Вы читаете книгу «Второй шанс» онлайн

Пролог

– Возьми себя в руки, – твержу я, смотря в свои голубые глаза в отражении зеркала. – Ты сильная. Ты со всем справишься.

После вчерашнего ужина в честь дня рождения Мии, я до сих пор не могу прийти в себя. Всё шло спокойно. Разговоры ни о чём, смех, стол ломился от еды. Тот самый семейный уют, в котором на время забываешь обо всём, что скребётся на душе.

А потом этот чёртов дурак всё испортил.

Всю дорогу, пока мы без цели кружили по городу на новой машине Мии, я чувствовала его взгляд. Он не давил. Не прожигал. Просто был рядом постоянно. Слишком близко. Он находил любой повод прикоснуться, сказать что-то двусмысленное. И каждый раз оставлял мне выбор, которого на самом деле не было.

Он всегда так делает: говорит с ухмылкой, дерзит с прищуром, прячет серьёзность за шуткой. Только не нагло. Я словно на интуитивном уровне могу распознать, когда он говорит по-настоящему. И это пугает больше всего.

А позже он почти поцеловал меня.

Я снова и снова возвращаюсь к этому моменту. Его горячее дыхание на коже. Внутри всё сжалось от волны эмоций. Хотелось сделать шаг навстречу, зарыться пальцами в его волосы, сократить это расстояние самой. В голове шумело. Мысли путались, как будто кто-то резко выкрутил звук на максимум.

Я понимала, что надо остановиться. Правда понимала. Но тело уже жило своей жизнью. Жаркая волна накатила так внезапно, заставляя сжать бёдра и задержать дыхание.

Его взгляд потемнел, и этого было достаточно. Он хотел меня. Хотел давно. С того самого момента, когда я по собственной глупости отправила ему те интимные фотографии и перешла черту, которую теперь не могу стереть ни из памяти, ни из себя.

– Ты сама виновата, – шепчу себе под нос.

Привычная игра во флирт незаметно перестала быть игрой. Я и правда не уловила момент, когда его внимание стало значить для меня больше, чем должно. Когда я начала ждать взгляда, реакции, коротких реплик, сказанных будто между делом.

Маска глупой блондинки трещит по швам. С ним она не работает. И мне не хочется, чтобы работала. Не хочется притворяться пустой, поверхностной, удобной. Не хочется быть образом, который легко принять и так же легко забыть.

Меня тянет к нему. Не мимолётным импульсом. По-настоящему. Как к человеку, которому можно доверять. Как к другу, рядом с которым спокойно. Как к мужчине, от одного присутствия которого сбивается дыхание.

Но я никогда не скажу этого вслух. Ни ему. Ни кому-либо ещё. Даже Бри.

Потому что это может обернуться против меня. Стоит Рейну узнать, и он наверняка воспользуется ситуацией. Улыбнётся, скажет правильные слова, подаст всё как заботу и искренность. Заставит поверить. Придурок уверен в своей привлекательности и харизме, и точно знает, как ими пользоваться для привлечения внимания. А потом возьмёт то, за чем пришёл. И пойдёт дальше.

Я знаю, чем это заканчивается. Знаю, что значит возжелать чьё-то тело и взять его, не заботясь о последствиях.

Нет. Больше никто не будет пользоваться мной. Никто не будет решать за меня, что я чувствую и чего хочу. Это я выбираю, кого подпускать ближе. Это я определяю границы. Это я решаю, когда и с кем игра становится возможной.

А в этой, с Рейном, меня однозначно будет ждать проигрыш.

Вернувшись домой в слезах, я падаю на кровать и утыкаюсь лицом в подушку. К счастью, дома никого. Можно не сдерживаться. Не сглатывать обиду. Не делать вид, что всё в порядке. Я позволяю себе разреветься по-настоящему, выплёскивая наружу всю горечь, которую таскала в себе последние часы.

Почти три месяца назад Мия сказала, что Рейн в коме. Я тогда едва устояла на ногах. Помню этот звонок поздно вечером до мелочей. Как во рту мгновенно пересохло, будто из меня выкачали весь воздух. Как потемнело в глазах и сердце ухнуло куда-то вниз. Я слушала её голос, но слова доходили с запозданием, словно через толстый слой воды.

Ирония в том, что именно в тот момент, когда я позволила себе поверить во что-то хорошее, жизнь без предупреждения забрала его у меня. Даже не спросив, готова ли я. Даже не оставив времени привыкнуть к этой мысли.

После того, как Эштон с Бриэль уехали в другой город, мы с Рейном много переписывались и созванивались. Я знала о его пристрастии к постоянным дракам. Как он пытался заглушить внутреннюю боль и чувство вины, и потому не лезла с душевными разговорами. Знала, что он проводит ночи в чужих постелях. Меня это не трогало, я научилась держать дистанцию.

Но именно в тот момент, когда его защита слетела и он оказался на пике уязвимости, он показал себя настоящим. И это было странно и пугающе одновременно – видеть его таким открытым, без масок, без привычного сарказма. Сердце дрожало от странного смешения тревоги и желания поддержать его, а внутри у самой что-то щемило. Хотелось протянуть руку, но страх, что вновь окажусь сломленной, сдерживал меня.

Я прекрасно помню, что он натворил много лет назад. И вижу, как от этого страдает семья моей лучшей подруги. Но я уверена – Бри его простит. Такова она. Тем более, когда с ней рядом надёжный мужчина, который поможет ей пройти через все трудности. Должна признать, я ей завидую…

А вот Лиам. Если он так легко отказался от общения с сестрой, то меня и слушать не станет. Но… наши пути давно разошлись. Должна ли я цепляться за него, только чтобы облегчить его чувство вины и отказываться от чего-то настоящего?

Несколько раз в неделю Рейн звонил мне пьяным среди ночи. Мы много болтали, и в его словах сквозила усталость и скрытая боль. Во время разговоров он делился самым наболевшим, а утром ничего не помнил, словно вся ночь была только тенью сна.

Но мне это было и не важно. Я начала видеть его. Не привычную оболочку, а то, что таится глубже. Его демоны не пугали, не отталкивали. Наоборот, все его страдания словно выкладывали карту его души, показывая, что он искренний, настоящий, человек, на которого можно опереться в трудную минуту.

Во время очередного ночного разговора я проговорилась, что он мне нравится. Рейн, как обычно, отпустил пошлую шуточку, и я не стала заострять внимание. Я знала, что это признание останется лишь между нами, растворится в темноте ночи, и никто о нём никогда не узнает. В груди скользнуло лёгкое тепло, будто это давало мне крохотный шанс на что-то настоящее, но я осторожно держала его в себе, как хрупкий предмет, боясь раздавить.

Я долго думала обо всём этом. Взвешивала. Прикидывала разные исходы событий. Но признание крутилось на языке. Засело под кожей, как заноза.

И вот, стоило мне решиться признаться ему в чувствах на его трезвую голову, как я узнала шокирующую новость о его состоянии.

Сердце замерло, словно мир на мгновение перестал вращаться, и я почувствовала, как внутри всё стянуло в узел.

Я тогда приняла это за знак и окончательно решила: нам не по пути. Под рёбрами ныло от грусти, от того, что возможность была так близко и так внезапно оборвалась, но я не уступала. Держалась изо всех сил, словно сама себе обещала не дать упасть.

Каждый раз, приходя в дом Мейсонов, чтобы поддержать подругу, во мне вспыхивало тихое, почти болезненное желание зайти к нему в комнату. Разглядеть каждую деталь интерьера, почувствовать его пространство, понять мир, который был его убежищем. Но я срезала это желание на корню. Сердце сжималось от запрета, от того, что я оставалась только наблюдательницей, стоящей за дверью, и это было одновременно горько и больно привычно.

И со временем, пока его не было в моей жизни, стало легче. Я действительно словно отпустила ситуацию. Приняла реальность такой, какая она есть, с её горькими уроками и невозможностью изменить прошлое.

До вчерашнего дня.

Стоило мне переступить порог его палаты, как сердце издало лишний удар, холодный и неожиданно резкий. Горький, вязкий ком встал поперёк горла, сдавливая лёгкие и заставляя дышать рывками.

Мне было больно видеть его таким: ослабленным, обозлённым на весь мир, с глазами, где таилась и ярость, и страх, и уязвимость одновременно. В груди вспыхнуло всё, что я старалась отпустить: желание быть рядом, помочь, снять с него этот груз. Но страх снова охватил меня: что, если я приближусь слишком близко и окажусь сломленной вместе с ним?

Но больнее стало от осознания, что сердце всё ещё помнит.

А сегодня, позволив себе снова прийти к нему, его слова окончательно поставили точку… Что я для него лишь очередная галочка в списке ночных утех. А я, дура, позволила себе придумать его идеальный образ сломленного парня…

Наверное, если бы он не прогнал меня, я бы сама сбежала, как последняя трусиха. Этот страх близости, от которого я столько лет училась прятаться, снова напомнил о себе.

И что-то на подкорке сознания упрямо подсказывает: это не конец моим мучениям. Что эта история ещё не сказала своего последнего слова, и я рано поверила в собственное спокойствие.

Что ж. И не через такое проходила.

– Ты сильная. Ты со всем справишься, – напоминаю я себе, цепляясь за эти слова, как за старую, проверенную опору. Даже если внутри всё рвёт на части.

Глава 1

Белый потолок кажется настолько ярким, что Рейну приходится прищуриться, едва он распахнул веки. Свет режет глаза, словно его включили слишком резко.

«Где я?» – проносится первая мысль, короткая и пустая, которая остаётся без ответа.

Он не в силах открыть глаза полностью и осмотреться, поэтому просто замирает и прислушивается. Вместо привычного грохота посуды с кухни и визгов Мии слышится только чужой гомон голосов где-то за стеной и назойливое, ритмичное пиканье возле левого уха. Оно бьёт по нервам, как капли воды, падающие слишком часто и до раздражения монотонно.

Рейн пытается повернуть голову и в тот же миг его накрывает холодный ужас. Шея не откликается. Он дёргается сильнее, потом пробует ущипнуть себя, проверить, что всё это не сон, но руки не слушаются. Тело словно больше не принадлежит ему.

Писк сбоку становится частым, почти истеричным. В помещение тут же вбегают люди. Кто-то суетится вокруг, шаги мелькают совсем рядом, кто-то наклоняется и светит фонариком прямо Рейну в глаза, вызывая раздражение и злость. Слабую, беспомощную, потому что даже отвернуться он не может.

– Где… – хрипит он, но дальше голос не идёт.

В горле появляется режущая боль, от которой хочется выть.

– Мистер Мейсон, успокойтесь, – кто-то кладёт руку ему на плечо. – Вы в больнице.

Голос едва доходит до восприятия Рейна, словно пробивается сквозь толстый слой ваты. Он снова пытается пошевелиться – безрезультатно. Снаружи с ним ничего не происходит. Тело лежит тихо и неподвижно. И только внутри расползается паника, от которой сердце колотится с бешеной скоростью, будто пытается вырваться из груди.

В руку вонзается игла. Острая, неприятная боль вспыхивает на секунду, а следом по вене разливается что-то холодное и чужое.

Мысли тут же начинают путаться, расплываться, цепляться друг за друга. Веки тяжелеют, тянут вниз, сопротивляться становится бессмысленно.

«Хоть что-то чувствую», – мелькает в голове почти с облегчением перед тем, как Рейн окончательно проваливается в сон.

– Рейн, – мягкий голос матери заставляет парня распахнуть глаза.

– М…а… – пытается выдавить из себя он, но безуспешно.

– Тише, сынок. Всё в порядке… теперь всё в порядке…

Рита нежно улыбается, не сводя глаз с сына, в которых Рейн замечает слёзы.

– Мы скучали по тебе, – женщина проводит тёплой ладонью по его волосам.

Рейн не оставляет попыток заговорить, но у него не получается. Во рту стоит такая сухость, что язык прилип к нёбу.

– Воды… – через силу шепчет он.

Рита тут же подскакивает на месте, поворачивается, и Рейн слышит звук наливающейся воды.

– Вот, – она осторожно протягивает соломинку ко рту сына.

Рейн захватывает её губами и делает первый прохладный глоток. На секунду становится легче – горло перестаёт жечь, во рту появляется вкус воды, почти знакомый. Но стоит ей дойти до желудка, как его резко стягивает острыми спазмами.

Первый инстинкт – согнуться, схватиться за живот, переждать боль. Тело дёргается изнутри, но снаружи остаётся неподвижным. Мышцы так и отказываются отзываться на команды мозга, оставляя его один на один с этой адской болью.

– Я позову врача, – заметив состояние Рейна, Рита бросается к выходу из палаты.

«Вот бы меня снова усыпили, а проснувшись, это оказалось лишь страшным сном…»

Но мечтам не суждено было сбыться. Врач, зайдя в палату вместе с обеспокоенной матерью, лишь снова осматривает пациента – спокойно, отстранённо, как вещь, с которой уже всё давно ясно. Его взгляд скользит по показателям, по лицу Рейна, не задерживаясь ни на чём надолго.

– Вам нужно поберечь силы, не пытаться двигаться или разговаривать. Через пару дней, можно будет попробовать, – всё, что заключает врач перед тем, как снова оставить их с Ритой вдвоём.

Сквозь мутное зрение Рейн находит взглядом маму и непонимающе хмурит брови, пытаясь выцепить в её лице хоть какое-то объяснение.

Сев на край больничной койки, женщина берёт его руку в свою. Он чувствует это едва-едва – слабое, размытое тепло. Но даже так это уже больше, чем ничего.

– Ты был в коме три месяца… – Другой рукой она стирает с щёк дорожки слёз. – Никто не мог сказать нам точно, когда ты придёшь в себя. Но мы верили, дорогой. Верили, что ты справишься.

Услышанное не сразу оседает в сознании. Рейн напрягается, пытаясь переварить слова матери, но они всё время путаются, ускользают, словно их кто-то нарочно переставляет местами.

Блуждая в лабиринте собственного разума, он хватается за воспоминания, стараясь удержать хоть что-то настоящее. Память ему не отшибло. Он помнит родителей, сестру и брата… Брат переехал в другой город с девушкой, которой Рейн причинил ужасную боль несколько лет назад. Он прекрасно помнит, как пытался заглушить эту душевную боль физической, когда Эштон уехал, будто синяки и ссадины могли хоть на время заставить замолчать то, что рвало изнутри.

