопожатием, и парни отправились в сторону черного входа, чтобы убрать все инструменты.

Клуб продолжил работать в своем обычном режиме, и мы с соседом, недолго думая, решили вернуться обратно за стойку.

– Буду некорректен, – сходу предупредил я, опираясь на столешницу в ожидании джин-тоника. – Почему ты ушел из «Девяти кругов»?

Его лицо не изменилось, он точно ожидал от меня подобного вопроса.

– Буду некорректен, – Энди перенял коктейль у бармена. – Как тебя на самом деле зовут?

– Вопросов нет.

– Вот и поговорили.

Но любопытство не было удовлетворено. Теории заменялись одна другой. Если бы я имел такой же талант к музыке, как Миллер, последнее, что бы я сделал – покинул группу, которая с такой скоростью набирала популярность. А значит, произошло что-то действительно значимое, раз уж он настолько кардинально сменил сферу деятельности.

Я обернулся на толпу, опираясь на барную стойку и опрокидывая шот. Привкус дешевого спирта обжег язык, в горле неприятно засаднило. Я хотел было затащить Энди в центр каких-то безумных хаотичных движений на танцполе, но мой взор зацепился за недовольное лицо, искаженное ухмылкой. Он сидел среди компании своих друзей, затуманенным алкоголем взглядом пытался прожечь меня насквозь.

Не нужно иметь идеальную память, чтобы сразу узнать столь колоритного «плохого» парня в окружении такого же контингента и пары девушек в чересчур коротких юбках. Его рука с подбитыми костяшками лежала на бедре одной из них, пока она что-то выговаривала ему на ухо, явно обеспокоенная внезапно сменившимся настроением своего спутника сразу после того, как он заметил меня среди разношерстной толпы в неоновом свете.

Ноя Камата не было даже в моей личной классификации монстров: он являлся просто мудаком.

Мысленно я выругался, когда он махнул головой в мою сторону, указывая своим друзьям.

– Ну, ни на секунду не сомневался, – я повернулся к компании спиной, опуская лицо чуть ли не к самой стойке, в наивных надеждах, что он слишком пьян, чтобы начать очередную разборку.

– Ты о чем? – Энди направил взгляд в ту сторону, куда до этого смотрел я, не меняя положения головы, благо, его расслабленная поза это позволяла. Видимо, уже успел понять, что, если у меня есть подобная реакция, значит она оправдана. В конце концов, такое уже происходило в Эденбридже.

И причина была одна и та же.

– Ной Камата. Я спал с его девушкой, – я быстро ввел его в курс дела, наспех опрокинув еще один шот.

Энди выругался, так же отвернувшись к стойке.

– Я бы тебя убил, но давай свалим?

– Хотел предложить то же самое.

Энди одним глотком допил свой алкоголь, оставив несколько купюр на барной стойке, и мы направились в сторону выхода, локтями расчищая себе путь через потную дрыгающуюся толпу.

Но, как только до дверей оставалось каких-то нескольких метров, низкий зов, способный перекричать музыку, донесся до меня.

– Надо же, какая встреча! – Ной демонстративно развел руками, обтянутыми кожаными рукавами, говоря невнятно и куда медленнее обычного. Его японский акцент и без того резал слух, даже когда он был трезв, а сейчас это и вовсе было практически невозможно различать.

– Ты думаешь, если вы будете переписываться шифром, я не узнаю, с кем она встречалась? – медленно ворочая языком говорил он, с вызовом приближаясь ближе.

– Не понимаю, о чем ты, – я прикидывал весь ущерб, который он мог бы нам нанести с учетом четверых крупных друзей за спиной. И даже его пьяное состояние не давало никакой форы. – Зато видел, что твоя рука лежала на чужой заднице. И она явно принадлежит не твоей девушке.

Энди посмотрел на меня тем самым взглядом, безмолвно умоляющим заткнуться.

– Тебя это касаться не должно, – ни толики раскаяния в голосе.

– А моя личность тебя как-то касается? – лучшая защита – это нападение, даже если в этом случае это было полное безумие. – Что за двойные стандарты?

– Тебе, видимо, прошлого раза не хватило…– Ной с вызовом начал закатывать рукава, совершенно не изменившись в лице, но предвкушение начинающейся драки словно отрезвило его разум, проясняя взгляд.

Машинально я сделал несколько шагов вперед и только приоткрыл рот, чтобы ответить, когда сжатый кулак Энди пролетел мимо меня, врезаясь в челюсть Ноя, заставляя его пошатнуться в сторону от неожиданности. Хирургическая точность.

Энди толкнул меня локтем, и мы выбежали из клуба, пока шестерки Камата не успели среагировать.

Сосед явно жил по правилу «если драка неизбежна – бить надо первым». Только вот он явно не подумал о том, что нужно делать после этого удара.

Зато он объективно оценивал ситуацию: пять мускулистых парней против двоих пьяных с бессонницей. Ну да, шансов было ноль, если не минус.

Холодный осенний ветер ударил в лицо, когда мы выскочили на улицу, убегая за угол так быстро, как только мог позволить алкоголь. Шум клуба остался за спиной и исчез, уносимый воздушными потоками, но скорости мы не сбавляли.

Было странное чувство дежавю.

Завернув в какой-то богом забытый двор с симпатичным видом на сквер, мы наконец-то остановились, жадно глотая влажный воздух. Энди поднял на меня полный осуждения взгляд и, переведя дух, наконец-то заговорил:

– Хватит. Всех. Провоцировать. Надо вовремя затыкать свой рот.

– Это ты его ударил, – заметил я, разваливаясь на сырой скамейке и устремив взгляд в полуразрушенный неработающий фонтан.

– Потому что иначе они бы загасили тебя толпой, – он приземлился рядом, складывая ноги в больших армейских ботинках по-турецки и добавил: – И меня вместе с тобой.

– А так ты произвел эффект неожиданности, и мы успели скрыться, – я нащупал мятую пачку сигарет в кармане плаща. – Какая разница, что я сделал, если все закончилось хорошо?

– В том, что это была чистой воды случайность, и все могло бы закончиться иначе, – его тон сменился, он говорил словно с маленьким ребенком, объясняя, почему небо голубое. – Почему вообще ты постоянно сталкиваешься лбами с подобными типами?

– Без понятия, – наконец-то влажный фитиль выдал несколько искр, и я смог поджечь сигарету. – Конкретно он бесится, что я пару раз был с его девушкой. Не знаю, почему именно на меня, с учетом количества всех её… друзей с привилегиями.

Лицо Энди исказилось какой-то смесью эмоций из удивления и непонимания. Это изменение в мимике было почти незаметным и растаяло так же быстро, как и появилось.

– Ой, тебе ли не знать о подобной фривольности, – я хлопнул его по плечу, давая понять, что заметил искажение.

– Я просил больше не поднимать эту тему, – он дернулся, скидывая мою ладонь. – Если бы я знал, что у неё есть парень…

– Не переспал бы с ней из-за мужской солидарности? – я усмехнулся. – Она бы пошла к кому-то другому.

Энди совсем закрылся, устремляя пустой серый взгляд куда-то вглубь сквера и затягиваясь слишком глубоко. Его мораль всегда казалась мне серой и лишь шутки – черными, но я списывал это на специфику получаемой профессии. Однако все темы, что касались отношений или любви в признанном обществом понимании, задевали его, словно разрывая миокард.

Мой сосед не походил на того, кому разбили сердце в старшей школе. И никакой прекрасной девушки рядом с ним почему-то не представлялось. Поэтому я ставил, что корни этой проблемы идут из детства, и, скорее всего, со стороны матери.

Впрочем, это не было столь важно. Мы имели факты на лицо: внутренняя ожесточенная борьба, такая же, как между Добром и Злом.

– Слушай, я не собираюсь читать морали о нравственности и целомудрии взрослому человеку, – я затушил окурок о поверхность скамейки. – И тем более – брать на себя ответственность за поступки самостоятельного члена общества. Её выбор быть в этих отношениях и тянуть это из года в год. Её выбор выводить его на ревность мерзкими способами, а потом приходить ко мне за утешением. Меня не волнуют причинно-следственные связи такого поведения, я за чувства других и, тем более, их действия ответственности не несу, а голосом разума выступать не собираюсь.

– Может, она считает, что у неё нет этого выбора, – он цокнул в неодобрение.

– Оставаться в отношениях с полнейшим мудаком, который измывается над тобой и изменяет – не выбор? Тогда что, по-твоему?

– Созависимость. Привычка. Проецирование детских травм, – начал сосед, и я понял, что, если его не остановить, список может быть бесконечно долгим.

– Господи, Миллер, избавь меня от этих новомодных проблем, – я выудил еще одну сигарету. – Если тебя что-то не устраивает – уходи. Если тебя не устраивает, а ты остаешься – ты выбрал это.

– Если бы все было так просто – семейные психологи лишились бы любого заработка, –справедливо заметил он, выкидывая окурок в мусорный бак.

– А что в этом сложного? Перестать строить из себя жертву? Действительно.

– Ты делаешь то же самое, – Энди обернулся ко мне, дожидаясь реакции. – Да, не в отношении людей. Но ты винишь обстоятельства и считаешь, что ты это не выбирал. Но все, что происходит – результаты твоих действий, провокаций, неумения держать язык за зубами и лезть на рожон. И даже не спорь со мной, ты прекрасно знаешь, что я прав.

– Это совершенно разные вещи, – я встал со скамейки, параноидально озираясь по сторонам. – Обстоятельства ты не можешь контролировать, а отношения с людьми – да.

– Знаешь, мама мне всегда говорила, что, если ты ошибся, не так сложно начать исправлять свою ошибку, как сознаться в ней самому себе, – он улыбнулся, как-то печально и болезненно. – Всю суть я понял слишком поздно.

– Я, видимо, до сих пор не осознал…

– А ты более предсказуем, чем я думал, – он усмехнулся, закидывая голову к мрачному небу, затянутому серыми тучами.

– Успел меня изучить?

– Тяжело не изучать человека, с которым живешь в одной комнате.

– И что же ты успел заметить?

– Ты агрессивный чудак с повышенным самомнением, бытовой инвалид и алкоголик. Тебе плевать на все, что происходит с людьми вокруг тебя, скорее всего ты социопат или имеешь подобные наклонности, пренебрегающий чувствами окружающих. Манипулятор, ловко перекладывающий вину на кого угодно, только не на себя любимого, и тщательно подчищающий за собой следы. Параноик с суицидальными наклонностями. А ещё считаешь всех вокруг себя конченными мудаками. Да и себя, в целом, тоже. Но это, к слову, и отличает тебя от других мудаков. Ты в этом признаешься.

– И чем я думал, съезжаясь с медиком…

– И ты очень одинок. Не то чтобы это сильно тебя заботило, конечно. Не знаю, что именно у тебя там случилось, но гадать не хочу, – он замолчал, словно в ожидании моей неоднозначной или даже агрессивной реакции. Но он получил никакую. – Подробностей спрашивать не буду. Меньше знаю – крепче сплю и меньше скажу на допросе.

– Мне нравятся твои приоритеты, – я ткнул его локтем в ребра. – И, кстати, спасибо.

– Не делай вид, что это искренне. Я быстро привыкаю. А к тебе с твоим образом жизни привыкать явно не стоит.

Какое-то время мы шли молча. Алкоголь совсем испарился под стрелами проливного дождя, возвращая уму ясность, а телу – мелкую неприятную дрожь от прохлады.

Мы направлялись в сторону дома, когда возле набережной за спинами раздался свист. Я выругался, оборачиваясь.

Ной Камата шел впереди своих друзей, разминая шею и улыбаясь так победно, словно ставка на скачках отыгралась.

– Эффект неожиданности сработал, говоришь? – Энди мрачно смотрел перед собой, собирая волосы на затылке и готовясь к неминуемой стычке.

– Ладно, признаю, – отозвался я, скидывая плащ. – Надо было вовремя заткнуться.

***

Нес выглянула из своей комнаты с краской на лице и в фартуке, перемазанном акрилом. Ее лицо вытянулось в недоумении, когда она рассмотрела нас с ног до головы, вытирая перепачканные ладони о ткань.

– И куда вы на этот раз влипли? – она указала на нас размалеванной рукой, словно мы сами не поняли, что что-то не так.

– Дориан решил, что спать с чужими девушками не наказуемо, – прокомментировал Энди, проходя на кухню и открывая нижние полки в поисках аптечки.

Веснушчатый нос Нес сморщился, вызывая усмешку у меня на лице.

– Жесть, – только и ответила она и обратилась к Энди. – А ты тут при чем?

– А я под руку попался, – объяснил сосед, вытаскивая коробку из-под обуви, заполненную лекарствами, пластырями и бинтами на кухонный стол.

Я сел на свое кресло, закидывая ноги на подоконник. Лицо неприятно жгло от ссадин.

Нес села напротив, наблюдая за тем, как Энди обрабатывает костяшки перекисью. Ее клетчатая рубашка, видневшаяся из-за фартука, приходилась не по размеру, а лицо было каким-то осунувшимся.

– Ты решила начать скидывать вес? – поинтересовался я, склонив голову набок, словно с такого ракурса было проще в этом убедиться.

– У меня нет парня, я тебя не заинтересую, – съязвила она, вызвав нервный смех у Энди.

Я фыркнул в ответ, от чего переносица заболела еще больше.

– Кажется, мне сломали нос, – сказал я, аккуратно ощупывая повреждения на лице и понимая, что деформация явно присутствует.

– Хорошо, что не тошнит, – только и ответил Энди. – Я прогулял лекции по черепно-мозговым.

– Смешно, – я открыл фронтальную камеру на телефоне, чтобы внешне оценить весь ущерб.

– Да не ной ты, давай посмотрю, – он забрал у меня устройство и сощурился, пока крутил мою голову в разные стороны, как у болванки. – Не, чувак, с носом я тебе не помогу. Тут в клинику, я не хочу рисковать.

Я буквально взвыл от безысходности. Последнее, где бы мне хотелось провести сегодняшний вечер, было самым вероятным исходом. Но перспектива сломанного носа и впоследствии неверно сросшихся костей прельщала ещё меньше.

– Может, тебе там заодно и ринопластику сделают? – Нес язвительно улыбнулась, садясь на кухонный диван.

– Ни за что! – протестовал я, убирая лицо от рук соседа.

– Я б на твоем месте подумала…

– Отлично у меня все с носом!

Нес покрутила ладонью с раздвинутыми пальцами, показывая «пятьдесят на пятьдесят», состроив кислое лицо.

– Заодно откормят и расчешут, – продолжила она.

– Ничего не знаю, всем женщинам, с которыми я был, все нравилось, – я попытался сморщить нос, но резкая боль отдала прямо в голову.

– И сколько из этих женщин перезвонили тебе на утро? – она растянула губы в насмешливой улыбке.

– Один ноль. Она ведет, – Энди показал пальцами цифры. – Лонгману звонить?

– А есть ещё варианты?

Конечно, я знал, что вариантов не было.

Пока я рассуждал о иных исходах, выдумывая что-то из области фантастики, Энди уже набрал номер врача, кратко объясняя ситуацию.

***

Октябрь, 2014. Лондон, клиника "Святого Джонатана".

Лонгман рассматривал снимки на мониторе, сдвинув очки на переносицу. Он явно был не рад меня видеть ночью в очередной раз. Главное, чтобы это не вошло в привычку. По крайней мере, в этот раз он находился на рабочем месте.

– Нет у тебя никакого перелома, – он говорил медленно, словно сам не верил в результаты исследования. – Повезло, удар был сильный.

Я выдохнул в облегчении.

Мне наложили повязку. Смотря искоса, я уловил свое отражение в зеркале.

Под глазами две багрово-синюшных гематомы, идущих от самой переносицы. Волосы растрепанные, запекшаяся кровь на губе. Вид, откровенно, был ужасный.

Как только мы вернулись в его кабинет, я даже не стал садиться на кресло для пациентов, сразу же развалившись на диване лицом в декоративную подушку с принтом какого-то пекинеса. Захотелось громко в неё поорать.

Впрочем, даже если бы я это сделал – никаких вопросов бы не возникло – все знали, где они находятся. Лицо болело, голова звенела, словно церковный колокол, и я бы продал душу, чтобы вернуть время на сутки назад и свалить из этого чертового клуба за минуту до того, как Ной нас увидел. Не сработал отвлекающий маневр Миллера, не сработал…

Доктор Лонгман поставил две чашки кофе, усаживаясь за бумаги. Показалось, что он совершенно не обращает на мое присутствие никакого внимания. А, может, просто выжидает, когда я сам захочу поговорить с ним, чтобы не давить.

Поговорить вообще-то я хотел. Но не о том, что произошло.

А о кое-чем другом, о чем он точно не подозревал услышать. Впрочем, раз уж моя судьба распорядилась так, что сегодняшний вечер я вновь провожу в стенах клиники, почему бы и не воспользоваться возможностью узнать немного информации и, возможно, найти ответы на вопросы, которые я всегда боялся задавать.

– Док, я могу спросить об отце? – спросил я, говоря прямо в подушку, словно давал самому себе шанс, что Доктор Лонгман ничего не услышит и я успею передумать.

– Да, конечно, – спокойно ответил он.

Я поднял голову. Его лицо оставалось таким же невозмутимым, как и всегда, но тень замешательства промелькнула в светло-карих глазах за толстыми линзами круглых очков.

– Я плохо помню последние его дни перед случившимся, – слова ощущались песком на языке. – Сколько я его помню, он постоянно работал, но после смерти Долорес практически всегда был дома. Конечно, все догадывались, к чему приводит лейкемия, но подготовиться к такому нереально. И я бы понял, если бы его состояние было депрессивным или разбитым, но оно было… параноидальным? Вы замечали подобное в его поведении?

– Если честно, – Джон сложил руки замком, опуская подбородок. – Припоминаю что-то подобное. У всех разные реакции на потерю близкого человека.

– В теории, его смерть могла быть кем-то спланирована? – поднимаясь на локтях, я сел на диванчике, одним большим глотком осушая кофейную чашку. – Я имею ввиду… мог ли он перейти кому-то дорогу, раскрыть то, чего было нельзя? Он ведь работал с довольно громкими делами…

Доктор отвел взгляд, словно действительно крепко задумался над моими словами. Глубокая морщина пролегла между бровями, а губы сжались, как от зубной боли. Конечно, мои вопросы не имели такого эффекта, какой они производили на меня самого. Он думал, и мне казалось, что время протекает сквозь седину его висков, медленно, тягуче и невыносимо долго. Рассуждал ли он об этом ранее, строил ли собственные теории или хотя бы задумывался о таком событии? Или жил в уверенности, как и я сам, что это был всего лишь несчастный случай с историей о несправедливой смерти?

Я пересел на кресло напротив, словно в наивной надежде на рефлекс. Джон не обратил на это никакого внимания.

Но тут мой взгляд случайно наткнулся на яркое пятно среди белоснежных бумаг с черными линиями текста. Это была брошюра. Яркая глянцевая бумага с надписью, гласящей: «Социальная миссия психиатрии: новые вызовы!».

Контактный номер телефона и адрес принадлежали Ирландии. Черным маркером была обведена дата конференции и написана какая-то заметка на иврите. Начало в последний день месяца.

Я отвел взгляд в поиске раскладного календаря в кабинете. Он стоял возле монитора, отвернутый в сторону окна: пришлось пойти ставить пустую чашку из-под кофе на машинку, чтобы не вызвать подозрений. Взглянув через плечо, я действительно рассмотрел эту же дату, обведенную и на календаре. И та же подпись на иврите.

Доктор Лонгман едет на конференцию в Ирландию. Это означало, что его не будет в клинике в эти даты. Идея родилась сама собой, когда он наконец-то заговорил:

– В теории – да, но…

– Спасибо! – резко выпалил я, закидывая рюкзак на одно плечо. – Это все, что я хотел услышать!

– Дориан! – он окликнул меня у самого выхода и смерил непонимающим взглядом, явно начиная что-то подозревать.

– Хорошего Вам вечера! – но останавливаться я уже не собирался. – Спасибо за нос.

Глава девятая. Последнее дело

Последний день октября и первый день ноября, 2014 год.

Вернувшись домой после очередного дела, полностью обессиленный и с одним единственным желанием наконец-то упасть лицом в подушку, я услышал характерные звуки из туалета.

Нес даже не потрудилась закрыть дверь, видимо, надеясь, что до самого утра никого не будет.

Проходя мимо, я увидел силуэт, сгорбившийся над унитазом. Она запихивала в рот пальцы, вызывая рвоту, и даже не заметила, как я вернулся.

Я не стал говорить, хотя воздержаться от едкого комментария и было сложно – прошел на кухню и сделал вид, что не обратил внимания. На столе валялись две небольшие тарелки с остатками какой-то жирной пищи.

Поставив их в раковину, я уселся на свое кресло, пододвигая пепельницу.

Как только щелкнула зажигалка, отбрасывая замысловатые тени на ободранные стены кухни, Нес вышла из ванной, тяжело дыша и вытирая рот тыльной стороной ладони.

Ее яркие зеленые глаза расширились от удивления и осознания. Краска прилила к веснушчатым щекам, и она поспешно скрылась за дверьми, ни сказав ни слова.

Рыдания с ее комнаты доносились чуть ли не до самого утра, мешая мне уснуть.

Я наблюдал, как первые солнечные лучи разбивают темноту крохотной комнаты, разрезая ее лоскутами, отражая мелкие пылинки, витающие в воздухе, и думал о том, что ближе к конференции Лонгмана обязательно сообщу Мэри, чем занимается ее племянница.

И тогда у меня появится прекрасный мотив прийти в клинику во время отсутствия Джона. Ведь я не сомневался, что Доктор Риз обязательно поможет своей родственнице. Главное, чтобы совпало время.

Но об этом легко позаботиться.

***

Держа сигарету в зубах, я вел неравный бой с воротничковой пуговицей своей единственной рубашки. И бой этот я явно проигрывал.

Нам отключили отопление за неуплату, поэтому околевшие пальцы только прибавляли сложности в автоматическом действии. Временами в комнате стоял такой холод, что я бы не удивился по приезде домой, если бы подоконник, усыпанный пустыми сигаретными пачками и чашками с чайно-кофейными кольцами, покрылся инеем.

– Ты куда собрался? – лохматая голова Энди показалась из-под клетчатого пледа. Заспанное лицо выражало что-то вроде раздражения, только в привычной для соседа манере: практически незаметное.

– Провернуть небольшое дело, пока Лонгман отправился на свою конференцию, – кинул я через плечо, наконец-то расправляясь с пуговицей. Потерев друг о друга озябшие ладони, я закинул рюкзак с поддельным дном на одно плечо.

– Понял, – он забрался обратно под плед, укрываясь до самого носа. – Если придут менты, то я жил один.

– Не говори под руку, – я невольно скорчил гримасу. – Одолжи денег.

– Это ещё зачем?

– Купить цветов для больной подруги.

Мэри потрудилась на славу, предоставив ей полноценное лечение в нашей клинике. Я получил благодарность за бдительность и своевременность (и лучше ей не знать, что данную информацию я удерживал целых три недели ради совпадения с датами), а также целый блок хороших сигар в знак благодарности. Миллер фыркнул, явно сомневаясь в искренности моих намерений. Оно и верно, конечно, но все равно неприятно. Я уставился на тело под клетчатым пледом, именуемое моим соседом, надеясь, что сверлящий взгляд убедит его дать пару пенсов.

Но Энди показательно игнорировал меня, делая вид, что уже успел уснуть.

Я сел на корточки напротив, всем своим видом давая понять, что не отстану. Парень ответил что-то нечленораздельное, нехотя поднялся с матраса и вразвалку направился в сторону напольной вешалки.

– Твой план уже похож на полный провал, – наконец-то сказал он, но все равно снял кожаную куртку, роясь по карманам. – Тебе бы уроки актерского мастерства взять. Записать тебя в театральный кружок?