Но воспоминания плывут. Они всплывают бессвязными обрывками, не складываясь в цельную картину и так и не давая ответа на главный вопрос – как он здесь оказался.

От перегрузки мыслями силы снова уходят. Голова становится тяжёлой, свинцовой, мысли вязнут. Рейн прикрывает глаза, просто чтобы передохнуть. И сам того не заметив, снова проваливается в сон.

– Ну наконец-то! – слышится голос сестры, и Рейн тут же находит глазами её синюю голову. – В этот раз опять меня не узнаешь?

– Мия! – где-то на фоне возмущается Рита. – Он не виноват, что ещё не может сконцентрироваться.

– Он не виноват? – Рейн плохо различает их силуэты, но даже по тону сестры понимает, что та злится. – Только он и виноват! Это он вёл себя, как идиот! По своей вине попал в эту дурацкую ситуацию! И это из-за него мы все три месяца только и делали, что рыдали над его кроватью! А теперь он, видите ли, не помнит нас! Ещё и проспал целых три дня рождения! Папин, Эша и даже свой!

– Мия… – голос Риты слышится усталым.

Рейн шире распахивает глаза и уставляется на сестру.

– Я… помню… – выдавливает из себя единственные слова.

Мия на мгновение цепенеет, словно не до конца верит в происходящее. Затем её плечи начинают подрагивать от тихих, сдержанных всхлипов. В три шага она оказывается возле брата и прислоняет лоб к его груди, пряча лицо и цепляясь за него так, будто боится, что он снова забудется.

– Ты меня так напугал, – слышится её приглушённый голос.

Рейн уже собирается поднять руку, чтобы погладить сестру по голове и утешить её, но тут же натыкается на реальность. Мысль обрывается на полпути. Он вспоминает, что всё ещё не может пошевелить телом.

– Как себя чувствует пациент? – Дверь распахивается, и в палате раздаётся незнакомый мужской голос.

– Только что проснулся, – отвечает Рита.

Мужчина в белом халате заглядывает парню в лицо, потом медленно проводит руками по конечностям, будто проверяя, откликается ли тело на прикосновение. Спустя пять минут этого странного, почти механического ритуала, он снова склоняется над Рейном и всматривается в его глаза, словно пытается найти там хоть что-то живое.

– Мистер Мейсон, послушайте меня внимательно, – говорит врач спокойно, почти сухо. – Вы были в коме три месяца.

Он делает паузу, давая словам улечься.

– После драки у вас была тяжёлая черепно-мозговая травма и сильный удар по позвоночнику. Произошёл отёк. Мозг и спинной мозг просто не справлялись с нагрузкой.

Рейн снова пытается пошевелиться – безрезультатно.

– Я… не чувствую тело, – хрипит он.

Врач кивает, будто ожидал этого.

– Это связано с отёком спинного мозга. Он не повреждён. Не разорван. И это хорошая новость. Плохая – сейчас нервные сигналы проходят плохо. Поэтому вы временно не можете ходить.

– Временно? – выдыхает он.

– Да, – отвечает врач сдержанно. – Будет долгая реабилитация. Сначала вы научитесь сидеть. Потом стоять. Потом делать шаги. Это займёт время и будет неприятно. Иногда – больно.

Он чуть наклоняется ближе.

– Мы не даём гарантий по срокам. Но шансы на восстановление есть. И они хорошие, если вы будете работать.

Никаких утешений. Никаких обещаний.

– Сейчас главное – вы живы, – добавляет он. – И в сознании. Остальное – вопрос вашего упорства.

Глава 2

Даже спустя три дня память продолжает подводить. Какие-то определённые моменты всплывают краткими вспышками, но тут же ускользают, оставляя пустоту и странное ощущение потерянного времени.

Все твердят, что он был без сознания три месяца. Казалось бы, не такой уж большой срок. Но по ощущениям он будто пропустил несколько долгих лет жизни, словно кто-то вырезал кусок его собственной истории.

Смотреть на родителей – больно. И отец, и мать кажутся старше, чем на самом деле: кожа бледная, щеки впалые, глаза красные, с виднеющимися отёками. Всегда жизнерадостная Рита вдруг превратилась в бледную тень самой себя. Даже с лица Мии исчезла вечная улыбка, оставив лишь тихое, напряжённое ожидание, которое давит на Рейна сильнее любого времени, что он провёл в бессознательном состоянии.

И от осознания того, что это случилось с родными из-за него, на душе становится невыносимо паршиво. Тяжелее, чем когда впервые всплыла правда о его причастности к той аварии, когда он сам страдал, но хотя бы понимал, за что.

Что это – бумеранг? Причинил боль другому, и получай её сам? Только Рейн бы отдал всё, чтобы эта боль осталась на нём одном, не касалась родных, которые ни в чём не виноваты. Под рёбрами сжимается, сдавливая грудную клетку, а чувство вины давит сильнее любого физического страдания.

– Эй, не спишь? – слышит он мягкий голос сестры.

Повернув голову, он наблюдает как Мия проскальзывает в узкую щель двери и приближается к нему с пакетом в руках.

– Принесла тебе мандарины, – она выдавливает из себя вымученную улыбку.

– Спасибо, – отвечает ей Рейн, чувствуя, как внутри нарастает ярость. – С радостью бы их поел, если бы мог пошевелить руками.

Плечи сестры опускаются от его слов, но синеволосая никогда не славилась покладистым нравом. Поэтому упрямый блеск возвращается в её глаза. Она достаёт из пакета первый фрукт, ловко счищает с него кожуру яркими ногтями и, не церемонясь, бросает её прямо на кафельный пол, от которого отчётливо отдаёт хлоркой.

– На, – протягивает она первую дольку ко рту брата.

Но тот лишь упрямо поджимает губы.

– Я не маленький, чтобы есть из рук, – шепчет он, потому что голос ещё до конца не восстановился.

– Сейчас ты капризничаешь именно как маленький. – Мия продолжает держать кусочек фрукта перед его лицом.

Яркий, свежий цитрусовый аромат тянет к себе, но Рейн отворачивает голову к окну, стараясь хоть как-то дистанцироваться.

Да, врач предупреждал, что для восстановления нужно время. Но прошло уже пять дней с момента, как он впервые очнулся. А всё, что он сейчас может – шевелить головой и еле-еле пошевелить парой пальцев на руках. Даже речь даётся с трудом. За каждое произнесённое слово приходится ещё побороться с самим собой. И каждый раз, когда он пытается говорить, из тела утекают не только слова, но и последние остатки сил, оставляя после себя пустоту и болезненный утомляющий холод.

– Эштон звонил, – подаёт голос Мия, жуя дольку мандарина. – Спрашивал, как ты, нужно ли тебе что-нибудь.

– Ничего, – огрызается брат.

– Я ему так и сказала.

Вести разговор дальше нет ни малейшего желания.

– Бриэль тоже за тебя переживает… – не унимается Мия.

– Она переживает за Эштона, – выплёвывает он.

– Ладно, поняла, – наконец сдаётся сестра. – Не хочешь разговаривать, не будем. Посижу тут просто. Но не жалуйся, если к концу моего визита мандаринов не останется. Мне же надо чем-то занять себя, пока ты вредничаешь.

Внутри смешались ярость и ненависть к себе. Рейн терпеть не может жалость в свой адрес, а сейчас именно её и ощущает в каждом взгляде, в каждом осторожном движении рядом с ним. От этого становится только хуже.

Он ещё ни разу не смотрелся в зеркало, но и без него догадывается, как убого выглядит. Волосы наверняка отросли и спутались, торчат как попало во все стороны давно не мытыми колтунами. Тело потеряло прежнюю подтянутую форму, кожа стала бледной, почти прозрачной, просвечивая линии оливковых вен. И мысль об этом давит не меньше, чем собственная беспомощность.

В попытке понять, насколько у него отросла борода, он старается поднести руку к лицу. Кисть не шевелится. Лишь указательный палец дёргается, будто в спазме, жалко и бессильно.

Гнев закипает и бежит по венам. Раньше он бы сразу выплеснул дурное настроение: пошёл бы и поколотил грушу, в крайнем случае разбил бы что‑нибудь в своей комнате. Дал выход тому, что рвёт изнутри. А теперь он заперт в собственном теле. Даже голос не слушается, чтобы вырваться наружу громким криком отчаяния.

– Уйди, – обращается он к сестре.

– А?

– Уйди. Сейчас же.

– Рейн, – усмехается та, чем сильнее провоцирует злого парня.

– Вон! – кричит он на сестру без капли сожаления.

Заметив, что с лица девушки исчезла привычная весёлость, а глаза начинают блестеть от накативших слёз, Рейн снова отворачивается, словно боится поймать её взгляд.

Он молча слушает, как сестра медленно удаляется в сторону двери. Каждый звук её шагов отдаётся в груди, и оставляет после себя пустоту, которую ничто не может заполнить.

– Загляну к тебе завтра, – говорит она на прощание, не оборачиваясь, и закрывает за собой дверь.

По палате разносится глухой, сиплый рык. Всё, на что сейчас хватает его сил. Только облегчения это не приносит.

– Тупой придурок, – ругает сам себя, зажмурившись.

Он даже не помнит, что случилось. Единственное, что отпечаталось в памяти из последних событий, – как он завалился в бар и напился до мутной, вязкой тьмы. Дальше – тьма.

По словам родителей, он тогда с кем-то сильно подрался. Из-за своего пьяного состояния не смог держать удар и упал, ударившись затылком о бетонную ступень. А после его, вроде как, избили уже лежачего.

И вот результат – кома и временный паралич. А ещё компрессия позвонков, полученная во время драки, из‑за которой его попытки заново научиться ходить станут ещё сложнее и болезненнее.

Он цепляется за мимолётную мысль: а нужно ли ему вообще это восстановление? Для чего снова собирать себя по осколкам, если внутри пусто. Разве что ради родных, чтобы не стать им обузой до конца жизни. Родителей когда‑нибудь не станет, и беспомощный брат перейдёт «по наследству» младшей сестре. Эта мысль – мерзкая и унизительная.

Но даже эта мотивация сейчас кажется слишком слабой, чтобы действительно взять себя в руки и начать бороться.

– Отличные результаты, спортивное прошлое даёт о себе знать, – заключает врач после очередного осмотра.

Спортивное прошлое…

Эта фраза режет слух.

– Когда меня выпишут? – сухо интересуется Рейн, поднимая с тумбочки стакан с водой дрожащей рукой.

– Пока рано об этом говорить. – Врач записывает что-то на бумажном бланке и вешает его на крючок у подножья кровати. – Будем дальше наблюдать за вашей реабилитацией.

Мужчина в белом халате поправляет очки на носу – из‑за них глаза выглядят до смешного огромными. Он хлопает Рейна по плечу, будто подбадривая, и уходит, оставляя пациента одного в тишине палаты.

Под кожей зудит желание дотянуться до бланка и прочитать, что же там написано. Узнать наверняка. Но Рейн понимает, что сейчас это всё ещё невозможно, как ни старайся.

Может, врач и прав. Прошла неделя, и Рейн постепенно учится заново контролировать своё тело. Он уже может присесть на кровати, руки стали лучше слушаться импульсов мозга. Теперь хотя бы не приходится есть с чужих рук или звать на помощь каждый раз, когда во рту пересыхает.

Только вот ноги никак не откликаются. Рейн чувствует прикосновения, ощущает, как медперсонал сгибает их в коленях во время зарядки, как меняется положение тела. Но сам он не может пошевелить даже пальцем, будто между желанием и действием возникла непреодолимая пропасть.

Ни подойти к окну, чтобы самому увидеть, как за окном вдруг снова пошёл снег, хотя на календаре уже почти конец марта. Ни сходить в душ. Даже мочиться приходится через катетер.

Унизительно. Впрочем, как и всё его существование сейчас.

Хотя Мия и обещала прийти на следующий день после последнего визита, на пороге его палаты она больше не появилась.

В груди колет от мысли, что он тогда сильно обидел её. Родители твердят, что ей просто не здоровится. Но он им не верит. Зная сестру, Рейну ясно: ту не остановит даже апокалипсис, если она действительно чего‑то хочет. И если она не пришла, значит, не хочет.

Мысли переключаются на старшего брата. Мия вроде говорила, что Эштон интересовался его самочувствием, но наверняка тот и не помнит. Память продолжает играть с ним в свои странные игры: то вырывает важные моменты, оставляя кучу вопросов, то подбрасывает болезненные воспоминания, будто специально, чтобы снова заставить внутренности сжиматься.

Нахождение в больничных стенах давит. Лишний раз служит напоминанием, что Рейн теперь заперт. Тут и в своём собственном теле.

Ему пару раз предлагали вывезти его на свежий воздух, но от одного вида инвалидного кресла, ярость нарастала с такой силой, что пульс зашкаливал, а в глазах лопались сосуды.

Больше не предлагают. Чтобы не обременять его дурными мыслями и не мешать организму восстанавливаться в спокойствии, как они выразились.

От больничной еды тошнит. Он бы и рад попросить кого‑нибудь из знакомых привезти жирный, сочный бургер и чего‑нибудь горячительного, но телефона нет. Да и смысл.

Хотя кого бы он вообще попросил? В последнее время его единственным верным другом был Лиам. И именно ему Рейн безжалостно воткнул нож в спину.

Он до сих пор отчётливо помнит гнев в глазах друга, когда тот узнал правду. Помнит каждый удар по лицу. Помнит, как начал захлёбываться собственной кровью, стекающей по носоглотке, тёплой и липкой. Эти воспоминания всплывают слишком чётко, будто память решила сохранить именно это, выкинув всё остальное.

Он тогда не дал отпор. Не потому, что не мог, а потому что считал, что так будет правильно. Принял всё как неизбежное наказание.

И именно тогда открыл для себя нечто новое: физическая боль, пусть и ненадолго, но способна заглушить хаос в голове. Загнать его вглубь, дать короткую передышку.