– Вот увидишь, – я перенял пару купюр, которые он протянул. – Меньше, чем через сутки я вернусь сюда с полной победой, и ты поймешь, с кем имеешь дело.

– С придурком с повышенным самомнением, – с пониманием кивнул Энди. – Не сомневаюсь. Не знаю, что ты там задумал, но… Постарайся не попасться.

– Ты меня обижаешь, – я склонил голову набок. – Приду поздно, хочу разыграть приступ, чтобы остаться в клинике.

– Лонгман даже с Израиля вылетит первым же самолетом, если узнает, что у тебя приступ.

– Верно подметил. Если. Я пошел, увидимся дома, Миллер.

По дороге до больницы я купил небольшой букет белых нарциссов и выпил три банки энергетического напитка, чувствуя, как аритмия взяла свое, а руки начало слегка потряхивать. Не знаю, от количества таурина в крови или нереального холода на улице –впрочем, значения это имело довольно мало.

Эта была необходимая жертва.

Жертва ради убедительности.

Осенняя прохлада сменилась приятным теплом, как только двери кофейни закрылись за спиной. Мой сменщик с заспанным скучающим лицом смотрел куда-то в одну точку и не сразу заметил появление гостя на пороге.

Я поздоровался, и он встрепенулся, словно птица от громкого крика в тихом лесу. Улыбнулся, обнажая все железки с цветными резинками на зубах.

– Прости! Я что-то задремал…

– Неудивительно, с таким-то потоком, – я пожал плечами, окидывая взглядом абсолютно пустые посадочные места.

– Что тебе сделать? – он тут же нашелся, вооружившись горячим холдером.

– Эспрессо. Двойной. Три штуки.

Густые брови Харви сдвинулись к переносице.

– Звучит, как очень плохая идея.

– Я в полном порядке, – самая располагающая улыбка, и Харви без тени сомнения на веснушчатом лице перемалывает кофе. Он был одним из самых наивных моих знакомых.

Подготовка завершена. Я полностью готов к тому, чтобы наконец-то перейти к отчаянным действиям.

В главном холле мне не было необходимости представляться. Но, убедившись, что дежурство действительно ведется не под взором Лонгмана и уточнив номер палаты Агнессы, я отвесил дежурный комплимент администратору и взбежал вверх по лестнице, минуя турникеты.

Палата Нес сильно отличалась от той, что обычно доставалась мне.

Она была белой, слишком яркой от света ламп. Ничего, кроме постели и прикроватной тумбочки с совершенно пустым содержимым. И только остывший обед, стоящий на ней, привносил какое-то чувство жизни.

Атмосфера очень сильно контрастировала с яркой цветастой комнатой в Хакнее, из-за чего видеть девушку в этом белом помещении было очень неестественно и совершенно непривычно.

Хотя, откровенно говоря, сама она на живую тоже мало чем походила.

Осунувшееся лицо с темными линиями кругов под зелеными глазами, сухие потрескавшиеся губы, руки с мелкими дырами от уколов и капельниц. Сейчас передо мной находился кто-то иной, совершенно не имеющий ничего общего с Агнессой Риз, светящейся от счастья в тот день, когда я впервые показал ей пыльную убитую комнату, полную хлама, ведающей мне о том, какие цветы она посадит на подоконнике. С той, которая писала пейзажи, не сводя внимательного яркого взора с акрилового слоя.

Где-то оставленной среди таблеток для похудения и зеленого чая с имбирем в жестяной банке на прокуренной кухне. Забытая этой мертвой девушкой с безжизненным взглядом, что более не напоминали солнечный весенний лес.

Образ Батибата закрепился за ней с первого дня нашего знакомства не только потому, что ночной кошмар имеет форму огромной толстой женщины, ревностно охраняющей свое дерево, но и из-за мстительности и ненависти. В её случае – к самой себе.

И внутренний демон пожирает изнутри по кускам.

Конечно, она чудом не стала худой за пару дней, но практически ничего не ела, вызывала рвоту, и голодные обмороки учащались. А это значило лишь то, что она ступила на кривую дорожку – путь к мнимым идеалам.

Она медленно, как-то механически повернула голову в мою сторону, явно будучи под воздействием капельницы.

Поставив свой рюкзак на пол, я аккуратно пнул его ногой под постель.

– Ты почему здесь? – Агнесса приподнялась на локтях, упираясь ими в белую простыню.

– Пришел навестить, – невозмутимо ответил я, кладя букет белых нарциссов на прикроватную тумбочку. Глаза недоверчиво сощурились – она явно не собираясь верить мне. – У тебя есть кнопка вызова персонала?

Девушка непонимающе кивнула.

– Это чудесно! – радушной улыбкой я скрыл маниакальное желание расхохотаться от того, насколько все шло хорошо.

В детстве мне всегда говорили: много смеяться сейчас – много плакать потом.

Но сейчас казалось, что я выше каждого предрассудка, что мне доводилось слышать в этой серой жизни. Цель была близка, план разыгрался как нельзя хорошо, и я не мог не нарадоваться тому, что уже сегодня ночью узнаю тайны, хранящиеся парой этажей ниже в запыленных коробках на какой-нибудь ветхой полке, которую последний раз осматривали три года тому назад.

Мысль ядом просочилась через кору головного мозга прямо в искалеченное сердце. Как же сильно все изменилось с тех пор, как к тем бумагам прикасались. А если быть совсем честным – изменилось абсолютно все.

Краем глаза я уловил свое призрачное отражение в оконном стекле. Оно смотрело на меня с долей осуждения и какого-то потустороннего мрака. Но я ничего не мог ответить, продолжая смотреть в его полупрозрачный взгляд. Что бы он мне сказал, будь у него голосовые связки и возможность разрушить хрупкую прозрачную грань между нами?

Посмеялся бы до учащённого пульса? Осудил бы самым изощренным способом, которым только мог? Пожал бы плечами с долей сожаления во взгляде разных глаз, что были зеркально отражены моим и мрачно пожелал удачи в этом глупом и рискованном плане?

– Так зачем ты пришел? – девушка разорвала тонкую границу между подсознанием и реальностью, выдергивая меня из собственных мрачных лабиринтов.

– Я не понаслышке знаю, как паршиво бывает среди больничных стен в одиночестве, – я обернулся к её бледному лицу, на котором теперь крупные хаотичные веснушки выделялись еще больше. Поднялся, взял пустой стакан с остатками воды на прикроватной тумбочке и поставил в него жидкий букет из белых бутонов.

Ненавижу белые цветы.

– Ни за что не поверю, что ты пришел сюда из понимания или сочувствия, – она фыркнула, складывая руки на груди и пытаясь выглядеть очень уверенно.

Мои глаза невольно закатились.

– Жаль, я правда рассчитывал на интересную беседу, – я поднялся, накидывая плащ на плечи. – В таком случае, советую тебе сразу же вызвать персонал больницы.

– Чт…

Но не успело её лицо вытянуться в удивлении, а зеленые глаза расшириться, как я уже со всем присущим мне энтузиазмом схватился за сердце, падая на пол, больно впиваясь коленями в кафель. Неразборчивые звуки выходили из моего рта, подергиваясь и скуля, подобно подстреленной собаке, я исподлобья наблюдал за тем, как Агнесса лихорадочно нажимает на кнопку вызова.

Весь ее вид был преисполнен неподдельного испуга и доли сострадания, а значило это лишь одно: она мне верила.

Когда в палату вбежали две медсестры, я немым жестом указал на левую область грудной клетки, умело кося рот на правую сторону.

– Дориан, дорогой, сейчас-сейчас, – они засуетились вокруг меня, пока я продолжал ломать трагедию на холодном полу. Агнесса вскочила с постели.

– Он… он просто стоял и тут резко схватился за сердце, – она мотала головой, словно тряпичная кукла, обращаясь то к одной санитарке, то ко второй. – И упал… Что с ним?

– Все хорошо, с ним это случается, – одна из них положила тонкую ладонь поверх её, успокаивающе погладив кожу подушечкой большого пальца.

– Не… говорите… Лонгману, пожалуйста… – я старался уподобиться своей речи в подобных приступах, но тут же больно прикусил язык. Это была полная лажа, и на этом моменте все могло пойти крахом. Я был бы назван откровенным симулянтом и отправлен восвояси с полным отчетом моему Дуллахану о том, что театральные представления в больнице «Святого Джонатана» теперь бесплатные.

– Ещё чего, – одна из них фыркнула, тут же поднимаясь на ноги. – Я за доктором Кигстли, измерь ему пульс. Держись, давай, и не такое выдерживал!

Она умчалась в сторону выхода, пока её слова эхом разбивались о белые стены.

Я и не такое выдерживал.

Ещё пара минут спектакля, и я наконец-то прилягу на мягкую постель в ожидании часа отбоя.

***

Большие настенные часы, видимые мною через стеклянные стены палаты, показывали около двух ночи. Мне понадобилось ещё несколько минут, чтобы собраться с силами и подняться с постели. Благодаря капельницам сердцебиение пришло в норму (насколько позволяла врожденная патология, конечно), поэтому чувствовал я себя намного лучше, чем после тройной порции эспрессо, который Харви, по своему профессиональному навыку, умудрился переэстрагировать.

Аккуратно перекрыв систему вливания и вытащив её из своего катетера на локтевом сгибе, я подкрался к дверям.

Полнейшая тишина.

Благо, дежурные медсестры не были столь ответственными к своему посту, чтобы действительно наблюдать за происходящим. У человека есть физические потребности – в их случае, это сон. А в моем случае – пройтись до уборной.

Ступая тихо среди пустых больничных стен, я наконец-то добрался до палаты Агнессы, обходя все камеры видеонаблюдения по слепой зоне, позволяя свое появление только по той дороге, что вела к туалету.

Так же тихо я вошел и в её палату, сначала прислушавшись к размеренному дыханию погруженной в сон девушки, вытащил рюкзак из-под кровати, отпорол фальшивое дно и извлек все свои инструменты и один из халатов Энди, который он бросил в стирку пару месяцев назад, так и не заметив пропажи.

Я уже раскладывал отмычки по карманам, когда резкий визг разрезал пространство. Машинально я подлетел к Нес, закрывая рот ладонью.

– Это я, тихо! – я смотрел на неё в упор, давая время на то, чтобы она уловила черты моего лица в полутьме. Девушка машинально дернулась, когда моя ладонь надавила на рот, но я был сильнее физически и не собирался попадаться из-за глупости Риз.

– Я сейчас отпущу, говори шепотом, – и чуть помедлив, добавил: – Пожалуйста.

Она кивнула, насколько ей позволяла моя рука, и я разжал пальцы. Агнесса глубоко вдохнула и слегка прокашлялась.

– Что ты делаешь? – девушка с удивлением уставилась на меня. – У тебя же с сердцем…

– Потом все расскажу, – я наспех надел халат и натянул на лицо медицинскую маску. – Пожалуйста, только сиди здесь тихо.

На её лице промелькнула полутень искреннего любопытства, а мне досталась толика надежды, что она правда просидит в палате молча, ничего не говоря медсестрам.

Для лишней убедительности я преподнёс указательный палец к губам и вышел, исчезая в темноте лестничных пролетов, ведущих к черному входу.

На случай нахождения кого-либо из персонала в архивах я уже придумал легенду, которая, как мне казалось, должна была быть убедительной. Но, конечно, молился всем, в кого верил и не очень, чтобы никого не встретить по пути.

Пройдя все подземные лабиринты, я наконец-то вышел к большим железным дверям.

Выругавшись чуть громче, чем мне было положено, я обнаружил, что вход туда лишь по специальной карточке, которую я физически не мог достать.

И без того далеко ненадежный план разрушался карточным домиком, но я совершенно не был готов отступить, когда от цели меня отделяли одни лишь двери.

От досады я крепко сжал отмычку в ладони, чувствуя, как острие ранит кожу, и тут же отпустил её, боясь запачкать белый халат кровью.

Надо было думать. И делать это быстро.

– Эй! – резкий громкий звук отбился эхом от стен, достигая ушных перепонок и проникая под самую кору головного мозга, отдавая сигнал о побеге.