И Рейн стал пользоваться этим открытием. Одновременно ненавидел себя за то, до чего докатился, и ловил это краткое, стыдное облегчение от забытия, зная, что расплата всё равно придёт.

– Можно войти? – раздаётся женский голос.

Рейн поворачивает голову на звук и теряет дар речи.

На пороге стоит Хлоя и смотрит на него своими глазами цвета ясного неба, которые он может разглядеть даже с того расстояния. Она не делает ни шага вперёд, только смиренно ждёт разрешения, будто боится нарушить какой-то невидимый порядок.

Рейн щурится, всматривается в неё. Как всегда – безупречно красивая. Даже под слоями одежды невозможно не заметить стройную фигуру. Светлые волосы блестят от растаявших на них капелек снежинок, играя на свету, словно маленькие кристаллы, и на мгновение отвлекают от всей тяжести больничных стен.

– Зачем пришла? – спрашивает он без приветствия.

– Мия сказала, что тебе стало лучше, – девушка переминается с ноги на ногу, опустив глаза в пол. – Я спросила, можно ли тебя навестить, но твои родители настояли, что тебя лучше пока не беспокоить.

– И? Тогда почему я вижу тебя перед собой? – Рейн даже не пытается смягчить тон.

– Мия назвала номер твоей палаты, и я не сдержалась, – признаётся та.

Рейн без радости усмехается. Конечно, куда без вмешательства сестры.

Он уже готовится прогнать незваную гостью, но осекается. Кроме родных у него никого не осталось. А Хлоя пришла по собственному желанию, даже получив отказ от родителей.

– Ладно, – тихо произносит он.

Не дожидаясь дальнейшего диалога, девушка плотно закрывает за собой дверь и начинает стягивать верхнюю одежду.

Рейн наблюдает за ней исподлобья. Под тёплой курткой оказывается тонкая блузка. Пара верхних пуговиц расстёгнуты, что лишний раз подчёркивает упругую грудь. Он шумно вдыхает и тут же отводит взгляд, ощущая, как сердце издаёт лишний удар.

Если он так и не восстановится, найдётся ли кто‑то, кто примет его таким? Вряд ли. Зачем красивой девушке такой балласт, да ещё с не самым лучшим характером? Мысль о невозможном будущем давит сильнее, чем боль, оставляя чувство собственной беспомощности ещё более острым.

– Как ты? – интересуется Хлоя, подойдя ближе и сев на стул возле кровати.

– Лучше не бывает.

– Прости, – девушка тут же осекается и отворачивается.

Между ними повисает молчание. Ни один не решается заговорить. Да и о чём?

– Тебе идут длинные волосы, – Хлоя пытается начать разговор, натянув на лицо улыбку. – И щетина.

– Завидуешь? Хочешь оказаться на моём месте? – Рейн не сдерживается, но тут же в нём просыпается укол вины. – Извини, – бубнит он. – Просто… короче, я не в настроении.

– Понимаю, – девушка поднимается с места.

Обхватив его ладонь своей, она наклоняется к нему ближе.

Рейн сразу ощущает дрожь её ледяных пальцев, слабую, почти незаметную, но отчётливо передающую напряжение. Он поворачивает голову к ней, и в нос бьёт нежный, тёплый аромат её духов, пряный и свежий одновременно.

Хлоя растерянно отстраняется, убирая руки. Её взгляд невольно падает на обездвиженные ноги Рейна, и она прикусывает нижнюю губу, словно пытаясь сдержать что-то внутри. Сочувствие, тревогу или скрытую неприязнь.

Рейн не отводит взгляда, изучает каждую черту её лица: большие глаза, очерченные густыми ресницами, тонкий прямой нос. Пухлые губы, которых несколько месяцев назад он мечтал коснуться. На светлой коже проступил румянец от холода, и это делает её вид ещё более мягким, почти уязвимым, пробуждая одновременно тихую радость и досаду внутри.

Когда рука Хлои скользит по его ноге, Рейн вздрагивает, словно ток прошёл по телу, напоминая, что даже такое краткое прикосновение способно вызвать бурю ощущений.

Безусловно, он хотел её с самой первой встречи. Мечтал, чтобы девушка оказалась в его постели. Не ради отношений, нет – просто из-за физической потребности, чисто телесного желания.

А сейчас Хлоя, сама того не подозревая, показала ему то, как теперь будут смотреть на него все девушки. С жалостью, с сочувствием, а может, с нескрываемым пренебрежением.

И от этого в груди продолжает расти пустота – холодная, бесформенная, которая тянет вниз и делает каждое движение ещё более тяжёлым, словно весь мир внезапно отвернулся от него.

Глава 3

Физиотерапевт осторожно сгибает колено пациента, потом медленно разгибает. Рейн ощущает напряжение мышц, нарастающую боль, но сам пошевелить ногой не может.

Если с верхней частью тела результаты действительно есть, то ноги наотрез отказываются поддаваться. Кажется, будто они забыли, как двигаться. Или наказывают хозяина и не желают слушаться.

Наверное, врач прав, когда говорит, что без усилий парня восстановление будет тянуться дольше. Но помогать самому себе Рейн не торопится. Легче просто наблюдать, ощущать сопротивление и боль, чем пытаться бороться с этим новым, чужим телом.

– Мальчик мой. – Рита бережно расчёсывает волосы сына, когда физиотерапевт заканчивает разминку. – Не закрывайся в себе. Нам всем невыносимо тяжело от того, что с тобой случилось. Но ещё хуже – видеть, как ты сдаёшься.

Слова мамы отпечатываются где-то в груди, но их недостаточно, чтобы заполнить образовавшуюся там пустоту.

– Как там Эштон? – он решает поинтересоваться о старшем брате.

– Звонит каждый день. Переживает. Он хотел приехать, но его пока не отпускают с работы. А Бриэль вовсю готовится к вступительным экзаменам.

– Так уж за три месяца ни разу не отпустили, – злится Рейн. – Хватит меня жалеть, так и скажи, что они не хотят меня видеть…

– Это не так! – протестует мама. – Они приезжали два раза, пока ты был в коме. Просто сейчас не получается.

От мысли, что старший брат всё-таки навещал его, на душе становится теплее.

Эштон ещё перед отъездом сказал всё как есть. Вошёл к нему в комнату и, стоя на пороге, вывалил наружу всё, что думает. Не стал скрывать злость, прямо говорил о том, что ему нужно время, чтобы перестать считать брата идиотом. Объявил, что они с Бриэль теперь вместе и собираются перебраться в другой город, чтобы она могла поступить в университет и начать новую жизнь.

И честно признал, что будет поддерживать её в любом выборе, который та сделает в этой сложившейся ситуации.

Рейн всегда восхищался старшим братом. Его умением брать на себя ответственность, принимать взрослые решения. Контролировать эмоции и мыслить трезво, при этом не забывая о чувствах окружающих. Эштон казался эталоном того, каким Рейн сам хотел быть, и эта разница между ними только усиливала чувство собственной неполноценности.

Но Эш тогда сказал ещё одни очень важные слова.

«Ты мой брат и навсегда им останешься. Я люблю тебя, несмотря ни на что и всегда приду на помощь».

Только что Эштон скажет теперь, когда увидит, как Рейн превратился в немощную, бестолковую оболочку себя прежнего.

– Пусть пока не приезжает, – говорит он матери, не желая, чтобы брат видел его в нынешнем состоянии.

Рита понимающе кивает, но не говорит ни слова.

– Рейн, – вдруг говорит она. – Если хочешь, я могу поговорить с врачами. Твоё состояние стабильно, ты мог бы вернуться домой. А на физиотерапию мы будем тебя привозить.

Сначала эта мысль кажется заманчивой – вернуться наконец в родные стены. Туда, где всё знакомо, где целыми днями с кухни доносятся ароматы выпечки или жареного мяса, где каждый уголок наполнен воспоминаниями и привычным умиротворением.

Но, вернувшись из мечтаний в реальность, он понимает, как сложно родителям будет ухаживать за ним. Каждый шаг, каждая мелочь – забота, которая ложится на их плечи. И эта мысль обрушивается на плечи тяжёлым грузом, смешивая желание оказаться дома с чувством вины.

– Мы с папой переедем в твою комнату, а ты пока поживёшь в нашей, на первом этаже, чтобы тебе было легче передвигаться по дому, – продолжает она.

– И как ты себе это представляешь? – не сдерживает злости он. – Повалюсь на пол и буду ползти, чтобы просто добраться до стакана воды? Только и тут сложность – чтобы налить воду, придётся ставить кувшин на пол. О, знаю, надо будет купить мне миску для собак. А ещё кучу белья, ведь я всё ещё хожу под себя.

– Рейн, – голос Риты дрожит от слов сына. – Прекрати сейчас же. – Глаза матери начинают блестеть.

– И в чём я не прав?

Женщина закрывает лицо ладонями, и из неё выходит тихий всхлип. Но Рейн настолько зол, что даже не чувствует вины в том, что расстроил мать.

– Я останусь здесь, – твёрдо говорит он.

Облокотившись на локти, Рейн с трудом пытается принять лежачее положение. Рита мгновенно бросается на помощь сыну, но он останавливает её на полпути, подняв ладонь в воздух.

Спустя долгие и изнуряющие несколько минут он наконец опускает спину на матрас. Каждый сдвиг и поворот дались с усилием, словно мышцы и кости забыли, как работать. И теперь не осталось сил даже нормально вдохнуть.

– Я устал, – говорит он маме, не смотря на неё, но давая понять, что разговаривать больше не намерен.

Отвернувшись головой от неё в другую сторону, Рейн закрывает глаза и делает вид, что пытается уснуть.

В палате раздаётся усталый вздох женщины. Затем к его лбу прикасаются её потрескавшиеся губы. Она осторожно поправляет покрывало, проводит рукой по отросшим волосам сына, и Рейн слышит, как она уходит, когда её ботинки глухо стучат по кафельному полу.

В палате становится тихо. Но в голове шум мыслей никак не утихает. Рейн снова и снова прокручивает всё случившееся. И вместо ответов на вопросы о выходе из ситуации, он лишь глубже погружается в пучину отчаяния, ощущая, как беспомощность растёт с каждой новой попыткой понять, что делать дальше.

– Вставай, – кто-то трясёт Рейна за плечо, вынуждая распахнуть глаза.

– Пап? – парень потирает глаза.

– На, – Брюс протягивает сыну свой телефон. – С тобой хотят поговорить.

– Кто? – спрашивает он, прислоняя аппарат к уху.

– Я, – раздаётся на линии родной голос. – Ты расстроил маму, и я обещаю, что, когда приеду тебя навестить, отвешу тебе такой подзатыльник, что ты в следующий раз сто раз подумаешь, прежде чем говорить ей такое!

– И я рад тебя слышать, Эш.

– Рейн! – почти рычит тот на младшего брата.

– Может идея с подзатыльником не такая и плохая. Глядишь, мозг встанет на место, и я вспомню всё, что в последнее время так легко уплывает из памяти, – продолжает язвить он.

Его голова дёргается вперёд, когда тяжёлая рука отца шлёпает ему по затылку.

– Ай, – парень потирает ушибленное место второй рукой. – Поднимать руку на инвалида – не честно.

– Не помогло, – отец произносит это достаточно громко, чтобы Эштон тоже услышал.

Рейн переключает разговор на громкую связь и обращается сразу к обоим:

– Так чего вам надо?

– Чтобы ты взял себя в руки и перестал расстраивать родных! – на фоне раздаётся голос Бриэль.

– О, ты со мной снова разговариваешь? Рада, что я поплатился за содеянное? Лиам, наверное, в восторге.

– Заткнись, – шипит Эштон.

– Сами напросились, нечего было звонить мне и читать нотации.

Не дождавшись ответа брата, Рейн сбрасывает звонок и бросает телефон к изножью койки. Металл падает прямо на ступню, бьёт по костяшке, и по телу парня тут же разливается острая, неприятная боль.

Он морщится, и ярость закипает с новой силой от того, что он даже не может быстро потянуться к ноге, чтобы растереть ушиб. Беспомощность бесит сильнее, чем удар.

Брюс продолжает стоять со скрещенными на груди руками, сверля сына взглядом.

– Да, да, я невыносимый придурок… – цитирует он излюбленную фразу сестры.

– Ты хоть понимаешь, что мы пережили? – подаёт голос отец.

– А вы? – парирует сын. – Представляете какого мне? Ваш кошмар давно закончился, я в сознании, не совсем здоров, но жив. А мне жить с этим до конца своей никчёмной жизни!

– Не строй из себя мученика! – взрывается отец, чем удивляет Рейна. Брюс никогда не поднимал на детей голос. – Думаешь, мы не хотим, чтобы ты поскорее встал на ноги?! Нам, по-твоему, легко смотреть, как ты загоняешь самого себя в яму и знать, что ничем не можем помочь?! Знаешь, – папа понижает голос почти до шёпота, – к сожалению, всё зависит только от тебя. И пока ты сам не захочешь хоть что-то сделать, чтобы восстановиться, тебе никто не сможет помочь.

Где‑то на подкорке назойливый внутренний голос твердит, что отец прав. Дальнейшая судьба Рейна действительно только в его руках.

Но упрямство, злость и ненависть к себе сидят рядом, как дьявол на плече, и без остановки нашёптывают, что он не достоин лучшей жизни. Что всё происходящее – закономерно. И что любое усилие будет лишь бессмысленной тратой сил.

– Я ещё не начал делать пандус. Но, если надумаешь вернуться домой, предупреди заранее.

Отец, в отличие от матери, перед уходом никак не проявляет к сыну заботу. Он покидает палату также неожиданно, как и появился в ней.

«Если я и приму решение, чтобы побыстрее начать снова ходить, то только ради того, чтобы сбежать из этого дурдома» – проносится в голове единственная мысль.

Глава 4

Когда за дверью палаты раздаются отчётливые шаги, Рейн замирает.

«Хоть бы не ко мне» – мысленно молится он.

Но тут же сквозь мутное стекло двери Рейн замечает, как с той стороны на ручку ложится чья‑то ладонь.

Он мгновенно вытягивает руки вдоль тела и закрывает глаза, надеясь, что посетитель уйдёт, если увидит, что он спит.