Кровь застыла в жилах.

– Парень, ты что тут ошиваешься? – голос становился ближе и был более доброжелательным, чем мне показалось в самом начале.

Я обернулся на оклик, доносившийся из-за спины. К дверям шагал один из работников, неся перед собой картонную коробку, забитую до самого верха какими-то папками. Его круглое лицо не выражало враждебности или агрессии, наоборот, какое-то странное дружелюбие.

– Доброй ночи, – выдавил я, мгновенно подавив дрожь в голосе. – Я студент. Остался в ночную смену на практике.

Он подошел совсем близко, бесцеремонно передавая мне в руки коробку с бумагами. Я инстинктивно взял её, удивляясь тому, как он с такой легкостью тащил её через все эти коридоры.

Он был невысокого роста, но довольно плотным, с широкими плечами, крупными ладонями и круглым лицом. Слегка наивного вида и с добрыми светлыми глазами.

– Отправили в архивы? – он вытащил из кармана свой пропуск, забирая у меня коробку одной рукой. – Расписка есть?

– Посеял, – я пожал плечами, насколько мне позволяло положение.

Незнакомец цокнул и опустил взгляд на мои кеды.

– Последняя рабочая пара вчера порвалась, – я сделал самый виноватый вид, на который вообще был способен.

– Ай, молодежь! Зовут-то как? – со смирением спросил он.

– Энди Миллер.

– А-а-а, – протянул он. – Припоминаю в списке, припоминаю.

И двери распахнулись.

Я никогда не чувствовал такого облегчения, как в тот момент, когда огромные полки, заставленные бумагами, медицинскими карточками и коробками, предстали перед моими глазами в этом свете нескольких мерзко-желтых ламп.

Он прошел к столу, кидая на него коробку.

– Только не перепутай тут ничего, – предостерег он. – И не забудь все поставить на место, как запишешь, что тебе нужно.

– Да, конечно, спасибо.

Я наспех прикинул объем своей работы. Полки, доходящие до самого потолка и до самой глубины стен, казались просто бесконечными.

И все, что у меня было, это примерные года и фамилия отца.

Казалось, что я бродил среди этих старых бумаг вечность. В моих глазах рябили фамилии и даты, сердце давало о себе знать тупой болью в области грудной клетки.

Эти незнакомые мне имена, наборы цифр и номера дел были призраками, похороненными в своих картонных гробах, забытыми в подвальном помещении клиники. Дела были закрыты, тела лежали в двух метрах под землей, и никто в этой больнице больше не помнит их лиц. Они стали тире между двумя датами и номером дела на пыльной папке, а не людьми или даже монстрами.

Просто чем-то забытым и потерянным.

А ведь где-то хранится такая же папка с именами и датами смерти моих родителей. Также забытая, кинутая в долгий ящик.

Такими темпами я мог закончить свое дело к позднему утру, рискуя попасться во время передачи смены любому из лечащих врачей.

Но, как это обычно бывает, в момент, когда отчаяние пытается охватить тебя целиком, выход находиться сам собой.

Доктор: Брендон Вилфорд Арчер

Дела: 2010-2012.

Я прикоснулся к коробке, будто это был не просто кусок картона с кучей старых бумаг, которые вскоре бы подлежали уничтожению, а самое настоящее сокровище. Словно золотое руно, похищенное Ясоном.

Там лежали всего три папки в темно-синем переплете, но увесистые, с торчащими углами фотокарточек, слегка потрепанные и выцветшие.

Осталось только незаметно их вынести. На изучение в архиве у меня просто-напросто не оставалось времени.

Ничего лучше, чем припрятать их за халатом, перетянув ремнем брюк, я не сочинил.

Но, как выяснилось, мне это было и не нужно.

Выйти отсюда было явно проще, чем войти.

Я тихо прошел обратно, увидев, как мужчина, явно задремавший над бумагами, отвернулся совсем в другую сторону. Кнопка выхода не активировалась его картой, поэтому будить его не было надобности. Я прокрался к выходу, стоя к нему спиной, чтобы не вызвать никаких подозрений топорщимся халатом.

– Спасибо огромное, до свидания, – сказал я через плечо и открыл двери.

– Да не за что, удачи на учебе, – кинул он мне вслед хриплым ото сна голосом.

Когда металлические двери за мной захлопнулись, все, чего мне хотелось: закричать от триумфа. Но, взяв себя в руки, я лишь плотнее прижал документы к телу и помчался чуть ли не вприпрыжку к палате Агнессы, чтобы спрятать добытые сокровища на дно рюкзака и унести подальше от места, где они могли быть уничтожены.

Нес сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела в окно, когда я так же бесшумно, как и в первый раз, прокрался в её палату. Но сейчас она даже не вздрогнула, заметив мою фигуру на фоне белоснежного покрытия, казавшегося в этом сумраке темно-серым, словно стены погребального склепа.

Стянув с себя халат и расстегнув ремень, я выудил документацию и тут же засунул её в рюкзак. Вслед за ним отправился и халат с отмычками в карманах.

– Ну, и? – Нес уставилась на меня, требуя объяснений.

– Пошли домой, долгая история, – махнул я, закидывая рюкзак на плечо.

Она взглянула так, словно я совсем спятил, округляя свои и без того большие глаза.

– Домой?

– А, точно, – я невольно улыбнулся. Сейчас меня переполняло удовлетворение от идеально разыгранного сценария. – Сейчас я научу тебя сбегать отсюда.

Рассветные лучи уже золотили покатые крыши и кроны деревьев, когда больничный корпус остался далеко позади. Нес бежала за мной, тяжело дыша и всеми силами стараясь не отставать.

Когда ворота больницы растворились среди пыльных улиц и утреннего тумана, мы остановились, глубоко вдыхая прохладный воздух.

Девушка оперлась двумя ладонями о колени, стараясь успокоить колотящееся сердце, и с каким-то безумным взглядом обернулась назад, словно не могла поверить, что мы действительно смогли выбраться из её белой тюрьмы.

Я кивнул, прекрасно понимая, о чем она сейчас думала.

Достал пачку сигарет и протянул ей одну, щелкнул фитилем зажигалки, отправляя в холодное золотисто-серое небо ажурные спирали дыма.

Я наблюдал за тем, как они поднимаются и исчезают, не в состоянии скрывать своей улыбки, что застыла сейчас на моем лице, когда я думал о том, что теперь у меня есть. Что я смог сделать этой ночью.

Агнесса явно не понимала причины столь странного, совершенно непривычного для нее выражения на моем лице. Она просто смотрела на меня, пока я курил и думал о том, что моё завтра больше не кажется таким невозможным.

***

Я уснул сразу же, стоило моей голове коснуться подушки. Такая вязкая сонливость была мне совершенно несвойственна в последние недели, но я связал это с тем, что исполнение моего плана вытащило совершенно все остатки сил.

Я уснул без сновидений. Никаких кошмаров, длинных когтистых лап и загробного дыхания. Умиротворяющая темнота и растворенное в ней сознание.

Очнулся лишь к вечеру. Я догадался по сумеречному серому свету из окна.

В квартире была тишина. Видимо, Агнесса вернулась в больницу ещё ранним утром, до начала пересменки дежурного врача.

Энди, как всегда, пропадал где-то на работе или в стенах колледжа. Я был предоставлен сам себе.

Несмотря на то, что сон не был беспокойным и длился по меньшей мере около тринадцати часов, чувствовал я себя не лучше подстреленной собаки.

Не вставая с матраса, я потянулся к рюкзаку и вывалил на одеяло содержимое. Халат Энди, отмычки, пустые пачки из-под сигарет, мятые чеки и обертки от бесплатных конфет со стойки администрации. Все это россыпью улеглось на мятый пододеяльник, и я сгреб вещи на пол, рывком распарывая фальшивое дно. Послышался треск рваной ткани.

Подняв папку на уровень глаз, я действительно не мог поверить в то, что сделал это. Мне было все равно на последствия. Сейчас в руках я держал то, что могло пролить свет на вопросы, что годами копились в моей голове.

Я тщетно пытался собрать их воедино, во рту пересохло от долгого сна, мысли комкались.

А что дальше?

У меня не было четкого плана, даже малейшего представления, что именно я буду искать в этих исписанных бумагах.

Я зажег гирлянды, висевшие поверх флагов, поставил чайник и освободил достаточно пространства на полу, чтобы прочесть все, что хранилось под годовой пылью в подвальном помещении клиники.

Налив себе щедрую порцию кофе и вернувшись в комнату, я погрузился в даты, фотокарточки и записи на темной некачественной бумаге.

Анкеты, имена и даты мелькали у меня перед глазами. Фотоснимки побоев и вскрытий сливались в один, рисуя в моем подсознании общую картинку сшитого чудовища, напоминающего монстра Франкенштейна. Очень быстро я осознал, что моих поверхностных знаний о медицине и вскрытиях катастрофически не хватает. Я путался в терминах и не был уверен, что верно понимаю суть заключения и основного диагноза, приведшего к летальному исходу.

Я взял справочники Энди и выписал на отдельные листы имена и заключения.

Невольно я подушечками пальцев проводил по знакомому почерку отца, отвлекаясь от своего кропотливого занятия.

Я откровенно надеялся увидеть знакомую фамилию. Кого-то из портовиков или кого-то, кого они упоминали хотя бы раз.

Но имен оказалось куда больше, чем я мог себе представить. Я ожидал увидеть нечто иное. Но все, что я видел: обычные рядовые записи, не проливающие свет ни на один мой вопрос.

Я не верил в ошибку своих предположений. Слова Райана эхом отзывались в воспаленном подсознании, заставляя найти хоть какую-то мелкую деталь во всех этих делах.

На Лондон давно опустилась ночь, я сидел слишком долго, успев выкурить целую пачку сигарет, аккуратно стряхивая пепел, чтобы не попасть на бумаги. И, возможно, мой и без того уязвимый разум рано или поздно подставил бы меня, додумав эту самую деталь, которую я так рьяно пытаюсь найти, но я услышал хлопок входной двери.

Мне невольно пришлось оторваться от документов.

– Реально вернулся, – Энди нервно усмехнулся, сбрасывая с плеча тяжелую сумку. – Ты что тут делаешь?

Он мрачно обвел взглядом разбросанные бумаги, усеянные карточками изуродованных тел.

– Пытаюсь понять, почему моего отца убили, – бросил я через плечо, потянувшись к очередной сигарете.

Энди сел на корточки рядом, пробежавшись глазами по всему, что я изучал уже несколько часов.

– Мне не спрашивать?

– До недавнего времени я был уверен, что мои родители погибли в автокатастрофе, – я обернулся, и какое-то непреодолимое и порывистое желание поделиться с ним своими подозрениями и теориями стало выше здравого рассудка. – Мне кажется, что их убили. Что отец перешел кому-то дорогу, раскрыл какое-то дело, которое нельзя было раскрывать. Может быть, вышел на серийного убийцу, раскрывая связанные дела. Понимаешь?

Энди сделал кивок головой, но не ответил, явно ожидая, что я продолжу. И его молчание было как нельзя кстати, потому что, скорее всего, скажи он хоть что-то, мой порыв улетучился бы вместе с сигаретным дымом и ледяным осенним ветром за окном.

– Я всегда был уверен, что они погибли в автокатастрофе, все просто, – повторил я. – Мне и в голову не приходило, что это как-то могло быть связано с работой отца. Но не так давно один мой знакомый намекнул мне, что ему это дело кажется…

– Стой, – внезапно он прервал меня, вытянув ладонь перед собой. – Ты уверен, что этому знакомому стоит доверять?

Невольно я усмехнулся. Кем он меня считает?

– Никому не стоит доверять. Но он сказал то, о чем я сам всегда боялся думать.

Соседа мой ответ более чем удовлетворил.

– Я украл последние дела отца из больничного архива, чтобы понять, чем он занимался до своей смерти.

– Украл из архива? – он поднял бровь в недоверии. – Каким образом?