В комнате раздаётся звук закрывающейся двери, затем тихие шаги, которые медленно приближаются. Дыхание замедляется, а в груди появляется напряжённая, холодная тревога.

– Рейн. – Он тут же распахивает глаза, когда слышит знакомый женский голос. – Ты так резко проснулся или просто притворялся, что спишь? – Хлоя мило улыбается, стоя перед ним.

– Эм… – не находится он с ответом.

– Ясно, – усмехается та. – Ладно, я ненадолго. Медсёстры запретили мне заходить, сказали часы приёма давно закончились. Даже деньги взять отказались! – причитает она, бросая на пол свёрнутый коврик для йоги. – Пришлось проскользнуть. Так что, если меня заметят, то выгонят.

Блондинка распахивает куртку, и дыхание Рейна сбивается от этого зрелища.

Она стоит перед ним в обтягивающих лосинах и коротком спортивном топе с довольно откровенным декольте. Хотя наряд слишком лёгкий для такой погоды, яркий румянец заливает её щеки, а на лбу видна тонкая испарина, блестящая на свету. Каждый вдох девушки сопровождается подъёмом грудной клетки, отчётливо заметным даже через ткань. Комната словно наполняется её присутствием – теплом, запахом духов и свежести, от которого Рейн невольно напрягается и ощущает себя совсем беспомощным.

– Согласился бы вернуться домой, и мне не пришлось бы чувствовать себя нарушительницей, крадущейся в ночи, – небрежно бросает Хлоя и откидывает волосы за спину. Этот невинный жест почти гипнотизирует. – Хотя, должна признать, это даже увлекательно.

До Рейна наконец доходят её слова, и он щурится:

– Откуда знаешь про возвращение домой?

Девушка растерянно приоткрывает рот, словно поняла, что ляпнула лишнего. Её глаза опускаются в пол.

– Понятно, – догадывается парень. – Куда же без Мии… И давно она стучит тебе на меня? Просто рассказывает нелепые истории или отправляет ежедневные отчёты о моих выходках?

Хлоя возвращает взгляд на лежащего парня. Дерзко вскидывает подбородок, но в глазах видна грусть.

– После того как Бри уехала, – говорит она, – мне стало как-то одиноко. Однажды я предложила Мне пройтись по магазинам, и с тех пор мы стали близко дружить.

– А-а-а, – Рейн кивает. – Так ты в поисках друга? Что ж, если захочешь поговорить, знаешь где меня найти. Я надёжный собеседник с некоторых пор, – он машет рукой в сторону ног, – даже если устану от твоей болтовни, всё равно не сбегу.

Плечи девушки падают, и она прикусывает губу.

– Что с тобой? – искренне интересуется она. – Куда подевался тот вечно весёлый, позитивный Рейн?

– Убежал, – язвит парень. – Оставил вам только пустую, бестолковую оболочку.

– Но ты ведь можешь восстановиться, – девушка восклицает и поднимает руки в воздух. – Врачи же сказали, что у тебя есть все шансы.

– Ага. Но мне лень тратить на это время.

Хлоя шумно выдыхает, демонстрируя своё раздражение.

– Ну да, – щурится она. – Лучше тратить время на самобичевание и наслаждаться переживаниями близких.

– Тебе не понять.

– Не смей, – почти шипит она в ответ. И Рейн впервые видит её настолько злой. – Ты не знаешь, через что прошла я. Тебе нужна только физическая реабилитация, а я собирала по кускам свою душу. Может ты и прав. Мне не понять тебя, ведь я нашла выход, а не сдалась.

Между ними повисает молчание. Хлоя продолжает прожигать парня взглядом, а тот смотрит на неё в полном недоумении.

– Ты о чём? – решает уточнить он.

– Не твоё дело, – от злости пухлые губы девушки сжимаются в тонкую линию. – Ладно, я пойду.

– Подожди, – окликает её Рейн, но блондинка больше не обращает на него внимания.

И только подойдя к двери, она перекидывает коврик для йоги в другую руку и оборачивается.

– В моей жизни уже есть один близкий мне человек, которому я пыталась помочь. Но как бы я не старалась до него достучаться, он не слышал. И тогда я усвоила урок – помогать тому, кто этого не желает, бессмысленно. Так что больше не буду. Нравится вариться в собственной ненависти к себе, пожалуйста. Но виноват в этом только ты.

– Наконец-то до вас всех постепенно доходит, что пора от меня отстать, – выплёвывает Рейн. – Ну теперь-то мне точно не светит внести тебя в список своих подружек на ночь, да? Или сжалишься? – не щадит он чувства девушки грубыми словами. – Не приходи больше, если не собираешься осчастливить мою бессмысленную жизнь хорошим минетом.

– Ты чего такая бледная? – хмурится Рейн, смотря на сестру.

– Нездоровилось. Родители не рассказывали? – Мия отвечает без привычной весёлости в тоне.

– Сказали. Но я подумал, что ты просто обиделась.

– Хотела, но потом вспомнила, какой ты невыносимый придурок, – она щёлкает брата по носу, показывая ему язык.

– Я скучал, – неожиданно для самого себя признаётся он.

Это правда. Папа появляется редко – пришлось взять на себя слишком много работы, чтобы оплачивать лечение сына. А даже когда приходит, смотрит на Рейна так сурово, что тот не может вымолвить ни слова, застревая в собственном страхе.

Визиты мамы тоже стали пыткой. Она больше не заводит разговоров о возвращении домой, но смотреть на её заплаканные глаза уже невыносимо, словно каждая слеза прожигает грудь Рейна.

Хлоя перестала появляться. Как и сказала, тащить на себе страдания других её не интересует.

И только Мия пока остаётся единственным просветом в этой тёмной мгле – тихим светом, к которому можно прижаться, даже если на короткое мгновение.

– Я, кажется, обидел Хлою…

– Не переживай, – отмахивается синеволосая. – Она позлилась и забила на тебя.

Вроде как сестра хотела этими словами успокоить брата, только вот они слишком больно отозвались в груди.

Забила. Выбросила из жизни, как ненужный хлам.

– Расскажи что-нибудь, – просит Рейн в надежде отвлечься от гнетущих мыслей.

– Ну-у… – Мия прислоняет указательный палец ко рту и задумывается. – Я стала почти нормально водить.

– Почти? – не сдерживает усмешки парень.

– Для меня это уже достижение – знать, что ни один фонарный столб в городе не пострадал, – поддерживает Мия смех брата.

– Так и не надумала поступать в университет?

– Не-а, – беззаботно отвечает та и ложится рядом с братом прямо в обуви. – Бри же поступила позже, и нормально. Да и вообще, может мне и не понадобится учёба в университете. Пойду работать у папы в магазине и делов-то.

– Эй, ты чего? – Рейн перекидывает руку ей за голову и прижимает к себе, почувствовав, что сестра сказала это без особого энтузиазма.

Мия поднимает голову и целует брата в щёку.

– Фу, – тут же морщится она. – Тебе бы побриться.

– Одна из медсестёр пыталась, но только утроила кровавое месиво на моём лице.

– Тогда, может домой? – с надеждой в голосе спрашивает Мия.

Глаза Рейна тут же падают на собственные обездвиженные ноги. Он в очередной раз пытается пошевелить хотя бы пальцем, но ничего не выходит.

– Эй, – окликает его сестра, когда замечает расстроенный взгляд брата. Она кладёт руку ему на щёку и поворачивает его голову к себе. – Всё наладится, – подбадривает она. – Тебе стоит только поверить в себя. Открой в себе третье дыхание и наваляй этому недугу.

– Третье дыхание, – повторяет Рейн с коротким смешком. – Не устану удивляться этому глупому выражению.

– Это ты глупый, – Мия высовывает язык и дразнит парня. – А это выражение – единственное, что меня ещё ни разу в жизни не подводило.

Только вот как найти это третье дыхание, когда не осталось даже первого, остаётся вопросом без ответа.

Глава 5

Как и всегда, ни один из членов семьи никогда не может отказать Мие.

Решение далось с трудом. Но отступать уже некуда: бумаги о выписке подписаны, а у здания больницы ждёт машина, на которой мама отвезёт сына домой.

Не обычная семейная машина, а специальная – для транспортировки пациентов на инвалидном кресле.

Когда взгляд Рейна падает на металлическое сооружение возле больничной койки, он невольно морщится, скривив нос. Холодный блеск, строгие линии и запах стерильного металла вызывают у него внутреннее отвращение к происходящему.

– Выше нос, – бегает вокруг брата радостная Мия.

Сестра принарядилась в честь выписки парня. Ярко-жёлтая парка, под которой надето худи до колена. Такого размера, что даже Рейн в нём бы утонул. Хотя, учитывая его нынешнюю форму, скоро он запросто сможет одалживать вещи у миниатюрной сестры.

Чёрные колготки в мелкий красный горошек уходят в голубые сапожки, на замках которых девушка нацепила целую кучу мелких брелков. На щеках у неё странная россыпь крупных блёсток, которые заставляют весь медперсонал удивлённо оборачиваться ей в след, будто каждый шаг Мии наполняет унылые коридоры больницы непринуждённой, шаловливой энергией.

– Ну ты и выглядишь, – не может сдержать комментарий парень.

– Будешь бурчать, накрашу каждый ноготок на твоих ногах разным цветом. И ничего ты мне не сделаешь, – совершенно без смятения отвечает та, словно эта тема не приносит их семье столько страданий.

Пальцы Рейна делают знакомый жест у губ – рот на замок. Но сдержать улыбку всё равно не удаётся. Она вырывается сама, тихая, почти невольная. Но отражающая немного облегчения и радости.

– Ну, Мистер Мейсон, – в палату заходит врач, – будем ждать вас каждый день к двенадцати часам дня. Не забывайте заниматься дома по мере возможности, чтобы ускорить процесс.

– Пф, – фыркает Мия и закатывает глаза.

Мужчина в белом халате недоумённо осматривает девушку с ног до головы, но тактично молчит, словно не хочет нарушать момент.

Два крепких медбрата осторожно помогают перенести тело Рейна в кресло.

Парень кладёт руки на подлокотники и тут же ощущает прохладу металла под кожей – холодный блеск, который напоминает о каждом ограничении, о каждой границе его нынешнего заточения.

– Прям король, – прыскает Мия. – Так и быть, дома одолжу тебе свою корону в стразах, а вместо мантии накинем на твои плечи плед.

– Ты меня так избалуешь. Привыкну к этой роли и буду командовать тобой, как прислугой.

– Ой, – девушка стоит напротив и рассматривает свои цветные ногти, – просто пожалуюсь на тебя Эшу, ты больше и слова мне не скажешь.

Настроение немного падает. Несмотря на всё, что случилось, Рейн скучает по брату. По тому, в ком всегда видел опору. Сердце ёкает, но он успокаивает себя тем, что Эштон хотя бы счастлив вместе с Бри.

– Ну, – в палату влетает мама с горящими от радости глазами. – Пора.

Мия подпрыгивает на месте, хлопнув в ладоши, и с радостным блеском в глазах подбегает к креслу. Одним быстрым толчком она распихивает двух медбратьев, словно они просто мешки с песком.

Хватается за ручки сзади и, издавая радостное «Уииии», катит брата к лифту с такой скоростью, на какую хватает сил. Колёса скрипят по полу, а ветерок от движения слегка вздымает его волосы, делая момент почти волшебным, несмотря на всю тяжесть происходящего.

– Мия, осторожно! – кричит Рита вслед, но когда дочь слушалась?

– Автомобилем управлять ты научилась, теперь придётся разобраться с креслом, – смеётся Рейн, когда Мия с трудом и визгом еле как останавливает коляску, чтобы не влететь в стеклянную перегородку возле лифта.

– Блин, – сокрушается девушка, а потом начинает заливаться звонким смехом, не обращая внимания на окружающих.

Спустившись в холл, Рита настойчиво отбирает у дочери управление коляской и медленно катит сына к центральному выходу.

В лицо тут же ударяет морозный воздух, и Рейн вдыхает его полной грудью – резкий, свежий, почти колючий. Лёгкие наполняются бодрящей прохладой, которая будто пробуждает давно забытое ощущение жизни.

Удивительная выдалась зима в этом году. Снег в этих краях вообще редкость, а тут – первый выпал ещё в ноябре. А сейчас, в конце марта, всё ещё можно найти небольшие кочки снега, блестящие под светом солнца, хрустящие под ногами прохожих и вызывающие странное, детское восхищение.

Водитель помогает разместить Рейна на заднем сидении, и машина плавно выезжает с парковки.

Всю дорогу он смотрит в окно. После стерильной больничной палаты даже серость улицы кажется необычайно красивой. Ветви деревьев, обрамлённые мокрым снегом, блестят, как хрусталь, а редкие прохожие выглядят словно маленькие живые фигуры на картине.

Когда автомобиль тормозит у обочины напротив дома, Рейн по привычке тянется к замку двери и открывает её. Холодный металл приятно щиплет пальцы, а маленький жест самостоятельности приносит неожиданное облегчение.

– Сейчас помогу, – тут же подбегает мама, напоминая о ситуации. – Ты так неожиданно согласился вернуться, что папа не успел ещё сделать пандус.

– Считай, что ты в плену и никуда не сбежишь, – продолжает в шутку поддевать Мия, за что получает от матери неодобрительный взгляд и пожимает плечами.

– Всё в порядке, мам, – успокаивает её Рейн.

Водитель машины помогает затащить парня внутрь.

Первым делом Рейн вдыхает знакомый запах дома. Тёплый, древесный аромат, смешанный с лёгкой ноткой свежего хлеба, только что вынутого из духовки. Он обволакивает, словно мягкое одеяло, пробуждая воспоминания о безопасности и привычной уютной жизни, которая теперь кажется одновременно далёкой и невероятно желанной.

– Тебя сразу в спальню отвезти, или может в столовую? Попьём чай, мы с Мией приготовили ванильные кексы.

– От домашней еды точно не откажусь, – с удовольствием соглашается парень, продолжая осматривать знакомые элементы декора.

Он кладёт кисти рук на широкие колёса, готовясь двинуться вперёд, но сил оказывается недостаточно. Каждый рывок даётся с трудом, мышцы упрямо отказываются слушаться.