– Представился студентом медицинского и прошел в архивы, – я пожал плечами, наткнувшись на нотку непонимания, смешанного с чем-то похожим на восхищение.

– И каким же студентом ты представился? – вопрос сквозь зубы звучал угрожающе.

– Да ничего тебе не сделают! – оправдываться было бесполезно, я махнул рукой.

В этот же момент он занес свою крупную ладонь и с глухим звуком дал мне подзатыльник. Неожиданное «ай» раздалось в тихой комнате, и я потер ушибленное место, с осуждением смотря на соседа.

– Зачем?

– Для профилактики, – мрачно ответил Энди. – Мог просто со мной поговорить, а не устраивать самодеятельность, чтобы я хотя бы был в курсе, что на мне теперь похищение больничной документации.

– Ладно-ладно, – я поднял руки в знак того, что сдаюсь. – Я думал, все понять будет куда проще, но пока ничего не нашел.

– Подвинься, – Энди толкнул меня локтем, выуживая одну из фотографий и скептически рассматривая колото-ножевые ранения у ребер. – Нам понадобятся кнопки и нитки.

– И это ещё я насмотрелся детективных сериалов? – я даже не пытался скрыть насмешку в голосе.

– Это реально рабочий способ, – невозмутимо ответил он.

Его предположения имели место быть. Недолго думая, я направился в комнату Агнессы в поисках всего необходимого.

Только когда серо-золотистые лучи проникли в комнату, освещая наше детище длинной чуть ли не во всю стену, мы завесили его моим британским флагом от посторонних глаз и полностью измотанные, но совершенно неудовлетворенные работой отправились на кухню, чтобы заварить черничного чая и молча выкурить пару сигарет, размышляя о том, как много ещё предстоит сделать.

Глава десятая. Я не останусь

Ноябрь, 2014. Лондон, Боро Хакней.

Меня пугали собственные мысли, копошащиеся в голове, словно рой насекомых, хлопающих кожистыми крыльями и заглушающих реальный мир напрочь. Они намеревались вылиться из меня через приоткрытый рот, словно душа, покидающая тело. Будто я уже был мертв и лежал в земле на Хайгейтском кладбище, рядом со своей семьей.

Окно в комнате было открыто, сквозняк приподнимал британский флаг над моим матрасом и обнажал стену, увешанную фотокарточками с расчлененными телами, колото-ножевыми ранениями и пустыми мертвенно-бледными глазами некогда живых людей с собственными чувствами, мыслями и идеями.

Они смотрели на меня сквозь пелену прошлого, через временные пространства и невидимую потустороннюю черту, но не могли дать ответа ни на один вопрос, который заевшей пластинкой прокручивался сутками в голове.

Короче говоря, в последние дни я просто пялился на стену.

День не задался с самого утра. А если быть точнее, то с обеда, когда я проснулся. В комнате стоял лютый холод, от которого не спасал даже свитер поверх футболки. Батареи были холодными, а вид за окном навевал такую неистовую тоску, что годился только для фона повешенных на люстре.

Я поднял пачку сигарет с пола, но она оказалась пустой. На мятое покрывало упала пара листков табака. Телефон давно разрядился, сигарет не было, а комната намеревалась стать девятым кругом Ада.

А это значило лишь то, что из комнаты все-таки придется выйти.

Соседи сидели на кухне, где ритмичный звук лопастей обогревателя разрывал послеобеденную тишину. Нес рисовала, держа деревянный планшет на коленях, сидя в огромном оранжевом свитере и натянув его лохматые рукава до самых фаланг.

Энди что-то методично вымерял с точностью помешанного психопата.

– Что это? – я кивнул головой в сторону банок, похожих на лекарственные препараты.

– Протеин, – отозвался сосед, накладывая добротную порцию белого порошка, и объяснил: – Для набора мышечной массы.

– А, ты из этих, – я махнул на него рукой, открывая холодильник.

Не найдя там ничего интересного, кроме початого выдохшегося пива, решил начать утро именно с него.

– Плохая идея, – прокомментировала Нес, словно я нуждался в ее мнении. – На твоем месте я бы последовала примеру Энди.

– На твоем я бы сделал то же самое, – заметил я и сделал глоток холодной мерзости, которая напоминала что угодно, но только не пиво.

– Почему нет отопления? – спросил я, надеясь, что хоть кто-то в этом доме интересуется насущными проблемами.

– Опять перебои, – отозвался Энди и хотел что-то добавить, но настойчивый стук прервал его.

Нес посмотрела на нас и, осознав, что никто не сдвинется с места и не проявит ни малейшего интереса к тому, кто может находиться по ту сторону, неохотно отложила планшет и пошла к дверям.

– Кто там? – спросила она, словно из вежливости, положив ладонь на дверную ручку.

– Откройте, полиция! – приглушенный голос, эхом разносящийся по подъезду, достиг сознания с молниеносной скоростью, заставляя сонливость исчезнуть без следа и уступить свое место лишь тому, что проявляется во мне крайне редко – инстинкту самосохранения.

Мы не успели предупреждающе крикнуть. Нес с непониманием на лице открыла входную дверь. Краем глаза я увидел рабочую форму и лицо, направленное в сторону соседки.

Я тут же подорвался с места и сбежал в свою комнату, с грохотом захлопывая слабую границу между собой и потенциальными проблемами.

– Я успела тебя увидеть, выходи сейчас же! – раздалось с коридора. – Не заставляй меня приводить подкрепление!

Ее голос разрезал пространство напополам, заставляя внутренности болезненно сжаться, а кровь застыть в жилах. Он был словно ударом в солнечное сплетение, выбивающим все другие мысли. Я не знаю, откуда у нее мой адрес, как она вычислила мое возвращение и почему именно в этот день, спустя столько времени после первой встречи с Морган, но все это было так неважно сейчас, когда я оказался пойманным в собственном же доме.

– У вас нет ордера! – крикнул я в ответ, на всякий случай подпирая дверную ручку. – Не имеете права меня забирать.

– Если я вернусь с ордером, я засуну его тебе в задницу и отвезу в участок сидеть в обезьяннике пятнадцать суток, – ручка лихорадочно дернулась несколько раз. – Выходи сейчас же! Не хотел по-хорошему, будет по-плохому!

– Начинаете нашу первую встречу с угроз, как некрасиво с вашей стороны! – на всякий случай я привалился на двери всем телом и лихорадочно завертел головой в поиске хоть какого-то выхода.

– Не паясничай и открывай сейчас же! – настойчиво продолжала женщина. – Не боялся – не спрятался бы!

– Так, а вы не пугайте и не стану! – отозвался я, отойдя от дверей и распахивая окно в комнате.

Вниз почти тридцать футов. До пожарных лестниц мне не дотянуться, никаких балконов поблизости нет, а рядом не стоит мусоровозов или чего-то, на что можно спрыгнуть, не переломав обе ноги. Одним движением я стащил простыни с наших с Энди матрасов, наспех связывая их одним узлом. Этого было достаточно, чтобы приземлиться без переломов, если удастся выпрыгнуть в сторону увядающей клумбы.

– Что за цирк ты устраиваешь! – она явно теряла самообладание, ее голос тонул в порыве ветра и уличного шума, доносившегося через распахнутое окно. – Выходи! Я тебя достану оттуда, ты прекрасно это знаешь! Выходи! Открой чертову дверь и встреться со мной лицом к лицу!

Я слышал спокойную речь Энди, но никакой реакции со стороны женщины не последовало, она продолжала рьяно стучать, словно намереваясь сделать пробоину в этой и без того слабой защите.

Проверив исходящую от батареи трубу на прочность, я привязал своеобразный канат к ней, обул тапки, чтобы не бежать по улице в носках, перекинул связанные простыни через подоконник и уже был готов спрыгнуть, как вдруг ее голос стал еще жестче и куда серьезнее:

– Если ты сейчас же не выйдешь, в участок поедете все трое, – она сказала это спокойно, но громко настолько, чтобы убедиться: я точно услышал хладнокровную угрозу. – И ты знаешь, что я не шучу.

Я знал.

А еще я знал, что это было бы несправедливым превышением полномочий. Но и сделать с этим ничего не мог.

Выругавшись, я затянул простыни обратно в комнату и закрыл окно. После какофонии звуков тишина казалась просто оглушающей.

Понадобилось еще несколько минут до того, как я открыл двери.

Клэрис стояла передо мной в полицейской форме, со сложенными на груди руками и прожигающим недовольным взглядом смотрела мне в глаза. Сдвинутые к переносице черные брови делали глубокую складку и абсолютно портили лицо, которое обычно выглядело куда моложе настоящего возраста.

Я молча прошел мимо нее и присел, чтобы обуть кеды.

– Вы не можете… – Энди встал к проходу, намереваясь заслонить выход спиной.

– Я его без пяти минут опекун, ты кто такой, указывать мне, что я могу и что нет? – Клэр угрожающе обернулась к нему, а потом кивнула мне: – Давай, на выход.

– Все нормально, Миллер, не парься, – я поднялся, накинул плащ и слегка хлопнул соседа по плечу, чтобы он отошел в сторону. – Увидимся дома.

***

Ноябрь, 2014. Лондон, Боро Сохо.

Всю дорогу мы ехали молча. Я заметил несколько попыток начать диалог, но все они заканчивались поджатыми в тонкую нить губами и взглядом, сосредоточенным исключительно на дороге. А сам я не горел желанием инициировать разговор.

Морган с тетей Клэрис жили в Сохо, совсем недалеко от знаменитого Либерти. Каждый раз, когда я приезжал сюда, то чувствовал себя максимально не в своей тарелке: слишком вылизано, слишком светло, слишком дорого.

Куда приятнее было ронять угли от кальяна на пол и не бояться за паркет.

Когда Клэрис свернула за универмаг, я подумал, что можно будет сбежать, когда она откроет машину. Но смысла это особого не имело.

Она знает мой адрес. А если разговорила Морган, то и мое имя.

Салон BMW казался клеткой, где меня держали как животное на потеху, словно у меня не имелось ни чувств, ни желаний, ни мнения.

Внутренний двор был засажен мелкоцветковыми хризантемами и дендрантемами, которые в это время года цвели, принося в дом подобие летней атмосферы. Но яркие бутоны среди пожухлой травы на других клумбах больше походили на жалкую попытку жизни среди умерших сородичей. И вид, раскинувшийся перед глазами, скорее навевал чувство грусти и лишний раз напоминал о неизбежности скоротечности времени, чем украшал фасад большого кирпичного здания.

Дикий виноград, оплетающий стены красными листьями, тянулся к самой крыше и окнам комнаты Морган. По крайней мере, если она не сменила ее.

Клэр припарковала полицейскую машину и вышла. Я думал было из принципа остаться внутри, но откровенно не хотел, чтобы на ней меня отвезли по назначению.

Поэтому покинул салон следом за женщиной, доставая пачку из кармана плаща. Клэрис окинула меня недовольным взглядом, когда я поднес сигарету к губам.

– Ну, не в доме же мне курить, – ответил я ей, закуривая так, словно это последняя затяжка в моей жизни.

Морган дома не было. Квартира казалась пустой и какой-то безжизненной. В воздухе витал запах благовоний Пало Санто и земляничного чая. Я сбросил плащ на одну из вешалок и в гробовой тишине направился на кухню за Клэрис, которая с мрачным выражением на лице поставила чайник.

– Я не останусь, – сразу же сообщил я, чтобы никаких иллюзий на мое пребывание в этой квартире не было.

– А я тебя не спрашивала, – она села на стул, складывая руки в замок, и жестом пригласила сесть напротив. Я остался стоять. – Ты с поддельными документами живешь в каком-то бомжатнике, а судя по материалам, которые принесли мне на стол пару недель назад, все еще не распрощался со своей «плохой компанией». Ты думаешь, я собираюсь спрашивать твое мнение?

– Каким материалам? – я спросил спокойно, совершенно не выдавая липкий ком, подступивший к горлу.

Клэр поднялась со стула и вышла в коридор. Послышались шелест бумаг, недовольное ворчание и звон закрывшегося ящика. Когда она вернулась, я с демонстративным равнодушием рассматривал совершенно неизменившийся дизайн светлой кухни.

Она же кинула бумаги на стол, и записи с двумя фотокарточками калейдоскопом разлетелись по гладкой белой поверхности.

Фото явно были сделаны с камер видеонаблюдения – качество соответствующее. На одной из них отчетливо прослеживался черно-белый силуэт ее племянницы, свисающей через открытое окно сзади салона, уверенно держащей в руках оружие. А на второй – лобовое стекло с обведенными красным прямоугольником номерами машины. Штраф за превышение скорости.

Меня хорошо видно за рулем.

– А если бы коллеги не пришли ко мне с этим? – миндалевидным ногтем она подцепила фотокарточку с изображением Морган. – Что бы было?

– Однако они пришли к вам, – ответил я. – И не делайте вид, что было бы как-то иначе. Я не знал, что все может зайти так далеко. Я готов понести ответственность за эту ошибку, но справедливости ради, именно для того, чтобы эта ошибка не повторилась, я больше не виделся с Морган и не сообщал вам о своем возвращении в Лондон.

Что-то в лице Клэр изменилось, стало нечитаемым, совершенно непонятным, но взгляд оставался таким же твердым.

– Однако ты сбежал на два года, а по возвращении, вместо того, чтобы прийти ко мне, подверг Морган как минимум опасности.

Невольная усмешка исказила мои губы. Она никак не могла и не хотела понимать ни причин, ни мотивов. Это одно из немногого, что сильно отличало Клэрис Блоссом от Доктора Лонгмана, потому что во всем остальном они оба были профессиональными циниками с флегматичными лицами.

– Насильно в доме не закроете, – только и ответил я, игнорируя ее предшествующее обвинение.

Она все равно не стала бы меня слушать. Да и даже если бы выслушала – не поняла бы. Ей было ради чего оставаться и за что бороться, а мне – нет.

– Для твоей же безопасности – я тебя посажу, если понадобится, – совершенно не раздумывая, ответила женщина, непринужденно снимая форменный пиджак, и повторила: – Два года. Тебя искали два года.

– Дело было закрыто через пару месяцев, – парировал я.

– Я не переставала тебя искать, но ты решил сменить имя и сделать себе могилку, – на ее губах проскользнула усмешка, смешанная с каким-то разочарованием. – Кажется, Доктор Лонгман где-то просчитался, признав тебя вменяемым.

– Клэр, если вы притащили меня сюда, чтобы я это выслушивал, то из вас откровенно хреновая приемная мать, – никакой совести в этот момент, когда я задел ее за самое больное, не проснулось.

Ее лицо застыло в одном выражении, не выдавая болезненного укола в область сердца. Я прекрасно знал самую кровоточащую рану заместителя главного констебля.

Она взяла опекунство над Морган, когда той было всего шесть, и до сих пор, по своему мнению, не совсем справляется с этой ролью. Раньше я часто слышал, как она выплескивает переживания моей матери, обвиняя себя каждый раз, когда что-то идет не так. Мама, по своему обыкновению, успокаивала ее, давала советы и всегда находилась рядом в те дни, когда все шло по одному небезызвестному месту, но толку от этого было мало.

Работать с преступниками у Клэр получалось куда лучше, чем воспитывать подростков.

И речь идет совершенно не о том, что Морган не была ей дочерью по крови, в конце концов, и обезумевший от страха повторить судьбу Урана Кронос проглатывал собственных детей. Речь шла об ответственности, к которой на тот момент еще молодая Клэр совершенно не была готова.

И вышло то, что вышло.

Сильные комплексы, посаженные десятилетие назад, пожирающие ее до самого стержня и сегодняшним днем.

Клэр безустанно смотрела на меня, может быть, даже ждала извинений, но в итоге откинулась на спинку стула и выдохнула:

– Извини, я погорячилась.

– Я совершеннолетний и, в любом случае, более не нуждаюсь в опекуне, – добавил я. – Я не останусь. С моим возрастом вы по закону ничего не можете сделать.

– Позволь мне хотя бы помочь тебе сейчас, – она вновь подалась вперед, словно пытаясь лучше рассмотреть меня своими черными глазами. – Я ничего не смогла сделать, когда ты сбежал, но могу сейчас, когда вернулся.

Резкий перепад с обжигающей агрессии до ледяного отчаяния ощущался на каком-то физическом уровне, заставляя пальцы на руках раздаться странным тремором от осознания всего происходящего.

Для нее это выглядело куда хуже предательства. Но и отступать я не собирался. Не сейчас, когда я не то, что не отказался от своего прошлого, а ищу ответы на все вопросы, что давно покрылись пылью в больничных архивах. И посвящать тетю Клэр в это был не намерен.

Сам не осознавал, почему именно, но какой-то неправедный гнев захлестнул с головой, заставив челюсти сжаться.

– Зачем? Клэр, для чего? – я отодвинулся к краю стола, чтобы увеличить дистанцию, будто мне не хватало воздуха. – Совесть свою успокоить?

Ее глаза расширились, разочарование, смешанное с болью, фарфоровой маской застыло на лице. Дрожащие губы приоткрылись, чтобы ответить, но входная дверь раздалась грохотом куда раньше, чем что-то непоправимое могло остаться в этих стенах навсегда.

Никаких иных звуков не последовало, а потом быстрые шаги приблизились к дверному проему кухни. Судя по всему, Морган заметила мои кеды в коридоре.

– «Что ты делаешь? Ты обещала!» – она нависла над Клэр, жестикулируя одной рукой и прикрывая меня другой. Я не видел лица подруги детства, но мог представить, какая злость искажала его.

– Почему ты так рано? – только и ответила Клэр, поднимая на нее голову. Даже с этого ракурса она могла смотреть на нее сверху вниз.

– «Ты обещала, что ничего ему не сделаешь и не станешь допрашивать! Поэтому я ничего тебе и не рассказала, я знала, что так будет!» – ее резкие, угловатые движения разгоняли воздух, которого становилось катастрофически мало. Моя собственная злость словно выжигала органы изнутри.

– Сядь и успокойся, – ледяной тон голоса вновь вернулся к Клэрис.

– «Дориан», – Морган проигнорировала ее, обернулась ко мне, взяла за запястье, чтобы я поднялся. – «Езжай домой, пожалуйста.»

– Мы не закончили, – тут же Клэр встала со стула, но осталась стоять на месте.

– А я думаю, что закончили, – я кивнул ей в знак прощания. – Хорошего дня, мисс Блоссом.

Я развернулся и зашагал в сторону выхода, физически ощущая на себе взгляд черных, как сама бездна, глаз. Морган вышла за мной в коридор, чтобы проводить, продолжая впиваться пальцами в запястье, рискуя оставить следы.

– «Прости, что так получилось, я надеялась, что она не станет», – жестикулировала она, опустив взгляд, словно боялась моей реакции.

Я поднял одну руку, вспоминая, как мы общались раньше.

– «Мори, все хорошо, ты ни в чем не виновата», – я закачал головой, высвободил запястье, чтобы надеть плащ. – «Поговори с тетей, а мне правда пора идти. Рад был снова увидеться».

– «Приходи в выходные. Тетя уезжает, и мы с друзьями собираемся у меня. Я не хочу, чтобы ты пропустил хотя бы еще одну подобную встречу. Нам и так придется многое наверстать».

Она подняла на меня голову, смотря тем самым взглядом и давая понять, что я не имею права дать отрицательный ответ.

– «Приду».

***

Ноябрь, 2014. Лондон, Боро Хакней.

Выходные подкрались незаметно. А вместе с ними – и выполнение обещания, данного Морган, которая решила позвать не только меня, но и соседа, видимо решив, что, пообщавшись один вечер, они внезапно стали друзьями.

Меня откровенно радовало, что эта вечеринка не была посвящена какой-то жуткой традиции или очередному выдуманному идолу или божеству. Не знаю, в чем там состояла религия Морган и ее подруг, но напивались они знатно.

Я подошел к зеркалу в ванной, стирая конденсат с поверхности, и посмотрел на себя, опираясь двумя руками в изгиб раковины.

Я заперт в собственном разуме и останусь в нем до конца своих дней. И даже не знаю: смеяться мне или плакать от всей этой ситуации с оковами иллюзий.

Все последнее время мы с Энди только и делали, что рылись в энциклопедиях и справочниках, искали дополнительную и общедоступную информацию о делах, что теперь занимали чуть ли не всю стену комнаты, но не продвинулись в этом ни на крупицу. Я настолько погряз в своих мыслях, что каждый раз порывался сдаться, убедить себя, что Райан не прав, что мы лишь зря тратим время, которого у меня вечно нет. Все эти записи и фотокарточки изуродованных тел продолжали быть просто очередным убийством или несчастным случаем, не приближая нас к ответу от слова совсем.

Клэрис, совершенно выбившая меня из колеи, словно была потусторонним знаком того, что я потерял ориентир, свернул с протоптанной дороги и лезу в то дело, куда не следует.

Плана не было. Идей тоже. Что делать дальше – непонятно.

Но в то же время, чем больше теорий я перебирал, чем больше времени протекало сквозь пальцы, тем сильнее я чувствовал особенную связь с людьми, к которым ходил на могилы. Словно тонкая грань мира по ту сторону стала совсем прозрачной: еще немного надломится и все получится. Истина отразится в этих осколках, и я наконец-то буду знать, что делать.

Но этого так и не происходило.

И раз за разом приходилось возвращаться в эту отвратительную часть реальности, которая словно отвергала меня, как что-то чужеродное.

– Дориан, ты можешь быстрее? Не один живешь, – крикнула Нес с кухни.

Ее голос донесся так громко, несмотря на закрытую дверь, что казалось зеркало треснет пополам.

– О, можно подумать ты когда-то даешь мне об этом забыть, – огрызнулся я в ответ, отрываясь от собственного созерцания и накидывая огромный халат.

Зачесав волосы одной рукой, я вышел на кухню, устраиваясь в своем кресле и забирая со стола пачку сигарет. Нес, как всегда, рисовала, выводя акварелью сегодняшнее небо, напоминающее заживающую гематому. Весь кухонный стол был завален палитрами, мелкими зарисовками и эскизами. На противоположной стороне валялись лекции на латыни, выведенные неразборчивым почерком Энди и залитые крашенной водой, в которой девушка мыла кисти.

– Неужели, – она закатила зеленые глаза, демонстративно всплеснув руками. – Наш Аполлон соизволил оторваться от своего отражения!

– Ты, кажется, спешила в ванную, – напомнил я, чиркая зажигалкой.

– Уже не спешила, – только и успел встрять Энди, заходя в помещение и захлопывая двери.

– Да вы издеваетесь?! – Нес лихорадочно завертела головой, а я лишь неоднозначно пожал плечами.

С тех пор, как судьба свела нас в одной квартире, жить здесь стало неудобнее, но куда веселее. Девушка отложила рисунок, разминая шею:

– Куда вы вообще идете?

***

Ноябрь, 2014. Лондон, Боро Сохо.

Морган всегда считала, что, если соседи не приходят с претензиями или не вызывают полицию, – вечеринка проходит плохо.

Только подъезжая к ее дому, мы уже слышали биты через открытые окна, светодиодными огнями озаряли улицу куда ярче обычных фонарей. Энди припарковал мотоцикл у входа, забрал у меня шлем, и какое-то время мы стояли на улице, выкуривая пару сигарет.

Дома было оглушающе шумно. Как только мы открыли входную дверь, тут же какое-то пьяное тело навалилось на нас, не в силах держаться на ногах. Энди тактично усадил человека на ближайший стул, и мы направились на поиски организатора всей этой вакханалии.

Низкую девушку среди огромной толпы, которая с трудом помещалась даже в большой квартире, найти было довольно сложно. Поэтому я предпочел обращать внимание на яркие рыжие волосы ее близкой подруги – Адены – найдем ее, найдем и Морган.

– Тут всегда так? – спросил Энди, крича мне в ухо и начиная двигаться в такт какому-то идиотскому клубному треку. У него явно было прекрасное настроение.