После пары неудачных попыток под пристальным взглядом родных, Рейн чувствует, как дыхание сбивается, появляется одышка. Сердце бьётся быстрее, а в груди подступает одновременно раздражение и стыд – за беспомощность, за то, что даже простое движение даётся с таким трудом.

– Ну, братец, выбирай, – подмигивает сестра с хитрой улыбкой, – признаёшь себя беспомощным, или берёшь себя в руки и начинаешь заниматься физическими упражнениями. Ай! – вскрикивает она, когда мама больно щипает её за бок. – Что? Рано или поздно ему бы пришлось принять реальность!

– Отстань от брата. Ему нужно время прийти в себя. – После этих слов Рита уходит на кухню.

Мия закатывает глаза, но всё же помогает брату добраться до соседней комнаты.

За столом все сидят молча. Лишь иногда слышен шелест бумаги для выпечки, когда Мия тянется за очередным кексом.

– Ого, не боишься сама превратиться в ходячий пышный кекс? – подмечает парень.

– Всё под контролем, – бубнит синеволосая с набитым ртом. – Я почти каждый день занимаюсь йогой. Кстати, мне и правда пора остановиться. А то сегодня придёт Хлоя, а с набитым желудком я не смогу заниматься. – Мия достаёт остаток выпечки из бумаги и протягивает коту, который развалился на её коленях. – На, Пушистик.

– А с чего вдруг Хлоя приходит сюда, чтобы позаниматься? – решает поинтересоваться Рейн.

– С того, что мы дружим? – девушка вопросительно поднимает брови.

– А почему ты не ходишь с ней в зал?

– Потому что мне лень? – будто издевается та, давая ответы с вопросительной интонацией.

– Пойдём, покажу тебе, как мы обустроили твою новую спальню, – прерывает перепалку Рита.

– Ну пошли, – Рейн специально делает ударение на последнее слово, чем вызывает взгляд с упрёком от матери.

Когда инвалидное кресло пересекает порог бывшей родительской спальни, на душе становится тяжело, словно возвращение в знакомое пространство одновременно дарит и боль, и приятные воспоминания о былой беззаботной жизни.

Весь текстиль из его комнаты был заботливо перенесён сюда: мягкий коврик, подушки, тёмные шторы. На комоде расставлены постеры, которые раньше украшали стены на втором этаже, а два широких подоконника забиты коллекционными моделями машин, аккуратно выстроенными в ряд. Всё это должно было создать ощущение дома, но теперь Рейн видит в привычных вещах напоминание о собственной ничтожности.

– Ого, даже интересно, как теперь выглядит моя комната… – произносит Рейн.

– Осталась такой же, только немного опустела, – с грустью в голове говорит мама.

– В смысле? Я думал вы с папой переедете туда.

– Мы пока поживём в комнате Эштона. Она немного больше.

– В твою комнату переехала моя напольная вешалка, – слышится с порога голос Мии.

Перед глазами парня тут же встаёт воспоминание о том ярком пятне посреди комнаты брата. Оно всегда казалось чужеродным среди серых стен и строгой тёмной мебели – вспышка цвета в мире порядка и строгости.

Всякий раз, когда Эштон оставался ночевать в доме, Рейн не упускал случая подколоть его. На утро обязательно спрашивал: какого это – проснуться и первым делом увидеть гору яркой одежды с блёстками и изображениями единорогов, словно комнату посетила радужная буря.

А теперь это всё красуется в его комнате.

– Эй, – девушка щёлкает пальцами перед его носом. – Хватит морщиться, – по её тону сразу становится понятно, что она догадалась о мыслях брата.

– Так, – начинает Рита, подкатывая сына к кровати. – Вот звонок, если вдруг что-то понадобится, – она показывает на маленький звоночек, как на стойке регистрации в каком-нибудь отеле. Затем продолжает перечислять всё, что лежит на прикроватной тумбе: – Пульт от телевизора, вода, а вечером папа принесёт тебе новый телефон.

– Кстати, а мой старый где?

– Потерялся. В больницу тебя привезли уже без него, а разбираться и искать мы не стали, нам было не до этого…

Рейн понимающе кивает. Новые реалии, новые условия жизни. Новый телефон сейчас – меньшая из бед.

– Вот ещё, – наклоняется Рита и достаёт из-под кровати пластиковый поднос.

– Это зачем? – кривится парень, надеясь, что его догадки не оправдаются.

– Чтобы ты в туалет ходил, – влезает Мия. – Но, если хочешь, куплю тебе памперсы.

– Тут же есть личная уборная, – парень указывает пальцем на дверь напротив кровати.

– И как ты себе представляешь свой путь до неё? – парирует сестра. – Не, ну в теории, если найти длиннющий шланг, то можно провести его от унитаза к твоему…

– Мия! – тормозит размышления дочери женщина.

– Так, – Рейн поднимает ладони в воздух. – Пожалуй, на сегодня с меня хватит. Можно я просто отдохну. В тишине. Один.

Мама с сестрой сначала смотрят на него несколько секунд, а потом до них доходит намёк. Рита тихо предлагает помочь сыну забраться на кровать, но Рейн отказывается. Он хочет остаться наедине, хотя бы на немного, чтобы переварить всё увиденное и ощутить знакомое пространство без посторонних взглядов.

Когда дверь за ними закрывается, в комнате воцаряется долгожданная тишина. В больничной палате такой роскоши не было. Даже когда Рейна не навещали, сквозь стены доносились звуки коридоров, которые не давали почувствовать себя наедине с собственными мыслями.

Он постукивает пальцами по колёсам кресла, оглядывается по сторонам и тяжело вздыхает, пытаясь вытянуть из себя усталость и напряжение последних недель, почувствовать хоть маленькую свободу в этом новом, но знакомом пространстве.

«М-да. И чем мне теперь заниматься целыми днями?» – проносится в голове вопрос, на который он ещё долгое время не может найти ответа.

Глава 6

Покидать комнату совсем не хочется, но урчание в желудке не даёт забыть о себе уже добрых полчаса.

Сначала Рейну приходит в голову позвать маму и попросить принести обед прямо сюда. Но от этой мысли в груди тут же поднимается злость. На себя.

Собрав остатки сил, он решительно кладёт ладони на колёса и делает первую попытку. Безрезультатно. Вторую. В этот раз кресло сдвигается, но всего на пару сантиметров.

Рейн поджимает губы, сводит брови к переносице и толкает ещё раз.

Мышцы забиваются мгновенно. Пальцы начинают дрожать от слабости, дыхание сбивается, пульс резко уходит вверх. Тело будто напоминает ему новые правила игры – старые больше не работают.

– Чёрт, – ругается он.

Всё время просить помощи даже в таких мелочах – унизительно. Но и делать попытки и испытывать каждый раз неудачу – ничуть не лучше.

«Вот бы Эш был тут» – мечтает младший брат.

Тот точно не стал бы демонстрировать сострадание. Помог бы – молча, по делу, без лишних взглядов и пауз. Ни намёка на жалость. Даже поход в туалет не ощущался бы унижением. Эштон просто дотащил бы его до унитаза, и Рейн без стеснения сделал бы своё дело.

А теперь ему предстоит сутками вариться в заботе двух женщин из семейства. Такой, от которой хочется не сказать «спасибо», а сбежать, пусть даже на колёсах, которые пока едва поддаются.

Мия права – будь он усерднее с физической нагрузкой, давно бы научился справляться хотя бы с такими мелочами, как доехать до соседней комнаты.
 Но злость на самого себя перекрывает любые доводы разума. В голове, как гвоздь, снова и снова вбивается одна и та же мысль: ты неудачник и не заслуживаешь лучшего.

Из груди вырывается хриплый, почти звериный рык. Рейн зажмуривается. Плечи подрагивают, пальцы медленно сжимаются на холодных ободах колёс. Он заставляет себя замереть, отрезать всё лишнее и сосредоточиться на теле: на тяжести в руках, на сбившемся дыхании, на жжении в мышцах. Не думать. Не жалеть себя. Просто почувствовать, где он сейчас и с чего придётся начинать заново.

Он посылает первый импульс, и рука на колесе поднимается в воздух. Второй – напрягаются мышцы живота. Третий – ничего. Ноги так и остаются безжизненными, болтаясь, как у тряпичной куклы.

Проходят долгие минуты. Кресло ползёт вперёд медленно, рывками, будто издеваясь, и в какой-то момент наконец упирается в дверь.

Тело Рейна окончательно сдаётся. Руки почти не слушаются, в ушах остаётся только глухой, бешеный стук собственного сердца. Пот заливает спину, виски, стекает по рёбрам, и кажется, что сил не осталось вовсе – ни в мышцах, ни где-то глубже.

Парень тянется к ручке двери, и в этот момент его прошибает понимание. Дверь открывается внутрь комнаты. Прямо на него.

Рейн замирает, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна бессилия. Смотрит на полотно, будто то только что предало его лично. Теперь он – преграда. Металлическая, неподвижная, жалкая.

Горло сжимается. Воздуха не хватает, хотя он только что дышал, как загнанный зверь. Хотел выйти, а оказался заперт. Не комнатой. Собственным телом.

Хотелось бы рассмеяться, но выходит лишь тяжёлый выдох. Очередная ловушка, в которую он сам себя загнал. И выбраться из неё без чужой помощи не получится, как бы он ни старался.

– Да чтоб тебя, – не сдерживается и выкрикивает он.

Весь проделанный путь оказывается бессмысленным. Откатываться назад сил уже не хватает.

Рейн запрокидывает голову, упираясь затылком в спинку кресла, и судорожно втягивает воздух. Медленно. Через нос. Но лёгкие будто забиты ватой – вдох выходит неровным, злым.

В коридоре раздаются шаги.

Он напрягается всем телом сразу, словно это ещё может что-то изменить.

Ручка двери опускается. Металл тихо щёлкает. Полотно дёргается и останавливается, уперевшись в кресло.

С той стороны следует короткая пауза. Доля секунды, растянутая до вечности.

Рейн закрывает глаза. Сердце бьётся так громко, что кажется, его слышно в коридоре.

Дверь пробуют открыть снова. Чуть сильнее. Потом ещё раз.

Сейчас придётся принимать помощь. Снова.

Пальцы судорожно сжимаются на подлокотниках, но тело остаётся тяжёлым и чужим.
 Он здесь застрял. Не потому что слаб. А потому что теперь так устроен его мир: сделал шаг – упёрся в преграду.

– Рейн, – зовёт его Рита. – Что такое? Я не могу открыть дверь! – он слышит, как голос мамы наполняется паникой.

– Я в норме, – отвечает он. – Просто… подъехал, чтобы выйти, но теперь из-за меня она не открывается.

– Боже, ты можешь отъехать назад?

– Боюсь, что нет, – честно говорит он.

– Подожди, сейчас позову на помощь девочек! – кричит мама и Рейн слышит, как удаляются её быстрые шаги.

Девочек? Он сначала не понимает, каких именно, а потом вспоминает – Мия же говорила, что к ней должна заглянуть Хлоя.

Ну замечательно.
 Теперь блондинка станет свидетелем его позора.

– Эй, рыцарь на железном коне, впусти нас в свой замок! – сквозь смех кричит сестра через дверь. – Да мам, это же шутки!

Видимо, опять получила от Риты за то, что не щадит чувства брата.

– Мы толкнём дверь насчёт три, – теперь уже говорит Хлоя. – Рейн, осторожно!

И спустя пару секунд кресло слегка откатывается назад. Дверь всё ещё не распахивается полностью, но в проёме появляется узкая щель – ровно такая, чтобы в неё легко проскользнула блондинка.

Рейн открывает рот, собираясь поздороваться, но не выдаёт ни звука.
 Горло пересыхает, язык будто наливается свинцом.

Солнечные лучи из окна ложатся на её волосы, делая их почти золотыми. Светлая кожа будто светится изнутри, а небесного цвета глаза смотрят прямо на него – спокойно и внимательно.

Она выглядит как ангел, спустившийся не для красивого жеста, а чтобы вытащить его из этой неловкой, унизительной ловушки. И от этого становится ещё тяжелее.

– Привет, – прерывает молчание Хлоя, обходит парня со спины и откатывает назад.

В комнату почти вбегает Рита и сразу оказывается рядом. Хватает сына за лицо, сжимает ладонями щёки и всматривается в него с пугающей внимательностью, словно проверяет, на месте ли он вообще. Глаза бегают по его лицу, задерживаются на губах, на глазах, на побелевшей коже, ищут хоть что-то, за что можно зацепиться и начать паниковать.

– Мам, прекрати, – отмахивается тот.

– Господи, ты меня напугал, – женщина слегка наклоняется и прижимает голову сына к груди.

– Вам нужна помощь? – интересуется Хлоя.

– Нет-нет, – улыбается женщина. – Спасибо. Дальше я сама.

Хлоя снова оказывается в поле зрения Рейна, когда выходит из комнаты.

Оторвать взгляд от её округлых бёдер в обтягивающих лосинах кажется почти невозможным.

И тут происходит неожиданный импульс: в штанах вдруг становится тесно, словно вся кровь резко устремилась туда, вызывая жар в паху.

Вспомнив, что рядом стоит мама, Рейн мгновенно складывает руки между ног, стараясь скрыть признаки внезапного возбуждения. Ладони становятся влажными, по телу пробегает дрожь, а смущение обжигает щеки.

В наступившей тишине снова раздаётся урчание желудка, и Рейн невольно возвращается мыслями к началу этого мучительного приключения: к голоду, к бесконечным попыткам сдвинуть кресло, к каждой капле пота, к каждой слабой мышце, которая отказывалась слушаться.

– Что на обед? – он поднимает взгляд на маму.

Рита в ответ лишь ласково улыбается, хватается за ручки кресла и плавно выкатывает сына из комнаты.

Сидя за обеденным столом с тарелкой горячей пасты перед собой, Рейн всё время невольно бросает взгляд в сторону гостиной.

Он даже не заметил с утра, что диваны теперь сдвинуты к стенам, а журнальный столик расположился в дальнем углу. Комната стала просторнее. И прямо в самом её центре сестра вместе с подругой занимаются йогой, медленно и размеренно вытягивая тела, будто это занятие создаёт тихую ритмичную музыку, которую Рейн слышит лишь глазами.

Только вот если у Хлои каждое движение плавное и грациозное, то Мия выглядит куда более неуклюже. Сестра постоянно теряет равновесие, чуть наклоняется, заваливается, а потом громко смеётся над своим падением. Смех отзывается эхом по комнате и словно заражает всех вокруг лёгкой, непринуждённой радостью.

Когда Рейн наматывает несколько спагетти на вилку и запихивает их в рот, Хлоя встаёт к нему спиной, расставляет ноги на ширине плеч и наклоняется вперёд, вытягивая руки перед собой.

Еда застревает в горле комом настолько внезапно и остро, что Рейн закашливается. Он тянется к стакану с водой на ощупь, не отводя взгляда от фигуры блондинки.

Непроизвольно он облизывает потрескавшиеся губы, а взгляд прилипает к каждому её плавному изгибу спины и наклону головы . Всё тело реагирует на это зрелище, хотя ум отчаянно пытается заставить его сосредоточиться на еде.

Как бы ему хотелось снова ощутить женское тело в своих руках. И желательно именно её. Провести ладонью по изгибам, оставить жаркие следы поцелуев на каждом сантиметре кожи, зарыться в светлые волосы, ощутить вкус её губ, услышать стоны, которые вырываются из неё.

Рейн опускает глаза и на мгновение застывает, пытаясь разобраться в том, что чувствует.

Он определённо возбуждён. В голове мгновенно возникает картина, как он снимает с Хлои всё лишнее, и их мир сужается до одного желания – забыться в этом ощущении.

Но отсутствие привычного отклика между ног выбивает Рейна из колеи. Ещё в комнате один только взгляд на её ягодицы вызвал у него мгновенную эрекцию, а сейчас, сидя здесь и погружаясь в свои грязные фантазии, он чувствует… ничего. Тело будто отказывается подчиняться желаниям, а ум сгорает от раздражения и непонимания.

– Какого чёрта? – вдруг вслух произносит он, продолжая пялиться себе между ног.

– Ты что, обмочился? – голос сестры заставляет его вздрогнуть.

– Чего?

– Ну ты пялишься себе между ног и разговариваешь сам с собой, – морщится синеволосая. – Маму позвать на помощь? Она вроде в душ пошла.

– Нет, – тут же обрывает её брат и снова переводит взгляд на Хлою.

Блондинка стоит, скрестив руки на груди, но не поднимает на него взгляда.

Рейн, набрав на вилку новую порцию спагетти, возвращается к еде. С каждой попыткой сосредоточиться на тарелке он ощущает, как тяжесть в голове растёт: изо всех сил стараясь не смотреть на девушек, мышцы шеи и висков натягиваются, и кажется, что вот-вот голова треснет от этих усилий.

Но другой вопрос тревожит его гораздо сильнее – что с телом? Почему оно вдруг перестало реагировать? Полчаса назад всё было нормально, а теперь… пустота. И к кому обратиться за ответом? Это побочный эффект после травмы, организм настолько ослаб, или тело сломалось настолько, что так будет теперь всегда?

Можно было бы спросить у врачей, когда его снова отправят на физиотерапию. Но одна только мысль об этом пробуждает жгучий стыд. Стыд за слабость, за зависимость, за то, что приходится показывать собственную беспомощность другим.

Разочарование от неприятного открытия мгновенно лишает Рейна аппетита. Когда Рита возвращается в столовую, он лишь тихо просит отвезти его обратно в комнату. Та, к счастью, не задаёт вопросов.

На этот раз Рейн соглашается и принимает помощь мамы, позволяя ей помочь забраться на кровать. Рита с усилием запрокидывает его ноги на матрас, и парень невольно наблюдает за её стараниями.

Смотря на то, как мама с трудом справляется, Рейн задумывается о собственном весе. Он ещё ни разу не смотрелся в зеркало, но и так понятно: тело истощено. От прежней спортивной, подтянутой формы почти не осталось и следа: кожа бледная, мышцы ослабли, а привычная сила кажется далёкой, словно чужим воспоминанием.

– Если что-то понадобится – зови, – говорит мама и целует сына в лоб, перед тем как выйти.

На экране телевизора мелькают яркие картинки, но Рейн даже не в состоянии уловить их смысл. Взгляд упирается в одну точку, мысли роятся внутри, как мутная вода в колодце.

Почти в полночь раздаётся стук в дверь. Рейн моргает несколько раз, пытаясь встряхнуться, и постепенно возвращается в реальность.

– Привет, – на пороге появляется отец. – Рад, что ты дома.

– Я… тоже, – отвечает сын, но сам не уверен, говорит ли это искренне.

– Держи, – Брюс подходит ближе и протягивает вскрытую коробку с новым телефоном. – Я уже внёс туда номера нашей семьи. Если ты не против.

Мужчина стоит рядом, но не делает ни одного лишнего действия.

– Спасибо, пап, – с досадой говорит Рейн, понимая, сколько мучений приносит родным эта ситуация.

– Ладно. На выходных уйду с работы пораньше и сделаю пандус, чтобы маме было легче возить тебя на терапию.

«Чтобы маме было легче», – повторяет про себя Рейн. Но он хорошо понимает: забота отца направлена именно на него, а не на жену. Папа просто не может произнести это вслух. И это не важно – важнее, что Рейн ощущает это.

В груди кольнуло острое чувство вины.

Брюс протягивает руку и хлопает сына по плечу, но Рейн ловко перехватывает её, тянет отца к себе и обхватывает торс отца обеими руками. Лицо прилипает к его груди, как к опоре, и на мгновение мир сужается до одного ощущения: к теплу, к знакомому запаху, к безмолвной близости, которая успокаивает.

На языке вертятся слова извинения, но Рейн, как и отец, не привык демонстративно выражать чувства и эмоции. Он просто сидит, ощущая тепло, что исходит от мужчины.

Брюс крепко сжимает сына в отцовских объятиях, и в комнате на мгновение словно замирает всё.

– Я люблю тебя, сынок.

Эти нежданные слова попадают прямо в самое нутро. Тьма в груди начинает медленно заполняться, заливаясь тихим светом, который заставляет дышать легче и чувствовать себя чуть менее потерянным.

Глава 7

Щёлкнув выключателем настольной лампы на тумбе, Рейн ложится на спину. Он привык спать с плотно задёрнутыми шторами, в полной темноте, но теперь встать и закрыть их возможности нет. Лунный свет заливает комнату из двух широких окон, раздражая парня.

А тут ещё и мочевой пузырь внезапно напоминает о себе.

Весь вечер парень терпел, не желая использовать судно под кроватью. Медперсонал – одно дело, но мысль, что потом за ним придётся убирать родным, гложет сильнее.

Решив, что что ещё может потерпеть, Рейн накрывается одеялом с головой, пытаясь погрузиться во тьму, чтобы закрыться от света, от собственного положения и от всех не очень приятных реалий.

Как же он отвык от удобной, широкой кровати. Мягкое пуховое одеяло окутывает тело словно тёплый кокон, принимая каждый изгиб. Подушка поддерживает голову идеально: шея не затекает, а плечи расслабляются.

«Вот бы остаться в этом моменте навечно» – думает он и тут же вздыхает, понимая, что этой мечте не суждено сбыться.

Сон не приходит, и Рейн тянется к новому телефону на тумбочке. Но экран пуст: ни соцсетей, ни фотографий в галерее, ни чатов с переписками – ничего.

Попытка отвлечься превращается в новое мучение: парень начинает скачивать нужные приложения, но с отчаянием понимает, что не помнит пароль ни от одного из них. Каждое новое окно с запросом вводит в тупик.

Хорошо хоть отец восстановил его старый номер. Как только Рейн вводит его в мессенджере, на экране мгновенно всплывают все старые чаты.

Он пролистывает вниз, пытаясь соотнести номера с фотографиями знакомых на аватарках. Открывает очередной чат и застывает, словно воздух вокруг внезапно стал плотным, а сердце на мгновение перестало биться.

Л: Я уже на месте, ты где?

Рейн пробегает глазами по последнему сообщению Лиама, полученному в тот день, когда правда выплыла наружу.

Внутри всё стягивает в узел, рёбра давят на грудную клетку, будто в тисках. Как бы ни складывались обстоятельства, Рейн действительно считал Лиама своим лучшим другом. Радовался, что наконец нашёл того, кто видел в нём не «клоуна», а живого, искреннего человека.

С малых лет он искал того, к кому мог бы «прицепиться хвостом». Сначала – к отцу, потом к старшему брату, затем к тому самому Лу, который и сбил машину отца Бриэль отца.

Всё ради одного – быть значимым для кого-то. Делать всё, что попросят, лишь бы быть хоть в чём-то нужным.

И только с Лиамом Рейн чувствовал себя собой. Ему не приходилось держать эмоции под контролем и изображать глупого весельчака. С ним можно было вспылить, высказать всё, что думаешь. И Лиам лишь молча слушал, а потом, как ни в чём ни бывало, предлагал прогуляться или позаниматься боксом, чтобы выпустить пар.

Мысли мгновенно перескакивают на воспоминания о занятиях в зале.

Рейн никогда не планировал посвящать жизнь боксу, но любил эти тренировки за возможность ненадолго забыться. За изматывающими упражнениями он мог срывать дурное настроение на груше или на ком-нибудь из ребят, не думая о последствиях.

Теперь же вся агрессия сидит глубоко внутри, не находя выхода. Она медленно пожирает его изнутри, разрастается и делает пустоту в груди всё шире, оставляя ощущение тяжести, которую невозможно сдвинуть.

Рейн резко выплывает из размышлений, когда остро ощущает боль в руке. Он даже не заметил, как сильно сжал телефон в кулаке. Теперь снова кажется, будто все силы покинули тело.

Отбросив телефон обратно на тумбочку, он мысленно проклинает лунный свет, снова накрывается одеялом с головой и, не осознавая, постепенно погружается в сон.

Настроения не было с того момента, как Рейн открыл глаза утром. Сначала вывело из себя слишком яркое солнце, из-за которого он проснулся гораздо раньше, чем хотел. Потом – душная атмосфера комнаты, в которой казалось невозможно вдохнуть свободно. Когда он пытался налить воды в стакан, пара капель вылилась на пол, и внутри вспыхнуло едва сдерживаемое желание швырнуть графин в стену.

А затем его добила острая необходимость сходить в туалет.

Продолжая лежать и прислушиваясь к тишине в доме, Рейн сжимает простыню в кулаке.

Все ещё спят. Значит, помощи ждать неоткуда. А терпеть уже невозможно.

Он медленно занимает сидячее положение, тянется к креслу, стоящему сбоку от кровати, и подтягивает его к себе. В голове крутятся шестерёнки, мозг отчаянно пытается понять, как слезть с кровати самостоятельно, не упав и не причинив себе ещё больше увечий.

Парень щёлкает боковым рычагом, фиксируя колёса, чтобы кресло не сдвинулось с места. Он осторожно пододвигается торсом к краю кровати, рассчитывая затем свалиться в кресло и продолжить путь.

С трудом поднимая собственные ноги руками, Рейн садится спиной на край и резко толкается назад. Сердце ухает в пятки, а мышцы сжимают каждую жилку тела в напряжении. Но кресло оказывается чуть дальше, чем нужно, и план срывается.

Рейн приземляется на самый край кресла и тут же хватается за ручки, пытаясь сохранить равновесие. Но сил недостаточно – руки слишком слабы, чтобы удержать вес собственного тела.

Он соскальзывает и падает на пол между креслом и кроватью. Внезапно в области паха начинает растекаться что-то тёплое. Рейн с ужасом опускает взгляд и видит на штанах мокрое пятно, а в груди мгновенно взрывается стыд и растерянность.

– Чёрт! – почти выкрикивает он.

На место злости быстро приходит жалость к себе – вязкая, тягучая, от которой хочется исчезнуть. Не закричать, не разбить что-то, а просто раствориться в пространстве и перестать быть здесь.

Опустив голову на холодный пол, Рейн закрывает глаза. В ушах шумит кровь, каждый вдох даётся с усилием, а в голове по кругу прокручивается одно и то же: падение, неудача, мокрое пятно на штанах. Снова и снова. Каждая мысль давит сильнее предыдущей, затягивая его глубже в глухое, беспросветное отчаяние.

Когда в комнате раздаётся звук открывающейся двери, Рейн даже не поворачивает головы. Ему всё равно, кто это. Смотреть в чьи-то глаза сейчас – слишком большая роскошь.

– Боже, милый, что случилось? – Рита бросается к сыну и садится рядом.

Рейн не поднимает глаз.

Рядом мгновенно появляется Брюс. Он спешно отставляет кресло в сторону, наклоняется и берёт сына на руки, ощущая хрупкость тела Рейна. Осторожно, чтобы не причинить боли, укладывает его обратно на кровать, но в воздухе остаётся мерзкий привкус стыда от пережитого позора.

– Дорогой, – женщина обращается к мужу и кивает на пятно на штанах сына. А затем поворачивается к парню: – Почему ты не позвал нас, мы бы помогли… Ладно, сейчас достану чистую одежду.

– Я пока принесу всё для уборки, – говорит отец, приобнимает расстроенную жену и выходит из комнаты.

Вытерев слёзы с лица ладонями, женщина подходит к шкафу и начинает доставать оттуда вещи.

Когда она тянется рукой к резинке на штанах Рейна, парень резко перехватывает её за кисть в воздухе, чувствуя одновременно неловкость и панический стыд.

– Я не маленький, чтобы ты меняла на мне бельё, – цедит слишком злым тоном.

– Я просто хочу помочь. – Глаза мамы снова начинают блестеть. – Ты же мой сын.

– Как вы услышали, что я упал? Я думал все ещё спят, – вдруг спрашивает он, когда внутри рождается странное чувство подозрения.

По глазам женщины, он видит, что задал правильный вопрос. И то, что ответ ему явно не понравится.

– Там камера, – честно признаётся Рита, кивая в сторону настенной полки с книгами.

Рейн прищуривается, всматривается внимательнее и наконец замечает её – маленькое чёрное устройство, которое почти слилось с фоном из книг в таких же чёрных обложках. Камера стоит там и едва выделяется на общем фоне.

– Зачем вы её установили? – он возвращает на мать раздражённый взгляд.