– Только когда вечеринка не тематическая, – объяснил я и махнул рукой, давая понять, что объясню все тонкости потом.

В конце концов, мы отыскали Морган с лучшими подругами на одном из диванов. Они курили кальян и распивали вино из замысловатых бокалов с ножками, стилизованными под птичьи лапы.

Из всех ее друзей я хорошо знал только Эмму. Точнее, я бы хотел узнать ее получше, но она динамила меня лет с четырнадцати. За столько времени я смог добиться лишь поцелуя без продолжения, когда мы играли в бутылочку в средней школе.

А с Аденой у нас были сложные отношения с этой же самой средней школы. Она в принципе казалась слишком скептично настроенной ко всему мужскому населению.

И именно Адена сразу меня узнала, пройдясь взглядом своих черных глаз снизу вверх, слегка поморщив фактурный нос, и дернула Морган за рукав темного платья.

– «Вы уже пришли! Рада вас видеть!» – она передала мундштук Адене, поднялась и наспех обняла нас.

– Привет, – кивнул Энди и протянул ей сверток крафтовой бумаги, расплываясь в дружелюбной улыбке. – Я принес кое-что в благодарность за приглашение. Попробуйте.

Морган кивнула ему, переняла подарок и развернула упаковку, обнажая стеклянный сосуд, заполненный прозрачной жидкостью.

– Это называется «сэм», – объяснил он, беря со стола пустой пластиковый стаканчик и протягивая его Морган. – Его нужно запивать соком. Похоже на водку, только круче. Собственное производство.

Я решил их ни о чем не предупреждать.

– «Вау, спасибо!» – ответила она и с энтузиазмом приступила к разливу.

– Привет, Дориан, – Эмма протянула мне руку, и я обернулся к ней, смотря с благодарностью. Судя по всему, Морган предупредила своих подруг, чтобы никто не называл меня старым именем и не задавал вопросов об исчезновении двухгодичной давности. – Давно не виделись.

– Эмма, рад встрече, ты прекрасно выглядишь сегодня! – я поцеловал ее руку, но получил только закатившееся глаза, отдающие бирюзой.

– Даже не надейся, – сразу ответила она, перенимая протянутый Морган пластиковый стакан.

Запах спирта тут же ударил в нос.

– Что, откажешь мне даже в танце? – надеюсь, в моем голосе было слышно достаточно обиды.

– Найди себе другую жертву, – она с вызовом улыбнулась, обнажая ряд белых зубов. – Наслышана, у тебя неплохо получается.

– С момента твоего возвращения мы много о тебе слышали, Дориан, – Адена заговорщически переглянулась с Эммой с выражением самой настоящей лисицы. Ее хитрый прищур всегда идеально сочетался с огненно-рыжими длинными локонами, лишний раз напоминая Ренара.

– Морган и Скарлетт успели поведать обо всех моих грехах? – я искренне надеялся, что нет.

– Вряд ли ты считаешь это падением, – справедливо заметила Эмма, умудряясь посмотреть на меня сверху вниз несмотря на то, что доставала мне максимум до подбородка. – Насладись танцем с кем-нибудь другим. Еще увидимся, мистер Уэйн.

Она откинула белые, как снег, локоны и удалилась, сливаясь с толпой.

– «Идите развейтесь!» – посоветовала Морган, давая мне в руки два стакана. – «И помнишь, да?»

– Мори, я бросил, – я приподнял стаканы, словно сказал тост, и выпил. Жидкость обожгла язык и рот, заставляя сразу же залить это кислым апельсиновым соком. – Иногда я могу покурить, но не более того.

Она сощурила карие глаза в недоверии, но в какой-то шуточной манере и растянула губы в усмешке. Когда она ушла в сторону кухни, чтобы составить компанию своим гостям, я ретировался в сторону туалета. Именно для того, чтобы нарушить это правило и покурить.

То ли алкоголь начал действовать быстрее обычного, то ли меня подвела собственная память о планировке квартиры, но двери я открыл в ванную с мигающей сине-фиолетовой подсветкой по периметру. Я уже хотел было остаться и расположиться здесь на полу, как заметил силуэт за полузакрытой шторкой.

– Извиня… – фразу я не закончил, узнав в бледном лице с темными кругами под серебристо-серыми глазами свою хорошую знакомую. – Скарлетт?

Она медленно повернула голову в мою сторону, выглядывая из-за ширмы. Даже в синей полутьме было видно, как расширены ее зрачки, что создавало эффект слишком больших глаз на худом лице. Тушь размазалась, а темная помада стерлась с губ из-за привычки кусать их.

– А, Дориан, это ты? – она вытерла верхнюю губу тыльной стороной ладони и шумно вдохнула. – Не признала сразу. Проходи. Только дверь закрой.

Я закрыл защелку и сел на край ванной.

Она сидела, подогнув острые колени, обхватив их руками. Лавандово-сиреневые волосы казались слишком яркими в синем светодиоде. Скарлетт смотрела на меня сквозь длинные ресницы, словно не зная, с чего начать разговор.

На заблокированном экране ее телефона остались следы. Легкий тремор в руках. Типичная и очередная картина тех самых тусовок, на которых мы встречались раньше. А с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать, крышу ей снесло окончательно.

– Будешь? – она протянула мне устройство с остатками и купюру.

Колебался я меньше секунды.

– Куда ты снова пропал? – спросила она спустя время, откидывая голову к стене, рассматривая голограмму россыпей звезд. Они отражались в ее светлой радужке, придавая лицу хоть какую-то живость, спрятанную за бледностью кожи и яркими розовыми стрелками.

– Работал, – ответил я, возвращая телефон, подушечками пальцев касаясь ее ледяной руки. – Я устроился на работу и вернулся в терапию.

– Ты молодец, – искренне ответила она, но тихо и с проскальзывающими нотами какой-то печали. Она протянула руку вперед, жестом давая мне понять, что хочет бутылку, стоящую поверх стиральной машины. Я протянул ей открытое шампанское, и она сделала два больших глотка, передавая емкость мне. Я сделал то же самое, чувствуя мягкий сливочный вкус с плотными пузырьками на кончике языка.

– А у тебя как дела? – спросил я из вежливости, ощущая, как пространство начинает искажаться, оставляя лишь маленький круг четкого поля зрения. Невольно я прикоснулся к мягким лавандовым волосам, медленно перебирая пряди.

Скарлетт пожала острыми плечами, обтянутыми рукавами кроп-топа с логотипом группы «Arctic Monkeys», так и не ответив. Положила руку поверх моей ладони на краю ванной, унимая начинающийся тремор.

– Ной говорил, что видел тебя, – будто в пустоту произнесла она, снова возвращая свой взгляд ко мне.

– Да, виделись, – мрачно отозвался я, вспоминая страх о риске сломанного носа так, словно это было вчера. – Вы снова вместе?

Она подтянула ноги к груди, а рукой сжала мою ладонь еще крепче. Узловатые колени в черных сетчатых колготках казались острыми настолько, что грозились разорвать тонкий спандекс.

– Расстались позавчера, – сообщила Скарлетт со стеклянными глазами, медленно наполняющимися слезами.

– Надолго? – усмешка сорвалась с губ быстрее, чем я подумал. Язык начинал заплетаться, я чувствовал, как он тяжело ворочается во рту. Впрочем, мысли тоже ускользали, свет рассеивался, а голова раздавалась легким головокружением.

Скарлетт тоже усмехнулась, но совершенно иначе. Что-то болезненное и отчаянное читалось на ее красивом, но очень худощавом лице.

Мне откровенно нравились ее сильно выделяющиеся ключицы, торчащие ребра, которые можно было легко пересчитать, и болезненно бледная кожа.

Сначала она казалась мне недосягаемой. Эдакая невероятная девушка, словно сотканная из звезд и хрусталя, тонкая и изящная. Все в ней источало некий неподдельный шарм. И пахло от неё гортензиями в прохладный весенний вечер.

И я даже мог бы подумать, что чуть по-своему не влюбился в девушку с лавандовыми волосами и глазами цвета самого настоящего серебра. Которая любила другого. Редкостного урода, меняющего ее на друзей, проституток и крепкие коктейли по пять фунтов в дешевой забегаловке у университета Голдсмита.

Но, когда мы впервые переспали, у меня пропали все зачатки интереса.

Окончательно и бесповоротно.

Ничем она не отличалась от сотни других красивых девушек, что я встречал до этого. И что встречу после. И за всей этой красотой крылось лишь желание угодить другим: человеку, что ее не замечает, обществу, что ее не принимало, отцу, что был к ней холоден.

В ней не было ничего особенного, она была такая же гнилая.

Как и все вокруг. Как и я сам.

В принципе, я догадывался, почему она берет лишь капучино на безлактозном молоке, искоса глядя на весь богатый ассортимент десертов и сандвичей. Почему так часто прячется сразу после совместной посиделки с друзьями на фудкорте. Почему вдоль позвоночника отчетливо выделяются гематомы.

Возможно, я просто испытал некий диссонанс, которого мне так не хватало.

Пускай и ненадолго, но я почувствовал хоть какие-то эмоции и интерес.

А может, мне просто льстило ее нежное и чуткое отношение ко мне.

Я не знаю.

Но я люблю людей с секретами, даже если они для меня очевидны.

А у неё их достаточно.

– Что со мной не так? – спросила она, неуклюже поднимаясь.

Я протянул ей руку, чтобы помочь выйти из ванной. На шатающихся тонких ногах она перешагнула борт и вцепилась в мой свитер, как за спасательный круг, словно боялась упасть.

– С тобой все так, – я положил руку ей на затылок, успокаивающе прижимая девушку ближе. – Ты просто влюбилась в конченного урода. Мы уже говорили об этом.

А если быть точным, то говорили мы только об этом. Даже если начинали диалог совершенно на другую тему, ее токсичные отношения красной нитью проходили в каждой. Она не могла не думать об этом хотя бы секунду своего существования в реальном мире. Поэтому и выбирала совершенно иные способы забвения, используя все, что встречала на пути, начиная от алкоголя и заканчивая мной.

– Почему я не влюбилась в кого-нибудь другого, кто ценил бы меня? – произнесла она срывающимся на рыдания голосом.

– Скар, это не последний день в жизни, – я аккуратно взял ее лицо в ладони, чтобы она посмотрела на меня. – Ты со всем справишься, и все будет в порядке.

Ее взгляд опустился на мои губы, и я наклонился, чтобы поцеловать, чувствуя вкус шампанского и мятной жвачки. Скарлетт сразу же обвила мою шею холодными руками, углубляя поцелуй и прижимая к стене своим телом. Она провела рукой от груди до самого паха, но я мягко остановил ее:

– Тебе не кажется, что сейчас и здесь это плохая идея?

Но Скарлетт так явно не считала, усаживаясь на стиральную машинку и привлекая меня за собой.

– Пожалуйста, – прямо в губы попросила она, что больше походило на мольбу.

И я в очередной раз сдался.

Устроившись между ее ног, я буквально болезненно ощущал, как сильно мешала ткань моих брюк и ее клетчатой юбки. Она зарывалась мне в шею, что-то говорила в те редкие мгновения, когда мы прерывали поцелуй для того, чтобы отдышаться, проводила ладонями по спине и двигала бедрами, просто вынуждая продолжать.

Горячее дыхание на скуле, холодная кожа под ладонями, приглушенные стоны и кружащаяся голова слишком быстро сделали свое дело. Я приподнял ее, поставил на ноги и перевернул к себе спиной, чтобы практически сразу ненадолго разорвать контакт и уложить на живот.

Ее пальцы впились в край стиральной машины, и она с готовностью прогнула поясницу, когда сетчатые колготки вместе с белыми кружевными трусиками спустились до колен.

– Ты же пьешь таблетки? – остатки здравого рассудка все-таки промелькнули в моем затуманенном рассудке.

– Пью, не о чем беспокоиться, – отозвалась она, расставляя тонкие ноги шире.

Тогда я расстегнул ширинку и практически сразу вошел на всю длину, получая привычное чувство забвения от всего насущного, что происходит за стенами этой ванной и в собственной голове.