– На всякий случай, – Рита вырывает руку из хватки сына и тянется к его лицу. – Тем более мы прекрасно понимали, что ты не захочешь лишний раз просить нас о помощи. Представь, если бы её не было, сколько бы тут пролежал сейчас? – будто начинает оправдываться она, чтобы утихомирить яростного сына.

– Убери её немедленно, – чётко произносит парень каждое слово ровным тоном.

– Но Рейн…

– Сейчас же! – он впервые в жизни позволяет себе повысить на мать голос. – И этот звонок свой забери! Я не собираюсь вызывать тебя по каждому поводу, как личную прислугу!

Рита от неожиданности резко одёргивает руку от щеки сына и смотрит на него округлившимися глазами. Под ними вновь проступают дорожки слёз, от щёк отливает вся краска. Опустив голову, она медленно идёт к полке, забирает оттуда камеру и аккуратно прячет её в карман халата, словно пытаясь стереть из комнаты лишние воспоминания.

– Я сам переоденусь. Твоя помощь больше не нужна, – бросает он и отворачивается к окну.

Когда мама, прихватит с тумбы звонок, выходит из комнаты и закрывает за собой дверь, Рейн полностью погружается в свои эмоции. Внутри бушует целый ураган: смесь ярости, обиды, безвыходности и жгучего желания что-нибудь разнести. Но чувства вины перед матерью нет.

В комнату, как ураган, влетает отец. По его лицу Рейн сразу понимает, что мама всё рассказала. Лицо Брюса покраснело, глаза сверкают яростью на сына. Мужчина с шумом ставит на пол ведро, бросает в воду тряпку и поднимает взгляд на Рейна. Тот самый, от которого парень мысленно готовится к словесной атаке, которая вот-вот обрушится.

– Раз уж ты такой самостоятельный, то и уберёшь всё тут сам. Лучше поторопись, через три часа приедет машина, чтобы отвезти тебя в больницу на физиотерапию. Поедешь тоже сам, без мамы, – отец говорит без заботы, а так, словно отчитывает провинившегося подчинённого.

– Это ж теперь моя комната. Так что делать тут буду что-то только по собственному желанию, – дерзит сын, от чего у Брюса раздуваются ноздри.

Мужчина резко разворачивается и спешит покинуть комнату.

– Дверь закрой, – кричит ему вслед сын, когда отец уже оказывается за порогом.

– Она останется открытой до тех пор, пока не научишься себя вести, – холодным тоном произносит Брюс и скрывается с виду.

Первое желание, которое вспыхивает в голове у разъярённого Рейна, – назло всем свалиться с кровати, доползти до чёртовой двери и захлопнуть её, чтобы добиться своего.

Но едва он пытается сдвинуться, как приходит жёсткое осознание: силы покинули его ещё при первой попытке сесть в кресло. Тело отказывается слушаться, руки и ноги словно сделаны из свинца, а в голове роится только одна мысль – он слишком слаб, чтобы иметь возможность что-то кому-то доказывать.

Зарычав от злости, Рейн колотит кулаками по матрасу, но это никак не помогает сбросить напряжение.

Грудная клетка ходит ходуном от тяжёлого, частого дыхания, а холодное пятно на штанах неприятно колет кожу, добавляя ощущение унижения к уже кипящей ярости.

Повернув голову на звук из коридора, Рейн встречается глазами с сестрой. Она, никогда не отличавшаяся привычкой вставать до полудня, сейчас стоит в розовой пижаме, волосы растрёпаны во все стороны, а взгляд устремлён прямо на него. Лицо бледнее обычного, губы почти синие, а под глазами даже с этого расстояния видны тёмные отёки.

Раньше такое состояние Мии вызвало бы у Рейна тревогу и желание отыскать виновного, наказать любого, кто её обидел. Но сейчас – ни малейшего порыва вмешаться. Лишь холодная апатия.

– Чего уставилась?

– И тебе доброе утро. – Мия широко зевает и поднимает руки вверх, чтобы потянуться. Затем упирает их в бока и приподнимает одну бровь: – Ты обмочился.

– Мне достаточно просто переодеться, чтобы привести себя в порядок. А вот тебе придётся потратить несколько часов, чтобы осмелиться выйти в люди. Хотя, – со злой усмешкой он окидывает сестру взглядом, – что-то мне подсказывает, что в последнее время тебе и макияж не помогает.

Девушка на мгновение застывает от услышанного. Пару раз моргает, словно пытаясь переварить смысл слов, а затем хмурится, бросая на брата дерзкий взгляд.

– Я могу сделать перманентный макияж, – парирует сестра. – А тебе – либо переодеваться по сто раз на день, либо памперсы. И что-то мне подсказывает, – цитирует она слова брата, – так и будет до конца твоей жизни. Потому что ты – невыносимый придурок.

Рейн поджимает губы, пытаясь сдержать порыв послать сестру, но та снова проявляет свой упрямый, непреклонный характер.

Мия заходит в комнату, подходит к ведру, достаёт из него тряпку, тщательно её выжимает и опускается на колени рядом с лужей, готовая взяться за уборку.

– Не… – пытается остановить её брат.

– Всегда пожалуйста, – обрывает его сестра с лукавой улыбкой.

– Мия, не смей этого делать, – не сдаётся парень.

Но синеволосая не собирается его слушать. Она несколько раз ополаскивает тряпку в ведре, убеждается, что пол чист, и уверенно поднимается на ноги, не обращая на брата ни малейшего внимания.

– Рейн… – привычная радость исчезает с её лица и в глазах появляется грусть. – Прекрати. Ты расстраиваешь маму. Ты даже представить не можешь, в каком аду она жила все три месяца, пока ты валялся в отключке. Нам с папой приходилось переживать не только за тебя, но и за неё. Мы уже перестали справляться… От постоянных нервов я вообще чуть не… – не договорив, Мия захлопывает рот и прикусывает губу.

– Что ты чуть не? —уточняет брат, чувствуя неладное.

– Чуть не выкинула всю яркую одежду и не начала одеваться в чёрное из-за траура, – девушка возвращает на лицо улыбку, но брат не ведётся.

– Мия, рассказывай, – требует он правды.

– Да устала я просто. Оттого и вид такой, как у зомби, – сестра отмахивается, подхватывает ведро и скрывается в уборной, чтобы слить воду.

От желания докопаться до правды под кожей пробегает неприятный зуд. Но, хорошо зная сестру, он понимает: спрашивать напрямую бессмысленно. Всё равно не расскажет, пока сама не захочет.

– Помочь переодеться? – заботливо спрашивает она, когда возвращается в комнату.

Рейн мнётся. Он понимает, что разумнее согласиться, но стыд берёт верх.

– Даже представлять этого не хочу… – цедит он.

– Чего? Что я увижу тебя голым? Я как-бы и не собиралась, фу. Ты можешь накрыться одеялом, приспустить штаны, а я просто помогу тебе стянуть одежду с щиколоток.

Мия выглядит настолько решительно, что Рейн сразу понимает – спорить с ней бессмысленно. Он лишь коротко кивает в ответ, опускает взгляд от стыда и накрывается одеялом от талии до колен.

– Блин, ты не продумала самое главное, – бубнит он. – Чтобы стянуть штаны – надо поднять таз.

– Ну, – Мия задумчиво прислоняет палец к губам. – Могу принести ножницы. Просто разрежешь, и мы её выкинем, – на полном серьёзе предлагает сестра.

– Боюсь, мы разоримся на покупке новых вещей, – с горечью заключает брат.

– Рейн, блин. Не ной! Снимай давай! – командует сестра, призывая его собраться.

Спустя мучительно долгие полчаса, когда Мия заканчивает помогать и уходит умываться, Рейн с трудом пытается выровнять дыхание. Всё, что раньше казалось бытовой мелочью и не вызывало ни малейшего раздражения, теперь превращается в целое испытание. Сестре удалось хоть немного утихомирить бушующий внутри гнев, но её уход мгновенно возвращает его к прежнему состоянию, и ярость снова нарастает, обжигая изнутри.

– Да пошло всё, – шепчет Рейн, с яростью впиваясь ногтями в ноги.

Глава 8

После разговора с сестрой Рейн всё же набрался смелости и извинился перед Ритой за грубость. Материнское сердце женщины не выдержало. Она тут же бросилась к сыну и крепко обняла его, сжимая так, будто пыталась передать хоть часть своей силы. Завтрак она принесла прямо в комнату и не отводила взгляда, пока он еле-еле справлялся с едой. А потом, несмотря на строгие указания отца, всё равно села в автомобиль и поехала вместе с ним на физиотерапию, чтобы быть рядом и поддержать.

Время в больнице тянулось мучительно долго, будто каждая секунда специально растягивалась, чтобы Рейн успел возненавидеть её. Сначала – длинные одинаковые коридоры, запах антисептика и лекарств, напоминавшие о тех днях, что он уже пережил здесь. Потом – долгое переодевание, постоянная суета вокруг коляски, дежурные вопросы, на которые он отвечал односложно, сквозь зубы.

На ЛФК его переложили без всяких церемоний. Инструктор говорил тихо, слишком спокойно и безучастно. Просил напрячь мышцы, попробовать ещё раз, не расслабляться. Рейн слышал слова, но они не находили отклика. Он делал ровно столько, чтобы от него побыстрее отстали.

Когда ему двигали ноги руками, внутри поднималась глухая злость. Это тело было его и одновременно уже нет. Оно лежало, позволяло делать с собой что угодно, не откликаясь на команды.

– Чуть активнее, – раз за разом повторяли ему.

Рейн лишь упрямо смотрел в потолок и молчал.

Электростимуляция добила окончательно. Мышцы сокращались сами, дёргались под током, и от этого становилось только хуже. Он чувствовал всё – каждое сокращение, каждую вспышку боли. Но не имел к этому никакого отношения. Как зритель, запертый в собственном теле.

Мать сидела неподалёку, стараясь не вмешиваться, но Рейн ловил каждый её тревожный взгляд. От этого хотелось сорваться, сказать что-нибудь резкое, чтобы она отвернулась. Чтобы перестала ждать от него хоть чего-то.

После очередных указаний и вопросов о самочувствии в голове зашумело, пот выступил на лбу, но он упрямо молчал. Не потому что было терпимо, а потому что произнести это вслух означало признать поражение.

Когда всё закончилось, Рейн чувствовал себя выжатым до дна. Ни облегчения, ни надежды – только усталость и неконтролируемая ярость. Он знал, что врачи запишут: мотивация снижена, работает неохотно. И его это бесило ещё сильнее.

Обратно он ехал молча, глядя в окно. День прошёл, а внутри так ничего и не сдвинулось. Ни в теле, ни в голове. Только одно ощущение стало яснее: он не собирался быть удобным пациентом. Даже если от этого станет хуже.

Единственное облегчение, что в больнице ему помогли добраться до уборной. На короткое время Рейн теперь может забыть о том унизительном ощущении.

После обеда Рита уехала за продуктами, поручив Мие присматривать за братом. Девушка восприняла указание буквально: теперь синеволосая сидит на краю его кровати и стучит пальцами по экрану телефона, будто таким образом можно контролировать всё происходящее вокруг.

– Иди. Позову, если понадобится, – говорит ей Рейн.

– Ага, – бросает та, но по ней видно, что она сказала это дежурно и совсем не услышала парня.

Вдруг её лицо бледнеет, и она поворачивается к брату.

– Я пойду. Зови, если понадоблюсь, – говорит она и почти несётся к выходу.

– Я же именно это и сказал! – кричит ей вслед Рейн, не понимая, что вообще происходит.

– Мия, ты куда? – Рейн напрягается, когда слышит из коридора голос Хлои.

– Десять минут! – кричит сестра уже со второго этажа. – Посиди пока с Рейном!

«Этого ещё не хватало» – парень мысленно проклинает просьбу сестры.

На пороге комнаты появляется Хлоя и её взгляд тут же находит инвалидное кресло, стоящее у двери.

– Привет, – говорит она, заходя внутрь.

– Что с Мией? – Рейн решает прямо спросить у блондинки. Может она даст ответ.

– В смысле? – не понимает та.

– Куда она помчалась? И почему ходит вечно бледная и уставшая?

– Потому что пережила стресс, как и вся твоя семья, – спокойно отвечает Хлоя.

– Да-да, всё из-за меня. Только вот я что-то тебе не верю, – прищуривается он.

Блондинка равнодушно пожимает плечами, давая понять, что ничего не собирается ему объяснять.

– Иди жди Мию в гостиной, не надо со мной сидеть.

Хлоя даже не спорит. Разворачивается к двери, но тут же останавливается, заметив, как Рейн тщетно пытается дотянуться до прикроватной тумбочки.

Сделав тихий, ровный вдох, девушка быстро подходит ближе. Одно колено она ставит на край матраса, облокачивается и наклоняется над телом Рейна, стараясь дотянуться до телефона, лежащего там.

Его взгляд невольно задерживается на ложбинке между грудей, проступающей из-под спортивного топа.

Хлоя ловко подхватывает телефон и протягивает его Рейну, но сразу замечает его пристальный взгляд на своей зоне декольте. Не дожидаясь его оправданий, она быстро бросает телефон на живот парня и, слегка смутившись, стремительно направляется к двери.

Рейн сразу схватывает причину её поведения и на секунду ловит себя на том, что ему даже льстит, как легко он вогнал девушку в смущение.

Шлейф её духов всё ещё витает в воздухе, пробуждая воспоминания о прошлых переписках с Хлоей – без обязательств, просто флирт. Как же ему не хватает этих непринуждённых разговоров.

Рейн берётся за телефон. Первоначально он хотел пролистать ленту в соцсетях, чтобы хоть как-то отвлечься, но план меняется. Он открывает мессенджер, ищет знакомую аватарку и заходит в чат. Взгляд задерживается на экране, а пальцы тут же листают переписку вверх, в поисках заветных старых сообщений и фотографий.

Их общение никогда не обещало ничего большего. Но однажды Хлоя неожиданно прислала свои фотографии: почти полностью обнажённая, лишь минимально прикрытая в самых сокровенных для чужих глаз местах. Рейн сначала подумал, что она пьяна, но не стал упускать момент и в ответ отправил фото своего пресса с отчётливо видимыми кубиками, от которых теперь, конечно, не осталось и следа.