Секс переоценен. Но это один из немногих способов забыться хотя бы на какое-то время, запереть разрушающие мысли и ненадолго почувствовать момент.

Смысла в жизни он не прибавлял. Но, по крайней мере, позволял не думать об этом самом смысле.

Скарлетт отвечала мне, двигала бедрами в такт, сжимала пальцы и временами издавала слишком громкие звуки, рискуя спалить наше местонахождение. Поэтому довольно быстро было принято решение перевернуть ее, усадить на ровную поверхность и только тогда продолжать, буквально затыкая поцелуем.

Она откидывала голову назад, давая мне больше пространства, позволяя прижиматься губами к пульсирующей сонной артерии, проводить языком по изгибам груди и шеи.

Когда я кончил и вышел, она сразу же натянула колготки обратно, лихорадочно поправляя юбку, и подошла ко мне, словно вскользь оставляя поцелуй на щеке.

– Мы можем поехать ко мне, – предложила она, обнимая и прижимаясь всем телом.

– Мори тебя не потеряет? – я посмотрел на время на экране мобильного телефона. Мы были в ванной больше часа.

– Слишком много народу, чтобы она заметила мое отсутствие, – Скарлетт отошла на шаг назад, словно я задел ее своим вопросом, однако все равно повторила свое предложение: – Поедешь со мной?

С одной стороны я откровенно боялся попасться на глаза ее отцу, а с другой, если не я, то она найдет проблемы на свою голову похуже.

– Выходим с разницей в десять минут, – выдохнул я. – Еще десять или пятнадцать крутимся на глазах Мори, а потом встречаемся на заднем дворе.

Она заговорщически подмигнула мне и вышла из ванной, задержавшись в проходе и осматриваясь. Тогда я достал мобильный и набрал сообщение Энди, чтобы сделать вид, что вообще-то ищу его. Но сосед так и не ответил.

За эти десять минут я наконец-то смог покурить, ради чего, собственно, и пришел, а когда вышел, вечеринка была в самом разгаре. Я допивал остатки шампанского, проталкиваясь локтями через пьяную толпу, и наконец-то отыскал соседа в компании двух незнакомых девушек.

Развалившись на диване, он непринужденно потягивал бутылочное пиво и поднялся, заметив меня.

– Ты если что сам доберешься? – крикнул он мне в ухо, пытаясь перекрыть музыку.

– Понимаю, – кивнул я, одобряя его сегодняшний выбор.

Он стукнул своей бутылкой по моей и выпил, возвращаясь обратно к дивану.

Я еще немного помотал круги по дому, незаметно выудил свой плащ из кучи верхней одежды, выпив по дороге по меньшей мере две бутылки пива, махнул Морган, которая обнимала свою подругу, и вышел на задний двор, когда она отвернулась.

Скарлетт уже стояла там, потягивая тонкую сигарету и смотря на хмурое сумеречное небо своими глазами с сетями красных капилляров. Она не сразу заметила меня и улыбнулась, только когда я подошел.

– Я уже думала, что ты меня оставишь, – призналась она, беря меня за руку.

– Не оставил.

Всю дорогу она заливалась пьяным смехом, снова и снова поднося коробку дешевого вина, купленного в какой-то подворотне, к губам, носилась среди мелкой мороси, таща меня за собой вдоль пустынных ночных улиц, пока капли воды серебряными нитями оседали на ее лавандовых волосах.

И казалась такой неестественно яркой в мраке старого города.

***

Ноябрь, 2014. Лондон, Боро Ислингтон.

Нравится мне или нет, но человек – существо социальное. А мой круг взаимодействия за последние несколько месяцев сводился до клиентов кофейни, лечащего врача и соседей, из-за чего я откровенно превращался в затворника, которому стена была куда интереснее людей. Но именно фотостена заставляла мысли крутиться по кругу, подобно засевшей пластинке в кабинете Лонгмана, роем насекомых копошиться эти странные идеи, но никогда не собираться пазлами в одну картину за недостатком множества деталей. А если быть предельно откровенным: медленно сходить с ума.

И не приближала она ни к каким ответам, загоняя в угол собственного подсознания, в очередной тупик этих мрачных лабиринтов без выходов и входов, без толики света дня и солнечных лучей. Только беспросветная непроглядная тьма, увядшие бутоны кладбищенских цветов, и каменные статуи с пустыми глазницами.

Ничего другого.

А Скарлетт была живой. Хотя и была мало на нее похожа из-за стеклянного взгляда и излишней худобы. И мне искренне нравился этот диссонанс.

И несмотря на то, что она была моей личной Марой, искажающей серую реальность, заставляющей просыпаться на утро совершенно опустошенным – она дарила мне иллюзию эмоций.

Мы начали прямо с коридора. Догонялись каким-то дорогущим коньяком, найденным на кухне, и новой порцией искаженного возбуждения.

И в какой-то момент здравый рассудок я потерял окончательно, совершенно позабыв о каждом своем обещании и времени, проведенном в стенах клиник. Разум растворился где-то между розовыми огнями ее комнаты, остался задушенным лавандовыми волосами и разбившимся на осколки серебряным взглядом звезд.

Лица, мелькающие перед глазами, тени, тянущие руки с потолка, стен и прямо изнутри матраса, на котором я сжимал тонкую талию. Огни разрывались вспышками в темноте, могильной пылью с глиттером осыпаясь на ее обнаженные острые плечи, голос казался громче, звонче и совсем отдаленным.

И не существовало ничего кроме обжигающе ледяной бледной кожи под моими ладонями, приоткрывшихся губ, звук, срывавшийся с которых я уже не был в состоянии расслышать, и огней, что ярким торнадо кружили в комнате.

В какой-то момент я полностью потерял власть над реальностью, и память о дальнейшем растворилась где-то в изгибе ее шеи.

***

Счет времени был полностью потерян. Как и мой телефон.

Мы открывали глаза и возвращались в реальность, совершенно не отдавая себе отчета ни то, что во времени суток, но и даже в дате. Этот социальный концепт растворился среди горького привкуса крепкого алкоголя и саднящего горла табака. Если мы не лежали в каком-то похмельном исступлении, то выходили на кухню, где пили горький кофе без сахара и молока.

Я уже понял, что, когда мистера Бреннона нет в городе, любые продукты из их квартиры мгновенно ретируются и не появляются до самого его возвращения.

Скарлетт вскользь сообщила, что он в очередной командировке. И это откровенно меня успокоило. Она заметила, что я наконец-то начал набирать вес с нашей крайней встречи, и рассыпалась в какой-то благодарности Энди за то, что тот готовит еду и делится ею со мной, чтобы я чувствовал себя лучше.

Возможно, именно это и было основной причиной столь откровенной привлекательности Скарлетт в моих глазах: с ней я не чувствовал себя таким болезненным. Потому что еще пару лет назад, когда мы только встретились, когда ее волосы еще не были неестественно выкрашены, глаза не подводились розовым перламутром, а костлявые ноги не были обтянуты сетчатыми колготками – привлекала она меня не больше, чем абсолютно любая неодушевленная вещь. Уже тогда она была донельзя тощей, но меня, еще имеющего нормальную весовую категорию и без искаженного восприятия чувств, она не интересовала совершенно.

А сейчас я смотрел на ее профиль и видел все совершенно иначе.

– Дориан, почему ты всегда такой отстраненный? – спросила она, прерывая мысли и укладывая голову мне на плечо.

– О чем ты? – я чиркнул зажигалкой, закуривая прямо в постели.

Мы смотрели на сменяющиеся кадры «Проклятия Аннабель» на белой стене, демонстрируемые проектором. Но никто из нас не следил за сюжетом. Внутреннее опустошение, смятение и неприятная дрожь по телу не давали сосредоточиться. И даже ее кожа, которая уже давно стала теплой, не дарила успокоения.

– С тех пор, как ты вернулся, – уточнила она, медленно и осторожно сплетая наши пальцы, словно до этого мы ничем подобным не занимались. – Ты стал совсем отрешенным. Мы очень мало общались до всего, что произошло, но… ты можешь поговорить со мной, если хочешь.

– Не хочу, – свободной рукой я потушил сигарету о глиняную пепельницу в виде сердечка.

Она поджала обкусанные губы, наверняка решив, что сказала что-то не то. В полутьме, освещаемой лишь фильмом ужасов с плохим качеством за счет проигрывателя, ее лицо казалось фарфорово-кукольным, напоминающим те самые карнавальные маски с венецианских маскарадов.

– И я не отстраненный, – добавил я, к собственному неудовольствию осознавая, что мне не нравится, что это выглядит именно так. – Просто уставший за последнее время из-за большого количества работы.

Ее мой ответ явно не убедил, но она не стала добираться до тех крупиц души, что у меня еще остались.

– Ты не скучаешь по Каролине? – внезапно спросила Скарлетт, выводя замысловатые узоры по моей коже. Имя бывшей девушки не вызывало ничего, кроме неприятного горького привкуса при произношении.

– Нет, не скучаю, – ответил я. – А почему должен?

– Разве тебе не одиноко? – она приподнялась на одной руке, нависая сверху в дюйме от моего лица, пытаясь заглянуть куда-то сквозь взгляд и черепную коробку, в поиске совершенно бесполезной истины.

– У тебя всегда есть отношения, – констатировал я факт. – Тебе менее одиноко с наличием ярлыка?

Она не нашлась, что ответить, а я устремил взгляд к окну.

Там медленно спускался снег, который наверняка таял еще до того, как коснется асфальта. Серо-фиолетовый цвет неба расчерчивался оранжевыми огнями уличных фонарей, погружая комнату в невероятную атмосферу приближающихся рождественских дней.

В этом году зима наступила куда раньше обычного, сменяя собой дождливые осенние дни, но снег был редким явлением и таял практически сразу. И только февраль двенадцатого года казался настолько занесенным пургой и закованным во льдах, что нес за собой остановку, момент, когда я застыл среди падающих сияющих кристаллов в одной рубахе, колотя промерзшую землю, сбивая руки в кровь.

Какая-то часть меня самого навсегда осталась закованной во льдах в том самом феврале. И я снова чуть не погряз в черном омуте собственных размышлений, но голос девушки разрушил эту тишину:

– А ты представляешь ее, когда спишь с кем-то другим?

– Тоже нет, – ответил я. – И, если честно, я практически не помню ее лица.

Это было почти правдой. У меня была отвратительная память на лица, но я прекрасно помнил ее манеру речи, ее образ в рассветных лучах на набережной Темзы, когда мы прогуливали школу, длинные узкие пальцы с облупленным темно-бордовым лаком на ногтях, шрам от окурка на запястье и то чувство уверенности, которое я ощущал рядом с ней.

Но не лицо.

Оно смешалось со всеми другими, что были после, совершенно стирая черты. И в моих воспоминаниях оно осталось смазанным пятном в моей биографии, которое я уже никогда не смогу с точностью воссоздать, пока буду блуждать по своим лабиринтам. Даже если очень сильно захочу.

– Она все ещё с тем парнем, – задумчиво произнесла Скарлетт, и тут же глаза ее расширились, и она прикусила язык. – Прости, я не хотела.

Успокаивающим движением я провёл вдоль ее обнаженной спины:

– Скар, мне похуй, – я коротко коснулся ее губ. – Это было три года назад, два из которых меня даже в городе не было.

А это было истиной правдой.

Сейчас же мне казалось, что все, что происходило до моего побега в Эденбридж, случилось не со мной, а кем-то другим. С кем-то чьи подошвы кед истаптывали больничный пол и тропинки Гайд-парка, кто курил сигареты тайком от матери, встречался со странной девочкой, которая любила фотографировать, и слишком часто вляпывался в передряги. Он так и остался в том автобусе, который привез его 233 маршрутом и пропал без вести.

У нас не осталось ничего общего, кроме любимой марки сигарет и лечащего врача.

Я практически не помнил, кем я был до.

И, видимо, чтобы снова не сказать ничего лишнего, Скарлетт вновь накрыла мои губы своими, углубляя поцелуй до тех пор, пока лопатки не коснулись смятых кремово-розовых простыней.