После этого дело до новых снимков не дошло. Хлоя перестала писать первой, и Рейн сделал то же самое.

Долистав переписку до своего фото с прессом, Рейн вдруг ощущает резкий прилив ностальгии по былой форме. Но за этой тёплой волной следом приходит смешанное чувство удивления и разочарования: на месте снимков Хлои теперь красуются одни сухие слова – «сообщение удалено».

– Эй, – возмущается парень и бьёт ладонью по экрану, словно это телефон виноват в исчезновении снимков.

Пальцы начинают постукивать по экрану, набирая сообщение.

Р: Ну и где фотки?

Он слышит, как из гостиной доносится звук уведомления, и замирает.

Через пару секунд его сообщение отмечается как «прочитанное». На экране загораются три точки – Хлоя печатает ответ.

Рейн непроизвольно задерживает дыхание, глядя на мигающие точки. Сердце стучит сильнее обычного. Каждая секунда ожидания тянется вечностью. Он едва шевелит пальцами, боясь случайно закрыть чат и потерять этот момент.

Х: Какие?

Р: Те, которые ты отправляла мне ещё осенью.

Х: Не было ничего.

Р: Эй! Меня, конечно, потрепало, но те фото я помню!

Х: Тебе показалось. Это ты отправил мне своё фото. Я такого не делала.

Р: Зайди ко мне в комнату.

Х: Тебе надо, сам тащись сюда. Но ты этого не сделаешь. Ты же сдался.

От такого наглого заявления, кровь гудит в ушах.

– Хлоя! – кричит Рейн, но девушка не окликается. – ХЛОЯ!

В ответ – тишина. Непонятно, что им движет – ярость, адреналин или глупое, упрямое желание доказать свою правоту, – но Рейн заваливается на край кровати и бросается вниз, руками вперёд. Сил удержаться оказывается недостаточно, и грудь с глухим ударом встречается с твёрдым полом. Из лёгких выходит весь воздух, перед глазами на секунду темнеет.

Не обращая внимания на распирающее давление под рёбрами, он ползёт на локтях, цепляясь за холодную поверхность. Плечи дрожат, ладони скользят. И он уже почти верит, что сможет, как вдруг из груди вырывается хриплый стон: ноги соскальзывают с кровати и с грохотом падают на пол вслед за торсом. Боль накрывает плотной волной, заставляя его замереть и уткнуться лбом в пол, пережидая, пока эта режущая боль хоть немного утихнет.

Пот уже стекает по лицу тонкими струйками, когда парень наконец доползает до кресла. Лёгкие горят, тело дрожит, в ушах шумит. Дальше – самое сложное. Нужно как-то в него сесть, потому что ползком он доберётся до гостиной разве что к следующему утру.

Он упирается одной рукой в сиденье и притягивает себя ближе, стараясь зафиксировать хотя бы подобие сидячего положения. Плечо ноет, пальцы сводит, но он не отпускает. Затем второй рукой обхватывает колесо и на двух руках пытается подтянуть за собой весь вес тела. Мышцы протестуют против его плана сразу же. В груди вспыхивает боль, и на мгновение ему кажется, что сил больше нет: ни в руках, ни внутри.

Тело ломит так, будто его сначала переехал грузовик, а потом дал задний ход, чтобы добить наверняка. Но Рейн улыбается. Улыбка кривая, усталая, зато настоящая. Потому что теперь он сидит в кресле.

Пару минут он просто дышит, позволяя боли осесть и стать терпимой. Потом снимает стопы и, собрав остатки сил, толкает ладонями колёса. Медленно выкатывается в холл и берёт курс на гостиную. Движения получаются рывками, но достаточно уверенные, чтобы не останавливаться и не передумать.

Доехав до широкой арки, он останавливается в проёме. В комнате играет какая-то нудная мелодия, от которой клонит в сон. Девушки лежат спинами на ковриках для йоги с закрытыми глазами. И на этом фоне его тяжёлое дыхание звучит почти лишним.

– Хлоя, – раздаётся громкий голос Рейна.

Девушки вздрагивают от неожиданности. Мие хватает секунды, чтобы распахнуть глаза и резко приподняться.

А блондинка, наоборот, даже не спешит вставать. Она медленно открывает глаза, оценивающе скользит взглядом в сторону проёма, и на её лице расползается издевательская усмешка, слишком спокойная для этой сцены. Как будто именно такого финала она и ждала.

– Боже, Рейн, как ты… – суетится Мия, когда подбегает к брату. – Что-то случилось?

– У твоей подруги передо мной должок, – не сводит он взгляда с Хлои.

– А? – синеволосая в недоумении переводит взгляд с одного на другого.

– Не понимаю о чём ты, – издевается та.

– Рейн, – зовёт брата Мия, заставляя обратить на себя внимание. – Ты что, сам добрался до кресла и сел?

Девушка опускается перед ним на корточки и смотрит снизу вверх тёплым взглядом, полном веры и надежды. И только сейчас до Рейна по-настоящему доходит: он и правда это сделал. Не сдался, не утонул в жалости к себе. Просто решил и сделал.

Это осознание заставляет его запутаться в собственных ощущениях. Мир будто на секунду замирает, и он вместе с ним. Всё это время Рейн был уверен, что больше ни на что не способен, что любые попытки обречены ещё до начала. А теперь эта уверенность трескается, осыпается мелкими осколками. Он ошибался. Или, возможно, всё куда проще – ему просто не хватало причины встать и идти дальше.

– Буду у себя, – растерянно произносит он, уткнувшись на свои обездвиженные стопы, когда вдруг чувствует, как дёрнулся его большой палец на ноге.

Мия тут же подскакивает на ноги и спешит помочь брату, но её останавливает Хлоя:

– Сам доедет. Сюда же как-то добрался.

Рейн с раздражением поджимает губы, сдерживая грубые слова, которые уже вертятся на языке и так и просятся вырваться в сторону блондинки. Челюсть сводит, в висках пульсирует. Приходится отвести взгляд, чтобы не сорваться.

И вместе с новой волной ярости он вкладывает все оставшиеся силы в то, чтобы самостоятельно вернуться в спальню. Ладони снова ложатся на колёса, плечи напрягаются до боли. Пусть медленно, но он поедет сам.

Глава 9

После такого физически выматывающего дня Рейн съедает двойную порцию ужина, чем вызывает у матери искреннюю радость. Рита то и дело поглядывает на него, будто боится спугнуть этот маленький, но такой важный прогресс.

Как бы он ни отнекивался, она стоит на своём и всё-таки катит сына до спальни. Там помогает перебраться на кровать. Рейн не спорит. Усталость накрывает плотным одеялом, и сейчас ему хватает сил лишь на то, чтобы благодарно выдохнуть и позволить ей быть рядом.

– Закроешь дверь? – он спрашивает таким тоном, которому мама не может отказать. – А ещё можешь задёрнуть шторы? Не могу спать, когда в комнате светло.

– Конечно, – поддаётся Рита и выполняет все просьбы сына.

В теле разливается усталость. Руки слегка подрагивают от слабости, мышцы всё ещё помнят каждый рывок. Рейн закрывает глаза, надеясь, что такая активность наконец вырубит его крепким, тяжёлым сном.

Но вместо темноты в голове всплывает воспоминание о стычке с Хлоей. Её наглый взгляд, брошенный вызов. Без жалости, без сочувствия. И он пошёл на поводу. Через боль, через стыд, через собственное упрямство.

От этих воспоминаний под кожей пробегает импульс, похожий на слабый ток. Он зарождается где-то в голове и медленно скользит вниз, до самых пят, оставляя после себя странное, тревожное ощущение.

Рейн резко откидывает одеяло, хватает с тумбочки телефон и включает фонарик. Яркий луч тут же разгоняет темноту и упирается в стопы. Парень приподнимает голову, напрягая шею, и внимательно смотрит, не моргая.

Подаёт мысленный сигнал пальцам на ногах снова и снова, будто уговаривает. Ждёт. Но ничего не происходит. Ни малейшего движения. Только свет, неподвижные ноги и тяжёлое, сбившееся дыхание, которое предательски громко звучит в тишине спальни.

– Чёртова блондинка, – шепчет он, отключив фонарик и отбросив телефон в сторону.

В нос неожиданно ударяет знакомый запах её духов. Рейн замирает. Этот аромат давно выветрился из комнаты, так откуда он здесь? Сердце пропускает удар, а разум зависает, цепляясь за воспоминание.

Злость, накопившаяся за день, внезапно надоедает. Он с раздражением тянется рукой под голову, вытаскивает подушку и накрывает лицо, как будто так можно заглушить не только свет, но и собственные мысли.

«Надо запретить ей заходить в эту комнату» – думает он. – «Да и вообще, лучше с ней больше не встречаться».

Но тут же в памяти всплывают её светлые волосы, мягко спадающие по плечам, как лёгкая завеса. Милый румянец на фарфоровой коже, делает её одновременно хрупкой и живой. Кажется, что большие голубые глаза, обрамлённые густыми ресницами, видят его насквозь.

А когда в воображении возникает стройная фигура, Рейн невольно облизывает губы, ощущая дрожь в теле – простое, непроизвольное напоминание о том, что эти мысли и чувства живут в нём глубже, чем он сам готов признать.

И тут – новый сюрприз. В штанах вдруг становится теснее, будто тело само решило напомнить о себе.

Рейн откидывает подушку в сторону и опускает взгляд на живот. В темноте почти ничего не различимо. Тогда он осторожно опускает руку вниз и нащупывает внушительный выпирающий бугор. Обхватив его ладонью через ткань, он не удерживает сдавленного стона – резкий, короткий, почти шокирующий.

Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как он в последний раз занимался сексом. Воспоминания приятных прикосновений, близости и ощущений внезапно накатывают волной, оставляя неконтролируемое жжение под кожей.

– Ну, теперь до конца жизни моей единственной подружкой будет рука. Даже две. Близняшки. Мечта прям, – издевается он сам над собой.

На секунду внутри просыпается чувство отвращения, что он лежит тут, беспомощный, и лапает себя. Но как же хочется разрядки.

Он проводит сжатой ладонью вверх-вниз и чувствует, как член набухает сильнее.

Просунув руку под резинку штанов, он с трудом сдерживается, чтобы не застонать от давно забытых ощущений.

Рейн прикрывает веки, надеясь хоть немного расслабиться, но в голове тут же всплывает образ блондинки с манящими формами.

Сначала он пытается прогнать её из мыслей, но терпит полное поражение. Пухлые губы, нежная кожа, плавные изгибы… Он погружается в это представление так глубоко, что почти ощущает её дыхание рядом. Сам не замечает, как рука доводит тело до предела.

По телу пробегает яркая судорога, когда член в руке начинает пульсировать, отдаваясь волной, от которой становится трудно дышать и ещё труднее думать о чём-то другом.

– Зашибись… – сквозь зубы цедит он, когда бельё оказывается насквозь мокрым.

Он снова включает фонарик на телефоне и осматривает ближайшие поверхности в поисках салфеток. Разочарованно вздыхает, когда не находит ни одной.

Теперь будет стыдно. Кто-то из родных, скорее всего мама, обязательно заметит засохшие следы при стирке. Раньше он мог стирать свои вещи сам, но сейчас у него такой возможности нет.

Можно будет переодеться завтра, после занятия с физиотерапевтом, но сам факт, что кто-то посторонний узнает о его минутной слабости, давит сильнее любой усталости.

То ли из-за тяжёлого дня, то ли после долгожданной разрядки, Рейн не замечает, как постепенно погружается в сон. Мысли о том, как скрыть собственную глупость, растворяются в темноте, уступая место приятной усталости, окутывающей всё тело.

– Просыпайся.

Рейн слышит знакомый голос и думает, что ему снится сон.

– Подъём! – Когда его трясут за плечо, он понимает, что никакой это не сон.

Распахнув глаза, Рейн не сразу верит увиденному.

– Эш?

Но старший брат не отвечает ему. Он подхватывает сонного парня на руки и несёт в сторону ванной.

– Ты почему здесь? – Рейн пытается выяснить причину его неожиданного появления.

Тот продолжает игнорировать.

Занеся тело брата в ванную, Эштон щёлкает локтем по выключателю, и на потолке загорается тусклая лампочка, мягко освещающая белую плитку. Он аккуратно усаживает Рейна на дно ванны, облокачивая спиной к бортику, чтобы тот не завалился назад. Затем тянется за душевой лейкой.

– Эй-эй, – протестует Рейн, прикрывая лицо руками. – Какого чёрта?

Эштон включает воду и, даже не проверяя её температуру, направляет сильную струю на грудь брата.

– Эш, она ледяная! – вопит тот.

– Отлично. Поможет тебе прийти в себя, – говорит старший брат, но всё же проворачивает кран с тёплой водой чуть сильнее.

– Может объяснишь, что происходит? – с раздражением в тоне спрашивает Рейн, смахивая капли с лица.

– Кое-кто отбился от рук и сел на шею маме. – Эштон кладёт лейку на дно ванны и тянется к полке под зеркалом за ножницами.

– Это ещё зачем? – недоумевает младший Мейсон.

– Заткнись, – грубо бросает брат, давая понять, что намерен доделать задуманное.

Возле уха раздаётся звук лезвий, срезающих волосы.

– А моё мнение спросить? – он поворачивает голову к Эштону.

– Будешь спорить, вообще налысо побрею. Кстати, ты рожу свою видел? Неужели так сложно побриться? Руки-то у тебя рабочие, – мужчина приподнимает бровь и переводит взгляд на пах брата.

– Это ещё что значит?

– Ты спал с рукой в штанах. По-моему, яснее некуда.

В тот же миг щёки Рейна заливает краской. Стыд подступает к горлу вязким комом, сдавливая дыхание, заставляя инстинктивно прятать глаза от старшего брата.

Эштон же, не замечая смущения, ловко управляется с ножницами и быстро состригает отросшие пряди, складывая их в аккуратную кучку на полу. Затем берёт с полки шампунь и осторожно намыливает оставшиеся волосы, мягко массируя голову, словно этот ритуал способен смыть не только грязь, но и натянутость, которая висит в воздухе между ними.